# Eurocon 2008

Сергей Лукьяненко, Олег Игоревич Дивов, Леонид Каганов, Андрей Геннадьевич Лазарчук, Ирина Сергеевна Андронати, Евгений Юрьевич Лукин, Вадим Юрьевич Панов, Алексей Юрьевич Пехов, Роман Валерьевич Злотников, Александр Зорич, Владимир Дмитриевич Михайлов, Василий Головачёв, Александр Николаевич Громов, Владимир Николаевич Васильев, Андрей Тимофеевич Синицын

«Еврокон» — традиционная конференция профессионалов и любителей фантастики всей Европы. В 2008 году этот престижный форум впервые пройдет в России. Тринадцать самых популярных русских фантастов приняли предложение участвовать в проекте, посвященном этому уникальному событию. Сначала каждый из них написал рассказ на любимую читателями тему — «Убить Чужого». После чего создал отповедь одному из ксенофобских текстов, со всей толерантностью пытаясь «Спасти Чужого». В результате творческого соревнования авторов появился двухтомник, одну из книг которого мы предлагаем вашему вниманию. Роман Валерьевич Злотников, Владимир Дмитриевич Михайлов, Евгений Юрьевич Лукин, Александр Николаевич Громов, Александр Зорич, Ирина Сергеевна Андронати, Владимир Николаевич Васильев, Алексей Юрьевич Пехов, Леонид Александрович Каганов, Олег Игоревич Дивов, Вадим Юрьевич Панов, Андрей Геннадьевич Лазарчук, Василий Головачев, Сергей Васильевич Лукьяненко

## Бремя русского фантаста (от составителя)

### 1

> Придайте твердость камня

> Всем сказанным словам,

> Отдайте им все то, что

> Служило б с пользой вам.[1]

Россия: взгляд из-за рубежа. Страна нефти и газа, балета и спорта высших достижений, классической литературы и… современной фантастики. Правда, наши старания помочь старушке-Европе не замерзнуть в грядущий ледниковый период видятся просвещенным бюргерам лишь попыткой узурпации энергетической власти, а победы спортсменов затмеваются чередой допинговых скандалов и слухов о договорных матчах.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда». Хотя… почему нет? Так, современные российские фантасты смогли перебросить мосты между этими разновекторными социумами с невиданным доселе успехом. Делая это коллективно и бессознательно. Последние несколько лет произведения наших фантастов возглавляют списки книжных бестселлеров — не только фантастики, но и литературы в целом — во многих европейских странах. Причем происходит это не только в Восточной Европе, где интерес к России сохранился, несмотря на политическую конъюнктуру, но и в Западной (Германия, Швеция), где англо-американскую фантастику до нынешнего времени не мог потеснить никто и никогда.

Можно с уверенностью заявить, что формированием позитивного образа России за рубежом реально занимаются только фантасты. И делают это не участвуя в пиар-компаниях, организованных на бюджетные деньги, а лишь естественным образом перенося свои мысли и чувства на бумагу.

### 2

> И пусть никто не ждет

> Ни лавров, ни наград,

> Но знайте, день придет -

> От равных вам дождетесь

> Вы мудрого суда…

XXI век в европейской фантастике можно смело назвать Русским Веком. Начиная с двухтысячного года авторы, пишущие и издающиеся преимущественно на русском языке, четырежды подряд (!) завоевывали звание Лучший фантаст Европы. Это Сергей Лукьяненко (2003 г.), Ник Перумов (2004 г.), Марина и Сергей Дяченко (2005 г.), Генри Лайон Олди[2] (2006 г.). Достаточно сказать, что за все предыдущие годы — а вручается подобный приз с 1972 г. — его лауреатами из отечественных авторов становились лишь братья Стругацкие. Достижения в европейской фантастике отмечает Европейское Общество Научной Фантастики (European Science Fiction Society, ESFS). Награждение происходит на конференциях Еврокон, проводящихся, как правило, ежегодно. В настоящий момент Еврокон представляет собой наиболее значимое в Европе событие в области фантастики, в котором на радость многотысячной армии любителей жанра почитают за честь принять участие самые известные писатели, авторы наиболее популярных романов.

Тем отраднее, что в 2008 году Россия получила право провести у себя этот престижный форум, который пройдет в тридцатый, юбилейный, раз.

### 3

> И лучших сыновей

> На тяжкий труд пошлите…

Пятьдесят лед назад Иван Ефремов написал повесть «Сердце змеи» — историю о дружеской встрече в космическом пространстве кораблей различных цивилизаций. Сейчас немногие помнят, но эту повесть советский классик противопоставил рассказу американца Мюррея Лейнстера «Первый контакт», сюжетообразующая идея которого состоит в том, что экипажи столкнувшихся нос к носу звездолетов только и думают, как бы обмануть или уничтожить друг друга. Неудивительно, что ось «толерантность vs ксенофобия» стала темой проекта, посвященного проведению «Еврокона-2008» в Москве. Когда, если не сейчас, российским фантастам следует сказать свое слово, чтоб его услышал не только свой, но и европейский читатель?

Суть проекта состоит в том, что тринадцать самых популярных фантастов России для начала пишут, словно Мюррей Лейнстер, произведения на тему «Убить Чужого». После чего, уподобившись уже Ивану Антоновичу, каждый создает отповедь одному из ксенофобских текстов, со всей толерантностью пытаясь «Спасти Чужого».[3] Ответ звучит в той манере, которая наиболее близка тому или иному автору. Никто не имеет права загонять художника в прокрустово ложе идеологии, философии и, тем более, сюжета.

В результате уникального творческого соревнования появился двухтомник, одну из книг которого Вы, уважаемый читатель, держите сейчас в руках. Безусловно, для полного проникновения в замысел проекта следует прочитать оба тома, но и каждый в отдельности вполне самодостаточен.

В заключение хотелось бы отметить, что проект «Еврокон-2008» является межиздательским. Что характерно, и в этом случае объединить усилия двум извечным конкурентам помогла фантастика. Российская.

Думаете, мир спасет красота? Отнюдь.

Андрей Синицын

## Леонид Каганов. Чоза грибы[4]

Так бывает. Идет жизнь гладко и ровно — день-ночь, суббота-понедельник, план там всякий, график. Катится жизнь вперед, словно автомобиль по шоссе. Смотри себе по сторонам, столбы километровые отсчитывай. И сколько бы ты ни проехал — хоть сто километров, хоть двести, — все идет гладко и одинаково. Ты едешь, рядом — тоже едут. Мелькают поселки одинаковые, бабка на обочине продает картошку в ведрах — одна и та же бабка, и даже ведро вроде одного цвета. Хотя на такой скорости толком не рассмотреть. А потом шоссе вдруг кончится, надо свернуть куда-то, и вот тут уже начинаются приключения через каждый метр, тебя швыряет туда-сюда, ты только прыгаешь и бьешься головой о крышу.

Поэтому, если меня спросят, как я жил последний год, я ничего не смогу рассказать. Чего рассказывать-то? Ну, жил как-то. План там, график. Интернет, будь он проклят. Выходные — посидеть в баре, пивка попить. Потом стало хуже — все сроки давно прошли, заказчики штрафами грозят, а недоделок куча. И уже не до пива. А потом — сдали проект. И ровно на следующий день началось такое… Такое, что я до сих пор не могу понять, со мной это происходит или нет. Казалось, с тех пор, как мы свернули с шоссе, прошла целая вечность — длиннее, чем весь последний год. Хотя на самом деле прошли всего сутки. Но за эти сутки меня так носило и швыряло и столько всего произошло, что теперь я сижу в отделении милиции не пойми какого села, и главное — не пойму, за что. Единственное приятно — наладонник мой не отобрали. И вообще не обыскивали. Менты спросили только, есть ли мобильник. Ну я и ответил, что мобильника нет. Это же не мобильник, верно? Мобильник — это такая маленькая фигулька с цифрами-кнопочками. А у меня — здоровенный наладонник, смартфон. Считай, маленький компьютер.

Поэтому я подошел к окошку с решеткой и положил наладонник поближе к свету, чтобы видел спутники. GPS — великая штука, через минуту наладонник все спутники нашел, я уже знал свои координаты. Карту этих мест я залил перед поездкой свежую, подробную. Красная стрелка на экране точно указывала в поселок под названием то ли Лукарино, то ли Лукошино. Я не стал вчитываться — стрелка все время крутилась на месте, будто я ходил туда-сюда по камере. До реки Медведицы отсюда — двадцать с лишним километров. Ну да, примерно полчаса нас везли менты по кочкам и оврагам. Но интернет в этом Лукошино был. Я мстительно отправил в блог короткое сообщение о том, где нахожусь и что со мной происходит. А затем принялся читать почту.

Мне никогда не приходило столько комментариев. Лента все не кончалась. Казалось, наладонник скрипит в руке, всеми своими силенками выжимая из окружающего пространства жалкие обрывки интернета, невесть каким ветром занесенные в эту замобильную глушь. Писали в основном незнакомые, и больше всего было ответов в духе «гы, фотожаба», «жжош, крутой развод!», «фотки отстой, автор, рисуй смешнее!». Было очень обидно. Я и не умею вашим Фотошопом пользоваться. Не верите — идите к черту. На миг показалось, что в коридоре раздался шорох, и я быстро спрятал наладонник под матрас. Но шорох не повторился. Я опять достал наладонник и продолжил. Никогда такого не было, чтобы в мой блог забралось столько зевак. Откуда они все? Затем я обнаружил пару писем от журналистов и понял, что произошло. Посадку, оказывается, вчера официально зафиксировали, и сообщение проскочило в интернет-новостях. А журналисты раскопали мой блог с фотками и дали ссылку. Вот толпа зевак ко мне и повалила. Я полез смотреть, что вообще говорят в интернете про посадку, но вдруг наткнулся на длиннющую статью какого-то профессора про контакт, и неожиданно погрузился в чтение. Потому что, черт побери, я был абсолютно с профессором согласен.

С давних времен, мечтая о контакте с инопланетянами, мы боялись, что они окажутся сильнее, злее и аморальнее нас. Мы боялись, что рост их будет огромен, мускулы невыразимо страшны, контуры плоти омерзительны для человеческого глаза, а оружие и техника совершенны. Мы боялись, что парапсихологические и магические умения позволят им на расстоянии проникать в наши мысли и подчинять нашу волю своим приказам. Лишь одного мы никогда не боялись — что пришельцы окажутся попросту умнее нас. Мы почему-то были абсолютно уверены, что наш интеллект является пределом развития и превзойти умственный потенциал человека невозможно. Случившееся сегодня на реке Медведица показало: инопланетный разум на порядок превосходит разум любого человеческого гения. Наша наука пока не располагает данными, чтобы ответить на вопрос, как они достигли такой мощи — развилась их нервная система в ходе природной эволюции либо они научились усиливать мощь разума, интегрировав его с вычислительной техникой. Для нас в данном случае это не имеет никакого значения.

О технической мощи пришельцев говорит хотя бы сам факт, что они сумели построить летательный аппарат и посадить его на нашу планету. Это означает, что их разум никак не слабее нашего. С другой стороны, это и не свидетельство интеллектуального превосходства — ведь у нас тоже развивается космонавтика, мы тоже в отдаленном будущем научимся строить подобный транспорт. Об интеллектуальном превосходстве свидетельствует другое. Мы пока не в состоянии дать оценку, насколько силен разум пришельца, — хотя бы потому, что у нас нет возможности измерить то, что превосходит наше понимание. Не говоря уже о том, что у нас нет возможности выйти на контакт и провести исследование. В нашем распоряжении сегодня лишь косвенные признаки. Но даже по косвенным признакам, которые сообщили нам участники контакта, мы не можем отрицать очевидные факты:

1. У пришельца феноменальная память. Он не забывает никогда и ничего. Он помнит каждое ваше слово, каждую интонацию, каждое изменение мимики, которое часто ускользает от человеческого глаза. Но он фиксирует все это не как видеокамера, а подвергает тщательному анализу, обучаясь с огромной скоростью. Вполне вероятно, что вскоре он, подобно психологу, научится по глазам, мимике и интонациям читать за произносимыми фразами подлинные желания, а за шаблонными оборотами речи угадывать скрытый ход истинных мыслей и ассоциаций.

2. Пришелец не нуждается в сне. Его мозг (или то, что его заменяет) работает двадцать четыре часа в сутки. Это само по себе не великое преимущество, однако говорит о том, что его мозг работает в более совершенном режиме, чем человеческий.

3. Пришелец способен решать разные задачи одновременно, например, вести диалог с неограниченным числом собеседников сразу. Участники контакта свидетельствуют, что пришелец произносил фразы одновременно, обращаясь к четырем разным людям. Кто знает, может, он способен говорить одновременно и с миллионами?

4. Во время диалога все паузы принадлежали представителям нашей планеты: пришелец реагировал мгновенно, не требуя времени на осмысление и размышление. Это означает, что скорость его мысли превосходит нашу.

Как мы видим, даже по этим скупым признакам можно сделать вывод, что мы столкнулись с разумом, который сильнее человеческого во много раз. Логично предположить, что мы для него являемся чем-то вроде стада животных, чьи реакции — страх, гнев, голод, любопытство — просты и предсказуемы, понятны и контролируемы. Вряд ли он испытывает к нам презрение — мы же не испытываем презрения к животным, напротив, умиляемся и восхищаемся их красотой. Однако едва ли пришелец остался доволен качеством и информационной скоростью контакта, поэтому логично предположить, что он не станет повторять попытку живого общения, а продолжит взаимодействие каким-то иным способом. Каким же? Как он поведет себя с нами? Как воспользуется своим интеллектуальным преимуществом? Станет ли направлять человеческое стадо в своих интересах и каковы они, его интересы? Этого мы пока не знаем, но уверен, узнаем в ближайшие дни. Мы привыкли заканчивать подобные патетические абзацы словами в духе «теперь все зависит от нас, земляне». Но, как это ни прискорбно, нам остается констатировать, что от нас ничего не зависит, и мы никак не способны влиять на его поведение и предсказывать его решения.

Зато не сложно предсказать, как поведет себя наше общество. Пройдет пара дней, пока слух о контакте распространится, хотя поначалу будет воспринят как народная сплетня. Но военные структуры не могли не зафиксировать посадку. Поэтому логично предположить, что органы внутренних дел, не дожидаясь развития журналистской шумихи, примут самые активные меры, пытаясь взять ситуацию под свой контроль и доложить об этом руководству. Скорее всего участники контакта окажутся оперативно задержаны для допросов и обследований местной милицией по звонку из центра. Вряд ли местная милиция будет в курсе подробностей, поэтому отработает по инструкции — причину задержанным объяснить откажется, но проведет несколько допросов, чтобы отчитаться перед начальством. После чего задержанных доставят в столицу настолько поспешно, насколько важной обозначится ситуация.

С этого момента начнется противоборство между частными средствами массовой информации и государственными структурами, которые захотят любыми средствами монополизировать контакт и минимизировать утечку информации. Сделать это теперь сложно, поскольку первоначальная утечка информации оказалась обширной: один из участников сразу после окончания контакта опубликовал в своем интернет-блоге красочный мобильный фотоотчет и точные географические координаты места посадки: 57,196991 градуса северной широты, 37,383820 градуса восточной долготы, 112 метров над уровнем моря. Можно не сомневаться, что это место уже оцеплено местными военными гарнизонами по приказу центрального штаба.

Что будет дальше? Если пришелец выберет тактику молчания, то в отсутствие официального источника информации наша масс-медийная машина неизбежно начнет порождать нескончаемые потоки бредовых домыслов и публичных заявлений, сделанных совершенно некомпетентными лицами. Этим информационным вакуумом пришелец может эффективно воспользоваться в своих целях. Вполне возможно, что втайне диктовать свою волю через общественные механизмы ему окажется легче, чем открыто контактировать с неповоротливыми и тревожными государственными структурами.

Доктор Эрнест Пиколь, профессор социологии и политологии, профессор Сорбонны,

россиянин французского происхождения, живущий в России

* * *

Теперь мне стало понятно многое. Я как раз дочитал статью до конца, когда в коридоре послышался размеренный топот. Захлопнув наладонник, я бросил его в карман куртки. Ключ гулко ударил в железную дверь и грохнул, поворачиваясь. Конвойные за ночь сменились, эти еще больше напоминали деревенских гопников.

— На выход, к следователю, с вещами, — сухо объявил один из них.

Я поднялся, неторопливо зашнуровал кроссовки, взял куртку, накинул её на плечи и шагнул к двери.

Следователь оказался прежним. Я не помнил его фамилию, но в наладоннике где-то было записано на всякий случай. Конвойные козырнули и вышли. Я сел на стул в центре комнаты и начал оглядываться. Смотреть было не на что в этом потрепанном кабинете. Следователь раскрыл перед собой папку и деловито провел ручкой по строкам.

— Фамилия, имя, отчество? Год и место рождения?

— Такие же, как и вчера, — сухо ответил я.

— Повторяю: фамилия, имя, отчество, год и место рождения?

— Повторяю: перепишите из вчерашнего протокола.

Следователь отложил ручку, пружинисто вышел из-за стола и направился ко мне. Я понял, что перегнул палку, и теперь он меня будет бить. Но отступать было поздно. Он остановился передо мной — крепкий и коренастый. Ростом следователь оказался невелик, я был на полголовы выше. Поэтому он принялся угрожающе покачиваться передо мной на каблуках. Руки он поднял перед грудью, словно приняв стойку, и начал пощелкивать костяшками, задумчиво разминая их. На пальцах правой руки было выколото: «д.и.м. а».

— Ты чё, сука, не понял, где находишься? Те чё, почки жмут? — произнес он.

И я бы, наверно, испугался, как испугался вчера. Но сейчас перед глазами стояло письмо профессора Пиколя, поэтому я поднялся и смело глянул на него.

— Отставить, — произнес я внушительно, изумляясь самому себе. — Ты вообще хорошо понимаешь, кто я? Тебе чего приказано было? Под любым предлогом задержать меня с друзьями до приезда начальства из Москвы. И обеспечить нам условия! Если узнают, что ты на меня орал, не кормил, если ты посмеешь меня ударить — пойдешь под суд. А если пришельцы узнают, что меня арестовали, они тебя вместе с твоей ментовкой грохнут ядерным лучом, понял?

По его округлившимся глазам стало понятно, что о пришельцах он ничего не слышал. Но в остальном я, похоже, угадал: мои слова произвели небывалое действие. Дима потупился, спрятал свои кулаки, вернулся за стол и некоторое время молчал. В кабинете стояла адская тишина, какая бывает лишь в очень далеких поселках. Лишь где-то за горизонтом чирикал далекий вертолет.

— Я ж для протокола спрашиваю, работа такая, — буркнул он. — А вы отвечать отказываетесь…

— Почему отказываюсь? Спрашивайте, — кивнул я.

— Кем работаете? — спросил следователь, подумав.

— Инженер-постановщик задач.

— Инженер-постановщик? — переспросил следователь, и его брови недоверчиво дернулись. — В театре, что ли?

Ответить я не успел — клокотание вертолета к тому моменту стремительно приблизилось и вломилось в решетчатое окно вместе с ветром. Рев был такой сильный, что если бы я начал кричать, то сам бы не услышал голоса. Затем гул резко стих, и вскоре в кабинет вошли двое в штатском.

Следователя Диму кивком попросили выйти и подошли ко мне.

— Роман? — начал один. — Я не буду тебе рассказывать сказки, а перейду прямо к делу. — Он начал деловито загибать пальцы. — Я из столицы. Приехал за тобой. Это мы вчера попросили местных, чтоб вы у них переночевали, извини, выхода не было, мало ли что… Ты ни в коем случае не арестован, просто ты сейчас один из самых важных свидетелей контакта. От того, согласишься ты помочь, может, зависит будущее страны. — Он помолчал. — Ты понимаешь, наша страна первой запустила спутник. Наш человек первым полетел в космос. Наши люди первыми вышли в открытый космос. И теперь наша страна первая устанавливает контакт с иноземным разумом! Это очень важно. Поэтому просим тебя поехать с нами, вертолет ждет…

— Выбора у меня нет, я так понял?

Он уклончиво покачал головой:

— Ты не арестован. Но нас ждет серьезная работа. Твои друзья тоже согласились нам помочь.

— Я их могу увидеть?

— Конечно, они уже сидят в вертолете. Я вас только попрошу пока не общаться: наши психологи хотят поговорить с каждым отдельно, чтобы показания были самыми точными, понимаешь?

— А мне хоть позвонить дадут? — спросил я.

Честно говоря, звонить мне было не нужно, это я так сказал, из принципа. Но он тут же протянул мне свой мобильник и махнул рукой, давая понять, что надо спешить и звонить я могу на ходу.

Подумав, я набрал мамин номер, и пока мы шли через двор к вертолету, кратко сообщил, что со мной все нормально, просто задерживаемся на даче. Но мама уже знала о пришельце и очень волновалась. Маруська ей, что ли, прочла мои вчерашние письма? Я успокоил ее как мог и побыстрее закончил разговор, пообещав, что скоро будем в Москве.

В Москве ли мы оказались или нет — этого я не знал. Бетонные корпуса и парк — то ли больница, то ли воинская часть. Впрочем, в парк нас не выпускали и вообще пообщаться не дали — сразу развели в разные коридоры, и я попал на допрос. Или беседу? Здесь моими слушателями были сразу трое: толстяк в погонах, бородач в белом халате и пожилая женщина, тоже в белом халате. Вопросы задавала она. А я отвечал. — Мы приехали вчетвером: я, два моих друга, с которыми вместе работаем, и Лидка, жена одного из них. Сдали проект и устроили себе отгул. Сели в машину, поехали на реку Медведица, на дачу. Там взяли удочки и пошли к реке. Расположились у реки, помидорчиков нарезали, пивко открыли. Лидка загорать легла. В небе ничего не видели. Слышали в лесу грохот, но не обратили внимания. Потом выползла из леса коробка, длинная, типа как от холодильника, но поменьше.

— Выползла или вышла? — быстро переспросила она.

— Не знаю, я на поплавок смотрел. Обернулся на шум, вижу — в кустах стоит коробка. И тут коробка произнесла: «И у нас есть первый звоночек, здравствуйте».

Я умолк, понимая, как бредово все это звучит.

— Продолжайте, мы внимательно слушаем. Именно «И у нас есть первый звоночек, здравствуйте»?

— Да.

— Во вчерашнем протоколе написано: «у нас», а теперь вы говорите «и у нас».

— Ну да, «у нас», «и у нас», «а у нас» — что-то типа такого.

— Роман, — женщина подняла палец, — это очень важно, постарайтесь вспомнить.

— Да какая разница? — удивился я.

— Разница очень большая. От этого зависит, какую радиостанцию и в какое время он подслушал.

— Думаете, это с радио? — Я с сомнением покачал головой.

— Он выбрал фразу, которой, по его мнению, принято начинать диалог.

Я задумчиво почесал в затылке. А ведь действительно…

— Голос был ровный, без акцента? — продолжала она.

— Без акцента. Нормальный человеческий голос.

Толстяк в погонах задумчиво пометил что-то в блокноте.

— Хорошо, что было дальше? О чем вы подумали?

— Ну, мы подумали, деревенские шутят, залезли в коробку. Как бы чего не сперли…

— Что вы ему ответили? Кто из вас ответил?

Я снова почесал в затылке.

— Честно сказать, не помню. Кто-то из нас сказал что-то. Вроде «ты кто». Или «кто здесь».

— Что было дальше?

— Да! Юрик сказал: «Чё за фигня?» А он тут же выпалил: «Позвольте представить нашего сегодняшнего гостя». И замолчал. Типа представил.

— Откуда шел звук?

— Из коробки.

— Ничего при этом не открывалось, никаких отверстий?

Я помотал головой.

— Опишите коробку, — попросила она.

— Ну… Похожа на картонную по цвету. Без надписей. Только не картонная.

— Почему не картонная? Вы ее трогали?

— Нет. Но мне кажется, это не картон.

— Почему?

— Не знаю.

— Так что за материал?

— Не знаю.

— Пластик?

Я молча помотал головой. Ну откуда я знаю, в самом деле? Не трогал же я его.

— Хорошо, Роман, что было дальше?

— Я точно не помню. Ну… завязалась беседа. Мы уже поняли, что это не шутка, а что-то непонятное. Отвечал он очень быстро. Говорил поначалу отрывистыми фразами. Спросил пару раз голосом Юрика «Чё за фигня?». Спросил женским голосом «Как вас представить?». Ну, мы назвали имена, а дальше пошло легче.

— Насколько быстро он говорил?

— Слова произносил медленно и разборчиво. А вот отвечал моментально, не задумываясь. Говорил все увереннее и точнее… Ну, словно десять словарей успевал пролистать между фразами. Стал обращаться к каждому по имени и вел одновременно несколько разговоров, я не успевал следить, что он говорит остальным.

— Как же вы узнавали, к кому он обращается?

— Не знаю… — растерялся я. — Как-то узнавали, он то по имени называл, то интонацией показывал…

Толстяк в погонах снова что-то пометил в блокноте.

— О чем он спрашивал? О чем рассказывал?

— Сказал, что он космический пришелец.

— Это он так сказал — «космический пришелец»? Или вы его так назвали?

— Он. Я, говорит, космический пришелец. Прилетел на нашу планету из далекого космоса. Потом спрашивал всякие глупости.

— Что именно?

— Меня спрашивал, сколько мне лет, есть ли у меня дети, кем работаю и доволен ли работой.

— Он рассказывал, откуда прилетел?

— Из далекого космоса. Больше ничего не говорил.

— А что собирается делать, рассказывал?

— Нет. — Я помотал головой. — Он вообще не рассказывал, он спрашивал. В какой-то момент спросил, что имеет смысл посмотреть в Москве. Но я не думаю, что он всерьез туда собирался.

— Почему? — спросила женщина.

— Ну… — Я задумался. — Это было похоже на урок языка, как туристов учат. Типа, расскажите о достопримечательностях. Я как-то не представляю, чтобы эта коробка всерьез собралась ходить по музеям…

— Ясно. Какие еще были вопросы?

— Ну, сначала вопросы были простые, потом все сложнее. Все вместе длилось минут десять, не больше. Он спрашивал, что такое сон. Как снятся сны и что ты чувствуешь. Может ли человек не спать вообще, что будет с ним из-за этого. Потом спросил, какой смысл игры в бильярд. Я рассказал. А потом — спросил, что такое чувство юмора. Я не смог ему ответить, что такое чувство юмора. Тогда он прекратил со мной разговаривать и спросил у остальных, что такое чувство юмора. Ну, мы попытались объяснить, типа, это когда неожиданный ход, когда абсурдная ситуация, когда смешной ответ, когда смешно, короче. Он опять: что такое смешно? Если над кем-то подшутили, выходит, его обманули, подшутить — это смешно? Лидка говорит: смешно — это вроде щекотки, только когда не щекотят. Он сказал: спасибо, всего доброго. И стал двигаться в лес.

— Всего доброго или до встречи, до свидания? Или прощайте?

Я покачал головой.

— Про новую встречу он ничего не говорил. Но и «прощайте» тоже не произнес. Он уже к тому моменту отлично владел языком.

— Хорошо. Он пополз в лес. Как он двигался?

— Просто как коробка. Полз. Плавно. Словно коробку на шнуре тянули, только шнура не было. Мы за ним. Он быстрее. Мы бегом. И вышли к этому его черному конусу. Он в нем исчез, и всё. А я достал наладонник и начал щелкать конус со всех сторон, пока Юра не сказал, что тут может быть радиация. Тогда мы ушли.

— Его, то есть коробку эту, вы сфотографировать не догадались, только сам корабль?

— Нет, он нас как-то разговором отвлек… Знаешь, когда собеседник без паузы с тобой говорит, такое ощущение, будто ты на скорость отвечаешь… Подумал, ответил, не успел вздохнуть, а он тебе бац — и новый вопрос. Надо было, конечно, фотку сделать, но я не догадался. И не думал, что он так быстро уйдет.

— Как он ушел в свой черный конус? Там люк открылся или что?

— Мы не заметили. Может, поднырнул как-нибудь. Там трава высокая, да и двигался он быстро, мы отстали.

— Последний вопрос: сколько времени прошло между грохотом в лесу и появлением коробки?

Я задумался.

— Трудно сказать. Не десять минут, а побольше. Но и не час. Минут тридцать, наверно.

Женщина кивнула. Бородач в халате по-школьному вытянул руку и козлиным голосом произнес:

— У меня два вопроса. Во-первых, откуда известно, что пришелец один?

Я пожал плечами.

— Мы говорили с коробкой. Может, это не пришелец и не скафандр, а просто выносной микрофон. Но коробка называла себя «Я». И в мужском роде. Типа «я прилетел».

— Спасибо, — кивнул бородач. — И второе: откуда информация, что это пришелец?

Я открыл было рот, чтобы снова повторить, что это он сам так сказал, как неожиданно за меня ответил толстяк в погонах:

— Тарелка-то есть и до сих пор там стоит. Штука неземная, факт.

Женщина в халате вскинула руку:

— Роман, а теперь постарайтесь сосредоточиться, вспомнить весь разговор и сказать, пришелец вел себя дружелюбно или враждебно? Он пытался навязать что-то или просто расспрашивал?

Я помотал головой.

— Ничего враждебного он не говорил. Дружбы тоже не обещал. Нормально говорил. Просто спрашивал внимательно. Вот вы сейчас меня расспрашиваете — дружелюбно? Вот и он так же. У меня, кстати, к вам вопрос: прошли уже почти сутки, он за это время ни с кем, кроме нас, больше не пообщался, ничего не сделал?

Женщина повернулась к толстяку в погонах. Тот нехотя покачал головой:

— Нет. Но тарелка на прежнем месте.

Комнатка, где меня поселили, напоминала гостиничную, хотя запиралась снаружи на замок, и на окнах стояли решетки, несмотря на пятый этаж. Здесь был санузел, шкаф, тумбочка, покрытая белой скатеркой, и даже маленький телевизор. Его я немедленно включил, и он заработал. Я пощелкал каналами, но везде шла сплошная реклама. На одном канале дрались два известных депутата. Дрались скучно: сгорбившись, покраснев, крепко держали друг друга за локти, каждый пытался вырваться, и оба практически синхронно орали «Вы мерзавец!». Пиджаки скошенно топорщились на них, как латы средневековых рыцарей. Хрупкая ведущая тщетно пыталась их разнять. Я выключил телевизор и достал наладоник. Удивительно, но меня и здесь не обыскивали. Комментариев в мой дневник навалилось столько, что я даже не стал их читать. Интернет тут ползал почему-то еще медленней, чем на реке Медведица. Я пробежался по крупным новостным сайтам, но там царил обычный мусор — шумно разводились в суде наши эстрадные звезды, падали акции какого-то Финпрома, в Египте перевернулся танкер, в Питере ограбили священника, но о пришельцах ничего не говорилось. Тогда я набрал слово «пришелец» в поисковике и, по счастью, наткнулся на новую статью профессора Пиколя.

Идут вторые сутки контакта, но, к сожалению, мало кто представляет масштабы опасности, нависшей над нами. В нашем обществе все решения принимает социум, точнее, его верхушка. К сожалению, этот механизм сильно снижает и без того невысокий интеллектуальный потенциал человечества. Нам хотелось бы думать, что социум усиливает мощь человеческого разума, и это усиление прямо пропорционально количеству членов социума. Но такой зависимости нет. Более того — зависимость обратная. Если отдельный человек в силах принять решение оригинальное, то социум принимает решение коллегиальное, а значит, компромиссное. В таком решении делается попытка учесть интересы и мнения всех влиятельных сторон, поэтому чаще всего компромиссным является решение не предпринимать никаких действий или отложить принятие решения.

Ошибается каждый, кто считает, будто государства действуют коварно, разумно и планомерно, обманывая своих граждан. Социум не способен никого обмануть или перехитрить. Достаточно взглянуть на историю человечества, как станет понятно, что интеллект любого государства, его осмысленное поведение находится на уровне пятилетнего ребенка. Государства веселятся и впадают в депрессию, бодрствуют и спят, обижаются и топают ножками, хвастаются и пытаются обратить на себя внимание, вступают в драку и отбирают у соседей понравившиеся игрушки, плачут и клянутся отомстить обидчикам, но в следующий миг забывают про слезы и снова радостно играют вместе. Если бы существовал способ каким-то образом измерить IQ любой страны, его величина соответствовала бы серьезной умственной отсталости.


Хорошей моделью нашего общества является толпа: разумно поведение каждого отдельного человека, пусть даже он глупец. Но поведение целой толпы руководствуется еще более примитивными инстинктами — паника, усталость, голод, любопытство, страх, гнев. Предсказывать и направлять поведение отдельного человека сложно, чего нельзя сказать о толпе. Толпой управлять легко, достаточно лишь чувствовать общее настроение и обладать рычагами воздействия.

Фактически мы сами выстроили для себя эту дыру в защите, причем с незапамятных времен. История человечества состоит сплошь из примеров, когда сообразительный и работоспособный человек, одержимый идеей, приходил к власти и на некоторое время создавал на пустом месте империю, вызывая общественные ураганы и проливая кровь миллионов: Чингиз-хан, Наполеон, Гитлер, Сталин — этот список можно продолжать, но во всех случаях в выигрыше оказывался тот, кто способен навязать обществу свои авторитарные решения, не считаясь с коллегиальным мнением, умеренным и бесформенным.

Человечество до сих пор не выработало механизма защиты своего общества. Нам не хватало лишь космического пришельца, который сумеет воспользоваться нашей слабостью в своих интересах. Каковы его интересы — я подчеркиваю, — мы ещё не знаем. Но инструментов давления на общественные решения — предостаточно. Информация об устройстве нашего общества — в открытом доступе. Современные СМИ и особенно неконтролируемый интернет позволяют влиять на общественное мнение анонимно и быстро.

Попробуем спрогнозировать дальнейшую ситуацию. Подчеркну: мы не знаем целей пришельца. Возможно, он желает заполучить в собственность наш благоустроенный шар космического базальта. Возможно, хочет стать императором и управлять нами. Возможно, его интересует торговля, и он хочет получить от нас предметы культуры, техники или какой-нибудь необходимый ему топливный ресурс. Быть может, интерес его чисто исследовательский, и он ставит над нами эксперименты. Так или иначе, но мы вправе сделать смелое предположение, что шаги его скорее всего будут следующими:

1) Фаза сбора информации. Затаившись, он начнет поглощать всю доступную информацию, разлитую в радиоэфире. Радио- и телепередачи, мобильные переговоры, интернет-пакеты — все, что разлито в пространстве и доступно, станет для пришельца предметом анализа. Впрочем, доступ этот двусторонний — никто не в силах технически помешать пришельцу отправлять и свою информацию в сети прямо с места посадки. Нам остается только надеяться, что сверхразум сумеет разобраться в этом океане информационного мусора и не составит о нашей цивилизации того превратного впечатления, какое можно получить, посмотрев, скажем, пару телевизионных шоу. Логично предположить, что на этой стадии он либо будет по мере сил избегать контакта, либо попытается установить ни к чему не обязывающий контакт с рядовыми обитателями планеты, чтобы отладить модели личного общения, известные ему пока лишь по эфирным передачам. Похоже, именно второй вариант мы наблюдали во вторник на реке Медведица. И, похоже, пришелец остался недоволен результатами контакта, а возможно, его не устраивает скорость живого информационного обмена.

2) Фаза действия. Вряд ли пришелец, обладающий сверхразумом, имея неудачный опыт контакта, воспользуется прямым диалогом с властью — это означает трату времени на бесконечные переговоры, в процессе которых власть неизбежно попытается оттянуть принятие решений, в то же время любыми способами вытягивая информацию и требуя расплатиться технологиями, в первую очередь военного и коммерческого значения. Ведь мы понимаем, что цена вопроса крайне высока. О цене вопроса следует сказать отдельно. Сейчас все страны земного шара находятся примерно в одинаковом экономическом положении, и даже отсталость стран третьего мира — это ничто по сравнению с той пропастью, которую перепрыгнет любое государство, получив в свои руки любые неземные технологии, особенно энергетические. Даже минимальный обмен технологиями способен дать отдельной стране и ее правящей верхушке мировое господство и финансовое изобилие неслыханного масштаба. Все мы прекрасно понимаем, что возникновение пришельца на нашей планете — это сейчас точка самого пристального экономического интереса, самого выгодного вложения капитала, самое перспективное месторождение и самое прибыльное направление исследований. Если для фантазеров и обывателей пришелец лишь повод для шуток и сплетен, то для людей практичных и привыкших принимать решения это — проект. Проект, для разработки которого годятся любые средства. Конечно, пришелец может воспользоваться разобщенностью нашего мира: форсировать официальные переговоры, вступая в диалог с правительствами сразу нескольких противостоящих стран и шантажируя возможностью поделиться стратегической информацией с конкурентом. Этот вариант для пришельца достаточно опасен, поскольку правительство страны, которая уже считает его своей собственностью, способно пойти на тот крайний шаг, который мы привыкли делать в отношении собственности, если есть риск, что она достанется врагу.

Безопаснее для пришельца, по-видимому, другой вариант: избегая официального контакта, воспользоваться свободными рычагами управления, чтобы так или иначе, напрямую или через посредников-людей (они могут не знать, от кого исходит заказ), получить от нашего общества все, что пришельцу необходимо. В этом смысле особую угрозу представляют те четверо, кто вступил в контакт. Нет никаких сомнений, что они окажутся изолированы и помещены под самый внимательный контроль.

3) Финальная фаза. В зависимости от своих целей пришелец либо воцарится на нашей планете, взяв ее под контроль, либо покинет ее. В любом случае он не станет хвастаться своей мощью и интеллектом, а сделает это тихо.

Что мы видим сегодня? Участники контакта исчезли из поля зрения журналистов — возможно, они погибли. Либо их скрывают от журналистов для их же безопасности. Общественное мнение крайне возбуждено ситуацией, и чем дольше длится неопределенность, тем больше растет озабоченность. Ситуация обострилась после сегодняшнего инцидента, когда группа государственных парламентеров, приблизившаяся к черному конусу, была отогнана шквалом огня. По крайней мере теперь нам ясно, что пришелец не желает контакта, и намерения его в отношении нас совершенно неясны. С точки зрения обывателя, у нас на Земле к существующим проблемам добавилась еще одна, не менее тревожная. Тем не менее многие по-прежнему связывают с пришельцем свои надежды, поэтому следует ожидать, что в район посадки ринутся ловить свой шанс самые разные политические партии, мечтатели и авантюристы, религиозные фанатики, неизлечимо больные раком, спидом и просто зеваки. Правительство будет вынуждено оцепить район контакта, но не сможет представить взамен никакой официальной информации, и это лишь усилит информационный вакуум. Чем же окажется заполнен информационный вакуум? Ответ на этот вопрос мы, увы, знаем. Он волей-неволей начнет заполняться информационным мусором самого разного уровня абсурдности. Безотказные шестерни современных СМИ мигом вытащат на поверхность все, что смогут найти, — от всевозможных фриков до некомпетентных селебретиз, которые охотно начнут производить информационный хаос, не имеющий никакого отношения к реальному положению дел.

И если наша догадка насчет действий пришельца верна, если ему реально что-то нужно от человечества, то на фоне этого информационного вакуума и некомпетентного хаоса уже сегодня можно будет заметить признаки направленного воздействия пришельца на наш социум. Идея, которую примутся бездумно озвучивать многочисленные уста, не догадываясь о первоисточнике, — скорее всего она принадлежит пришельцу.

Я отложил наладонник. На этот раз статья профессора мне не показалась такой уж умной, скорее заумной. Или это я устал и не способен воспринимать статьи? Поспать, что ли, пока время есть? Но вместо этого я снова включил телевизор. Вразумительную передачу я обнаружил только на каком-то канале с кружочком «ППЦ» в углу экрана — наверно, какой-то из районных. Здесь звучали жиденькие аплодисменты зала, а на экране стоял мужичонка в пенсне, одетый в неприлично обтягивающее трико камуфляжной раскраски с ремнями и пряжками. Руки его были призывно подняты вверх, и в одной зажат лист бумаги. Я решил, что это юморист или клоун, который закончил очередную репризу и сейчас продолжит, но мужичок опустил руки, поправил пенсне и произнес:

— Мы начинаем внеочередной выпуск программы «Огневой рубеж» с Владленом Леоновым! Сегодня тема нашей битвы мнений — посещение земли инопланетянами, которое началось недавно на реке Медведица всего в двухстах километрах от столицы!

Он снова поднял руки, и публика зааплодировала. Камера показала студию целиком: перед занавесом из маскировочной сетки располагался импровизированный окоп. Сделан он был слишком театрально — похоже, здесь сколотили две трибунки, а между ними провесили ткань, кинув туда ящик с пластиковыми снарядами и макет пулемета. По обе стороны окопа располагались струганные лавки, на каждой сидели по два человека в касках: по одну сторону окопа синие каски, по другую — красные. В целом ощущение оставалось дурацкое — как в театре на спектакле про войну.

На экране снова появился ведущий.

— Сегодня у нашего огневого рубежа борются представители самых разных точек зрения и профессий! Это знаменитый писатель-фантаст… — Ведущий осекся, посмотрел в сторону окопа, поправив пенсне, затем недоуменно глянул в лист бумаги и перевернул его на другую сторону: насколько мне удалось разглядеть, она оказалась чистой. — Так, — произнес он неожиданно скрипучим и будничным тоном. — А Лукьяненко к нам опять не пришел? Ну конечно, мы же только на Первый канал ходим, ага… И космонавта не вижу. Кто вообще эти люди? Где мои слова? Где Анжела, черт побери? — нервно вскрикнул он. — Анжела!!!

К ведущему торопливо подбежала толстая дама на длиннющих каблуках и что-то зашептала в ухо. Глаза ведущего нервно забегали.

— А предупредить можно было?! — Он бросил в удаляющуюся Анжелу убийственный взгляд, но в следующую секунду нарисовал на лице улыбку. — Как мне сейчас сообщили, в связи с актуальностью вчерашних событий мы ведем передачу непосредственно в прямом эфире. К сожалению, не все участники нашего интеллектуального сражения успели выйти к нашему огневому рубежу, но сражение состоится! Итак, огонь! Сейчас мы попросим участников битвы представиться и рассказать пару слов о себе и начнем с наших прекрасных дам… — Он махнул рукой.

На экране появилась рослая девица в мини и с меховым воротником на шее. Ее лицо, обожженное соляриями, казалось слегка знакомым, хотя прическу скрывала синяя каска. Актриса, что ли?

— Меня зовут Светлана Спасская, — промурлыкала она. — Я певица. Я автор дисков, концертов, и еще у меня вышла книга стихов… — Публика захлопала, камера подождала еще немного, но дама молчала.

— Спасибо, — поблагодарил ведущий.

На экране вдруг появилась девушка с другой лавки, и я, к своему изумлению, увидел мою сводную сестру Маруську.

— Меня зовут Марина Юсупова, — звонко сказала Маруська, встав со скамейки в полный рост. — Я учусь на первом курсе Педагогической академии. Люблю музыку и боулинг. — Своим обычным жестом Маруська попыталась откинуть ладошкой рыжую челку, но ладонь звонко стукнулась о каску. Выглядело это будто Маруська козырнула, и публика разразилась аплодисментами.

— Это вам посчастливилось вступить в контакт со звездными пришельцами? — уточнил ведущий.

— Нет, — с сожалением качнула головой Маруська. — В контакт вступил мой старший брат Роман с друзьями.

— Роман! — Ведущий взмахнул руками и оглянулся на ее спутника. — Это вы, да?

— Я не Роман, — обиженно ответил тот и для убедительности чуть отсел от Маруськи, показывая, что он не с ней.

— Роман так и не вернулся домой, — объяснила Маруська.

— Их похитили?! — оживился ведущий. — Похитили инопланетяне?!

— Нет, он звонил, сказал, что работает с учеными, ну… рассказывает им всё.

— С учеными какими? Нашими или инопланетными? Вы уверены, что он не в плену у пришельцев? — Ведущий зловеще навис над ней.

— Ну… — растерялась Маруська, и мне почудилось, что она всерьез испугана. — Вчера он в интернете писал и фотки выкладывал, потом маме звонил…

— Из плена? — не унимался ведущий.

— Кажется, из милиции…

— При чем тут милиция? А где остальные участники контакта?

— Я не знаю… — Маруська совсем растерялась.

— Прекрасно! — заявил ведущий. — Участников контакта у нас нет, спасибо, Анжела. Итак, наш следующий боец… — Ведущий простер ладонь, и на экране снова появился тот, кого он принял за Романа.

Теперь я разглядел его. Боец был юн и толст, со следами легкого алкоголизма на неухоженном бородатом лице. Одет в затрапезный пиджачок, но держался гордо. Лицо его покрывали бисеринки пота — видно, в студии стояла жара, но пиджак он не снимал из принципа, а может, стеснялся линялой рубашки, лоскут которой неряшливо выбивался из-под пиджака.

— Я не Роман, — обиженно повторил он. — И уж точно не Сергей Лукьяненко. Лукьяненко я не люблю. И ни одна из книг Лукьяненко мне не нравится, сколько ни перечитывал. И фильм его мне не нравится, сколько ни пересматривал. А уж высказывания этого вашего Лукьяненко в интернете…

— Представьтесь, пожалуйста, нашим зрителям, — вежливо перебил ведущий.

— Меня зовут Мирослав Апожин, я писатель-фантаст. В ЖЖ — как еооубластер через дефис. У меня вышло в издательстве две книги, сейчас я их покажу, минуточку… — Толстяк засуетился и полез под лавку.

— Аплодисменты писателю! — воспользовался паузой ведущий и ловко перепрыгнул окоп, оказавшись у первой лавки. — А теперь наш главный гость, независимый эксперт, профессор футурологии и социологии с мировым именем, человек, который первым стал всерьез заниматься проблемой вчерашнего контакта, доктор Эрнест Пиколь.

— Меня зовут Михаил, я его вебмастер, — отозвался мускулистый парень в очках. — Доктор Пиколь сейчас в Париже, но я в курсе его работ и многое могу рассказать. Сейчас мы готовим сайт, посвященный контакту: прилетело точка ру.

Раздались аплодисменты и камера показала публику: в зале сидели молодые ребята и девушки одного возраста, словно из колледжа.

— Спасибо! — поблагодарил ведущий. — Итак, вы смотрите ток-шоу спорных мнений «Огневой рубеж»! И я его ведущий Владлен Леонов! — Он снова глянул в листок. — Участники контакта и авторитетные эксперты интернета утверждают, что пришельцы намного умнее нас. Возможно ли это? Как вы считаете?

— Глупость какая! — с чувством произнесла Светлана Спасская, и камера взяла ее лицо крупным планом.

— Аргументируйте! — задорно предложил Владлен.

— Нас создал Господь, — объяснила Светлана Спасская, — по своему образу и подобию. Он что ж, по-вашему, тупее пришельцев? Так что пришельцы не умнее нас, а глупее. Это… или как вот многие говорят, будто женщины глупее мужчин. А чем мы глупее? Чем? У женщин тоже свой ум! И мы не хуже! Вот я певица, но безумно, безумно люблю логарифмы! Еще со школы, с уроков информатики. — Она замолчала и гордо тряхнула головой в каске.

— Аплодисменты Светлане Спасской, которая любит логарифмы! — торжественно провозгласил ведущий, и зал захлопал. — А какие логарифмы вы любите? Натуральные?

— Что? — насторожилась певица и фыркнула. — Конечно, натуральные, скажете тоже…

— Так, — подытожил ведущий и повернулся к Михаилу. — Ну а что скажет наш эксперт, э-э-э… вебмастер?

— Доктор Пиколь, — отозвался Михаил, — считает, что пришелец умнее человека во много раз, и мы для него как бы стадо животных. Поэтому нам сложно понять его мотивы.

— Глупость какая! — возразила Светлана Спасская и назидательно подняла наманикюренный палец. — Мы просто не знаем логарифм его действий. У него же есть какой-то логарифм поведения, правда же? Мы просто его не смогли пока разгадать.

Ведущий согласно покивал.

— И вообще, — продолжила Светлана, — вы, конечно, извините меня, но я эту штуку сниму.

И она стянула с головы каску.

— Наша бесстрашная дама, — поморщился ведущий, — готова идти в бой без защиты! Аплодисменты!

Вильнув задом, он снова перепрыгнул окоп:

— Спасибо, и теперь слово вашим противникам на другой стороне нашего огневого рубежа! — провозгласил он. — Итак, огонь! Э-э-э… вы, девушка, как считаете?

— Уже можно говорить? — робко спросила Маруська, ведущий кивнул, и она быстро-быстро начала: — Я точно не помню, но, кажется, мой брат писал вчера в свой дневник по интернету, что пришельцы разговаривали вроде очень быстро. Ну типа тараторили. Я тоже могу тараторить, и каждый может, и чего тут такого?

— Спасибо за мнение! — кивнул ведущий. — Ну а что об этом думает наша фантастика?

— Фантастика думает, что пришельцев надо убивать, — заявил Мирослав Апожин. В руках у него уже были две пестрые книжки, он всё пытался показать их в камеру, но как-то неловко, казалось, будто он ими заслоняется от невидимого врага. — Наши предки уничтожили неандертальцев. Конкистадоры перебили индейцев. Это естественный отбор. Две разумные расы не могут существовать рядом, сильная всегда уничтожит слабую. И я не хочу, чтобы моя раса оказалась слабой. Вспомним «Войну миров» Уэллса, когда пришельцев не убили сразу, а они выползли и уничтожили землян. Или вот у Стругацких был «Жук в муравейнике», когда спецназ в конце убил иноземного лазутчика просто так, на всякий случай, потому что нельзя рисковать человечеством. И авторы не осуждают этот поступок, потому что это разумно и естественно. А вспомните, сколько написано книг про нашествие иноземных захватчиков, про чудовищ, гибель человечества и космические войны? А фильм «Хищник»? А «День независимости»? «Нечто»? «Марс атакует»? «Люди в черном»? Какой тут может быть контакт, смеетесь, что ли? Может, вы еще предложите эльфам и оркам дружить и обмениваться технологиями? Мы как раз вчера об этом в форуме спорили. Нет, пришельца следует с самого начала долбануть, пока не вылез и не расправил перышки. Чтобы они еще долго к нам не смели сунуться!

Публика послушно зааплодировала.

— Неожиданное мнение, — подытожил ведущий. — Я бы сказал, огневое! То есть в книгах, которые вы пишете, инопланетяне и земляне не дружат?

— Я фэнтези пишу, — вдохновенно ответил Мирослав Апожин и снова взмахнул книжками.

В этот момент дверь моей комнатки распахнулась — на пороге стояла тетка в халате. — Роман, надеюсь, вы уже отдохнули, теперь надо пройти медицинское обследование. Следуйте за мной.

Обследование длилось долго — меня провели по кабинетам, выспрашивали, измеряли пульс, брали кровь из вены, сделали зачем-то рентген… У меня создалось впечатление, что они вовсе не о моем здоровье заботились, а искали, не оставил ли пришелец каких-нибудь меток и датчиков в моем организме.

Я обнял Маруську и потрепал рыжую челку. — А мама не приехала?

— Она хотела, — кивнула Маруська. — Но у нее давление подскочило. Ты когда домой-то вернешься?

Я вопросительно обернулся на даму в белом халате, которая сидела в углу комнаты, выделенной для встречи с родными. Даму, как я уже знал, звали Тамара, она была профессором психологии. Тамара развела руками.

— Работаем, Маруська, — ответил я. — И Юрий с Пашкой, и Лидка — все здесь, я их видел сегодня. Понимаешь, такое дело, единственный контакт. Кроме нас, никто не расскажет, вот нас и исследуют, заставляют вспоминать все…

— А я на телесъемках была! — похвасталась Маруська.

— Да уж видел, — улыбнулся я.

— Как? У тебя здесь телик есть?

— Конечно, есть, я ж не в тюрьме, верно?

— Ну как я? — спросила Маруська.

— Молодцом, — ответил я. — Но как ты туда попала?

— Да тебе звонят круглые сутки с тех пор, как в новостях твою запись с фотками показали. Невозможно просто! Приходится мне и маме отвечать. Ну вот меня и попросили на телевидение приехать. Я ничего смотрелась? Там такие каски дурацкие всем надели…

— Хорошо смотрелась, — кивнул я. — Там остальные вообще уроды собрались. Ну еще этот был вменяемый, как его, вебмастер.

— Мишка? Ага, мне он очень понравился, — застенчиво кивнула Маруська. — Они с доктором Пиколем сайт делают. Прилетело точка ру.

— Слушай, а кто такой этот Пиколь?

— Ты чего, не знаешь? — удивилась Маруська. — Его весь интернет сейчас цитирует, это очень умный дядька, профессор из Франции, доктор социологии типа Нобелевского лауреата. Занимается проблемой инопланетян.

— А чего еще в интернете говорят? — Я покосился на Тамару: они до сих пор не знали, что у меня наладонник. И шепнул одними губами: — Зарядку принесла?

— Ага! — Маруська заговорщицки полезла в сумку и вынула пакет с апельсинами. Среди оранжевых шаров мелькнул черный шнурок.

Я поспешно взял пакет под мышку.

— У тебя ж тут интернета нет, — нарочито громко заявила Маруська и подмигнула мне.

— Нету у меня интернета, откуда же? — громко подтвердил я.

— Так вот смотри, я прикол тебе распечатала и на майку утюгом перевела…

Она вынула белую майку и торжественно развернула передо мной. Посередине майки красовался квадрат, отпечатанный на блеклом принтере и слегка пожелтевший от неумелого утюга.

— Видел? Весь интернет ржет, — хихикнула Маруська.

Я засунул пакет с апельсинами под мышку поглубже и взял майку за плечики. На картинке неумелой, словно детской рукой был изображен посреди леса черный конус корабля — очень похожий, но почему-то на двух куриных ногах. Из корабля выглядывал пришелец — коробка с глазами и ушами. Рядом стоял на задних лапах суровый кот в больших военных сапогах и держал обеими лапами лукошко с бомбами, напоминающими бильярдные шары с фитильками. Над пришельцем было коряво выведено «Чоза грибы?», над котом плавал ответ: «Двацвосем йадерных!»

— Что это? — остолбенело спросил я.

— Оборжаться, — хихикнула Маруська.

— А в чем смысл?

— Ну, приходит кот такой, а у него вместо грибов — бомбы. Его спрашивают, чоза грибы? А он такой: двацвосем йадерных! — Маруська широко взмахнула руками, изображая то ли ядерное облако, то ли размеры лукошка.

Я посмотрел на Маруську. На её лице действительно была самая неподдельная радость.

— Понятненько, — аккуратно сообщил я. — А смысл в чем?

— Ром, ты тупой, что ли? — рассердилась Маруська. — Какой тебе тут смысл нужен? Смысл — в Британской энциклопедии. А здесь прикол просто. Приходит кот, ясно? Такой, с бомбами. Кот в сапогах, смешно. По лесу шел. Типа тебя. А тут летающая тарелка. Пришелец ему: чоза грибы? — Маруська снова хихикнула и повторила, смакуя: — Чоза. Хе. Чоза грибы. Двацвосем йадерных, вот чоза грибы! Держи, короче, всё лукошко тебе! Хо-хо! Узнаешь, чоза грибы, смотри не лопни!

Я вежливо помолчал, не зная, что сказать, затем все-таки аккуратно спросил:

— Кот их в лесу набрал?

— Кого?! — изумилась Маруська.

— Ну, бомбы…

Маруська возмущенно набрала воздуха и покрутила пальцем у виска.

Тамара в углу вежливо кашлянула.

— Ладно, — поспешно кивнул я, свернул майку и запихнул в карман. — Мне пора. Сейчас планерка будет, мы все там должны быть, наше мнение сейчас важным считается. Спасибо за апельсины!

— Ладно, пока! — Маруська помахала ладошкой, откинула рыжую челку и выпорхнула из комнаты.

На планерке нашего мнения никто так и не спросил. А мы и не вмешивались — сидели на заднем ряду. Из обсуждений стало ясно, что район решено оцепить, потому что туда начали пробираться толпы всякого сброда, как выразился один из полковников. Пришелец на контакт не шел — напротив, открыл утром огонь по приблизившейся группе. Если я правильно понял, он не то чтобы стрелять начал — нет, никто не пострадал. Просто дважды выпускал огненное облако, когда пытались подойти. Мы многозначительно переглянулись с Юриком и Пашкой — выходит, и наша встреча могла кончиться неизвестно как. Вспоминали на планерке и доктора Пиколя, и еще каких-то аналитиков, говорили, что надо привлечь все силы. Говорили о беспорядках в городе — прошел какой-то стихийный марш протеста, показали пару фотографий через проектор. Смешно, конечно. Молодежь понацепляла на головы коробки, и многие несли в руках листочки с надписями: «Чоза грибы — двадвосемь йадерных!». Ну а старичье — как обычно: «Долой полицейское государство». Веселился народ, короче.

«Чоза грибы?» — все время задумчиво бормотал себе под нос один из полковников, сидящий впереди нас, это было особенно смешно. Но когда планерка закончилась, и все поднялись, он так остервенело глянул на мою футболку, что я невольно покраснел.

Под присмотром Тамары нас покормили ужином в местной столовой, мы еще немного посидели и разошлись, потому что уже спать хотелось дико. Вторые сутки, считай, эта история тянулась — толком поспать не удалось.

Телевизор в моей комнате все еще работал, как я его оставил включенным, но шла сущая ерунда. Я пощелкал каналами: на экране появился какой-то тип в военной форме, с большущими щеками, он стоял на фоне леса и отрывисто говорил в микрофон, который ему протягивала корреспондентка:

— На сегодняшний момент. Ситуация. Так сказать. Под контролем. Благодаря оперативным действиям соответствующих подразделений. Силами милиции. Девятнадцатого подразделения. И сто тридцать первого. Район оцеплен от зевак. И, так сказать, от нежелательных лиц. На месте приземления работают соответствующие ученые. И соответствующие военные.

— То есть инопланетный объект действительно приземлился? Это не вымысел?

— Я не могу дать такой информации.

— Говорят, что интеллект пришельца превосходит наш. Это так?

— Я не готов это прокомментировать. Идет работа: работают ученые, работают военные. Превосходит, не превосходит — это, извините, к гадалке. А мы работаем. Вот так.

Я выдернул телевизор из розетки и вставил вместо него зарядку для наладонника. Стянул штаны, майку и повалился на кровать. Но прежде еще раз поглядел на картинку. Кот, протягивающий лукошко обеими лапами, напоминал Маруську — она точно так же протягивала мне пакет с апельсинами. — Чоза грибы? — произнес я вслух и хмыкнул. — Вот, блин, делать людям нечего. Чоза грибы. Хе! Чоза грибы… Хи-хи. Вот же дурь такую придумать…

Проснулся я глубокой ночью от грозы, что бушевала за окнами. Чувствовал себя не очень выспавшимся, но заснуть уже не удалось. Подумалось, что неплохо бы прогуляться по зданию, например, дойти до столовой — вдруг она круглосуточная? Попить чаю… но дверь комнаты оказалась заперта снаружи. Я принял душ и включил наладонник. Лента друзей грузилась очень долго, пока я не догадался отключить картинки — такое впечатление, будто каждый в интернете теперь считал своим долгом вставить идиотскую «чоза грибы» в свой дневник. Очень хотелось написать в свой блог заметку о том, что с нами все в порядке, мы сотрудничаем с комиссией по контакту как главные свидетели. Но это бы означало, что у меня наконец отберут наладонник. Я ограничился тем, что отправил пару личных писем, потом просто побродил по интернету, а заодно зашел на «прилетело. ру».

Здесь рядком висели картинки — пришлось включить загрузку изображений и посмотреть, что это такое. Это оказались не осточертевшие «чоза грибы», как я боялся, но ничего нового я тоже не увидел. Это были мои собственные фотки корабля — те самые три фотки, которые я выложил в дневник после контакта. Я порылся на сайте, но нашел только вторую статью Пиколя, которую читал еще утром. Зато под ней был его электронный адрес, и я решил написать ему письмо:

«Уважаемый Эрнест, — писал я, — простите, не знаю Вашего отчества! Я понимаю, что Вам приходят тысячи писем, а я даже не могу назвать своего имени. Мне это делать нельзя, потому что я — один из участников контакта. С удовольствием читаю Ваши статьи, очень взвешенно, да. Я все больше убеждаюсь — то, о чем Вы пишете, быстро подтверждается реальностью. Но у меня есть пара замечаний. Во-первых, я вовсе не погиб, как Вы пишете, и никто меня не скрывает — я добровольно работаю с учеными. Теперь далее. Я согласен, что разум пришельца превосходит наш, — об этом говорят факты, с которыми трудно спорить. Согласен, что нам неизвестны его мотивы. Но вот лично с нами, со мной и друзьями, он вел себя дружелюбно. Просто ему были любопытны какие-то вещи, и он расспрашивал. Так бы поступил любой нормальный пришелец на его месте. С чего же Вы взяли, будто он попытается нами управлять, чтобы захватить господство на Земле? Зачем оно ему? Откуда эти страхи, на каком основании? Ну, не желает вступать в контакт, ну, отогнал огнем парламентеров. Но ведь и вреда никому не причинил! Хотел бы причинить вред — сжег бы их на фиг! Верно? По-моему, он просто сидит и изучает нас. А вот то, что происходит с людьми, мне очень не нравится. Сегодня я смотрел телепередачу, так там один кретин вообще кричал, что пришельца надо убить, пока не поздно, ссылался на дебильные фильмы и книжки. Не знаю, как у вас в Париже, но в Москве сегодня шла демонстрация идиотов с плакатами „чоза грибы — двацвосемь йадерных“. Если вы не в курсе, поищите в интернете эту дурацкую картинку, где кот в сапогах приносит пришельцу бомбы. Мне бы хотелось услышать Ваш комментарий как видного социолога. Почему у людей такая реакция на пришельца? С уважением, жду ответа».

* * *

Я почистил апельсин и накатал короткое письмо Маруське с вопросом, как там мама. Мол, со мной все в порядке, просто работы много, и пусть она гордится сыном вместо того, чтобы нервничать. Отправив, я заметил, что доктор Пиколь прислал ответ.

«Доброй ночи, Роман! — писал Эрнест Пиколь. — Спасибо за Ваше письмо! Постараюсь ответить на Ваши вопросы. Вы спрашиваете, почему такая реакция на пришельца? Наше общество неизбежно проецирует на любое значимое событие собственные страхи и комплексы. Когда с Ваших слов мир узнал об интеллектуальном превосходстве пришельца, это неизбежно вызвало неприятие. К сожалению, мы не готовы признать такой факт. Человечество никогда этого не признает и будет упираться до последнего. Как справедливо заметил участник передачи, на которую Вы ссылаетесь, большая часть продукции искусства — кино, телесериалы, книги — издавна готовила нас к идее войны с пришельцами. Идея битвы с чужаком имеет гораздо более глубокие корни, чем нам кажется, она уходит в древность человечества. Это изначальный рефлекс, который мы унаследовали от животных. Фактически мы с вами — далекие потомки тех племен, что подозрительно относились к любым чужакам и в любую минуту были готовы дать им самый решительный отпор. Племена, которые чужаков не боялись, по понятным причинам не дожили до наших дней. Стоит ли удивляться, что в радикально настроенных кругах, особенно среди молодежи, появляются агрессивные призывы, картинки и лозунги? Здесь мы имеем дело с коллективным бессознательным. К счастью, это мнение не всего общества, а лишь ничтожного процента маргиналов, его не разделяют более разумные слои населения. В современном интернете агрессивная реакция возникает по любому поводу и событию. К счастью, вся эта агрессия индивидуальна и не имеет ничего общего с государственной политикой, которая контролирует события. Как я писал в одной из недавних статей, государственные решения — инфантильны и компромиссны. Такое радикальное решение, как атака, может появиться у государства лишь в безвыходной, патовой для государства ситуации, когда на карту поставлено слишком многое и медлить нельзя. Где вы видите сегодня такую ситуацию? Я такой ситуации не вижу, потому что пришелец не атакует. Даже если он готовит атаку, нам об этом ничего не известно и никаких аргументов в пользу опережающего удара нет. Смею вас уверить, наше общество не способно сегодня официально ответить пришельцу агрессией, по крайней мере немотивированной. Вдобавок нам приходится констатировать, что у нас нет эффективного оружия против пришельца. Наш военный арсенал несовершенен. Каким оружием мы обладаем? Фактически все, что мы имеем, — это пресловутые ядерные ракеты. И если мы предположим, что его корабль способна уничтожить наша ядерная ракета (или большое число ракет, пущенных одновременно с разных сторон), то у нас есть все основания предполагать, что поразить цель не удастся. Судите сами: иноземный корабль не смог бы проделать такой большой космический путь, не имея на борту совершенной защиты от метеоритов и прочих баллистических объектов. Предполагать, будто его защита не сработает в случае ракетной атаки, думать, что он не сумеет засечь пуск ракет и принять меры, — крайне неразумно. Что будет дальше? Ответ пришельца на подобную акцию может оказаться роковым для человечества. Если интеллектуальный разрыв между пришельцем и людьми такой же, как между людьми и животными, то пришелец поведет себя так же, как ведет себя человек с агрессивной стаей хищников — истребляет все поголовье. Я надеюсь, вы это прекрасно понимаете и сами. Поэтому я готов с вами поспорить на любую сумму — вероятность атаки пришельца ядерными ракетами равна нулю. Но если говорить об агрессии, я бы опасался другого. А именно — претензий к России со стороны остальных ядерных держав, поскольку их интересы в данном случае оказались ущемленными. А отсутствие официальной информации о ходе контакта (в котором они не сомневаются) они могут расценить как скрытность. По крайней мере такова сегодня ситуация во французской прессе и американской. И я уверен, что в ближайшее время мы столкнемся с этой проблемой международной напряженности всерьез».


Я задумался и хотел было написать ответ, но глаза слипались — сказывалась вчерашняя бессонная ночь в милицейском обезьяннике. Снилось мне, что я иду по лесу в сапогах и держу в руках лукошко с апельсинами. Пел я при этом какую-то, как мне казалось, дико смешную песенку с припевом «чоза грибы?». Проснулся я от собственного хохота, но ни песенки, ни мотива вспомнить не смог. Я перевернулся на другой бок, но тут раздался стук в дверь. Я глянул на часы — было восемь утра. На ходу натягивая штаны, я поскакал к двери. За дверью стояла Тамара все в том же прохладном белом халате. — Роман, ситуация изменилась, — сказала она. — Я прошу вас собрать все вещи, вертолет ждет.

— Вертолет? Опять? Что случилось? — насторожился я. — Пришелец начал действовать?

— С пришельцем ничего нового. А вот лично с вами, Роман, хотят поговорить в управлении.

— Ого, — только и сказал я.

— С вещами, — напомнила Тамара.

Летел я на вертолете с какими-то высокими чинами. Юрия, Пашки и Лидки не было — то ли они летели в другом вертолете, то ли в загадочное управление вызвали меня одного. В дороге, несмотря на грохот, я понял из разговоров, что пришелец все-таки начал действовать. «Попросил у Штатов политического убежища, эмигрирует в Неваду», — пошутил один из них. Похоже, информация эта была объявлена американцами, потому что наша партия оппозиции уже призвала все население приехать на Медведицу и выйти на митинг. Еще мои спутники говорили про эвакуацию района и какой-то цистамин. Один все сокрушался, что из-за какого-то — тут он выматерился — цистамин подвезли в область в недостаточном количестве, и если народ схватит дозу, то президент отымеет по полной. Вертолет встретила почти что группа захвата — такие суровые у них были лица. Меня сразу отделили от остальных, посадили в машину с черными стеклами, и мы понеслись с сиреной и мигалками. И уже через полчаса я оказался за полированным столом в большом кожаном кресле. Напротив сидели трое. Их я никогда не видел по телевизору, хотя наверняка они были важными политическими чинами.

Представился только один из них — немолодой человек с цепкими глазами.

— Иван Петрович, — произнес он, протягивая руку.

— Роман, — ответил я и зачем-то добавил: — Тоже Петрович. Роман Петрович.

— Так вот, Роман Петрович, — начал он. — Во-первых, от имени правительства выражаем благодарность за неоценимую помощь и сотрудничество. А сейчас, пожалуйста, ваш карманный компьютер…

Я покраснел.

— Роман Петрович, — внушительно повторил он, — пожалуйста, не делая резких движений, достаньте свой карманный компьютер и положите на стол… Нет, не мне — перед собой на стол. Да, вот так. Спасибо.

— Извините, — пробормотал я, — не подумайте, что я…

— Не надо оправдываться. — Он поднял руку. — Вас, Роман Петрович, никто ни в чем не обвиняет. Если у вас не забрали компьютер, значит, именно так было надо. Еще раз повторяю: мы вам благодарны за сотрудничество и надеемся, что вы и дальше будете выполнять наши просьбы.

Я успокоился и кивнул. Уж очень давила на нервы и эта ситуация, и этот кабинет, и эти окаменевшие лица.

— Теперь откройте письмо от доктора Пиколя, — продолжил Иван Петрович.

— Что? — встрепенулся я.

— Я повторяю: откройте письмо от доктора Пиколя. Делайте то, что я вам говорю, не нервничайте и не переспрашивайте.

— Делайте, Роман Петрович, это важно, — неожиданно подал голос один из сидящих в отдалении.

Я нашел письмо и открыл его в гробовой тишине.

— Теперь пишите ответ, — произнес Иван Петрович, в его руках вдруг появился блокнотик.

— Кому? Доктору Пиколю? — удивился я.

— Да, именно ему, доктору Пиколю. Пишите, я диктую. Доброе утро, доктор Эрнест, восклицательный знак.

Я поморщился.

— Может, просто доктор Пиколь?

Он кивнул:

— Да, напишите так, Роман Петрович, как написали бы лично вы.

— Написал, что дальше?

Он заглянул в мой наладонник, проверяя, и продолжил:

— Спасибо вам за быстрый ответ. У меня есть несколько серьезных возражений и пара мыслей, которые я хотел с вами обсудить. Об этом я напишу подробно чуть позже. Сейчас мы с группой ученых…

— Помедленней, пожалуйста, — взмолился я, не успевая. — …с группой ученых, так.

— С группой ученых отправляемся к кораблю. Чтобы принести пришельцам к подножию корабля тщательно отобранные…

— …тщательно отобранные…

— Тщательно отобранные образцы нашей культуры и искусства…

— …и искусства…

— Все. Отправляйте.

Я поднял на него удивленный взгляд.

— Отправляйте, Роман Петрович, — настойчиво повторил он.

Я пожал плечами и нажал «отправить».

— Что дальше? — спросил я.

— Теперь подождем.

— А чего, собственно…

Закончить мне не дали — распахнулась дверь, и возник молоденький лейтенант.

— Отправилось! — выпалил он с порога.

Политические чины поднялись и вышли вместе с лейтенантом. В кабинете со мной остался только Иван Петрович. Он обошел стол, сел в кресло напротив, сцепил перед собой жилистые пальцы и глянул своими цепкими глазами даже не на меня, а сквозь.

— Вот так вот, Роман Петрович, — криво улыбнулся он. — Мы с вами посидим здесь еще какое-то время, не возражаете? На всякий, как говорят, пожарный. Может потребоваться снова ваша помощь. Наладонник откройте и положите перед собой. Если придет ответ — доложите мне.

Я кивнул. Наступила тишина.

— Чоза грибы, так молодежь говорит, да? — Он невесело усмехнулся.

Тут до меня начал доходить смысл происходящего.

— Вы что… — начал я дрогнувшим голосом. — Вы… вы решили его взорвать?

Он устало покачал головой.

— Надеюсь, вы сами уже поняли, Роман Петрович, кто такой этот доктор Пиколь?

— Это он и есть? — Я был ошарашен, хотя уже многое становилось понятным.

— Француз, который второй день ходит в интернет через открытые радиосети в районе реки Медведица… А вы, Роман Петрович, действительно поверили, будто люди идиоты, тупое стадо?

— Но… Пусть так, но почему вы хотите его уничтожить? Ведь он не сделал нам ничего плохого!

— Это вам и вашим коллегам он не сделал, — вздохнул Иван Петрович. — Зато доктор Пиколь успел за двое суток поднять на уши весь интернет, перессорить все наши политические партии, вытряхнуть наружу весь компромат, раздать чужими руками уйму взяток и почти что пролоббировать международный конфликт. Он пытался водить нас за нос и громко хвастался этим. Высший разум… — Он горько усмехнулся. — Подумайте сами, Роман Петрович, разве высший разум станет хвастаться перед стадом животных? Так что три дюжины ядерных зарядов окажутся неплохим реваншем. Не стоит хвастаться, недооценивать противника и быть настолько самоуверенным.

— Вы с ума сошли? — спросил я, понимая, что уже ничего не поделать. — Он же ответит! Он ответит! Человек, на которого напали тупые хищники, истребляет все поголовье!

— Да, мы следили за вашей перепиской, — кивнул он — В этом и главный фокус, вам задурили голову, Роман Петрович. Человек не истребляет поголовье хищников. Волки, тигры, медведи, львы — человек бережет любой хищный вид, охраняет его, создает заповедники. Защищаясь, человек может убить вожака стаи. И тут мы, те, кто принимает решение, рискуем своими головами. Но не судьбой человечества. Понимаете? И они поймут, если разумны. И вы поймете: мы не имеем права рисковать судьбой человечества. Нет у нас такого права, вот так.

— Я не хочу участвовать в этом! — крикнул я.

— А вы, Роман Петрович, и не участвуете, — спокойно ответил он. — Вы никуда не едете. Вы сидите здесь, вместе со мной, и ждете развития событий. Так же, как и я.

Дальше мы сидели молча, говорить было не о чем.

И если мне раньше казалось, что эти два безумных дня растянулись на год, то два часа, которые я провел в этом кресле, показались просто вечностью.

А потом раскатистым колоколом ударил один из телефонов, стоящих перед Иваном Петровичем.

— Слушаю, — произнес он, торопливо взяв трубку, и я понял, что он страшно волновался все это время, пока сидел два часа с каменным лицом.

В тишине кабинета я прекрасно слышал, что ему сказали в трубке:

— Исчез! Вообще, без взрыва! Пустая поляна, ящиков тоже нет.

— Невада? — быстро спросил Иван Петрович.

— Нет. Совсем исчез. Следим со спутников!

Прошло три дня, когда мне в домофон позвонил человек, представившийся курьером из интернет-магазина. Я поначалу решил, что это корреспондент, хотя с тех пор, как пришелец бесследно исчез, корреспонденты потеряли ко мне интерес. Впрочем, все равно я дал подписку о неразглашении, и сообщить корреспондентам ничего бы не смог. Но это оказался самый настоящий курьер — немолодой дядька, унылый и усталый. Он сумбурно извинился за задержку, мол, заказов было много, и протянул мне большую коробку. — Чоза грибы? — пошутил я, взвешивая коробку обеими руками.

Курьер пожал плечами и ответил, что понятия не имеет. Я расписался, и он ушел.

Признаться, сердце слегка колотилось, пока я сдирал оберточную бумагу. А вдруг долбанет? Но в коробке оказался небольшой, но мощный ноутбук — как раз тот, о котором я мечтал уже год, даже цвет мой любимый. В квитанции вместо имени покупателя маячил запутанный интернет-адрес. Я набрал его на компьютере, и передо мной оказалась страница сайта частных открыток. На экране появилась эта дурацкая картинка «Чоза грибы», а внизу короткое послание:

«Роман, прими подарок в качестве благодарности за помощь; не волнуйся, я не украл его, а заработал в интернете немного денег дизайном и переводами. Чувство юмора оказалось самым сложным и противоречивым из ваших чувств, берегите его. Надеюсь, мне удалось его освоить с пользой. Спасибо за топливо. Эрнест Пиколь».

## Олег Дивов. Мы работаем за деньги[5]

На крыльце полицейского участка сидели двое. Один лохматый, волосы до плеч, другой лысый, а может, бритый. У лохматого под правым глазом светился фиолетовый синяк. У лысого — или бритого — поперек головы было что-то написано то ли губной помадой, то ли просто красным маркером.

Лохматый блаженно щурился на утреннее солнышко. Лысый то и дело морщился, кашлял и иногда осторожно поглаживал горло.

Тяжело ступая, пришел немолодой лейтенант, грузный, усатый, в выцветшей фуражке. Поглядел на утренних гостей так, будто они тут и должны были сидеть. Гости подвинулись на крыльце, давая ему дорогу. Полисмен отпер участок и исчез внутри, не прикрыв за собой дверь. Послышалась деловитая возня — двигались стулья, открывались и закрывались ящики, шумно закипела вода. Потом раздалось глухо:

— Ну заходите.

Двое вошли в полутемную комнатушку и остановились перед большим письменным столом — плечом к плечу, будто в строю.

— Габриель Барро, — представился лохматый. — Свободный художник.

— Эгон Эрвин Кнехт, — хрипло проговорил лысый. — Писатель-профессионал.

Подумал секунду и добавил:

— Дорого.

Лохматый недовольно покосился на лысого:

— Это, конечно, было обязательно.

— Себя уважать надо, — отозвался тот.

Полисмен не глядел на визитеров, он смотрел в монитор. Лохматый безошибочно нашел, где в стену вмонтирована камера, и небрежно помахал ей рукой.

— Лейтенант Ортега, — бросил полисмен, не отрываясь от монитора. — Э-э… Сеньоры. Не сочтите за неуважение, а можно пальчики ваши?

Лохматый и лысый коротко переглянулись.

— Время такое, никому верить нельзя, — объяснил лейтенант. — Смотришь на морду, вроде все сходится, а потом — бац! — инфа из округа, что морда-то краденая…

— Зачем тогда пальцы, давайте сканер, — предложил лохматый.

Лейтенант секунду подумал, кивнул и вытащил из-под стола белый пластиковый набалдашник на витом шнуре.

Лохматый запихал сканер глубоко под мышку. Когда то же движение повторил лысый, полисмен только головой покачал.

— Раньше слышал, но никогда не видел. Чип в сердце, мама дорогая… Пожалуй, это снимает все вопросы. — Лейтенант снова уставился в монитор. — Угу. Угу. Благодарю вас, сеньоры.

— Думали, врем? — спросил лохматый снисходительно.

— Ну… Уж больно у вас наружность… Небрежная. Опять-таки, вы в зеркало с утра смотрелись?

— Это скоро пройдет, — заверил лохматый. И добавил зачем-то: — Мой друг, видите ли, левша.

— А для чего у вашего друга на голове написано «Пупсик»?

— Это не я, — быстро сказал лохматый.

Лысый потрогал макушку и, заметно смутившись, потянул из кармана платок.

— Туалет вон там, — показал лейтенант.

Лысый четко повернулся на месте, покинув импровизированный строй, и отправился устранять непорядок.

— Отставники, значит… — протянул задумчиво лейтенант.

— Ушли на вольные хлеба. Возраст, здоровье… Да и нервы не казенные.

— На маслице-то хватает? На вольных хлебах?

— А мы не прожорливые, — уклончиво ответил лохматый.

Вернулся лысый, уже без компрометирующей надписи.

— Хорошо, — сказал лейтенант. — Сейчас подтянутся мои ребята — утренний брифинг, постановка задач, разбивка по патрулям, все такое… Поэтому буду краток. Вам нужен урод. Мне — наоборот, совсем не нужен. Уроды, сами знаете, ребята ушлые: сегодня он тебе ботинки чистит, завтра ты ему, послезавтра весь город под его дудку пляшет. А я лично всем доволен и ничего не хочу менять. Стабильность и еще раз стабильность. Это залог нашего процветания. Ясно?

— Еще бы! — согласился лохматый.

— Не факт, что у нас вообще завелся урод, но сигналы были. Слухи, подозрения… Я проверил всех пришлых, кто осел тут за последние лет пять, — из списка никого нет. Вот зачем нужны вы. Умеете искать уродов профессионально, ну и действуйте. В рамках известного вам закона. Выйдете за рамки — вышибу из города к чертовой матери. Ясно?

— Ага, — сказал лохматый.

— Объясняю специфику места. Объясняю один раз. Здесь не просто зона отдыха, а ретрокурорт. Сюда не ездит шумная молодежь — ей у нас просто неинтересно. Тут все устроено для солидных взрослых людей. Воссоздана атмосфера прошлого века, как в старые добрые времена, когда мир еще не окончательно сошел с ума. Тихо здесь, ясно вам? Поэтому наши отдыхающие — люди непростые, каждый буквально на вес золота. Некоторые задерживаются надолго, кое-кто вообще остается в городе. А все почему? Да просто наш курорт — маленький, уютный, респектабельный. Значит, действовать вам надо аккуратно и с достоинством. Ясно? Умеете?

— А то! — заверил лохматый.

— А то есть мнение, что надо было вас упаковать в холодную еще вчера. Суток на трое. Дабы малость поостыли.

— Мы вчера только приехали, — непонятно объяснил лохматый.

— И?…

— Не освоились еще. Сегодня-то понятно все. Маленький, уютный, респектабельный курорт…

— Именно. Значит, ищите урода. Если найдете — скажете мне, я посмотрю, что он такое, а там решим. Если вздумаете его нейтрализовать без моей санкции — посажу вас обоих. Надолго. Ухлопаете по ошибке не того — посажу навечно. Кстати. Оружие?…

— Там все написано. — Лохматый кивнул на монитор.

— По-хорошему, надо бы его у вас изъять временно…

— Угу, — буркнул лысый.

— …но ограничусь предупреждением, — сказал лейтенант, делая вид, что ничего не слышал. — Вздумаете размахивать стволами — конфискую. И упеку обоих за нарушение общественного порядка. Вопросы?…

— Нет вопросов, — скучным голосом протянул лохматый, глядя в стену. — А если мутант окажется не из списка?

— Хрен вам, — твердо сказал лейтенант. — Я в эти игры не играю. И другим не советую. Очень не советую.

Лысый неодобрительно фыркнул. Лохматый весь подобрался и так поглядел на лейтенанта, что тот невольно отодвинулся назад вместе с креслом.

— Повторяю вопрос, — сухо процедил лохматый.

— Ну… — Лейтенант надулся. — Не слышал я, чтобы кто-то ловил неучтенного урода. Бродяг всяких оформляют, а деньги пилят, тоже мне загадка природы…

— Не бродяги, — подал голос лысый. — Дети.

— Неучтенные мутанты — это второе поколение, — произнес лохматый нараспев, слегка покачивая головой. — Дети, сеньор лейтенант. Только дети.

Лейтенант смущенно потупился.

— Ладно, увидите такого — скажите мне. Вызовем экспертов, оформим как положено.

— Вот это правильный ответ, — очень тихо сказал лохматый, почти что прошипел. Он неприятно ссутулился и буравил взглядом макушку лейтенанта. А тот, пряча глаза, все ниже клонил голову к столу.

В комнате заметно потемнело, хотя за окном вовсю разгорался день.

— Не заводись, — сказал лысый. — Сейчас-то зачем? Вечно ты заводишься, когда уже не надо.

Лохматый медленно расправил плечи, откашлялся и сообщил полицейскому:

— Правильный ответ, лейтенант Ортега, хвалю.

Лейтенант, упершись руками в стол, делал глубокие судорожные вдохи, будто вынырнул с приличной глубины. В комнате уже было совсем не душно, и не жарко, и не муторно, и не хотелось застрелиться, чтобы избавиться от бессмысленного мучения, по ошибке названного жизнью. В комнате было опять светло.

— Разрешите приступить к выполнению задачи? — елейно осведомился лохматый.

Лейтенант не без труда оторвал одну руку от стола и слабо махнул ею.

— Мы вернемся и доложим, — пообещал лысый и четко повернулся через левое плечо.

Выйдя на улицу, лохматый и лысый одинаковым движением положили руки на пояс, сунув большие пальцы за брючные ремни, и уставились в разные стороны. — Траттория, — сказал Барро. — Паста натурале, пицца мондиале и еще какая-то безграмотная хреновина. Спорю, все чересчур острое. Мексика, мать ее.

— Паб, — коротко доложил Кнехт.

— Паб, — согласился Барро.

Они неспешно двинулись по улице направо.

— Зачем ты его?… — спросил Кнехт.

— Извини, коллега. По глупости. Как-то я после вчерашнего не очень себя контролирую. Но мы это немедленно поправим.

— Он тебя разозлил?

— М-да… Разозлил… Да, пожалуй, сеньор лейтенант сильно разозлил меня.

— Когда именно? — не унимался Кнехт.

Барро почесал в затылке, зачем-то осторожно потрогал синяк под глазом и сказал:

— Я подумаю и отвечу… Стоп! Ух ты! Это что еще такое?

— «Библиотека», — прочел вывеску Кнехт.

— Сам вижу. Там внутри полным-полно книг. Проверь по списку, нам туда имеет смысл?… А то я так не помню.

Кнехт остановился, снял с пояса коммуникатор, потыкал в экран пальцем и ответил:

— Ноль.

Барро снова потрогал синяк.

— Да плевать, — сказал он. — Не могу я сразу из полиции — и в пивную! Это пошло. Даешь культуру!

В библиотеке было пусто, сухо, прохладно и сумрачно. Хранитель оказался старичком в тяжелых очках — словно нарочно его подобрали такого.

— Людвиг Фейербах! — отрекомендовался Барро. — Философ с большой дороги.

— Гегель, — произнес Кнехт сдавленно. — Просто Гегель. — И закашлялся.

Хранитель снял очки, протер их, водрузил обратно на нос и сказал:

— Ну, значит, сами разберетесь.

Барро пошел вдоль стеллажей с бумажными книгами, играя кончиками пальцев на корешках замысловатую мелодию. Несколько раз он останавливался и будто принюхивался.

Кнехт уселся за стол с компьютером и затрещал клавишами.

— Ой, какая прелесть! — воскликнул Барро где-то за стеллажами.

Хранитель, старавшийся делать вид, будто ему совсем не интересно, далеко высунулся из-за своей конторки.

— Чего там? — буркнул Кнехт.

— Якоб Шпренгер и Генрих Крамер с огромными комментариями. Чудо просто. Никогда такого не видел.

— Да-да, «Молот ведьм» у нас в самом полном издании, — обрадовался хранитель. — Цифровая версия продается, берите, не пожалеете. Еще что-нибудь историческое?

— Коллега Фейербах горячий поклонник инквизиции, — хрипло подсказал Кнехт. — Он с нее просто больной делается. Больной и дикий.

Хранитель поспешно спрятался обратно за конторку.

Вернулся Барро, отряхивая руки от пыли, встал над Кнехтом и заглянул через его голову в монитор.

— Ага, нашел мою книжку…

— Я уже купил ее для тебя. Отдашь с премиальных.

— Спасибо. Ты был прав, коллега Гегель, нечего тут делать, ни малейшего следа. Я надеялся на удачу. Подумал, вдруг сегодня везучий день.

— Работать надо! Тогда повезет.

— Вот зануда… — протянул Барро.

Они вышли из библиотеки, оставив хранителя в глубоком недоумении, и направились к пабу.

— А клиент где-то здесь, — сказал Барро. — Я сам его не чую, но мой опыт — чует. И особенно моя логика. Знаешь, бывает такое состояние, когда…

— Это тревожное состояние зовется похмельем, — буркнул Кнехт.

— Не считаю нужным оправдываться. Можно я буду выше этого? Спасибо. Глубоко тебе признателен.

Несколько секунд они шли молча, вдруг Барро шепотом выругался.

— Слушай, а ведь ты угадал насчет лейтенанта. Ну, подумал он, что мы играем в грязные игры, — эка невидаль. За это я просто хотел плюнуть ему в рожу… Нет, он разозлил меня раньше, раньше… И вот что я тебе скажу. Не видать нам денежек. Сеньор лейтенант Ортега решил взять мутанта на себя.

— Уверен?

— Абсолютно. Он выслужиться хочет перед начальством, крутизну свою показать. Еще один умник. Что-то много развелось их в последние годы, тебе не кажется?

— Еще один покойник, — сказал Кнехт. — И — да, кажется.

— В общем, не вижу смысла тут работать, — заключил Барро.

Подождал ответной реакции и, когда ее не последовало, добавил:

— Но выпить-то надо. Заодно поговорим.

Кнехт распахнул тяжелую дверь паба. Барро учтиво кивнул и прошел внутрь.

— А лейтенант не покойник, — бросил он через плечо. — Сам не полезет, щенят угробит двоих-троих. Вон топают — кандидаты на тот свет.

Кнехт в дверях оглянулся. По улице шли полицейские, трое совсем еще молодых ребят, очень гордых своей отутюженной формой, начищенными ботинками, а особенно — тяжелыми пистолетами в ярко блестящих кобурах.

Один из полицейских заметил Кнехта и улыбнулся ему.

— Тебе пива или чего покрепче? — спросил издали Барро.

— Боюсь, это не те люди, которые тебе нужны. — Других нет. Я слил инфу, пришли эти двое. Послушайте, сеньор капитан, так или иначе, они наведут меня на урода. А уж возьму я его сам, — сказал лейтенант. — Округ сэкономит на награде.

— Округ будет тебе благодарен, — отозвался в наушнике капитан. — А если удастся все сделать тихо — очень благодарен. Ну, ты меня понимаешь. Но только осторожнее с этими двумя.

— Вы их знаете, сеньор капитан?

— Просто слышал кое-что… Они любят фокусы, театральные эффекты — цену набивают, — вот за ними и тянутся слухи. Этот волосатый, Барро, много болтает и выпендривается, на самом деле он так отвлекает внимание на себя. Главный в паре — немец. Командир и основная боевая единица. А Барро просто ищейка, «нюхач», как они это называют. Владеет гипнозом, ты на всякий случай не смотри ему в глаза. И если что, ломай его первым, он треснет мигом.

— Когда они закончат свою часть работы, я выставлю обоих из города, и дело с концом.

— Аккуратно, чтобы у них не было повода упереться.

— Как я понял, их вышибли из Истребительной Бригады за разгильдяйство, — сказал лейтенант. — Там это зовется «уволены по медицинским показаниям». На самом деле они лентяи, выпивохи и трусы. Вряд ли им взбредет в голову упираться. Пойдут искать добычу полегче.

— Все-таки не забывай: эти двое разгильдяев — бывшие военные, и не простые. Тому, что они знают и умеют, в полицейской академии не научишься. Будь внимателен. Ладно, удачи тебе, и докладывай сразу. Возьми урода. Давно пора доказать, что мы это можем не хуже прочих. А то развелось, понимаешь, охотников за головами… Дикий Запад!

— Никакого Дикого Запада, — пообещал лейтенант. — Только не здесь.

Он повернулся к монитору и бесстрашно посмотрел в глаза оператору Шестой Международной Миротворческой Бригады Г. Барро (двенадцать личных нейтрализаций, двадцать восемь подтвержденных обнаружений, два законченных контракта, уволен по медицинским показаниям до истечения срока третьего).

— Надрать бы тебе уши, фокусник, — буркнул лейтенант. — Циркач дешевый… Ухлопал дюжину уродцев и решил, что крутой? Ничего, ты у меня попляшешь… После.

В пабе Барро залпом выдул кварту темного и блаженно обмяк на стуле. Кнехт заказал яичницу с беконом и апельсиновый сок.

— Как пойдем? — спросил он.

Барро удивленно поднял брови. Кнехт с каменным лицом ждал ответа. Барро вздохнул и сдался.

— Тупо, по секторам. Карту только надо. Городишко крошечный.

— Пригород зато большой… — Кнехта снова пробрал сухой кашель.

— Сильно болит?

— На себя посмотри.

— Мы больше так не будем, правда? — Барро потрогал синяк. — Выпендреж перед девочками того не стоил.

— Зато девочки слили нам инфу по мутанту.

— Которую им слил лейтенант… Слушай, а что это было вообще? Ну, между нами? Что-то новенькое, и оно меня беспокоит. Мы ведь раньше не дрались.

— Да мы и вчера не дрались. Ты хотел показать мне свой коронный удар в горло.

— Ничего не помню, — виновато признался Барро. — Показал? А как он бьется, удар этот? А ты?…

— Да оба мы хороши, — Кнехт издал короткий хриплый смешок, от которого нервно подпрыгнул бармен.

— Скучно жить, — сообщил Барро. — Вот и валяем дурака. Возраст, не иначе.

— Это алкоголь, — отрезал Кнехт.

— А я тебе говорю — возраст. Мне уже тридцать пять, и вчера было тридцать пять, и завтра будет. Опять тридцать пять. Кругом тридцать пять. И самые яркие дни позади, и самые красивые дела. Тоска — застрелиться в пору. Я эту идею лейтенанту транслировал, когда прижал его в участке, — видал, как мужик впечатлился?

— Пить надо меньше, — посоветовал Кнехт и кашлянул.

— Тьфу на тебя. Карту хочу, — сказал Барро.

Он встал и направился к стойке. Через минуту вернулся с бумажным путеводителем, раскрыл его и принялся изучать. Кнехт меланхолично жевал яичницу.

— Городишко крошечный, — повторил Барро. — За день весь его прочешем. Можно изобразить паб-кролл, это будет убедительно. Не спеша, руки в брюки, пройдемся по заведениям… Заодно поем горячего. Должны тут где-нибудь делать луковый суп-пюре. Не бывает курортных местечек, чтобы без лукового супа.

— Если тут пусто, двинем глубже на юг?

— Тут не пусто. Говорю с полной ответственностью, как бывший нюхач твоего взвода. Мутант здесь. Думаю, он рано подался в бега, добежал аж досюда и хорошо прикрылся. Сам не высовывается, действует через посредников. Вот его и не взяли до сих пор — он просто не виден. А лейтенанту настучал кто-то, у кого зуб на посредников мутанта. Или это вообще пустой донос был, голое вранье. Но мутант — есть. Он тут сидит давно и плотно, успел пустить корни.

— Пустил корни… Как грустно, — сказал Кнехт.

— Невыносимо, — поддакнул Барро. — Меня прямо слезы душат. У мутанта тут дом, может, даже семья, дети, все как у людей. И вдруг появляемся мы. И ставим мутанта толстой жопой к теплой стенке. Ужас просто. Но… В свете некоторых обстоятельств… А оно нам надо?

— Это мутант, — напомнил Кнехт и снова кашлянул.

— Нам не дадут нейтрализовать его. Спорим, когда мы наведем полицию на цель, нас выпрут из города. Допустим, мы вызовем группу зачистки — прощальный жест доброй воли, так сказать… Но ребятам лететь сюда верные сутки, а Ортега ждать не будет, поэтому кровавое месиво с активным участием полиции в роли фарша я обещаю. И мутант сбежит, ищи его потом. Не говори мне, что твой план именно такой.

— Поглядел бы я, как нас отсюда выпрут, — сообщил Кнехт безмятежно. — Поглядел бы, да.

— Мы вообще-то свободные люди теперь, — сказал Барро с нажимом. — Что, забыл? Мы работаем за деньги.

Кнехт допил сок и звонко припечатал стакан донышком к столу.

— Пойдемте, коллега, — сказал он.

Барро развел руками и встал.

Когда они вышли, бармен повернулся к компьютеру и набрал номер полицейского участка.

На улице двое привычно взялись за пояса и посмотрели в разные стороны. — Бармен стукнул, гад, — сообщил Барро. — Ух, солнце какое… Где мои темные очки?

— А вон тот парнишка на роликах — наружник, — сказал Кнехт.

— Ну обложили просто со всех сторон… Где очки мои, неужто я их в отеле забыл?

— Ты их вчера подарил своей прекрасной собутыльнице.

— О черт. Эй, парень! — рявкнул Барро на всю улицу. — Да куда ты так рванул сразу… Хм… Кого бы мне теперь спросить… О, сеньор! На пару слов!

— Что ж вы кричите, сеньор Барро, — сказал молодой полицейский, выскочивший быстрым шагом из-за угла. — Напугали парня на роликах — вон как рванул от вас. Тут не привыкли к крику, место тихое…

— …Респектабельное, — подсказал Барро. — Сеньор, а где бы мне купить респектабельные темные очки?

— Второй квартал налево, лавка Матиаса. Если скажете, что вы от Фернандо, — получите скидку.

— А очки точно будут респектабельные?

— Во всем округе дороже не найдете, — заверил полицейский. — И не кричите так больше, сеньор Барро, люди спят еще. Честь имею.

Когда полицейский убрался обратно за угол, Кнехт сказал:

— Что-то мне это напоминает. Тишина…

— Обычный курорт, — отмахнулся Барро. — Все гуляли до рассвета, теперь спят до обеда. Только мы да стражи порядка на посту. И кстати, прошлым вечером тут было совсем не тихо. Лично я чуть не оглох. И мы еще к морю не ходили, где всякие пляжные танцульки. Ненавижу.

— Вот это точно возрастное, — сказал Кнехт. — Ты работать думаешь?

— Как только куплю очки. Если трудиться из-под палки, то хотя бы в комфортных условиях.

В лавке Матиаса респектабельных темных очков не нашлось, только модные и дорогие. Барро, недовольно сопя, долго перебирал товар. Потом вдруг задумался. Небрежно бросил очередные модные очки в общую кучу. Обернулся к пожилому сонному приказчику, глянул на него в упор и ошарашил вопросом:

— А что, дед, жиды в городе есть?!

Приказчик впал в ступор и ничего не ответил.

— Стукнул дед в полицию, — сообщил Барро, стоя посреди улицы и недовольно озираясь. — И еще кому-то стучит. Ох, сейчас начнется… Бедлам и пандемониум. Весь городишко на уши встанет. Запомнит он нас. — Ты иногда бываешь невыносим, — заметил Кнехт.

— Очки хочу, — сказал Барро. — И чашку лукового супа.

— Теперь нас пасут двое.

— Через полчаса нас будет пасти все свободное от работы население. Тут-то мы его и понюхаем. Слушай, вот я вижу кафе «Парижский дворик». И думаю…

— А я вижу еще один паб.

— Паб, — согласился Барро и тоскливо зевнул.

Первым делом он как следует напугал официанта.

— Меня зовут Жак Деррида, — доверительно сообщил Барро. — Я, видите ли, француз. А это коллега Ле Бон. Мы прогрессивные мыслители, на гастролях тут. И нам нужен французский луковый суп! Иначе труба!

Юный официант, что-то промямлив, удрал и больше не появлялся. Спасать заведение от агрессивных мыслителей пришел старший смены.

В пабе лукового супа не оказалось. Кнехт взял кружку темного, а Барро, после мучительного раздумья, тоже кружку темного и еще айриш стью.

— Поесть-то надо, — объяснил он.

Вместо миски густой мясной похлебки ему принесли нечто в горшочке.

— Айриш стью?… — недоверчиво спросил Барро.

— Как заказывали, мсье Деррида, — заверили его.

Барро осторожно приоткрыл крышечку, заглянул в горшочек, принюхался, хмуро огляделся по сторонам и сказал:


— Ты не поверишь, коллега, но тут все, включая шеф-повара, уверены, что это именно айриш стью. Что оно такое вот.

Кнехт тоже заглянул в горшочек, принюхался и поставил диагноз:

— Еда.

Барро отхлебнул пива и запустил в горшочек вилку. Некоторое время он жевал, а потом сказал:

— Чертовски не хочется работать.

Кнехт в ответ только фыркнул.

— Чертовски не хочется, — повторил Барро.

Он воткнул вилку в горшочек, встал, упер руки в боки и повернулся всем телом из стороны в сторону. Вышел из-за стола, сделал несколько шагов вперед, потом в сторону. Официанты, сгрудившись у барной стойки, опасливо наблюдали за его эволюциями.

Барро покрутился на месте, вернулся к столу и в два глотка допил пиво. Отошел к окну и уставился на улицу.

— Я ж тебе говорил — паб, — сказал Кнехт.

— А я что, упирался?… Какая прелесть эти маленькие респектабельные городки… А помнишь тот поиск в Эл-Эй? Когда у меня шкура облезла на нервной почве? Три месяца ни малейшего следа! Ужас.

— Это ты не застал поиск в Москве. Вот где мы застряли намертво. У некоторых из наших там сейчас дети растут.

— Подумаешь, дети. Что это доказывает?

— Что там много красивых женщин и очень сильный фон. Мы просто не могли работать.

— Из-за женщин? — Барро по-прежнему смотрел в окно.

— Из-за фона. Нюхач брал мутанта со ста метров, не дальше. Поэтому у русских нюхачи считались простыми операторами, вот как я. И тут мы приперлись, крутые, учить их вздумали. А они только смеялись над нами.

— Это меня в Москве не было, — надменно заявил Барро, возвращаясь к столу. — А что у них так фонило?

— Русские, — сказал Кнехт просто. — Ну?…

Барро почесал в затылке.

— Пойдем. След очень приличный. И между прочим, ты прямо на нем сидишь.

— Я знаю. — Кнехт кивнул с самым невинным видом. — Я нарочно тут сел. А то ведь ты с похмелья ни черта не соображаешь.

— Скажи еще, что разобрал характер следа, ты, прогрессивный мыслитель. — Барро обиженно надулся.

— Нет, но я могу судить по твоей реакции. Научился за столько-то лет. Сюда захаживает один из посредников, верно?

— Пойдем… Командир, — сказал Барро.

По улице Барро шел медленно, всем своим видом показывая, как он вял, ленив и расслаблен. Кнехт держался чуть сзади и сбоку. Барро часто останавливался, разглядывая витрины лавок и магазинчиков, вдруг сворачивал в переулки и тут же возвращался, один раз надолго встал у ничем не примечательной скамейки, потом взялся рассматривать пальму, да так пристально, будто вот-вот на нее полезет. Кнехт покорно сопровождал нюхача. Это выглядело как сосредоточенная работа, как поиск следов на местности. Это и было работой, только на самом деле Барро ничего не искал. Общее направление он и так вычислил, теперь ему нужно было узнать как можно больше деталей. И информация сама шла к нему, стекаясь со всех сторон. Люди глазели на удивительного чужака, прячась за занавесками и тонированными стеклами окон, дверей, витрин. Люди знали, что чужак ищет «урода». Это настораживало и завораживало. А когда он заинтересовался «жидами», это просто ошеломило. Слух разнесся по городку мгновенно, и теперь каждый считал долгом как следует рассмотреть чужого.

Помимо синяка под глазом, в нем не было ничего особенного. Бесформенная цветастая рубашка с короткими рукавами, белые тонкие брюки, белые легкие туфли. Так же был одет его лысый приятель, только брюки и туфли он носил бежевые.

Два беспечных оболтуса средних лет, которые вчера напились и подрались. Такие не задерживаются на ретрокурортах. Здесь для них слишком тихо и дорого. Побродят денек-другой, вспомнят милые города своего детства, повздыхают об ушедшей эпохе, опять напьются и наконец уедут туда, где современно. Уберутся в большой мир, где шумно и быстро, где повсюду в воздухе плавают голограммы, а сам воздух так накачан рекламными запахами, что не продыхнешь.

Опасный мир, породивший мутантов, потом долго истреблявший их, теперь добивающий выживших, но так и не ответивший на главный вопрос — правильно ли это.

Странный мир, так и не ответивший ни на один из множества главных вопросов, включая самый главный — зачем это все.

Загадочный мир, который сто раз мог погибнуть, но все еще как-то держался, с каждым днем усложняясь и усложняясь, порождая очередные страшные угрозы, смело преодолевая их и тут же создавая новые на пустом месте.

Эти двое были оттуда. Они не мечтали сбежать отдышаться на тихий островок спокойствия, как нормальные курортники. Нет, они просто заглянули сюда и скоро уберутся.

Поскорее бы.

Солнце поднималось выше, и все сложнее было идти по теневой стороне улиц — она таяла на глазах. Но Барро по-прежнему брел в известном только ему направлении, а Кнехт невозмутимо шагал рядом. Вдруг Барро резко остановился, помотал головой и огляделся пустыми глазами.

— Не переигрывай, — попросил Кнехт. — Ну?

— Картина в целом ясна. Надо бы группу сюда вызвать прямо сейчас, — сказал Барро, озираясь. — Для очистки совести хотя бы. А с другой стороны — какой смысл? Они не успеют… Черт возьми, опять паб! Это уже просто неприлично. Местные подумают, будто я — айриш-алкоголик.

— Не похож. На айриша.

— Но поесть-то надо, — сказал Барро и быстро нырнул в дверь.

В пабе он тем не менее решительно потребовал текилы, а про еду даже не вспомнил.

Кнехт ушел в дальний угол, там присел на диван за низеньким столиком и взялся за свой коммуникатор.

Барро принес от стойки не рюмку текилы, а бутылку. Кнехт неодобрительно поглядел на емкость, но промолчал.

— Маскировка, — объяснил Барро, посыпая сгиб ладони солью. — Уж если играть алкоголика, то надо убедительно. Налить тебе на два пальца?

— Нет. — Кнехт сосредоточенно водил пальцем по экрану коммуникатора.

Барро лизнул соли, выпил и, жуя дольку лайма, отвалился на спинку дивана.

— Только не вздумай прямо сейчас вызывать подмогу и вообще разводить аларм, — сказал он. — Сначала поговорим.

Кнехт недобро прищурился.

— А не пойти ли тебе… Поискать лукового супу? — спросил он.

— Нет, — отрезал Барро. — Оставь в покое свой ком и выслушай меня. Есть идея. Плодотворная дебютная идея.

— Опять?!

— Но в прошлый-то раз получилось.

— А в позапрошлый мы драпали — только пятки сверкали.

— Я тогда перестарался, виноват. Но в прошлый-то… А?

— Не мое это, — сказал Кнехт. — Не мое амплуа. То есть я могу, но не получаю никакого удовольствия.

— Ты просто стесняешься признать, что в тебе погиб великий актер, — настаивал Барро. — Давай по маленькой — и все обсудим!

Он принялся разливать текилу. Кнехт убрал коммуникатор на пояс и с обреченным видом взялся за солонку.

— Я так понимаю, мы влипли, — сказал он. — И выхода нет. И ты хочешь сначала подстраховаться.

— Ты еще не знаешь, насколько мы влипли. А когда узнаешь, сразу примешь мой план действий, — пообещал Барро.

— Чего я не знаю? Ну, коллега, прозит.

— Ничего. Коньо, коллега.

Кнехт прожевал закуску и сказал:

— Я не знаю одного: имени. А вот степень угрозы…

— Порядок цен, — перебил его Барро.

— Рановато тебя сегодня развезло, — сухо произнес Кнехт.

— Да пойми же наконец, коллега, мы больше не служим. Мы работаем за деньги.

— Я — служу, — холодно сказал Кнехт.

Подумал и добавил:

— А ты как хочешь.

Барро поймал его за пояс и дернул вниз. Кнехт, который уже вставал, неловко сел обратно на диван.

— Спокойно, спокойно, коллега, — сказал Барро. — Я вспомнил: после того, как я показал тебе свой коронный удар в горло, ты показал мне свой коронный удар в глаз. Счастье, что промазал. Давай сегодня обойдемся без этого. И завтра. И вообще.

— С чего ты взял, что у нас будет завтра и вообще? — буркнул Кнехт.

— Ни с чего. Можем погибнуть уже сегодня. Надо, конечно, постараться, чтобы этого не случилось, но… В общем, у нас тут клиент на миллион. Да-да, подбери челюсть, на миллион. Нам этих денег не видать по-любому, но приличные комиссионные я добуду. За моральный ущерб, так сказать. Чтобы потом наши сыновья не говорили: мол, их геройские отцы сдохли отважными голодранцами…

— Ты уверен?…

— Я тоже, как и ты, не знаю имени. И это все, чего я не знаю.

Кнехт начал отгибать пальцы.

— Марио. Роза. Алекс. Владимир…

— Дастин, — закончил Барро. — Только не старина Дасти. Он бы засек нас первым и пришил лично, еще вчера. Просто из любви к убийству. И рванул бы дальше на юг.

— Да ладно тебе, — сказал Кнехт. — Как же, убил меня один такой. Я тоже люблю убивать всякую сволочь… Черт побери, что мы натворили. Мы наверняка вспугнули его. Он должен был унюхать нас прямо с утра. Сколько осталось времени, как ты думаешь?

— Часа два-три. Он не может сорваться из города сразу, колеблется. Что-то его тут держит, и крепко держит. Но постепенно он соберется с духом и либо удерет, либо сам пойдет на обострение.

— Там? — Кнехт ткнул большим пальцем за спину.

— Я тобой горжусь, коллега. Пятьсот метров и немного вверх. Второй этаж, думаю. Ну, еще по маленькой? Чисто для куражу.

— Ни в коем случае. — Кнехт снова взялся за коммуникатор. — Одного не понимаю — если он тут обустроился и зажил нормально, то как позволил себя засветить?

— Вот так и позволил, — отмахнулся Барро. — Потому что обустроился и расслабился. Не такие уж эти ребята монстры и мастера. Я был не слабее Розы или Марио. И я тебе говорю: десять человек, двадцать взять под контроль — это еще куда ни шло, да и то с перепугу или когда очень надо. Но в масштабах города даже уникум вроде Дасти может только задавать тенденции. Полегоньку капать людям на мозги день за днем. Спорим, это идея мутанта насчет ретрокурорта. Десять лет назад здесь была просто зона отдыха. А вот пять лет назад…

— Марио, Роза, Алекс?

— Пустой разговор. Каждый из них был в той или иной степени повернут на покое и тишине. Я тоже люблю, когда тихо. Это нам ничего не даст. Пожалуй, не Алекс. Уж своего любимого тренера я бы сразу вычислил.

— Ладно, — сказал Кнехт. — Вызываю группу.

— А смысл? Впустую дернешь ребят, у которых и так полно работы. Им сюда добираться сутки минимум.

— Если упустим клиента — двинут по горячим следам.

— Без толку, это я тебе как нюхач говорю.

— А что ты предлагаешь?

— По маленькой, — сказал Барро. — И пойдем вышибать из жидов наши комиссионные.

— Ты знал?… — Кнехт сделал большие глаза. — Я думал, ты наобум ляпнул…

— Просто совпало. — Барро усмехнулся. — Даже не догадывался.

— Вызываю группу, — повторил Кнехт.

— Да хоть всю Шестую Миротворческую Бригаду. Толку-то. А что, вызывай. Давно я наших не видел. Соскучился.

С этими словами Барро потянулся к бутылке.

На вывеске было написано: «Ландау и Ландау. Консультанты». У дверей скучали двое молодых полицейских, делая вид, что стоят тут просто так, без дела. — Во напугались-то, — сказал Барро. — Эй, ребята, посторонись.

Полицейские деревянно шатнулись в разные стороны и, когда дверь закрылась, встали на прежнее место.

— А чего мы тут?… — спросил один.

— Да черт его знает, — ответил другой.

В приемной гостей прямо с порога обволокла уютная прохлада и окружила сдержанная роскошь. Хватало одного взгляда, чтобы понять — с местными тут не работают. Консультанты Ландау и Ландау давали ответы на такие вопросы, о существовании которых простой человек даже не подозревал.

Именно в этих вопросах — как незаметно управлять людскими массами к своей выгоде и общему удовольствию — хорошо разбирались беглые мутанты, те, что «из списка». Это было их призвание: влиять на людей.

Умиротворять.

Барро повелительным жестом осадил секретаршу — та уселась за свой стол и принялась что-то резво печатать. Кнехт отворил дверь в кабинет.

За дверью обнаружился стильный интерьер, а в нем — холеный красавец средних лет.

— Ландау хочу, — сообщил Барро.

— Давид Ландау к вашим услугам, господа, — произнес красавец с достоинством. — Присаживайтесь.

— Сам присядь, — сказал Барро. — И не болтай.

Красавец послушно уселся и замолчал. В приемной раздались торопливые шаркающие шаги.

— А вот и правильный Ландау! — Барро довольно потер руки.

В дверях появился седой мужчина, не старик на вид, но с заметной усталостью в глазах.

— Абрам Ландау, консультант. С кем имею честь?…

— Томас Торквемада, — весело представился Барро. — Налоговый инспектор!

— Доктор Геббельс, — хмуро сказал Кнехт. — Травматолог.

У Ландау-старшего голова ушла в плечи и забегали глаза. Барро и Кнехт молча ждали. Наконец консультант взял себя в руки, более-менее распрямился, посмотрел на притихшего Давида и хрипло спросил:

— Парня-то моего за что?…

— Не волнуйтесь, он просто дремлет, — сказал Барро. — И ему снится то, что он больше всего любит: большая куча денег. А мы поговорим. Коротко и конкретно. Мы ведь с вами деловые люди, верно? Компетентные и не жадные, ага?

Кнехт подошел к Ландау вплотную и мимо него уставился тяжелым взглядом в приемную, где секретарша интенсивно работала с документами. Ландау оперся плечом о косяк, опустил глаза и, глядя в пол, выдавил:

— Валяйте.

— Люди по-разному относятся к мутантам, — сказал Барро. — Некоторые им втайне симпатизируют. Ну, понимаете, естественное сочувствие гонимым и несчастным. Есть даже единицы, которые им по доброй воле помогают. А знаете, кого нет? Нет людей, которые сочувствуют тем, кто наживается на мутантах. Таких ненавидят.

— Чего вы хотите? — прошептал Ландау.

— Беглый мутант не может сидеть без дела, — продолжал Барро, словно не слыша. — Не может не проявлять свою сущность. Там, где мутант есть, он будет изменять мир. Иначе он не мутант. Но когда он в бегах, когда прячется от погони, ему нельзя действовать напрямую — он же сразу засветится. Нужны посредники. И такие, конечно, находятся. Ловкие, деловитые, умные посредники. Они знают, что мутант, по обычным человеческим меркам, безумен. Ему не надо денег — была бы крыша над головой, не надо славы… Нужно только занятие. Нужно, чтобы кто-нибудь говорил с его голоса. И таким образом изменял мир. В ту сторону, в которую нужно мутанту. И тогда все довольны. Не правда ли?

— Сколько? — спросил Ландау. — Сколько, черт вас побери?

Кнехт щелкнул пальцами. Ландау испуганно отпрянул в сторону. Появилась секретарша и протянула боссу ладонь. На ладони был коммуникатор.

— Всего лишь сто тысяч, — сказал Барро. — По договору об оказании консультационных услуг, хе-хе. И тогда мы с доктором Геббельсом никому не расскажем. Ни-че-го.

— Какие гарантии?

— Слово, просто наше слово.

Ландау молчал, раздумывая. Кнехт хмурился. Барро улыбался.

— Знаете, молодой человек, не расслышал ваше имя…

— Торквемада. Томас Торквемада.

— Знаете, молодой человек… — Ландау наконец-то нашел силы поднять глаза на Барро. — В истории моего народа много черных страниц, это всем известно. Но самые черные — те, на которых записаны имена предателей. Имена иудеев, которые продавали своих. Выдавали соплеменников на расправу…

— Да-да, — перебил Барро. — Вас, например, предали Голдберги. Виноват, что не сказал раньше, но я это только сейчас разглядел. Голдберги решили так нагадить конкурентам. Все как обычно, ничего личного. Просто гешефт.

Ландау от этой новости вяло отмахнулся. Он и так много сил тратил на то, чтобы говорить. Старику было страшно рядом с этими двумя, и противно было, и он боялся вызвать их гнев — но еще больше он хотел высказаться до конца.

— Вы же нюхач, молодой человек, не правда ли? И ваш товарищ, он ведь тоже из этих… Истребительная Бригада. Скажите, вы оба, что вы чувствуете, когда… Как это у вас называется… Нейтрализуете мутанта? Идете по следу, а потом убиваете его?

— Счастье, — сказал Кнехт.

— Стыд, — сказал Барро.

— Ну, хоть одному из вас стыдно… — Ландау прижал по очереди пять пальцев к экрану коммуникатора, потом мазнул электронной машинкой по плечу, где был вживлен чип. Коммуникатор пискнул.

— Забирайте свои тридцать сребреников. А теперь разбудите Давида и уходите.

Барро небрежно щелкнул пальцами в сторону младшего Ландау. Тот всхрапнул, дернулся и принялся тереть глаза.

— Вы не поняли, — мягко сказал Барро. — Когда я говорил про стыд, я имел в виду совсем другое. Мне мучительно стыдно того, что еще один из наших — предатель.

— Но в чем они провинились?! — шепотом вскричал Ландау.

— Да как обычно. В том, что родились на свет.

Полицейских у дверей было уже трое. — Ребята, — сказал Барро. — Выручайте. Я хочу солнечные очки «Рэй-Бэн», классическую модель «Предэйтор». И я хочу французский луковый суп-пюре. Где?!.

Прежде чем полицейские собрались с мыслями, Кнехт крепко взял нюхача под руку и потащил за собой.

— Мы в паб? — с надеждой спросил Барро. — Мне нужна передышка.

— Десять минут. И максимум одна выпивка.

— Пятнадцать и две!

— Двенадцать с половиной и полторы! За что ты торгуешься?! — на полном серьезе возмутился Кнехт. — Ты хоть понимаешь, за что торгуешься?

— За свое здоровье.

— Уйдет ведь! В любую секунду уйдет! И ищи потом!

— Никуда она не уйдет. У нее тут дочь растет.

Лицо Кнехта вытянулось.

— Роза…

— Ага, Розита. Дочери примерно лет пять. Это многое объясняет, не правда ли? Роза дезертировала уже беременной. И этот город она обустраивала под свою девочку, для нее, ради нее. Точно такой же городок, в каком выросла сама. Хотела для малышки безмятежного детства. Вот что ее здесь держит — весь город. Если у Розы не хватит духу сбежать, она будет обороняться, не жалея никого. Нам придется идти к ней по трупам.

— Нас запросто подстрелят, — сказал Кнехт деловито. — Она стянет к дому всю полицию. Нарочно не попадут, но я боюсь случайной пули.

И тут же добавил:

— Интересно, кто отец?

— Точно не я! — Барро неумело перекрестился.

— Уже легче. И не я.

— Уже легче. А ты уверен?

— Категорически, — заявил Кнехт и тоже перекрестился. — А ты уверен?

— Абсолютно.

— Это хорошо. Но что делать? Ребенок!

— Я знаю, чего не надо делать, — твердо сказал Барро. — Не надо делать проблемы. Девочка скорее всего тоже мутант. Неучтенный, вне списка. То есть от десяти тысяч до плюс бесконечности, смотря по результатам экспертизы. Поскольку это отродье Розиты, я оцениваю девочку в районе миллиона. Сам понимаешь, никто на свете не заставит меня убить ребенка, который стоит миллион!

— Черт побери! — воскликнул Кнехт. — Как хорошо, что мы теперь работаем за деньги!

Они ввалились в паб и с порога заказали виски.

— Самую дорогую отраву, какая есть! — распорядился Барро. — И много льда!

Кнехт взялся за коммуникатор.

— План такой, — сказал он. — Розу нейтрализуем. Девчонку глушим, берем под мышку и делаем ноги. Я сейчас отправлю доклад по полной форме и попрошу, чтобы выслали прикрытие и экспертов. Нам понадобится та еще поддержка. Ближайшие несколько часов за нами будет гоняться вся полиция континента. Пока не докажем, что брали мутантов, и командование Бригады не утрясет все формальности… Значит, сейчас угоним машину, двинем к Розе, потом рванем к аэродрому, там угоним самолет — и полным ходом на север.

— Ты прямо гангстер, — усмехнулся Барро. — Только не перевозбудись.

— Я прямо будто снова на службе, — поправил его Кнехт.

— Вот на службе ты и вел себя как чистый гангстер. Цель оправдывает средства, ага?

— Что не так? — насторожился Кнехт.

— Давай выпьем, — сказал Барро.

— Не задерживай. Что не так?

— Допустим, у меня предчувствие. Веришь?

— Какое еще предчувствие?! Чего ты вдруг сдулся? Сюда направляется лейтенант Ортега, верно? Да и черт с ним!

— О да, тут я согласен, черт с ним… — Барро поднес стакан к губам — и опустил. — Не верится, что это может быть моя последняя выпивка.

Кнехт укоризненно поглядел на нюхача, взял стакан, демонстративно проглотил виски будто воду и продолжил возню с коммуникатором.

— Ага, вот вы где! — донеслось от дверей. — Эй, вы, двое!

Кнехт на окрик никак не среагировал. А Барро снова поднял стакан и сказал:

— Ну, за то, чтоб не последняя!

К столику подошел лейтенант в сопровождении аж четверых полицейских.

— Сеньоры Габриель Барро и Эгон Эрвин Кнехт. Вы задержаны. Будьте добры сдать оружие и проследовать с нами в участок. Фернандо, зачитай сеньорам их права.

— За что задержаны-то? — лениво спросил Барро.

— Там сообщим.

— Обязаны на месте.

— Да черта с два, тут вам не Европа. Стволы на стол! Будете выпендриваться — пойдете в наручниках.

Коммуникатор Кнехта сыграл бравурную мелодию.

— Готово, — сказал Кнехт, убирая машинку на пояс. — Лейтенант, я что-то пропустил? Как дела? Хотите с нами выпить?

— Стволы на стол! — прошипел лейтенант.

— Мы задержаны, коллега, — лениво сообщил Барро. — По обвинению в разжигании межнациональной розни. Часика три придется в участке посидеть минимум, а то и до завтра проваландаемся.

— А все ты со своими жидами! — рявкнул Кнехт.

— Ага, — согласился Барро. — Допрыгался, националист проклятый. Это у меня в генах: кастильская кровь.

— Да я вообще генетически — фашист! — заявил Кнехт.

— И я фашист!

Полицейские, дружно отвесив челюсти, наблюдали, как внутри пары идет непонятная борьба. Полицейским, даже самоуверенному лейтенанту, очень не хотелось связываться с этими двумя. Будь их воля, они бы вообще плюнули и ушли от греха подальше. Но что-то их тут держало. А лысый и лохматый увлеченно общались. Лысый нажимал, лохматый выкручивался.

Они пытались договориться — и никак не могли. Им надо было решить нечто очень важное, и от их решения зависело сейчас множество жизней. Полицейские чувствовали это и все медлили вмешаться.

Ведь кто его знает, о чьих именно жизнях шел спор.

— Да просто сволочь ты, а не фашист, — сказал наконец Кнехт устало. — Обычная сволочь. Эй, лейтенант, пошли в участок. Надоело ломать комедию. Было бы перед кем.

Их посадили в зарешеченные каморки и оставили в покое. Сказали, пока адвокаты не придут, тут посидите тихонько. Забрать оружие и коммуникаторы у них забыли — Барро решил, что это будет чересчур. Двое задержанных могли покинуть участок в любую секунду. Но они сидели, разделенные толстой решеткой, и молчали. Первым не выдержал Барро.

— Извини, коллега, — сказал он. — Простишь ли ты меня когда-нибудь, сволочь этакую?

— Заткнись, пижон волосатый, — ответил Кнехт. — Актеришка.

— Я ведь ради общего дела стараюсь.

— Хорошо стараешься — подвел в самый важный момент!

— А если у меня предчувствие?!

— Нострадамус хренов.

— А что я могу?… Я же не нарочно… С предчувствием, знаешь ли, не шутят!

— У тебя всегда предчувствие, когда пахнет дракой. Кассандра ты несчастная.

— Может, поэтому мы до сих пор живы? — спросил Барро вкрадчиво. — Я не боюсь драки, я боюсь нелепой безвременной гибели.

— Господи! — взмолился Кнехт. — Как было легко с этим уродом, когда мы служили! И как невыносимо трудно сейчас! За что, за что мне такое наказание?!

— Этот урод сегодня заработал тебе полсотни тысяч, — напомнил Барро. — Деньги буквально упали с неба на твой расчетный счет.

Кнехт фыркнул и отвернулся.

— Ну и ладно, — сказал Барро. — Тебе, допустим, все равно, ты у нас святым духом питаешься, а вот твоя супруга меня точно похвалит. Она меня ценит, не то что некоторые. Она верит, что у меня бывают предчувствия. Хотя ни разу не ходила со мной на операцию.

— Если бы она сходила с тобой на операцию, ты бы сейчас лежал в гробу, — отрезал Кнехт. — Она бы оторвала тебе башку за один-единственный твой типичный выкрутас.

— Кстати о выкрутасах. Я не могу тебя заставить, ты знаешь, я могу только просить. Так вот, умоляю, когда Роза придет на нас посмотреть, не вздумай стрелять в нее. Шанс попасть у тебя будет процентов десять, а если промажешь, она точно из города сбежит. И нам тоже придется бежать отсюда, а я что-то устал сегодня.

— Да я и не собирался в нее стрелять. — Кнехт снова фыркнул. — Другие найдутся.

— Вот и замечательно.

— Да я честно не собирался.

— Вот и замечательно, — повторил Барро. — А то очень неустойчиво все. Я верно понял, ты запросил нам прикрытие и экспертов, но группу не отзывал? Извини, я правда устал…

— Успокойся, — сказал Кнехт. — Провидец фигов. Группа уже в пути. И теперь ребята знают, кого мы им тут сосватали.

— Ну вот и не спугни клиента.

— Я буду мил и ласков, — пообещал Кнехт. — Ибо что еще мне остается, когда напарник отказывается работать?!

— Через сутки здесь высадятся двадцать бойцов и проведут нейтрализацию. Так мы и долг свой выполним, и останемся живы-здоровы, и будем даже при некоторых деньгах. Если не спугнем Розу. Теперь объясни: что я сделал неправильно?!

— Да все ты сделал правильно… Но мне почему-то очень хочется снова дать тебе в глаз! — рявкнул Кнехт и закашлялся.

Барро улегся на жесткий топчан и закинул руки за голову.

— Работаю приманкой, — сообщил он. — В который уже раз, надоело до чертиков. То ли дело с этими жидами, лихо мы их сделали. Знаешь, отчего так популярен рэкет? Да просто им может заниматься любой кретин. Вот вроде меня. А я сейчас, вместо того чтобы лопатой грести деньги, лежу и работаю наживкой на акулу…

— Слышь, ты, наживка, — позвал Кнехт. — Я все забываю тебе сказать. Ты опять наврал про мутантов, будто они сами родились на свет. Зачем? Мне не нравится этот миф. В него и так уже верит каждый второй. А скоро поверят все.

— Это большой миф. — Барро потянулся всем телом. — Он красивый, трагический и по аналогии понятный любому кретину. Он ведь списан с бытующих мифов. Вон с того же еврейского.

— И чем он лучше правды?

— Тем, что в нем правды — ни слова, — сказал Барро твердо. — По-твоему, что я должен был объяснить Ландау? Что Шестую Миротворческую набирали из романтически настроенных щенят? Что нас искусственно модифицировали для службы во имя мира? Что мы верные псы человечества, а наш долг — защищать и служить? Но вот какая неприятность: добрая половина из нас, насмотревшись на кровищу, сбрендила, нарушила присягу и пошла спасать мир от него самого! И пришлось нас, уродов, выколупывать изо всех высоких кабинетов, что нашлись на Земле. Изо всех правительств, корпораций, парламентов, церквей и так далее… Потому что мы решили железной рукой привести человечество к счастью! Умиротворить его раз и навсегда к такой-то матери… А открытая, гласная охота на мутантов по градам и весям — только ширма, поскольку на местах оседают самые безвредные. Это я должен был сказать Ландау?

— Безвредные-то они безвредные, — заметил Кнехт, — а вот завтра Розе как взбредет в голову учинить тут секту… Томми-Святоша угробил триста душ одним махом. А ведь такой был лапочка. Безвредный!

— Томми всегда был психом. Роза-то более-менее в порядке.

— Да, но сможешь ли ты поручиться за ее дочь?

— Да я за своего детеныша поручиться не могу! — выпалил Барро с неожиданной злобой.

— Не дури. Отличный парень.

— Ага, только я чуть не поседел в одночасье, когда увидел, как он взглядом ложки гнет…

— Врешь! — Кнехт подпрыгнул на топчане.

— Это был просто фокус. Парень купил учебник юного чародея и решил папу разыграть. А папа едва не рехнулся от ужаса.

— Предупреждать надо… — попросил Кнехт. — Я сейчас знаешь как испугался?

— Неправда, — возразил мягкий женский голос. — Ты не умеешь пугаться, Эгги. Ты никогда не боялся.

— Это разные вещи, — сказал Кнехт, не оборачиваясь. — Заставить меня бояться трудно. Но испугать-то можно. Привет, дезертир. Хорошо прикрываешься. Я засек тебя только на крыльце.

— Невежливо сидеть к дамам спиной, ты не находишь?

Кнехт медленно повернулся. В коридоре стояла женщина — невысокая, пухленькая и круглолицая. Смоляная коса до пояса завершала картину совершенной… безобидности. Женщина держала за руку такую же упитанную девочку лет пяти. Ребенок увлеченно грыз большущую конфету.

— Ну тебя и разнесло, Розита! — ляпнул Кнехт.

Барро приподнялся на топчане и заинтересованно уставился на гостей.

— М-да, — сказал он.

И снова лег.

— Знаете что!.. — Гостья задохнулась от возмущения.

— Знаем, знаем, — буркнул Кнехт. — Ты нарушила присягу, родила и растолстела. Еще плохие новости есть?

Женщина круто повернулась и ушла, волоча за собой девочку.

— Она всегда любила покушать, — подал голос с топчана Барро.

— Пожрать, — уточнил Кнехт и тоже лег.

— Ах, мальчики, только не надо про спагетти, я на диете! Ох, мальчики, я на нервной почве опять набрала лишний килограмм… Но согласись, в двадцать лет Розита была чертовски хороша!

— Тогда и я был чертовски хорош, — заявил Кнехт. — В двадцать лет это не проблема.

— А я и сейчас ничего.

— Если бы, — сказала женщина, снова появляясь в коридоре. — Два потасканных облезлых придурка. И может, я дезертир, а вас-то — выгнали! Трусы, лодыри и пьянь, вот кто вы оба.

— Что за эпитеты, Розита. Ребенку вредно такое слушать.

— А он и не слушает, он выше этого. Эгон, какого черта вы тут делаете?

— Посадили, вот и сидим, — объяснил Кнехт.

— Какого черта вы в моем городе?!

— А-а…

— Если честно, мы тут случайно… — начал Барро.

— Заткнись, Гейб. Ни слышать, ни видеть тебя не желаю. Матерь божья, куда все пропало, от тебя же ничего не осталось! — воскликнула женщина в сердцах. — Ты все пропил — и свой талант, и остатки совести заодно! Подумать только — охотник за головами! Свободный художник Габриель Барро… Да на тебя смотреть больно!

— Ой-ой-ой… — пробормотал Барро язвительно и перевернулся на бок.

— Мы тут случайно, — сказал Кнехт. — У твоих Ландау конфликт с Голдбергами. Тебе надо было подмять под себя обе семьи, а ты, как обычно, разинула варежку. Вот Голдберги и сдали Ландау полиции. Сказали, на них работает мутант. Сами в это не веря, просто чтобы нагадить. Ортега тоже не поверил, но слил инфу на городское дно. А мимо проезжали мы…

— Проползали по дну, — уточнила женщина с плохо скрываемым отвращением.

— Хотя бы. А ты, как всегда, считала ворон — и засветилась. Сто раз я тебе говорил: не зевай на работе, убьют! Без толку… И вот мы здесь. Буэнос диас, Розита. Есть идеи?

Женщина думала. Девочка грызла конфету, сверля Кнехта черными глазенками. Барро, казалось, уснул.

— Я хочу только одного, — медленно проговорила женщина. — Чтобы меня оставили в покое. Ты ведь больше не служишь, Эгон, верно? Значит, ты не вызвал группу. Смотри на меня!

— Мы работаем за деньги, — сказал Кнехт. — А ты стоишь миллион. И неизвестно, во сколько оценят девочку. Нужна мне тут группа? Я собирался нейтрализовать тебя, а девочку выкрасть и удрать через границу. Прости уж за такую прямоту. Вот я и говорю теперь — есть идеи, Розита?

— Полтора миллиона, и мы забудем о тебе навеки, — подал голос Барро.

— Заткнись! — крикнула женщина.

Воздух в камере Барро сгустился и потяжелел. От мужчины, лежащего на топчане, остался только расплывчатый силуэт. Неподвижный силуэт.


— Никогда ты его не любила, — бросил Кнехт. — Смотри не прибей ненароком. Он уже не тот, что раньше.

Женщина смотрела на Кнехта, тяжело дыша. На лбу ее выступили капли пота. Девочка оторвалась от конфеты и с интересом уставилась на маму. Потом вслед за ней перевела взгляд на Кнехта.

— Зря ты это, — сказал Кнехт безмятежно. — Бизнес есть бизнес. И напрасно ты приучаешь ребенка таращиться на людей страшными глазами.

— Не любила… — протянула женщина. — Вот и нет. Давным-давно я любила Гейба. Только он меня не замечал. А потом его окрутила эта белобрысая дылда, и я поняла, что он просто глуп… А ты по-прежнему силен, Эгги.

— Это уже не сила, Розита, это опыт и голые нервы. Скоро нервов не останется, и я буду слаб. Мы быстро изнашиваемся, увы. Будь проклят тот день, когда я вступил в Шестую Бригаду. Черт побери, она ведь называлась Миротворческой… Теперь она такая только по документам.

— Да, в народе ее зовут Истребительной. — Женщина невесело усмехнулась. — Народ не ошибается. И он за нас, не за вас. А ты, значит, начал сомневаться, Эгон? Все-таки установка защищать и служить ломается даже у таких твердолобых.

— Я защищал и служил почти двадцать лет, — мягко сказал Кнехт. — Не осуждай меня. Ты-то сбежала. Я не смог. И вот мы… По разные стороны решетки.

— Она нас всегда разделяла, Эгон. Только я не понимала этого по молодости. Я не создана для войны, мое дело — мир. Я несу людям тишину и покой, я учу их, как быть счастливыми. А ты всегда был охотником на людей. Нашел свое место в жизни… Значит, говоришь, бизнес есть бизнес? Хорошо, ты получишь миллион. Ландау заплатят тебе сегодня же. А ты забудешь, что меня видел. И сделаешь так, чтобы этот жалкий нюхач тоже все забыл. Я ему не верю, поэтому ты отвечаешь за него. А наша дочь наложит на тебя заклятие. Если ты расскажешь о нас с ней — умрешь. Попробуешь нейтрализовать нас — умрешь. Если это сделает Гейб — все равно умрешь ты. Потому что сделку мы заключим с тобой. Соглашайся, Эгон. Это хорошая сделка. Как раз для тебя, ведь ты прекрасно умеешь забывать.

— Наша дочь?… — тупо переспросил Кнехт.

— Ты умеешь забывать, — повторила женщина.

Кнехт сидел на топчане и смотрел на девочку. Девочка смотрела на него. Еще секунду-другую они играли в гляделки, потом девочка засмеялась и спрятала лицо в мамину юбку.

— Она, случайно, не умеет гнуть ложки взглядом? — спросил Кнехт.

К конторе Ландау они ехали под эскортом полиции. Барро выглядел смущенным и пришибленным, Кнехт глазел по сторонам и казался абсолютно спокойным. Ландау-старший к ним не вышел, миллионный контракт оформлял Давид, уже не вальяжный, а напротив, испуганно-суетливый. Все формальности заняли несколько минут, и вот двое опять стояли на крыльце, с которого сошли пару часов назад. Нормальный «охотник за премиальные», разбогатев всего лишь за день на пятьсот пятьдесят тысяч без единого выстрела, пустился бы в пляс. Но эти двое не выглядели особенно радостными.

— Нам бы по рюмочке, — жалобно протянул Барро.

— Давайте обратно в машину, — сухо ответил лейтенант. — Вы, сеньоры, отсюда прямо в аэропорт, и аста ла виста. Прямо скажу, возвращаться даже не думайте. Как говорят у вас в Европе — энд нэва кам бэк.

— Чисто из принципа, — сказал Барро. — Мне хотелось бы знать, где-нибудь в этом городе можно поесть французского лукового супа? Просто хотелось бы знать.

— Ты еще хотел очки, — напомнил Кнехт. — Свой любимый «Рэй-Бэн». Он его тут, лейтенант, какой-то бабе подарил. А какой, запамятовал.

— Это все? — поинтересовался лейтенант. — Или будут еще вопросы, сеньор Барро? Свободный, мать твою, художник…

— Только один. Последний. Я вам не показывал свой коронный удар в горло?

С этими словами Барро выбросил руку далеко в сторону и с размаху хлестнул лейтенанта напряженными пальцами по жирным складкам ниже подбородка.

Рука Барро проделала изрядный путь, но лейтенант все равно ничего не успел сделать, только чуть наклонил голову. Теперь, схватившись за горло, он медленно оседал на тротуар. Четверо полицейских провожали его взглядами, пока он не рухнул на колени, хрипя и задыхаясь.

— Сам удивляюсь, как это у меня выходит, — сказал Барро. — Но получается ведь!

— А теперь я ему покажу мой коронный удар в глаз! — пообещал Кнехт, занося ногу.

— Убьешь ведь!

— И то верно. Пусть себе так валяется. Ну, пока, ребята, не провожайте нас.

Патрульные, сгрудившиеся вокруг хрипящего лейтенанта, не ответили.

— Надрать бы им уши, — буркнул Кнехт. — Ведь еще утром мы записали их в покойники. А вот — живы, лоботрясы.

— Поехали. — Барро открыл дверь полицейского вэна. — Хотел угнать машину? Вот тебе машина. Садись, я поведу.

Несколько минут они крутились по тесным переулкам, заехали в арку и остановились посреди небольшого уютного дворика. Бампер машины уперся в тихо журчащий фонтан, стены вокруг были густо увиты плющом.

— Красота, — сказал Барро, вынимая из-под рубашки плоский маленький пистолет. — Нас не ждут с этой стороны, пройдем сквозь дом — и мы на месте. Ох, я сейчас оторвусь. Устал притворяться мальчиком для битья. Категорически не моя роль. Как мучительно было изображать беспомощное тело там, в участке! До сих пор тошнит. Пристрелю суку сумасшедшую за такое унижение.

— Нет, — отрезал Кнехт, доставая такой же пистолет и проверяя обойму. — Я убью суку. Ты бери ребенка.

— Как прикажешь, командир, — согласился Барро. — Голову даю на отсечение, это не твоя дочь. Кажется, она от Владимира. Ну, рано или поздно найдем Влада — тогда спросим.

— Знаю, что не моя, — сказал Кнехт. — Просто Роза окончательно сбрендила. Но на пару секунд ей удалось испугать меня. И она за это ответит. Работаем? На счет «три». Раз! Два! Три!

— Погнали! — крикнул Барро, прыгая из машины.

Воздух подернулся легкой голубоватой дымкой, она стремительно заполнила весь двор, окутала дом, и две тени беззвучно скользнули в нее. Растворились в ней.

Барро ошибался, их ждали и с этой стороны тоже. Когда два нюхача примерно равной силы играют друг против друга, такие накладки обычное дело. Ты пытаешься сбить противника с толку и не дать ему засечь себя — он отвечает тем же. Буквально за несколько секунд весь дом оказался битком набит ложными целями, в нем фантомы гонялись за призраками, и разобрать что-то в этой кутерьме не было никакой возможности. Роза не видела своих врагов, но и враги не понимали, где она прячется. А ведь тут были еще люди, и некоторые из них носили оружие. И то, что ты движешься быстрее, стреляешь точнее, чуешь опасность затылком, еще ничего не гарантировало.

Ведь ты действуешь по закону и играешь по правилам, а противник — нет.

Едва Барро и Кнехт взбежали на террасу, опоясывающую второй этаж, как распахнулась дверь, и им навстречу вышел мужчина в полицейской форме. Он без предупреждения открыл огонь с десяти шагов, расстрелял всю обойму и не попал ни разу. После чего Барро ударил его в горло, а Кнехт — в глаз, и полицейский рухнул на пол.

Пуля ударила в стену над головой, посыпалась штукатурка. Барро, не глядя, ткнул пистолетом за спину, оружие сухо захрустело, на другой стороне двора вдребезги разлетелось стекло, и кто-то упал, не переставая жать на спуск.

Кнехт дал короткую очередь по соседней двери, покрыв ее крошечными оспинками, — за дверью гулко свалились и тонко закричали. Барро толкнул оконную раму, прыгнул через подоконник внутрь дома и сразу кому-то врезал пистолетом по лицу, а потом ногой в челюсть.

Кнехт на террасе трещал одиночными выстрелами — направо, налево, вверх, опять направо. С крыши сорвалось тело, упало в фонтан и принялось там барахтаться, громко призывая на помощь.

В доме отчаянно ругался Барро, раздавая во все стороны пинки и затрещины. Похоже, он там врезался в живой щит из добропорядочных налогоплательщиков и прочих местных граждан. Кнехт, закончив общение с полицией, бросился ему вслед. Тут Барро заорал: «Улица! Улица!» — и начал колотить пистолетом по мордам, прокладывая себе дорогу. Поднялся невообразимый гвалт.

Внутри дома нормальный человек не разглядел бы ни черта, но Кнехт определял свой путь и цели не глазами. Разбежавшись в коридоре, он проломил тонкую перегородку между комнатами, за ней еще одну, пинком вышиб дверь и оказался на лестничной площадке — лицом к лицу с тремя запыхавшимися полицейскими.

Первому он локтем свернул челюсть на сторону, второму засветил рукояткой пистолета в ухо, а третий упал сам, когда на него повалились двое, и вся компания посыпалась кубарем по лестнице вниз, не успев даже приблизительно понять, что произошло. А Кнехта наверху уже не было.

Неподалеку опять стрелял Барро — из окна по улице. Кнехта это немного удивило, но он еще не закончил свою работу и подумал, что нюхач как-нибудь сам разберется. Сейчас надо было прочесывать дом, проверять комнату за комнатой, искать первичную цель. По внутренним часам Кнехта операция шла уже заметно больше минуты, еще немного — и Барро начнет уставать. А когда нюхач устает, он начинает стрелять на поражение, чтобы лишний народ не путался под ногами и не мешал решать задачу.

Кнехт быстро прошел несколько комнат, в которых слабо шевелились ненужные ему люди, выпрыгнул через окно на террасу и дал пинка под зад полицейскому, который ползал там на четвереньках. Пробежал по террасе, снова вошел в дом через дверь, осмотрел еще несколько комнат и вдруг увидел — на самом деле ощутил, потому что вокруг клубился непроницаемый голубой туман, — где его первичная цель.

* * *

Эта стена была капитальной, а дверь — прочной, старинной, и замок тоже антикварный, не по зубам слабенькому оперативному пистолету. Но рядом оказалась кухня, и там нашлась стиральная машина.

Двое схватили железный ящик, оторвали, подняли его легко, будто пушинку, — и с размаху метнули в дверь.

Бабахнуло что надо.

— Здрасте, я Якоб Шпренгер! — крикнул Барро, появляясь в проломе. — А это мой друг и коллега Инститорис, он же Генрих Крамер!

— А это, — Кнехт пнул останки стиральной машины, — наш молот ведьм!!!

Роза понуро сидела в глубоком кресле, сложив руки на коленях.

— Клоуны, — сказала она тихонько. — Всегда вы были клоуны.

И опустила глаза.

Барро, дыша, как запаленный конь, подошел к креслу, оперся о спинку и сплюнул на пол. Стало заметно, что он не только растрепанный, оборванный и потный, но еще и очень-очень злой.

— Спеклась толстушка, командир, — пропыхтел он в сторону Кнехта. — Минута сорок две — и спеклась.

— Доклад, — выдохнул Кнехт. — Полный доклад мне.

— Первичная взята, контакт со вторичной утрачен. Потерь гражданского — ноль, легкораненых — три, плюс мелкие травмы. Потерь полиции — ноль, легкораненых — шесть, средне — пять, один из средних тонет в фонтане, но я уже послал его вытащить. Полицейский спецназ оцепит район через пятнадцать минут, у нас на нейтрализацию и уход — десять максимум. Оператор Барро доклад закончил.

— Оператор Барро! — фыркнула Роза.

— Заткнитесь, пожалуйста, бывший оператор Де Леон.

— Кончай ломать комедию, ты такой же бывший, как и я, — заявила Роза сварливо.

Голубой туман постепенно рассасывался, дом начал оживать. В нем, оказывается, повсюду выли, стонали, кричали от боли, плакали и ругались, особенно громко — на лестнице.

Кнехт взвесил на ладони коммуникатор и сунул его Розе под нос.

— Роза Де Леон, слушайте приговор.

— Да, конечно. Буду слушать и смотреть на тебя. И радоваться тому, как скоро ты умрешь.

— Слушай, пожалуйста, — сказал Кнехт. — Так положено. Это недолго, короткая версия.

Из коммуникатора раздался голос судьи, зачитывающего смертный приговор. Роза смотрела на Кнехта и нехорошо улыбалась. Барро стоял у окна и глядел на улицу. Кнехт подошел к напарнику.

— Где вторичная? — спросил он шепотом.

— Ландау увез!

— Ландау?!

— Старик. Вот почему его не было в конторе. Здесь он околачивался.

— Ну и ну!

— Сделал я ему пару дырок в задней двери, стекло разбил, а толку… Роза так прикрыла старика и девочку, что можно было только стрелять, ничего больше. Я их не видел и почти не чуял. Старею, видно. Прости, командир…

— Может, это все и к лучшему, — задумчиво протянул Кнехт.

Приговор и правда оказался коротким. Едва отзвучали последние слова, Кнехт сзади шагнул к Розе. Та встрепенулась, будто проснувшись, села прямее.

— Погоди, — сказала она, не оборачиваясь.

— Извини, нет времени. — Кнехт поднял оружие.

— Я должна тебе сказать, Эгон. Ты должен знать…

— …Что ты соврала мне про девочку?

Роза сжала виски руками, контуры ее тела вдруг расплылись перед глазами Кнехта, и он привычно зажмурился, чтобы стрелять вслепую, по одному чутью. Барро от окна прыгнул к креслу, но наваждение прошло так же быстро, как возникло.

— Уже не важно, — очень спокойно произнесла Роза. — Игра окончена, мой друг, игра окончена…

— Прощай, — шепнул Кнехт и очень по-будничному выстрелил ей в затылок.

— Пять минут, — сказал Барро, отворачиваясь к окну.

— Что это было? С ней?

— Ерунда какая-то. Если честно, не знаю. Не мой профиль. Может, она молилась так нашему мутантному богу, которого нет. Просила об отпущении грехов.

Кнехт нагнулся и сунул коммуникатор Розе под мышку, чтобы считать с чипа свидетельство о смерти.

— Какое решение по Ландау? — спросил Барро. — Сам понимаешь, в такой суматохе я не мог отследить, куда именно он направляется. Конечно, найти старика — пара пустяков. Но… Он ведь заплатил нам миллион! Тебе не кажется, что, говоря по чести, он выкупил у нас девочку?

— Я подумаю. Сказал уже: не исключено, это все к лучшему.

Кнехт подошел к Барро, взял с подоконника чудом уцелевшую вазу с цветами, швырнул букет на улицу, а воду вылил себе на голову. Подумав секунду, бросил вазу вслед за цветами.

— Хорошо жахнуло! — Барро огляделся, нашел на каминной полке еще одну вазу, схватил ее, выбросил цветы за окно и перевернул вазу над головой.

— Там нет воды, букет сухой, — сказал Кнехт лениво, садясь на подоконник.

— Три минуты сорок пять секунд, — предупредил Барро, швыряя вазу мимо Кнехта на улицу и запуская обе руки себе в волосы. — Там нет воды, но есть что-то подозрительно знакомое. О-па!

На ладони Барро лежал крошечный чип.

Кнехт на подоконнике одной рукой держался за левый висок, а другой растирал грудь в области сердца.

— Опять прихватило? — спросил Барро сочувственно.

— Как всегда. Отходняк. Ты нашел чип девчонки?

— Сейчас разберемся. — Барро прижал чип к коммуникатору и уставился на экран. — Ну естественно. Нашла место, где хранить. Все-таки Роза была редкая дура. Точнее, на редкость самонадеянная дура. Уж на что я самонадеянный дурак, а держу чип сына в банковском сейфе.

— Когда будешь вживлять?

— Вообще не буду. Когда парню стукнет шестнадцать, отдам ему — и пускай сам поставит куда захочет. Хоть в ухо. А ты своему уже поставил?!

— Куда, он крохотный совсем… Годам к пяти-шести поставим. В плечо. — Кнехт отпустил висок и, морщась, обеими руками массировал грудь. — Уф-ф, староват я для этой работы… Ничего, еще минуту — и побежим. Что там про девчонку?

— Да, в общем, ничего по нашей линии. Мария ее зовут.

— А полное имя?

Барро стоял посреди комнаты над трупом Розы, смотрел на Кнехта и постепенно бледнел.

— Знаешь, коллега… — произнес он медленно. — К дому едет много машин скорой помощи. Некоторые из них проскочат сюда раньше, чем спецназ замкнет кольцо. Врачей просто не успели предупредить. И я думаю, ничего страшного не случится, если мы позаимствуем одну машинку. Вместе с экипажем. Поднимайся.

— Не могу пока.

— А я тебе говорю, отрывай задницу от подоконника. У нас две минуты. Ну-ка…

Барро подхватил Кнехта и поволок его из комнаты. Кнехт с трудом передвигал ноги и тяжело висел у напарника на плече. Впрочем, у него еще хватало сил ругать себя последними словами за слабость.

— Ты был великолепен сегодня, — пропыхтел Барро, стаскивая Кнехта вниз по лестнице. — Теперь держись. Я все сделаю.

Кнехт вдруг рассмеялся. Потом закашлялся. А откашлявшись, рассмеялся опять.

— Похоже, Роза не врала насчет заклятия. Ну, Роза… Ну, ты даешь! Наша сумасшедшая сука породила та-акую… Сумасшедшую суку!

— Заклятий не бывает, — отрезал Барро. — Не знаю, на что способна девчонка, — Роза прикрывала ее изо всех сил. Может, она вообще нормальная! И уж заклятия она точно не накладывает, это я тебе гарантирую. И как нюхач своему командиру, и как мутант мутанту! Не бывает заклятий, понял?!

— А что бывает? — уныло поинтересовался Кнехт. — От чего я загибаюсь-то?

— У тебя банальный сердечный приступ, — сказал Барро, пинком распахивая дверь на улицу. — И ты не загнешься. Не позволю из вредности!

На улице было людно и шумно: наспех перевязанные израненные полицейские отгоняли от дома пострадавших, крича, что тут сейчас будут стрелять. Пострадавшие рвались внутрь спасать имущество.

— Все ходячие — ко мне! Бегом! — рявкнул Барро. — Взяли и понесли! Бегом! Раз-два, раз-два!

— Имя… — прошептал Кнехт, клоня голову на грудь. — Ты не сказал мне полное имя.

— Падай! — скомандовал Барро.

Множество рук подхватило Кнехта, и небольшая толпа быстрым шагом понесла его по улице навстречу сиренам скорой. Впереди, расчищая дорогу, топал здоровенный полицейский. Он шел молча, только грозно размахивал пистолетом, а свободной рукой придерживал свернутую челюсть.

— Имя… — шептал Кнехт. — Где ты, Габриэль, черт тебя дери… Почему ты не сказал мне имя…

— Да здесь я, здесь, куда я денусь! — раздраженно выпалил Барро. — Не знаю, что все это значит, не знаю, что между вами было, и вообще мне наплевать, это ваши дела… Внимание! Левое плечо вперед! Прямо! Стой, раз-два! Двери открыть! Выдвинуть носилки! Опускай! Так, всем спасибо, все от машины! Закройте дверь! Эй, ребята, у нас тут острый сердечный приступ. Полный вперед!

Медики набросились на больного так, будто от его спасения зависели их собственные жизни. Барро убрался в уголок, чтобы не мешать. Скорая развернулась на месте и, взревев сиреной, рванула вперед.

— Имя! — неожиданно сильно выкрикнул больной.

— Вот пристал с ножом к горлу! Элеонора-Мария Де Леон Кнехт, — сказал Барро. — Надеюсь, это поможет.

— Я вспомнил… — то ли простонал, то ли промычал Кнехт. — Понимаешь, я вспомнил! Роза затерла мне память… Но теперь я вспомнил… Наверное, она перед смертью разрешила… Девочка… Наша… Моя… Жаль, что ей придется умереть…

Ему надели маску.

Через несколько минут Барро сказал:

— Остановите. Мне здесь больше нечего делать.

Он вышел из машины, которая тут же унеслась прочь, и сразу увидел паб.

Естественно, лукового супа в меню не было.

* * *

С моря дул легкий бриз, и Мария Ландау плотнее запахнула пальто. Набережная была пуста. Набережная всегда оказывалась пуста, когда Марии хотелось побыть одной. Она любила свое одиночество, пестовала его, иногда просто упивалась им. Одиночество значило свободу и независимость. А когда тебе восемнадцать, и то, и другое стоит очень дорого.

Вдалеке показалась фигура мужчины. Он шел навстречу, и так же развевались полы его пальто, и ветер теребил длинные, до плеч, волосы, только не прямые, как у Марии, а немного вьющиеся. Девушке вдруг стало холодно и сразу тепло, а потом снова холодно, и мир на миг подернулся дымкой, а потом заиграл красками ярче обычного во много крат… Наваждение длилось несколько секунд — и опять все было как всегда. Мария зябко обхватила себя руками и остановилась, выжидая.

Мужчина приближался. Он был далеко не молод, но еще совсем не стар, и у него оказалось приятное лицо, только подпорченное застывшим выражением легкой насмешки. Пожалуй, если бы не эта гримаса, Мария смогла бы представить такого мужчину где-нибудь поблизости от себя, хотя и не совсем близко. Он был сильным и взрослым, не то что богатенькие недоросли, окружавшие Марию в университете. И он ни от кого не зависел. Еще несколько лет, и Мария станет такой же, как он, независимой. Но, конечно, не такой взрослой. Чтобы стать настолько взрослой, придется набрать чертову уйму опыта. И неприятного опыта будет куда больше, чем приятного, это уж к гадалке не ходи. Впрочем, если верить дяде Давиду, Мария сама отличная гадалка. Вечно Давид смеется — какая жалость, что Мария не торгует своим умением предсказывать… А она не хочет.

Мужчина подошел вплотную и остановился, бесстыдно разглядывая Марию все с той же гримасой насмешки. Мария в ответ присмотрелась и поняла: это не гримаса, а просто такое строение лица. Ну… Можно привыкнуть, если потребуется.

— Вы чертовски хороши собой, — заявил мужчина. — И совершенно не склонны к полноте.

— Интересный способ знакомиться, — сказала Мария. — Впрочем, вы правы, я к полноте не склонна, чего нет, того нет.

— Габриель Барро, — представился мужчина. — Свободный художник.

— Мария Ландау. Богатая невеста.

— Вредная профессия! — рассмеялся Барро. — Давид сказал, вы здесь бродите в одиночестве, и я рискнул потревожить вас. У меня поручение деликатного свойства.

— Догадываюсь, — сказала Мария, сама не понимая, что имеет в виду. Но она и правда догадывалась — это человек из прошлого.

Барро молчал.

— Иногда дядя Давид находит людей, которые помнят моих родителей и могут рассказать о них. Обычно самую малость, но хоть что-то… Я называю таких визитеров «люди из прошлого». Надеюсь, это вас не оскорбит.

— Ах вот какое дело… — протянул Барро. — Ну естественно. Разумеется. Там же была катастрофа, тайфуном сдуло целый остров и, в общем, смыло в море кусочек человечества со всей памятью о нем. Трудно найти тех, кто помнит, и многого от них не добьешься… Как, вы сказали, звали ваших родителей? Эгон и Роза?

— Эгон Эрвин и Роза-Мария Ландау… — пробормотала Мария в легком замешательстве. Пока еще этот человек не пугал ее, но сейчас она была готова испугаться. Ей не нравилось, как изучающе он на нее смотрит. Плевать, что он раздел ее взглядом, но нельзя же раздевать до самых костей, до оголенных нервов.

— Вам было пять лет, у вас была амнезия от долгого пребывания в холодной воде и общего шока, — продолжал Барро. — Амнезия так и не прошла, да, собственно, много ли помнит такая кроха?… Хорошо, что Давид достал портреты Эгона и Розы. Это он молодец. А Роза была чертовски хороша собой. Только склонна к полноте. Вечно сидела на диете. «Ах, мальчики, не надо при мне про спагетти…»

Мария отступила на шаг. Ей хотелось убежать. И опять было холодно, очень холодно.

— Да и Эгон был видный мужчина, — сказал Барро. — Ранняя лысина даже шла ему. Он превратил свой недостаток в элемент стиля, а это, согласитесь, не каждому дано.

— Чего вам надо? — спросила Мария срывающимся голосом. — Зачем вы здесь?

— Говорю же, у меня поручение деликатного свойства. Видите ли, тринадцать лет назад вы потеряли это. — Барро поднял руку, между пальцами что-то блеснуло. — И я сейчас должен решить, отдать вам эту вещицу или…

«Чип», — хотела сказать Мария, но голос окончательно сел, и она только страдальчески всхлипнула. К глазам подступали слезы. Держась со всем возможным достоинством, Мария откашлялась и отступила еще на шаг. Потом еще. Это казалось правильным.

Барро не трогался с места.

— А что, если я вызову охрану? — сказала Мария задумчиво. — Они заберут эту штуку, а вас отправят туда, откуда вы пришли.

— Вызывайте, — равнодушно ответил Барро. — Я человек деловой, работаю за деньги, жизнь моя бедна развлечениями. Тревожная кнопка у вас в правом кармане, жмите без церемоний, буду только рад. Давно не стрелял по движущимся целям.

— Вы наемный убийца?! — выдохнула Мария.

— А чего вы сразу так обрадовались?

— Кто? Я?!

— Ну да. Вы бы себя видели. Между прочим, в работе наемного убийцы романтики ни на грош, и люди в эту профессию идут скучные. Трезвый расчет, скрупулезность, дотошность на грани педантизма. Никогда они мне не нравились. И вам не понравятся, честное слово. Вот, к примеру, как вам Давид?

— Я очень люблю дядю Давида, — сообщила Мария надменно.

— И он вас тоже очень любит. Но согласитесь, он же невыносимо скучный человек.

— Ну… — Мария опустила глаза и принялась рассматривать узорчатые плиты набережной. Она их сама выбирала, дяде Давиду такое доверить нельзя. Если честно, все поместье было выстроено по ее проекту, Давид только кивал и соглашался. Повезло, что тетя Сара такая лапочка и принимает дизайнерский талант Марии как нечто само собой разумеющееся. Другая бы убила просто из ревности.

— А вы, значит, не скучный, — сказала Мария, нервно поглаживая тревожную кнопку в правом кармане. — И кто вы тогда?

— Свободный художник. А ваш отец называл себя писателем-профессионалом. И всегда добавлял: дорого. Шутник был.

— А мама?

Барро помедлил с ответом. Сделал пару шагов, подойдя к Марии вплотную. Она не отодвинулась. Барро стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Было очень страшно и… Хотелось еще.

— Я смотрю на вас и жалею, что ваша мама была не такая… — сказал он наконец.

— А какая я? — спросила Мария, задыхаясь.

Ноги у нее подкашивались, внутри все горело. Она чувствовала себя так, словно ей только что отменили смертный приговор. Хотелось прыгать до неба и спать одновременно. Еще трахаться. Да хоть вот с этим негодяем — повалить и изнасиловать. А потом убить за все, что он с ней сделал. Это ведь он ее изнасиловал ментально. Выжал как губку. Кто он, черт побери?!

— …И даже жалею, что я старше вас на тридцать лет. Впрочем, это безумие. Вы дочь Эгона. Все равно что хотеть собственную дочь.

— Так какая я? — спросила Мария.

— Нормальная, — сказал Барро очень жестко, будто поставил диагноз. И добавил непонятно и сурово: — Значит, будете жить…

Выдержал паузу и закончил:

— Долго и счастливо.

Он протянул ей руку. Крошечный чип лежал на ладони, и Мария осторожно взяла его.

— Конечно, надо учесть, что вы патологически везучи, — сказал Барро. — Все обычно бывает именно так, как вам хочется, верно? Но это, на ваше счастье, ненаказуемо. Просто удача. Некоторым, знаете ли, везет. А остальным — не очень.

Мария крепко зажала чип в кулаке. Наваждение прошло, страхи отступили, все опять было просто и ясно. И Барро уже не пугал ее совершенно. Хотя по морде она ему съездила бы — за все хорошее. А потом поцеловала бы. И они стали бы друзьями. Но можно дружить и так, без церемоний. Обойдется без поцелуя, не развалится, пижон лохматый.

— Пойдемте со мной, — сказала она. — Я налью вам выпить. Потом мы сядем у камина, и я буду читать, что тут записано. А вы мне расскажете все остальное.

Барро нерешительно почесал в затылке.

— Спасибо, конечно, — сказал он. — Но тут поблизости есть заведение, где прекрасно готовят французский луковый суп. Знаете таверну у развилки? Вот я лучше там посижу часок-другой. А вы если решитесь — приходите, тогда и поговорим. Не хочу лишний раз встречаться с Давидом.

— Потому что он скучный человек?

— Нет, это я еще могу вынести. Но Давид когда увидел меня сегодня, то с ходу предложил десять миллионов и долю в бизнесе. Десять миллионов он давал за то, что я вас, извините, не пристрелю. А долю — если пойду к нему советником. Давид упорный, просто так не отступит. Если он снова будет звать меня на работу, я наверняка сорвусь и покажу ему свой коронный удар в горло. А удар этот у меня получается все лучше и лучше, некоторых приходится лечить… Я понятно излагаю?

— Но вы не убили меня бесплатно, — сказала Мария, поражаясь тому, как легко говорит такие дикие вещи.

Барро кивнул.

— И служить у Ландау не хотите… Как-то это не вяжется с заявлением, что вы работаете за деньги!

— Я ведь не просто художник, а свободный художник, — сказал Барро. — Тот, кто решает сам, кого защищать и кому служить. Что, богатая невеста, завидно?

— Да ну вас! — Мария рассмеялась и подумала — а ведь он прав, очень прав. Что-то он знает о жизни такое, чему бы стоило научиться.

— Значит, Мария, два часа я жду в таверне. Приходите. Если, конечно, не боитесь услышать, как я из-за вас потерял близкого друга и как ваш отец убил близкого друга — тоже из-за вас. И как Абрам Ландау, рискуя жизнью, спасал маленькую девочку, пока ваша мама отбивалась в одиночку в окружении, и мы не могли ей ничем помочь… Я расскажу, почему у вас стерта память. И почему Шестую Миротворческую Бригаду зовут Истребительной. Добро пожаловать во взрослый мир… Элеонора-Мария Де Леон Кнехт.

— Такое имя… Трудно будет запомнить… — прошептала Мария.

— Еще труднее будет поверить, — пообещал Барро.

Он повернулся и, не прощаясь, ушел вдаль по набережной.

Мария глядела ему вслед и думала — интересно, что он скажет, если она сейчас уронит чип и разотрет в пыль каблуком. Просто уронит и наступит. Потом надо будет сильно нажать и повернуться. И все.

Истребительная Бригада убивала мутантов. Вот такие яркие и красивые люди, как этот Барро, — убивали. Искали, преследовали, загоняли, убивали. А скучный дядя Давид всю жизнь выручал несчастных. Спасал. И на чьей стороне были ее родители, тоже яркие и красивые люди, — непонятно. Пока непонятно.

Мария разжала кулак. Маленький чип скрывал большую тайну. Не станет его — не станет и тайны, Барро ничего не сумеет доказать. И он не заставит ее слушать.

Мария стояла, Барро уходил. Как он ее назвал? Одна фамилия похожа на испанскую, другая на немецкую. И никаких Ландау в помине.

Она незаметно опустила чип в карман и представила, как роняет его и топчет. Представила так ясно, что совершила это движение — рукой, потом ногой и всем телом. Стальная подковка звонко клацнула… Матерь божья, неужели она и правда сделала это?!

Барро уходил все дальше.

Мария шарила в кармане. Ох, ну конечно, чип на месте. А Барро знай себе вышагивает. Не попался. Не проймешь его такими фокусами. Убила бы.

— Да стойте же! — закричала она. — Погодите!

Его надо удержать. Вдруг он обманет и не пойдет в таверну? И плевать, что он грозился показать дяде Давиду какой-то там удар. Дядя сам может врезать. Пускай отдубасят друг друга, обоим будет полезно.

Крепко вцепившись в чип и размахивая свободной рукой, Мария бежала по набережной.

Далеко впереди Барро, продолжая идти, читал ее простенькие мысли и думал: а ведь мог бы взять десять миллионов — уйма денег! — растоптать чип прямо у Давида в кабинете и уйти. Исполнить мечту Розы — все забыть. И девки этой, совсем не склонной к полноте, в глаза не видеть. И никаких проблем с совестью.

Мог? Или нет?

Невольно Барро прибавил шагу.

С другой стороны, подумал он, девица-то на самом деле славная. Не дура, красотка и действительно богатая невеста, а у меня сын редкий симпатяга и такой же, в общем, балбес, они друг другу сразу понравятся.


Эта мысль заставила его слегка притормозить.

Хотя наследственность у Марии, признаем честно, жуткая. Мало ли, что она каким-то чудом не мутант! Но какие демоны кроются у нее внутри, помимо уникальной везучести? Мамина неуправляемость вкупе с разгильдяйством и дикой самоуверенностью. Папина упертость, агрессия и в то же время душевная ранимость. Прямо Молотов-коктейль.

Да, но мой-то взглядом уже не ложки гнет. Он такое загибает, что только держись. Весь в отца. И совсем не хочется гнать его пинками в Шестую Бригаду: ничему хорошему парня там не научат. А придется.

Как все трудно. Роза любила меня, я не любил ее. Потом она влюбилась в Эгона, но он не пошел за ней в бега — и она стерла ему память. Потому что заботилась о нем. И Марии стерла память по той же причине. А Эгон заботился обо мне. А мне придется заботиться о Марии — то есть для начала наврать ей с три короба о родителях. И жить с этой ложью до конца своих дней. Давид тоже о ней заботился и тоже врал. Надо будет все-таки показать ему мой удар в горло. Просто чтобы поменьше задирал нос.

Почему я не взял деньги, ну почему, думал Барро. Мне сорок восемь, мне все надоело до чертиков, я же не потяну такую обузу…

Мария налетела на него сзади, вцепилась в рукав и повисла.

— Хорошо, что ты выросла не толстая, — сказал ей Барро уныло. — А то бы рукав оторвала. Эх, Мария, представь только, мне сорок восемь лет! И вчера было, и завтра будет. Опять сорок восемь. Кругом сорок восемь. И самые яркие дни позади, и самые красивые дела. Ничего нового. Что бы ты мне ни сказала, я это уже слышал. Что бы ни показала — я это видел. Тоска — застрелиться в пору…

— Пить надо меньше! — посоветовала Мария, точь-в-точь воспроизводя интонации Эгона Эрвина Кнехта.

Барро глухо застонал и крепко зажмурился.

У себя в кабинете Давид Ландау выключил монитор слежения и устало откинулся на спинку кресла. Он привязался к Марии как к родной, без всяких задних мыслей, и страшно боялся, что Барро ее пристрелит. А Барро по-прежнему обожал запугивать людей и, в свою очередь, поиздевался над Давидом всласть… Но теперь дело приобретало интересный оборот. По надежной информации, у отставного нюхача очень талантливый сын, мутант. Мальчику всю жизнь нужно будет прикрытие. Самый простой вариант — Шестая Бригада, но вряд ли эта перспектива сильно радует Барро. Тем временем концерн Ландау набрал такую силу, что сможет защитить любого. И предоставить ему огромные возможности. Концерну Ландау не впервой уговаривать талантливых молодых людей. Но можно сделать проще — познакомить младшего Барро с Марией. Вдруг повезет? Девочка спит и видит, как бы избавиться от опеки. И при всей взаимной любви унесет из дома кучу денег. Но зачем ей уходить, если ее мужчина работает на Ландау? А мутанты умеют привязывать к себе партнеров. Они дружат насмерть и любят до гроба. Им это необходимо. Им ведь очень трудно жить. Оставшись наедине со своим даром, без семьи или без команды, что примерно одно и то же, одинокий мутант постепенно сходит с ума и рано или поздно начинает призывать смерть. Так погибла мать Марии. Фактически убила себя, хотя и сопротивлялась до последнего вздоха. Бедняжка родилась с душой и характером одиночки, и ее конец был предрешен, едва она попала в Богом проклятую Шестую Бригаду.

Нет, пускай у этого парня все будет хорошо. И у Марии. И у нас все будет хорошо!

Давиду казалось немного стыдным так оценивать события, но тем не менее день выдался прибыльный.

Он сэкономил десять миллионов, и намечается очень интересный гешефт.

…Не-ет, подумал Барро, ударом в горло этот пройдоха не отделается. Прямо следом я покажу ему коронный удар Эгона в глаз! Получится хороший задел для переговоров. Мне Давид предлагал три процента, а за своего парня я сдеру все пять.

Тридцать сребреников, говорите? Не-ет, ребята.

Это только ваш Иуда мог так продешевить.

Мы ведь за эти деньги — работаем.

## Евгений Лукин. Время разбрасывать камни[6]

> А между тем через бездну пространства на Землю смотрели глазами, полными зависти, существа с высокоразвитым бесчувственным интеллектом, превосходящие нас настолько, насколько мы превосходим вымерших животных…

> Герберт Уэллс

> За Волгой для нас земли нет!

> Снайпер Зайцев

При виде едущей навстречу тачки (нет, не автомобиля — тачки в исконном значении этого слова) гадюка дёрнулась вправо, влево и, уразумев, что бежать некуда, поспешно свернулась в сложный пружинистый узел, изготовилась к броску. Молоденькая, полуметровая. Особенно трогательно выглядел хвостик, которым она угрожающе постукивала по утоптанной до глянца грунтовке. Честно предупреждала, что голыми руками не возьмёшь. — Ну! — сказал Георгий, останавливая тележку. — А дальше?

Дальше гадючка сообразила, что ей дают шанс, и, метнувшись к левой обочине, попыталась перехлестнуть насыпь с разгона. Не удалось. Кинулась ещё раз — и опять съехала на дорогу. В панике обернулась к Георгию и, вновь приняв боевую позицию, принялась нервно постукивать хвостиком.

— Нужна ты мне! — хмыкнул тот. — Змееборца нашла…

Отпустил рукоятки и огляделся, высматривая прутик подлиннее — подсадить. Прутика поблизости не оказалось, а юная рептилия тем временем сумела-таки с третьего раза одолеть, прямо скажем, невеликое препятствие. Извилисто шевельнулись за обочиной белобрысые выгоревшие до пунцовых оттенков сорные колоски. Овсюг какой-нибудь…

— И больше, смотри, на дорогу не суйся, — строго посоветовал вослед Георгий. — Тут покруче тебя гады ползают. Расплющат — и не заметят.

Впереди, над песчаными буграми, поросшими кое-где быльём, давно уже показался город. Запросто можно было вообразить, будто до него час ходьбы. Однако ещё полсотни шагов — и впечатление это исчезнет: за песчаной грядой блеснёт Волга. Естественная преграда, глядя на которую опять-таки можно потешить себя иллюзией, что цепкие щупальца с того берега до тебя не дотянутся.

По сути, город давно уже принадлежал чужим, хотя далеко не все об этом знали, полагая события последнего времени просто стечением обстоятельств или даже карой за грехи. Словно бы подёрнутый тончайшим сизым пеплом, он смотрелся отсюда точно так же, как десять — пятнадцать лет назад, если, конечно, не сосредотачиваться на скелетах невероятных, нечеловеческих конструкций, вознёсшихся недавно над людским жильём.

А ведь пока их только ещё монтируют. Как же они будут выглядеть в готовом виде?

Впрочем, не надо о грустном. Сосредоточимся на милом сердцу занятии.

Давным-давно, задолго до нашествия, как раз напротив дачных посёлков набежала на мель баржа с камнем. Так, во всяком случае, рассказывали. Чтобы сняться, пришлось разгрузить её прямо на мелководье. Год от года Волга мыла камушки, шлифовала с песком. Сначала Георгий, приходя купаться, просто подбирал приглянувшиеся голыши и складывал на участке горкой. Потом придумал мостить ими дорожки.

Хорошо, когда есть чем отвлечься. Камушек к камушку — так и забудешь, хотя бы на время, о том, что нас всех ожидает в ближайшем будущем…

Препятствие подкралось незаметно. Не вскинь он вовремя глаза, так бы и въехал тачкой в перегородившие грунтовку двустворчатые ворота, наспех сваренные из кусков арматуры. В обе стороны от неведомо когда возникшей преграды по песчаным буграм разбегблась колючая проволока. А на самих воротах висел замок.

— Что за хрень? — пробормотал Георгий, озираясь.

По ту сторону ограждения близ решётчатых врат утвердилась на диво обшарпанная будка, уже окрашенная на треть мерзкой краской рептильного гадливо-зелёного цвета.

— Эй! А люди тут есть?

Молчание. Хотя какие-то шорохи и постукивания из-за будки слышались. Решив не церемониться, Георгий достал из матерчатой сумки железный совок, которым выкапывал увязшие в песке голыши, и с маху грянул им по арматурине. Потом ещё раз.

— Погреми мне там, погреми, — отозвался знакомый шамкающий голос, а минуту спустя из-за будки показался и сам Евсеич. В укапанных краской кроссовках, в камуфлированных штанах с подтяжками и в соответствующей штанам панамке. На бурой от загара старческой груди расползлась самосевом седая поросль. В морщинистой испещрённой зелёными чешуйками ручонке, напоминающей лапку некрупного динозавра, — плоская малярная кисточка.

— Ты теперь сторож тут, что ли? — поздоровавшись, озадаченно спросил Георгий.

В ответ пенсионер величаво наклонил пятнистую свою панамку. Водянистые прозрачные глаза строги, губы поджаты. Сразу видно, при должности человек.

— Ну, открывай тогда…

— Не имею права, — с достоинством отвечал беззубый Евсеич.

— Я ж не на машине! Или тут и с тележек плату брать будут?

— Приказано никого не пускать, — помедлив, с расстановкой известил Евсеич.

— Как никого? — ошалел Георгий. — А купаться пойдут?

— Никого, — подтвердил Евсеич.

— Погоди! Кто приказал?

Мог бы и не спрашивать. Приказ был явно нелюдской. Кроме того, на левом столбе ворот обнаружилась временно приютившаяся там табличка, поясняющая на трёх земных языках, кому теперь принадлежит территория. Ну вот и до левобережья добрались. Чуяло сердце.

— Неужто и берег оттяпали? — У Георгия даже голос упал. — Это ж муниципальная собственность…

— Ну вот, стало быть, муниципалитет и того… и уступил…

Уступил… Георгий стиснул зубы. Да он давно уже нас всех им уступил. С потрохами…

— Что ж, и к Волге теперь не выйдешь?

— Почему? На пристань дорогу оставили…

Тем часом из-за будки показалась супруга сторожа, огромная коренастая карга. И тоже с помазком.

— Что? Отъездился за камушками? — ликующе приветствовала она Георгия. — У, злыдень! Весь берег к себе на участок перетаскал. Шиш теперь поездишь…

Лицо её, и без того исковерканное жизнью, а теперь вдобавок радостно ощеренное, вызывало такую неловкость за род людской, что Георгий не выдержал, опустил глаза. Несколько секунд непонимающе смотрел, как по отлогому склону ползёт жучок, оставляя на сухом песке узор, напоминающий след крохотной велосипедной шины.

— Дорожки он мостит… Погоди! Ещё и то, что упёр, вернуть заставят… Это тебе не свои!

Георгий очнулся и, пропустив мимо ушей выпад старой язвы, взглянул в лицо сторожу. Тот моргнул. Как перед оплеухой.

Оплеуха последовала, но в устном виде.

— Евсеич! Ты ж им жаберные щели порвать грозил! Земля, говорил, гибнет, Родина гибнет… А теперь? Сам, выходит, нелюдям служишь?

Старикашка опешил, почти устыдился.

— Да?… — визгливо отвечала за супруга карга с помазком. — А жить на что? Много ты на пенсию проживёшь! Нелюди… Бога за таких нелюдей молить!

И Георгий вновь оглядел с тоской бредовые конструкции, фантастические создания чуждого разума, встающие над сизыми контурами города.

«Да, вот так, — подавленно мыслил он. — Ещё и бога за них молить… Кто бы нас ни мордовал — возлюбим до самозабвенья. То царю-батюшке задницу лизали, то вождю всех времён и народов, то законно избранному Президенту… А чем, скажем, хуже клоака марсианина?»

Разумеется, к Марсу чужие никакого отношения не имели, но, с другой стороны, какая нам разница, откуда они заявились…

— Евсеич, — позвал Георгий. — А что ж у тебя колючка такая жидкая — в две нитки?

— Доплетать будем…

— Так это когда ещё будет! Дырявая граница-то, а, Евсеич?

В младенчески-прозрачных глазах ворохнулся испуг.

— Нельзя, — беспомощно сказал сторож.

— Да ладно тебе — нельзя! Чего тут мудрёного? Верхнюю проволоку оттянул, на нижнюю наступил… Хочешь, научу?

— Звони давай! — заполошно закричала на мужа сторожиха.

— Не надо, не звони, Евсеич, никуда, — успокоил Георгий. — Я человек мирный, законопослушный. Велено повернуть оглобли — поверну. А вот в выходные… — Он приостановился, предвкушая. — Прикинь: попрутся дачники на Волгу — толпой, на машинах, да ещё и гости к ним наверняка понаедут… Они ж тебя вместе с проволокой снесут! С будкой и с воротами! В такую-то жару…

Престарелая чета переглянулась со страхом. Тоже, видать, вообразили.

— Да я им говорил уже, — чуть ли не оправдываясь перед Георгием, жалобно взвыл Евсеич. — К субботе вооружённую охрану обещали…

— Сами явятся или так, людей пришлют?

— Людей… — стонуще отвечал Евсеич.

— Жаль… А то давненько я на них не любовался, на уродов…

Прищурился со вздохом на песчаные бугры, из-за которых никогда уже не блеснёт полуденная Волга, — и, развернув порожнюю тачку, молча покатил её прочь. Карга вопила вослед что-то обидное, но Георгий не вслушивался. Горло перехватывало.

Братья по разуму… Каин с Авелем… Но умные, умные твари, ничего не скажешь. Если вмешаться самим — это, не дай бог, в человечьей кровушке замараешься. А так — побили аборигены аборигенов. Что с них взять, с приматов недоразвитых…

Пойма отдыхала, отходила помаленьку от страшной прошлогодней засухи. Никогда такого не бывало, даже старожилы не упомнят, чтобы весной вода не пошла в озёра и ерики. Не пошла, однако. Закованные в броню запёкшейся ряски пруды мелели под истошные причитания лягушек, дачники, оставшись без полива, спешно принимались бить скважины, чем напоследок обогатили буровиков. В садах-огородах ещё так-сяк, а в самой пойме осень наступила в конце июля. Желтели тополя, становились прозрачны до срока. Появились невиданные в наших краях птицы — не иначе, обитатели полупустынь. Пересыхая, илистые водоёмы обращались в подобия пепельных лунных кратеров. Апокалипсис, братцы, конец света. Причина была известна: плотина сбросила воду в недостаточном объёме. О том, почему она так странно поступила, сильно спорили, выдвигали самые подчас невероятные объяснения, но сходились в одном: без чужих не обошлось. Знаем, знаем, откуда ноги растут! Извилистые, с присосками.

Большинство уверяло, будто всё дело в энергии. Они ж её, по слухам, мегаваттами жрут! Вот, стало быть, и дали установку: через шлюзы воду не гнать — гнать только через турбины.

Георгию версия казалась сомнительной. Сам он был убеждён в другом: чужаки просто-напросто хотели согнать людей с насиженных мест. Потом увидели, что здешние обитатели — народ упорный, и сами испугались. Один год без воды дубравы и рощи выдержат, восстановятся, а вот пара-тройка лет — это уже не шутка. Ну и кому нужна зона экологической катастрофы?

Так или иначе следующей весной вода в ерики хлынула — и держали её довольно долго. Надо полагать, решили сменить тактику. Да что там полагать! Уже сменили…

Стало быть, прощай, Волга, прощайте, картавые звонкие чайки, ребристый песок на мелководье — как отпечаток Божьего пальца, ящеричная сетка солнечных бликов и лениво клубящиеся на обрывчатом бережку отражения волн… Теперь любуйся на всё это издали, с борта пароходика… при условии, что хотя бы пристань уцелеет. А на пляжах и отмелях будут теперь колыхаться влажные коричневые туши чужих…

Георгий остановил тачку возле бара — так пышно именовался бетонный квадрат под жестяным навесом, прилегающий к строению из белого кирпича. Архитектурно оно и само напоминало кирпич с окнами, дверью и реликтовой надписью «Магазин». Эх, где вы, невозвратные светлые дни, когда магазины ещё назывались магазинами, тачки — тачками, люди — людьми…

Торговая точка была обнесена тонкой металлической оградой, которую от великого ума додумались выкрасить серебрянкой. Кладбищенские мотивы. Как раз под настроение.

Продавщица на точке правила новая. Этакая малость перезрелая хуторская красавица. Лёгкая мордастость в сочетании с сильной глазастостью.

В другой бы раз смена власти за прилавком огорчила Георгия — новые всегда не доливают. Чтобы доливали, надо познакомиться, подружиться, бывает даже, что и переспать. Беспрекословно приняв высокую пластиковую посудину, добрая треть которой была заполнена пеной, мрачновато-задумчивый, он присоединился к двум другим человеческим особям, что сидели под жестяным навесом, причём каждый за своим столиком, полуотворотясь друг от друга. Один — Володька из «Початка», второго, одетого не по-дачному, Георгий видел впервые. И сто лет бы ещё не видел. Холёное начальственное рыло, надменные оловянные гляделки. Самоуважение, как говаривал опальный ныне классик, титаническое.

Георгий поздоровался. Володька, ясное дело, ответил. Второй спесиво промолчал. Ну и чёрт с тобой!

— А чего это ты порожняком? — подначил Володька. — Камушки кончились?

Внешность ему явно досталась в наследство от татарских оккупантов: был он смуглый, скуластый, смолоду высохший в корешок и с тех пор уже не меняющийся…

А может, переживём, а? Татар-то вон пережили… Хотя что татары? Татары — люди…

— Да, — отрывисто сказал Георгий. — Кончились.

Пена в пластиковой посудине оседала издевательски медленно. Не дожидаясь, пока пиво согреется, хлебнул, утёрся.

— Спруты! — проклокотал с ненавистью.

За соседним столиком шевельнулись.

— А кого это вы — спрутами? — неприязненно поинтересовались оттуда.

Ишь! Правда-то глаза колет. Не иначе сам на них работает. За хозяев обиделся…

— Уродов, — любезно пояснил Георгий.

— А уродами? — хищно спросил оловянноглазый.

— Спрутов.

Володька, встопорщив в улыбке рыжеватые прокуренные усы, поглядывал с любопытством то на одного, то на другого.

— А вы знаете, что вам может грозить за такие высказывания? — помолчав, напряжённо спросил незнакомец.

Георгий пил пиво. На лице его было написано блаженство, под которым, однако, таилось бешенство.

— Ничего, — беззаботно отозвался он, ставя на столик опустевший пластик. — С детства, знаете, не люблю обитателей океанских глубин. Какие-то они все… бородавчатые, склизкие… А что, есть закон, охраняющий честь и достоинство любого головоногого? Так мы ими вроде закусываем… — И Георгий в доказательство шевельнул пальцем лежащую перед Володькой вскрытую упаковку сушёных кальмаров.

— По-моему, вы имели в виду не обитателей океанских глубин…

— Да я много кого имел… — И похабная ухмылка в придачу.

Рыло окаменело.

— Это пошлость, — объявило оно.

«Ну, гад, — стиснув зубы, подумал Георгий. — Сейчас я тебя уделаю…»

— Нет, правда! — с подкупающим простодушием обратился он к Володьке. — Вот господин обвиняет меня в разжигании межвидовой розни…

— Я не обвиняю, — буркнул господин.

— Нет, многие разжигают, — проникновенно продолжал Георгий. — Умышленно внедряют, например, в сознание народа, будто волки поголовно хищники! Да, согласен, встречаются среди них и такие. Но зачем же всех-то под одну гребёнку?

Володька хрюкнул. Господин раздул ноздри.

— А я-то — интернационалист! — оправдывался Георгий. — Даже не интернациалист, а этот… интер… Как будет «вид» по-латыни?

— А хрен его знает, — лыбясь, сказал Володька.

— Причём не сразу им стал, Володька, не сразу! В детстве, вот те крест, даже монголоиды мне странными казались. Чужими. Ничего, привык. Люди как люди. Потом негры. Тоже привык. Сейчас, не поверишь, увижу гориллу по телевизору: а что, думаю, человек как человек… Но не всё же, что шевйлится, роднёй считать!

Оратора прервал полый звонкий стук. Это холёнорылый, в два глотка прикончив банку «пепси», нервно поставил её на столик. Затем встал и с презрением удалился.

— Кто такой?

Володька пожал плечами.

Георгий взял свою посудину и снова пошёл в магазин.

— Повторите, будьте добры…

И пива ему было отпущено чуть больше, а пены чуть меньше, нежели в прошлый раз. Возможно, за вежливость. Так вот и налаживаются помаленьку добрые человеческие отношения. Человеческие. Подчёркнём это особо.

— На Волгу ходил сегодня? — вернувшись, спросил он Володьку.

— Ходил… — усмехнувшись, промолвил тот.

— И как водичка?

— Ничего. Тёплая. Течение только сильное, сносит…

— Погоди! А как ты шёл?

— Обыкновенно. Проволоку приподнял — и там.

— А гуще заплетут?

— Слышь, — с ленивым превосходством сказал Володька. — Ты прям как в армии не служил. У нас вокруг дивизиона мало того что проволоку — спираль Бруно расстелили. Ковром! В ней танки вязнут, прикинь! А мы топ-топ, топ-топ — так и протоптали тропиночку. В самоволку по ней бегали…

— В субботу охрану поставят, — хмуро сообщил Георгий.

— Ну не по всему же периметру, — резонно заметил Володька. Потом добавил сочувственно, как бы извиняясь: — А вот тебе — да… Тебе труднее. Тачку по песку не пропрёшь…

Всё-таки неунывающий мы народ, люди. Обжимают нас, обжимают, а мы хорохоримся, подмигиваем задорно. Правда, и обжимают умело: неспешно, исподволь, ни в коем случае не лишая надежды. Придавят — отпустят, потом опять придавят, чуть посильнее. Ничего. Выкрутимся, думаем…

Фиг теперь выкрутимся!

— Знаешь, кто мы такие? — сдавленно спросил Георгий. — Реликтовые гоминоиды…

— Кто-кто? — оторопел Володька.

— Про снежного человека слышал?

— Ну…

— Ну вот это мы с тобой и есть. Вытеснят нас в горы, в болота. Кто послабее — вымрет, кто повыносливее — одичает, шерстью обрастёт… Вместо бара этого смонтируют какую-нибудь хрень феерическую… неземную…

Георгий бы говорил ещё долго, но помешали обстоятельства.

— Гля! — прерывая унылое словоизлияние, сказал Володька и привстал. — Вроде сами пожаловали… Кара-катицы!

Георгий обернулся. Из-за осиновой рощицы выплыло нечто сплошь белое от бликов и обтекаемое, как обточенный Волгой голыш. Было оно размером с маршрутку, может быть, чуть пошире, и, казалось, парило, не касаясь полотна дороги. Двигаясь плавно, как бы нехотя, нездешний механизм тем не менее словно по волшебству вырастал на глазах. Георгий уже различал, что корпус его чёрного цвета и вроде бы монолитный, без смотровых отверстий.

Ну вот теперь полная гармония: серебряная кладбищенская оградка и чёрный катафалк…

Даже когда асфальт кончился (шоссе до магазина не дотянули, и оно завершалось дразнящим извилистым языком), чужая машина скорости не сбавила. Что ухабы, что магистраль — им всё едино.

Устройство поравнялось с баром. На секунду Георгию померещилось, будто глянцево-траурный борт стал на миг полупрозрачен — проглянули сквозь него шевелящиеся по-змеиному щупальца и студенистые осьминожьи глаза, равнодушно скользнувшие по убогому жестяному навесу, по двум приматам-самцам за белым пластиковым столиком, по возникшей в дверях самке, тоже вышедшей посмотреть на разумных существ…

Богатое воображение.

— Боевой треножник после ампутации, — язвительно выговорил Георгий, когда машина пришельцев скрылась за углом кирпичеобразного строения из белого кирпича.

— Берег смотреть поехали, — понимающе заметил Володька. — Конечно! У них-то у самих, говорят, земля — шлак, воздух — отрава… А тут рай земной…

— Знаешь, — признался Георгий. — Ну вот наведи они на нас лазеры с орбиты, прямо скажи: уматывайте, а то сожжём…

— Лазеры — это агрессия, — возразил Володька. — За лазеры на них вся Земля возбухнет. А так — мирное сотрудничество…

— М-да… — Георгий усмехнулся с горечью. — Стало быть, скорее Саймак, чем Уэллс…

Володька поглядел вопросительно.

— У Саймака тоже ведь войны миров не было, — со вздохом растолковал Георгий. — У него пришельцы, представляешь, втихаря Америку скупали. В розницу. Без шума и пыли…

— Похоже… — кивнул Володька.

— Да не совсем! В Штатах изволь с каждым американцем торговаться. У нас проще. Зачем тратиться на весь народ, когда можно взять и купить начальство… И ведь порядочными прикидываются, Володька! Дескать, людских законов не нарушаем… Конечно, чего им нарушать, если все законы под них теперь писаны!

— У нас — законы? — поразился тот. Тряхнул башкой, оглянулся. — Гал! Налей-ка ещё пивка…

Перезрелая хуторская красавица, которую, оказывается, звали Галой, кивнула и, забрав со стола стаканы, скрылась в дверях.

Совпадение, конечно, и всё же после появления чёрного механизма местность будто вымерла. Три пыльные сбегающиеся к магазину дороги опустели. Хотя, возможно, они и раньше были пусты, но тогда это как-то не бросалось в глаза. Для продавщицы внезапное безлюдье означало краткую передышку, и, принеся жаждущим пива, глазастая Гала подсела к столику третьей.

— Слышали уже про «Княжну»?

— Неужто всплыла? — мрачно сострил Георгий.

Его не поняли.

— Ну, та, Стенькина… — вынужден был пояснить он. — «И за борт её бросает…» Говорят, перед концом света всплыть должна.

— Тьфу ты! — Гала досадливо махнула на шутника ладошкой. — Я про турбазу «Княжна».

Про турбазу Георгий кое-что слышал, вернее, не столько про саму турбазу, сколько про её владелицу, роскошную даму, и впрямь державшуюся по-княжески. За глаза её звали мадам Ягужинская. Именно так — в два слова. В делах она, по рассказам персонала, была непреклонна до беспощадности, а слабость имела всего одну: запала на отставного офицерика, не полностью реабилитированного после пребывания в горячей точке. Взяла в мужья и нянчилась с ним самозабвенно. Смазливенький, на девять лет моложе супруги, но, во-первых, со сдвигом, во-вторых, лютый бабник, в-третьих… Да там и в-третьих было, и в-четвёртых, и в-пятых…

Поступив на содержание, недолеченный защитник отечества воспринял это как заслуженную боевую награду и пустился во все тяжкие. Семейная жизнь странной пары складывалась, по слухам, увлекательно, с достоевщинкой, с битьём посуды, с обоюдными истериками, рыданиями, примирениями и прочим.

Мадам Ягужинскую Георгий лицезрел неоднократно, каждый раз поражаясь её невозмутимой величавости, а вот что касается супруга, то с этой легендарной личностью ему встретиться так пока и не довелось. Правда, в баре не раз указывали издали на каплевидную иномарку жемчужного оттенка, на которой доблестный бездельник носился по округе в поисках приключений.

— Так что с турбазой?

Гала легла тяжёлой грудью на пластиковый столик и, став ещё глазастее, прерывисто зашептала:

— Предложили продать… И за такую цену, что смех один…

— Кто?

— Ну кто… — Она вскинула кари очи, указав ими сквозь жестяную раскалённую крышу бара куда-то, надо полагать, в глубины космоса.

— Сами?!

— Не знаю, врать не стану. Да через людей, наверно, как всегда. Ну, мадам Ягужинская, конечно, наотрез. Начали грозить…

— Ей пригрозишь! — хмыкнул Володька.

— Она к прокурору, — взахлёб продолжала шептать красавица Гала. — А у прокурора в кабинете…

— Что-нибудь слизистое? — предположил Георгий.

— Не-эт… Ещё они тебе сами светиться будут! Тоже, наверно, их человек… Прокурор извинился, вышел. Будто по делу. А этот повернулся к ней и говорит: «Ну вы что? Ничего не понимаете, что ли? Продавайте за сколько сказано. А иначе даром уплывёт…»

— Ни черта себе! — процедил Георгий.

Володька разочарованно пошевелил бровями, такими же рыжеватыми и прокуренными, как и его татарские усы.

— Я это ещё неделю назад знал…

— И что вчера было, знаешь?

— А что вчера?

— Отбуцкали до полусмерти! За осиновой рощей! В двух шагах от особняка…

— Мадам Ягужинскую?!

— И ещё неизвестно, до полусмерти или… Позвоночник повреждён!

— И кто её?

Продавщица хотела ответить, но не успела.

— Какая тебе разница? — с омерзением бросил Георгий. — Те, кого наняли те, кого наняли те, кого наняли… Будь спокоен, за щупальце не ухватишь. За руку — запросто, а за щупальце — хренушки…

Тут возле серебристой ограды, обрамлявшей серый склеп магазина, остановилась белая «ауди», и Гала, не досказав, поспешила вернуться за прилавок. Мужчины за столиком молчали. Потом в лукавых кочевнических глазах Володьки просквозила какая-то, видать, простенькая догадка.

— Слышь, — брякнул он спроста. — А вдруг это муженёк её уделал?

Да, дожили. Вон какую силу взяли нелюди — шагу по родной земле не ступи… Георгий закатил тачку в пристроенный к дому сарай (бендежку по-здешнему) и с сожалением оглядел недомощёную дорожку. Не успел. Чуть-чуть до калитки не дотянул. Опередили, твари…

Значит, будем искать выход. Задумчиво низведя очи долу, побродил по участку — и вскоре выход нашёлся. Когда-то Георгий по неопытности утапливал камушки прямо в грунт, от чего они, стоило ударить ливням, быстро уходили в землю. Потом умелец усовершенствовал технологию: сначала стал настилать старый рубероид, потом насыпбл тонкий слой песка, а по нему уже начинал выкладывать голыши. Но ни в коем случае не на раствор! Сажать такую прелесть на раствор — варварство… Теперь выяснилось, что две первые ученические мощёнки успели притонуть, зарасти и так или иначе требовали раскопок. А камушки в них, следует заметить, отборные, штучные, не чета нынешним. Вот их и используем.

Георгий повеселел.

На соседнем участке, скрытом от глаз дебрями запущенного винограда, полязгивало, побрякивало. Никанор Иванович по обыкновению возился со скважиной — перебирал насос.

— Добрый день, Никанор Иванович! — крикнул Георгий.

Сосед был глуховат.

— Жора, ты, что ли?

— Я…

Полязгивания и побрякивания прекратились, потом зашуршало — и поверх низкого заборчика в прогале меж виноградных дебрей показался по пояс Никанор Иванович с двумя деталями в руках. Несмотря на жару, был он в рабочей куртке, надетой поверх блёклой клетчатой рубахи, широкое простецкое лицо (кончик носа испачкан солидолом) на треть скрыто защитными очками, отдалённо схожими с маской аквалангиста. Потеряв когда-то на производстве глаз, бывший технолог берёг оставшийся, в прямом смысле, как зеницу ока. Только что картошку в очках не чистил.

Сквозь правое стёклышко на Георгия горестно глянуло поруганное национальное достоинство. Левый, искусственный, глаз соседа, как всегда, смотрел скучающе, чтобы не сказать, цинично.

— Переворот девяносто первого года, знаешь, чьих рук дело? — таинственно и зловеще спросил Никанор Иванович.

— Неужели? — поразился Георгий.

— Ну вот тебе и неужели!

— Вы же раньше на американцев грешили…

— Н-ну… — Сосед замялся. — Одно другому не мешает…

— Тогда уж не рук, а присосок, — заметил Георгий.

— Именно, именно! — вскричал Никанор Иванович. — Правильно ты, Жора, сказал!

Мужик он был хороший, только вот политику чрезмерно любил и патетику. Георгий обтёр ладошкой извлечённый из земли голыш, почувствовал на нём нечто чужеродное, липкое, скользкое — и чуть не выронил. Слизень. Вот мерзость-то! Сбил щелчком на камни и без жалости растёр подошвой шлёпанца. Слизней Георгий не терпел до содрогания. Почти как чужаков. Всё-таки улитки — они какие-то привычные, родные, а эти — порнографически голые, бесстыдные, всепроникающие… Второй год от них спасу нет.

— Никанор Иванович, вы собственность на землю оформили? — спросил Георгий.

Во-первых, пытался приземлить разговор, во-вторых, действительно хотел кое-что разузнать. Сам он, по лености своей, за переоформление документов даже ещё и не брался. А требовали.

Лицо в защитных очках стало суровым, почти жестоким.

— Нет. Не оформил.

— Почему?

— А вот съездишь разок в Среднюю Ахтубу — вмиг поймёшь почему… Продались! — возопил отставной технолог, потрясая лоснящимися от смазки деталями. — Продались чиновнички наши… Вот помяни мои слова: никому ничего не оформят. Чужакам всё отойдёт. Не веришь? Запросто. Есть бумага? Нет! Значит, не владелец… У, м-монстры жукоглазые!


Последняя фраза в устах Никанора Ивановича, отродясь фантастической литературой не увлекавшегося, прозвучала так неожиданно и забавно, что Георгий прыснул.

— Почему жукоглазые?

Сосед насупился.

— Заступаешься, что ли, за них?

— Да не за них, — возразил Георгий, всё ещё не в силах справиться с улыбкой. — За жуков. Симпатичные насекомые, а вы их вон с кем равняете…

Никанор Иванович крякнул.

— Ну, знаешь, жуки тоже разные бывают… — недовольно заметил он. — Колорадский, к примеру…

Тут же притворился, дескать, некогда ему, и, озабоченный, канул в дебри. Так он поступал всегда, если сбивался с мысли.

Шутку, будто именно чужие привели к власти демократов, придумал и поведал Никанору Ивановичу несколько лет назад сам Георгий, за что был обвинён отставным технологом в политической слепоте и потакании западной пропаганде. Оно и понятно: в ту пору пришельцы, хотя и обозначились уже в наших краях, вели себя относительно смирно. Не в пример южанам и китайцам.

А вот тачку он в пристройку закатил рановато. Не в руках же таскать камушки до калитки… Георгий двинулся было к бендежке, когда в зарослях вновь зашуршало, даже захрустело — и сосед показался вновь.

— Всё советскую власть ругаем! — запальчиво выговорил он. — Да разве при советской власти они бы сюда сунулись? Армия какая была, а? Сталин бы с этой поганью чикаться не стал… Вот вымрем — узнаем тогда. Да что там вымрем! Уже вымираем…

— Никанор Иванович, — расстроенно отозвался Георгий. — Меня-то вам что агитировать? Полностью с вами согласен…

— А! Толку с твоего согласия… — Сосед безнадёжно махнул испачканной в солидоле рукой. — Ну не гадюки, а?…

Георгий вспомнил утреннюю встречу с юной рептилией и усмехнулся.

— С гадюками проще…

— Почему за границей их нет?… — с пеной у рта вопрошал бывший технолог.

— Думаете, нет?

— Да ни одна страна их к себе не пустит! Ни одна!

— Пускают же.

— Да кто их пускает?

— Нам-то с вами какая разница, Никанор Иванович? — устало промолвил Георгий. — Ну не нагрянули бы к нам они… Значит, кто-нибудь другой нагрянул бы. Те же китайцы. Мы ж добыча готовая! Слабое звено…

— Вот потому они и наглеют! — Сосед зашёлся окончательно. — Пока ты и такие, как ты, будут сидеть сложа руки… — Задохнулся, умолк.

— Хорошо, — мрачнея, пропустил сквозь зубы Георгий. — Допустим, никто не нагрянул. Тогда бы нас свои же крутые выжили. Нравится вам такой вариант? Лохи мы с вами, Никанор Иванович. Ло-хи…

— Так я и говорю: будь жив Сталин…

«О ч-чёрт! — подумал Георгий. — Ведь не отвяжется…»

Шагнул к заборчику и, оказавшись почти лицом к лицу с разъярённым собеседником, взглянул прямиком в его правый глаз.

От неожиданности трибун умолк.

— Я рад, что не ошибся в вас, Никанор Иванович, — глуховато, с чувством произнёс Георгий. — Мне нужна ваша помощь.

— Что такое? — всполошился тот.

— У меня есть взрывное устройство, — еле шевеля губами, продолжал Георгий. — Но я гуманитарий. А вы технолог. Помогите разобраться.

Слабо отмахиваясь, чуть ли не открещиваясь, бледный Никанор Иванович пятился от заборчика. Наивный мужик. Всему верит.

— Понимаете, — шептал Георгий. — Сейчас они осматривают берег. А вечером будут возвращаться. Пляж — узкий. С одной стороны склон, с другой — Волга, податься им некуда…

Тут Никанор Иванович уразумел наконец, что его несерьёзный соседушка опять валяет дурака. Даже сплюнул в сердцах.

— Хиханьки тебе! — плаксиво бросил он. — Тут род людской гибнет…

Круто повернулся и сгинул среди листвы. Будем надеяться, на весь день.

Камушков хватило в обрез. Дорожка удалась на диво. Предварительно отмытые в ведёрке голыши, улёгшись один к одному, сияли на солнцепёке голубоватыми плоскими спинками, среди которых встречались подчас и зеленоватые, и чёрные с прожилками, а то и вовсе крапчатые. Красота. Доисторическая баржа, набежавшая когда-то на мель, очевидно, везла самый разнообразный камень. Мокрый, грязный и счастливый Георгий кинул совок в ведро. Самое время окунуться. На Волгу отныне путь заказан, стало быть, сходим на озеро. Если, конечно, и там ещё дорогу не перекрыли.

Льдистое от тополиного пуха озерцо заметно обмелело. Всё-таки прошлогодняя засуха не прошла для поймы бесследно. Почва жадно вбирала влагу, выпивая водоём снизу. На том берегу невидимая за высоким камышом тёплая компания с поистине казачьей лихостью выводила: «При лужке, лужке, лужке…» Всё правильно. Когда выхода нет и не предвидится, самое время петь народные песни.

Стараясь не касаться скользкого илистого дна, Георгий наплавался вдоволь, а выкарабкавшись на рассохшиеся дровяные мостки, понял вдруг, что не знает, чем теперь заняться. Нет, на даче-то работа всегда найдётся — просто не хотелось.

Огорода Георгий не держал — огурчики-помидорчики проще купить на пристани. Да он, можно сказать, вообще ничего не держал — с тех пор, как овдовел и выпал из этой треклятой жизни. Цветы, посаженные женой, сохранил, деревья, понятно, тоже, а вот грядки сровнял и засеял газонной травой. Похожим образом он вёл себя и в городе. Доставшееся по наследству малое предприятие продал при первом нажиме чужих, совместно нажитую квартиру в центре сдавал, сам обитал в однокомнатке — впрочем, только зимой, а летом перебирался на дачу. Чтобы не одичать окончательно, время от времени подрабатывал переводами и корректурой.

Жил бережливо, иногда доходя до смешного (водку пьём — на спичках экономим), и всё же финансы таяли. Да. Вот так. Конец света ещё не наступил, а деньги уже кончаются.

Рассеянное внимание Георгия нечаянно собралось на шляпке гвоздя, криво торчащего из стены. Сходил за гвоздодёром — и ржавое железо, прокукарекав напоследок что-то вроде: «Умираю, но не сдаюсь», — вылезло, упираясь, из серой от дождей доски. Не так ли и мы сами…

Пойти, что ли, в бар сходить? Тем более повод есть — дорожку закончил…

День был неполивной, народу на участках копошилось немного. Пока шёл до магазина, несколько раз окликнули из-за штакетника. Вопрос задавали один и тот же: «А что это ты без тачки?» Отвечал: «Угнали». — Кто угнал?!

Многозначительно указывал пальцем в серый от зноя зенит. Они, дескать. Всё они…

Сердечно поприветствовал попавшуюся навстречу зрелую незнакомку с развесистыми бледными боками — и был вознаграждён опасливым «добрый день». Деревенский обычай здороваться с каждым Георгий чтил свято, с удовольствием наблюдая подчас оторопь встречного, судорожно пытающегося вспомнить, где он с тобой мог видеться прежде.

В самом конце улочки пришлось вжаться в забор, давая дорогу бульдозеру. За рычагами сидела сильно татуированная личность, голая до пояса, с сигаретой на губе и, кажется, не слишком трезвая. На запылённой дверце кабины упрямо проступали полузатёртые-полузамазанные слова: «Убей чужого!» Судя по технике исполнения, надпись была делом рук какого-нибудь юного патриота. Осмелели. Заметно осмелели. Раньше предпочитали уклончивое «Убей урода!» Этак скоро, глядишь, дойдём до того, что и впрямь будем всё называть своими именами.

Вскоре воссияла впереди крашенная серебрянкой ограда. Возле входа на территорию магазина приткнулись три легковушки. Под жестяным навесом было уже довольно людно. За столиком в центре бетонного квадрата шумно пробавлялись винцом двое задорных визгливых юношей и три басовито матерящиеся девушки. В левом углу бара прихлёбывал извечное своё розливное пиво всё тот же Володька. Словно и не уходил вообще. Столик напротив единолично оккупировал некто неизвестный. Георгий покосился на него мимоходом и невольно задержал взгляд. Молодой бритоголовый красавец сидел, не касаясь позвоночником пластиковой спинки стула, и, выпятив подбородок, смотрел в никуда. Глаза — мёртвые, ртутные. На столе ополовиненная бутылка дорогой водки и рюмка. Ни закуски, ни запивки.

Взяв пятьдесят граммов коньяка и бутерброд с сыром, Георгий, естественно, подсел к Володьке.

— Никак праздник у тебя? — полюбопытствовал тот.

— Праздник. Дорожку домостил… А ты, я смотрю, решил тут навеки поселиться?

— Ага! Навеки! Я уж и на собрании отсидеть успел… Только-только подошёл.

— Шумно было на собрании?

Володька ощерил зубы. Редкие. Желтоватые. Зато свои.

— Помнишь, как лягушки в прошлом году вопили? «Безобразие! Возмутительно! Озеро пересыхает! Надо что-то делать! Переизбрать правление! А то совсем без воды останемся!..» — Лягушачьи интонации вышли у него забавно и очень похоже. — Так и мы. Один к одному. У нас же в «Початке» контингент — какой? Пенсионерки, бабушки-старушки… Но горла-астые…

— А что у вас там пересыхает?

— Ну как… Пелагее Петровне яблони повырубили, Клавдии Сергеевне бульдозером штакетник смяли… Выживают старушек.

— Кто?

— А то сам не знаешь кто! Кто нас отовсюду выживает?

— Что ж у вас, сторожа нет?

— Был. Уволился… Да ты с ним знаком, с Евсеичем. Сегодня, чай, виделись…

Георгий пригубил коньяк, откусил краешек бутерброда и принялся в задумчивости жевать. Жевал долго.

— Ума не приложу, что бы мы делали без чужих… — искренне поделился он наконец. — Что ни случись — чужие. Озеро пересыхает — чужие. Яблони вырубили — чужие. Раньше-то и свалить было не на кого…

— А сионисты? — ухмыльнулся Володька.

— Да кто их видел когда?

— А этих кто когда видел? Мы вон их с тобой много сегодня видели?…

Внезапно Володька замолчал. Хитрые татарские глазёнки стали как-то по-особенному пристальны и, пожалуй, тревожны. Георгий оглянулся. Одна из шумных девушек, усиленно играя бёдрами, направлялась прямиком к дальнему столику.

— Мужчина, — позвала она обворожительным хрипловатым баском. — Можно к вам обратиться?…

— Нет, — без выражения произнёс сидящий.

Взгляд его по-прежнему был устремлён в светло-пепельную кирпичную стену магазина.

Деваха изумилась, надула губы.

— Ну что ж вы такой бука… — укоризненно начала она, потом всмотрелась, умолкла и, вроде бы даже малость оробев, вернулась к своим. Те поглядели на неё вопросительно. Ответом была пренебрежительная гримаска.

— Во-от… — как ни в чём не бывало продолжил Володька, возвращая Георгия к прерванному разговору. — Битый, значит, час старушки наши митинговали…

Тот сделал над собой усилие и, снова сосредоточась на коньяке с бутербродом, исключил рокового незнакомца из поля зрения. Дальше глазеть не стоило — так и на неприятность недолго нарваться. Надо будет потом у Володьки спросить, что за тип.

— И чего старушки требуют? Правление переизбрать, а ещё?

— Президенту пожаловаться, — невнятно сообщил Володька, закусывая сушёным волоконцем кальмара. — Президент-то у нас — человек! Не из пресмыкающихся. Пока…

— Матёрый человечище, — заверил Георгий. — Только, знаешь, с кем поведёшься…

Беседа их была прервана странными булькающими звуками. Выставив прямую руку за перила, ограждающие бетонный пятачок бара, бритоголовый красавец с неподвижным лицом лил водку наземь.

— Ты что делаешь, мужик? — взвыл кто-то из задорных юношей.

Не услышав вопля, поставил пустую ёмкость на стол, встал, оказавшись не высокого, как соблазнительно было предположить, а всего лишь среднего роста, и двинулся на выход. Походка — твёрдая, будто не половину бутылки, а всю её вылил в грунт.

Хлопнула дверца иномарки жемчужной масти, ухнул запущенный на полные обороты двигатель — и, стреляя крупным гравием из-под колёс, машина сорвалась с места, исчезла в молочных клубах пыли.

— В больничный комплекс поехал, — понимающе заметил Володька. — Там она и лежит, мадам Ягужинская…

— Так это…

— Тёзка твой, — подтвердил Володька. — Жорка Ягужинский — во всей красе… — Всмотрелся в постепенно проясняющуюся от пыли округу, сокрушённо качнул головой.

— Шибанутый… — обиженно пробасила отвергнутая девушка и добавила ещё несколько слов.

Разливное пиво после коньяка, разумеется, верх вульгарности, но две рюмки подряд было бы дороговато, а посидеть ещё хотелось. — Чем в клумбу выливать, лучше бы нам оставил… — ворчал Володька. — Тоже мне гусар…

Оба дачника, хотя и принадлежали к разным садовым товариществам, жили неподалёку друг от друга. Бар покидали вместе — не прерывая беседы.

— Дачи? — довольно бодро вопрошал тот, что из «Початка». — Дачи для них — так, мелочь. Если они дачами занялись — считай, остальную пойму давно заграбастали. Да и пойма тоже…

— Теперь уже не в этом суть, — печально отвечал ему тот, что из «Культурника».

— А в чём?

— Понимаешь, Володька… Вот мы говорим: иной разум, иная мораль… А в чём она, иная мораль? В чём он, иной разум? Подумаешь так, подумаешь: может, нет никаких чужаков?

Володька внимательно посмотрел на попутчика.

— Говорил тебе: не мешай пиво с коньяком… — упрекнул он. — Как это?

— Нет, физически они, конечно, есть… — вынужден был поправиться Георгий. — Но уничтожаем-то мы себя — сами! А они — так… пользуются результатами…

— Погоди, — остановил философа Володька. — Это там не сосед твой бежит?

Действительно, по тесной улочке навстречу им торопливо ковылял Никанор Иванович, то и дело всплёскивая руками и как бы заранее прося прощения. Издали было видно, что отставной технолог чем-то сильно потрясён.

— Жора… — выдохнул он за пять шагов, нелепо приседая и беспомощно разводя испачканные в смазке ладони. — Ну не смог… Не успел… Нога-то после травмы… пока дошкандыбал… он уже…

Защитных очков на Никаноре Ивановиче не было, и такое впечатление, что даже его левый, стеклянный, глаз полон отчаяния.

Георгий и Володька бросились к месту события.

По следам траков хорошо было видно, что бульдозер сначала снёс половину забора Сизовых, потом весь штакетник Георгия вместе с калиткой и развернулся на свежевыложенной дорожке.

— Слышу треск, хруст… — задыхаясь, говорил подоспевший Никанор Иванович. — Выбегаю, а он уж твой забор крушит… Вижу: сейчас до моего дойдёт… Я у него на дороге стал, руки раскинул… Ну, меня-то он давить побоялся…

Последний раз нечто подобное было с Георгием года за два до нынешних времён, когда его — в ту пору уже вдовца — угораздило вдобавок ко всем своим бедам въехать на такси прямиком в самую настоящую автокатастрофу. Возникнув из обморока рядом с неподвижным шофёром, он прежде всего подивился прозрачности ветрового стекла (на самом деле никакого стекла не было в помине — вышибло) и лишь потом обратил внимание, что левая рука ниже локтя болтается, как шланг. Ни страха, ни боли не почувствовал, если и взвыл мысленно, то исключительно от досады, представив грядущие расходы и прелести травматологии. Между тем кто-то бегал вокруг машины с криками: «Горит! Горит!» Потом дверцу взломали — и, придерживая раздробленное предплечье, Георгий выбрался наружу. Его отвели на обочину, а он уклонялся от помощи, бормотал: «Я сам, сам…» И лишь когда усадили на пыльную землю (столкновение произошло за городом), шок кончился — и Георгия буквально опрокинуло навзничь.

Вот и теперь отстранённо, с каким-то даже любопытством он нагнулся, поднял изуродованный траками обломок зеленоватого в прожилках камушка, осмотрел.

— Милицию вызвать… — причитал за левым плечом Никанор Иванович. — В суд его, поганца…

— Кого? — злобно спросил Володька.

— Бульдозериста…

— Костика? Где сядешь, там и слезешь! Что ж они, дурачки — кого попало нанимать? Справка у Костика! Подлечат — выпустят…

Георгий уронил обломок и побрёл по улице, удивляясь собственному равнодушию. Его окликнули. Он не ответил.

На грязновато-медном закате прорисовалась чёрная шипастая нить колючего ограждения. На нижнюю проволоку Георгий наступил, под верхнюю поднырнул. Вскоре за сизовато-серыми песчаными буграми блеснула Волга — покоробленный лист латуни. Город на горизонте утратил объём, сделался призрачным, плоским. И только силуэты невероятных нечеловеческих конструкций стали, казалось, ещё более чёткими. Неизбежными. Как силуэт Эйфелевой башни над крышами старого Парижа.

Вот тогда и опрокинуло Георгия. Навзничь. Как десять лет назад на обочине.

Был ли кем-то нанят татуированный жилистый придурок с сигаретой на откляченной губе или же порушил заборы, не справясь по пьянке с бульдозером, — какая разница!

Чужаки были виновны во всём.

Справа над песчаной грядой вздувался, очевидно, подсвеченный изнутри, огромный волдырь из неизвестного материала, вскочивший на берегу по их велению. Видимо, что-то вроде жилого купола.

А внизу над тёмным от влаги пляжем бесшумно, как призрак, плыла чёрная глянцевая машина чужих. Вся в бликах, только уже не в белых, а в жёлтых, закатных. Боевой треножник после ампутации. Ближе, ближе…

Будь в руках у Георгия гранатомёт и умей он из него стрелять, не колебался бы ни секунды и рука бы не дрогнула.

Но что ты можешь, гуманитарий хренов?

Взглядом испепелить?

Траурный механизм поравнялся с Георгием и скрылся из виду, заслонённый песчаным гребнем. А в следующий миг там полыхнуло и грохнуло. Как будто кто-то подкрался сзади и что было сил хлопнул с двух сторон ладонями по ушам. Ахнули, отразившись от воды, мощные отголоски.

Дальше из-за гребня раздался короткий громкий шелест (возможно, скрежет — просто сказалась минутная глухота), а чуть погодя — два еле слышных выстрела. Потом ещё два. Должно быть, контрольные.

Георгий по-прежнему стоял неподвижно.

Какое-то время ничего не происходило. Потом зашуршал песок (слух возвращался), и на вершине бугра обрисовалась подсвеченная закатом ладная человеческая фигурка, в которой Георгий незамедлительно узнал своего тёзку Жору Ягужинского.

Бритоголовый красавец, пряча на ходу в карман какую-то вещицу (что угодно, только не пистолет), беглым шагом пересёк открытое пространство и сгинул в зарослях.

Солнце стремительно убывало, съёживалось в уголёк. Собралось в точку меж двух зданий на горизонте — и исчезло совсем. Остался пыльный очерк города на фоне воспалённого неба.

Преодолев оцепенение и страх, Георгий спрыгнул вниз. Оползая по песчаному склону, спустился к воде.

Скупого освещения как раз хватало на то, чтобы рассмотреть всё в подробностях. Чёрная глянцевая глыба завалилась набок, но в остальном казалась ничуть не повреждённой. Распахнутые боковые дверцы напоминали теперь откинутые люки. Именно через них каких-нибудь несколько минут назад, конвульсивно извиваясь, выползали наружу застигнутые врасплох пришельцы, пока четыре беспощадных выстрела в упор не прекратили их конвульсий.

На ватных ногах единственный свидетель приблизился к месту преступления вплотную. Простёртых на мокром песке чужаков было двое. Одного из них, плотного, коротко стриженного брюнета, Георгий видел впервые, вторым оказался тот самый господин, с которым они повздорили сегодня утром в баре. А на чёрной лаковой крыше полуопрокинутого джипа слабо мерцала нанесённая краской из баллончика корявая надпись без единого знака препинания:

МОСКВА УРОДЫ ЗА ВОЛГОЙ ДЛЯ ВАС ЗЕМЛИ НЕТ

июль — август 2007, Бакалда

## Ира Андронати, Андрей Лазарчук. Аська[7]

### 1

День, когда Аська Чебурахина, она же Чебурахина мать, получила свою первую «аську», подписанную простым словом «МЫ», начался безобразно, а кончился так, что лучше бы он вообще не кончался…

После долгой погодной невнятицы на Питер упал настоящий мавританский зной — с белым небом и белым солнцем, с бродящими по улицам пыльными джиннами, с воронами, влипшими в мягкий асфальт, и с несчастными людьми за баранками дорогих автомобилей, которые — автомобили — могли только плестись в сторону загорода в длиннейшей веренице себе подобных со скоростью роста бамбука — ну, если сильно повезёт, то чуть побыстрее. Город, и без того не блиставший чистотой, вдруг опустился, как опускается в дикую жару почти каждый северный человек (семейные трусы и мокрый платок на голову): тротуары завалены были обёртками от мороженого и бутылочками из-под напитков, созданных всякими сволочами, чтобы поддерживать жажду, и ещё каким-то мусором, и палой листвой (в июне!), — и иногда пыльные джинны, проходя мимо, поднимали всё это в воздух и долго кружили вокруг себя, с ленивым любопытством рассматривая.

Оставалось утешаться одним: остальным ещё хуже. Лондон, например, затопило. Лос-Анджелес в кольце лесных пожаров. Кейптаун завален снегом по самое «не могу». И так далее.

* * *

Как это вошло в обычай уже много лет назад, город оказался совершенно не готов к перемене погоды. Летом ведь положено готовиться к зиме? Вот к зиме и готовились.

В первый же день зноя начались перебои с электричеством, потому что те, кто мог, включили на полную мощность кондиционеры. А на третий день к вечеру Васильевский, Петроградку, Охту — да и всё правобережье — накрыло настоящим блэкаутом, даже поезда метро остановились на полтора часа. Это, конечно, было настоящее ЧП, тем более что и начальство, и народ по привычке боялись терактов. Тётя Валя извинялась по телевизору перед подвластным населением, кого-то из своих стыдила, кого-то порывалась повесить, сам Чубайс прилетел в голубом вертолёте с перекрещенными молниями на фюзеляже — в общем, людям нашлось чем заняться.

Равно как и Аське: она чудом выскочила из метро за минуту до конца света и, поразмышляв ночью на тему «надо что-то делать», рано утром пошла в гараж — выкатывать свой «москвич». Четыреста двенадцатый. Да, Аська ездила на «москвиче». Тем, кто понимает, что это такое — молодая женщина на «москвиче», — ничего больше можно не объяснять. Они и так проникнутся уважением. А тем, кто не понимает, всё равно ничего не объяснить. «Москвич» — это стихия. Это надо почувствовать самому.

Например, как он закипает, постояв десять минут на жаре с работающим движком…

Но Аська не собиралась терять время в пробках. У неё был проложен хитрый маршрут с немалым числом дворов и переулков и с рискованным проездом под «кирпич», зато без малейшего шанса застрять. Сорок пять минут в один конец.

Почему она не ездила так всегда? А потому что на метро получалось в полтора раза быстрее и вдвое дешевле. Аська же была человек практичный.

Так ей казалось.

Ибо все знакомые её твёрдо знали, что нет на свете существа более нелепого и неприспособленного. Рассмотрим внимательнее.

Общественный статус: офисный хомячок. Контент-редактор сайта (это официально; а на самом деле — делает всё, что умеет, а умеет многое, кроме как отказываться от заданий начальства, а потому регулярно пашет за капризных программёров) не самого большого и не самого раскрученного интернет-магазина. Косметика-парфюмерия-бижутерия-фитнес. А ведь когда-то начинала как хороший репортёр, ей прочили блестящее профессиональное будущее.

Не срослось. Сломалось и не срослось.

Да и на нынешнем своём месте могла бы получать вдвое больше. Не умеет добиваться, не умеет показать свою незаменимость.

Далее: семейное положение. Солидная замужняя дама, мать шестилетнего сына. Вся загвоздка в том, что не представляет себе, где он шляется, этот так называемый муж. В глаза не видела уже больше года. Время от времени (раз месяца в три) названивает откуда-то, говорит, что дела его блестящи и вот-вот начнётся новая настоящая жизнь. После чего всё продолжается своим чередом. А Бу — это сокращённо от Чебурах — уже осенью в школу. И что нас там ждёт… Дело в том, что Бу не любит разговаривать. Умеет — равно как и читать и писать, — но вот не любит, и всё. И никак его не сбороть. Трёх психологов увезла неотложка…

Наконец, внешность. Единственная заметная черта Аськи — это сложноторчащие в разные стороны рыжие кудри. Любимая одежда летнего сезона — маечка-футболочка-топик на голое тело (а как иначе? — размер бюста минус первый, лифчиков таких не делают) и бесформенные «штаны с много карманов». Косметику-парфюмерию-бижутерию-фитнес Аська ненавидит всеми печёнками. Вернее сказать, не абстрактно ненавидит, а применительно к себе. Ненавидела бы абстрактно — давно бы пошла искать другое место работы. Пока же — нет.

Да и Аськин «москвич» — настоящей соловой масти. Других таких в мире не существует.

Чего она не учла — так это ремонта дорог. Город опять спешно латал прорехи. Два раза пришлось пускаться в объезд, и вместо положенных девяти она прибыла на рабочее место в девять тридцать. Что ещё хорошо было в Аськиной службе — так это либерализм начальства. На опоздания и ранние уходы смотрели сквозь пальцы — было бы дело сделано. Удавалось даже брать работу на дом и отправлять результаты по сети. Этот вариант не слишком приветствовался, поскольку в головах у старших менеджеров сидели понадёрганные из учебников и плохо усвоенные слоганы типа «Мы — команда!» — тем не менее, если попросить, могли позволить. Только надо было попасть под хорошее настроение начальства.

Именно это Аська и намеревалась сделать. Чем мотаться через полгорода по такой жаре…

Когда она вошла, то оказалось, что никто ещё не работает, а все живо обсуждают вчерашнее. Сеть лежала мёртво. Сисадмин Женя, красный и злой, пытался высечь искру. К нему подходили, осторожно заглядывали через плечо, исчезали на цыпочках. Шаман под горячую руку мог и убить. Плюхнув брезентовую сумку под стол, Аська отправилась умываться, а на обратном пути подсела к Гуле, лучшей своей подруге по работе (да и вообще), девушке ориентальных кровей, черноволосой, полногрудой и толстопопой, при этом с талией пятьдесят шесть (Аська сама меряла). Гуля играла с компьютером в покер на раздевание.

— Что, мать? — не отрывая взгляда от дисплея, спросила Гуля. — Грустно?

— Чего? — удивилась Аська.

Гуля щёлкнула «мышкой». На белокуром красавце остались только кожаные стринги и один носок.

— Ё! — сказала Гуля, откинувшись на стуле. — Так ты ещё не знаешь…

— Нас всех увольняют?

— А? Нет. Не до такой степени. Но ты готовься. Презики есть или дать?

— Да за что?

— А вот он уже идёт, он тебе всё расскажет…

И нажала F6. Покер свернулся в трей.

По проходу надвигался Грозный, он же Вик-Тим — шеф информационного отдела, непосредственный Аськин начальник.

— А, — сказал Вик-Тим, еле шевеля губами — как будто разговаривать с Аськой он мог, только преодолевая чудовищную брезгливость. — Ну пошли.

И двинулся дальше, к своей выгородке, ведя понурую и во всём виноватую Аську на невидимой колючей верёвке.

Она шла и никак не могла понять, за что же ей предстоит выволочка. Она всё всегда делала как положено!..

— Твоя работа? На дисплее была действительно её работа. Та, которую она закончила и сдала буквально вчера. Обновлённая база данных по всем товарным позициям склада с наконец-то нормально работающим поисковиком.

— Да, Виктор Тимофеевич…

— И какого чёрта?

Она посмотрела. Потом попыталась запустить поиск.

Н-да…

Быть этого не могло, но вот — было.

— Не понимаю… вчера же всё работало…

— А нужно, чтоб — сегодня! — тихо рявкнул Грозный.

— Ой, — сказала Аська. — Есть же бэкап! Там всё должно быть нормально! Я сейчас!

Она убежала к своему рабочему месту, пнула комп по клавише включения, замерла в ожидании. Комп защёлкал, зашелестел — и вдруг взвыл винчестером, взвыл так, как никогда не выл раньше, дисплей оставался чёрным, и Аська с отчаянием поняла, что никакого бэкапа у неё нет.

— Жёсткий диск — не средство для хранения информации, — назидательно сказал шаман. Аська хотела его убить, переехать «москвичом» — однако передумала. В конце концов, шаману тоже сегодня досталось. И тоже совсем не по его вине.

От Грозного Аська много нового узнала о своей необязательности и о легкомысленном устройстве мозга, о вычетах из её, Аськиной, зарплаты за каждую жалобу клиента и о том, какое это счастье — работать в коллективе единомышленников и какое несчастье в нём не работать… — Значит, так, Чубуракина! — (и Аська не стала его поправлять) сказал Вик-Тим. — Чтобы к вечеру кровь из носу…

* * *

Но тут воскресла сеть.

Как всякая уважающая себя интернет-компания, «Шарм» — вот мы и добрались наконец до названия — для внутренней жизни использовал сетевые технологии: прежде всего электронную переписку через корпоративный сервер (это он упал утром) и знаменитую «аську», интернет-пейджер ICQ, позволяющий обмениваться короткими записочками хоть со всем миром. Кое-кто именно так и делал, начальство мирилось. Обойтись без «аськи» было трудно, контролировать её — геморройно, так почему бы не позволить хомячкам в фоновом режиме поразвлекаться? Это тоже была рекомендация из учебника.

Воскрешение сети ознаменовалось звуком почтовых рожков, сигнализирующих о поступлении новой почты, и многочисленными «ку-ку» посыпавшихся «асек». Ближайшее «ку-ку» донеслось из компа Грозного. Он бросил взгляд на экран и, не желая отвлекаться, собрался было продолжить черновую драчёвую отделку Аськи, но вдруг нахмурился.

Вернулся взглядом к монитору.

Привстал, снова сел. Задумался.

Сунул между зубами ноготь, громко клацнул. Застыл — и в стылой позе сидел долго. Потом неожиданно увидел Аську.

— А, Чебурахина. Ладно, иди, иди. Работать надо. Базу свою делай… три дня тебе хватит?

Аська оторопело кивнула.

— Ну и славно. Всё, давай.

«Сколько нужно программистов, чтобы поменять лампочку?» — «Ни одного». — «Почему?» — «Потому что лампочки — это железо, а программисты железом не занимаются». Шаман рук замарать не боялся. Когда Аська на подгибающихся вернулась к своему столику, шаман как раз закручивал последний болтик на крышке системного блока.

— Работает, — сказал он. — Я потом с твоим винтом поковыряюсь, униксовский комп нужен — может, что-то удастся спасти. Ну а тут — всё настроено, валяй, старые бэкапы я тебе сбросил…

Всё ещё офонарелая Аська, сдержанно поблагодарив шамана, уселась на крутящийся стульчик и стала разбираться в том, что у неё есть в наличии и чем придётся разживаться на стороне.

И тут Аськин комп издал знакомое «ку-ку». Развернулась записочка: «Загадайте любое число от 1 до 99». Аська хмыкнула и послала ответ: «8». Через несколько секунд прилетело: «ВЫ УГАДАЛИ!!! Теперь МЫ готовы исполнить любое Ваше желание». Аська задумалась, куда бы поостроумнее послать шутников…

### 2

В этот момент сдохли кондиционеры. Все четыре — одновременно. На улице было уже за тридцать. В тени.

Пока вызвали сервис. Пока они приехали. Пока разбирались, где поломка… В чём суть работы редакции сайта? Обновить страничку (если нет новостей, то придумать их), разместить свежие рекламные материалы, исправить обнаруженные ошибки… По большому счёту, при том объёме информационных материалов, что размещался на их сайте, с работой могла справляться одна — одна! — специально обученная блондинка. Однако же держали четверых, в том числе начальника с почти кабинетом: наверное, для солидности. Или чтобы одинокая девочка не заскучала на работе.

В общем, кондиционеры чинили, а три сотрудницы информационного отдела (и примкнувшие к ним компьютерщики и бухгалтерия) обсуждали появление на рынке новых духов с аттрактантами (они же феромоны). Все особенно интересовались Аськиным мнением, поскольку она когда-то занималась продажей парфюмерии — и не по сети, а вручную. Но Аська, как честный человек, ничего обнадёживающего сказать не могла — хотя из опыта знала, что какие-то тайные разработки наверняка существуют (но вряд ли попадают на рынок)…


Впрочем, это была такая история, которую Аська не то что не рассказала бы никому, но и себе строго-настрого запретила вспоминать. И, как честный человек, запрет этот соблюдала.

Старалась соблюдать. Это не всегда получалось, особенно во сне.

Вик-Тим, бросив подчинённых подыхать, поднялся этажом выше, к старшим менеджерам, где наверняка были и прохлада, и лимонад со льдом, и перспективы продвижения по службе, а здесь… — Одуревшая от духоты Аська вдруг вернулась к своему компу, нашла в списке поступивших сообщений странную «аську» и нашлёпала ответ: «Хачу многа МАРОЖЕНАГО!!!» И отправила.

Тут же кукукнуло. «Ваше желание принято. МЫ». И следом: «Ваше желание будет исполнено немедленно. МЫ».

— Ну-ну, — сказала Аська.

Гуля внимательно смотрела на неё. — Что? — не поняла Аська.

— Да нет, — сказала Гуля. — Ничего.

Но Аська почувствовала какую-то недосказанность.

Буквально через пятнадцать минут лязгнул грузовой лифт, и в зал, пятясь, вошёл Макмаксыч, начальник отдела логистики и бывший любовник Гули (расстались без обид); в одной руке у него была большая коробка, перевязанная блестящей ленточкой, а в другой — букет цветов. — Девчонки! — Широко улыбаясь, Макмаксыч взмахнул букетом; «девчонки» относилось и к шаману, но на такие мелочи шаман внимания не обращал. — У меня тут сеструха племянника принесла, так что прошу отпраздновать! — И плюхнул коробку на стол.

Сестёр, включая двоюродных, у Макмаксыча было девять, он называл себя ошибкой генетики и жертвой бабьего засилья.

— Мальчика? — недоверчиво спросила Гуля.

— С вот таким этим самым! — радостно показал Макмаксыч. — Смерть девкам!

В коробке оказался шикарный торт-мороженое.

Когда с тортом было покончено, ложечки облизаны, кондиционеры заработали снова, все расселись по местам, и началось какое-то подобие работы, Аське пришла «аська»: «Ваше желание исполнено. Готовы исполнить любое другое ваше желание. МЫ».

Часа в четыре свет вырубился по всему району, и начальство, проявив человеколюбие, распустило коллектив по домам. — Ты, мать, это… — сказала вдруг Гуля тихо-тихо, чтобы точно никто не услышал. — Мороженым только не увлекайся, ага?

— Что? — не поняла Аська.

— Ты слышала.

И ушла, очень нервно подрагивая толстым чёрным хвостом.

На стоянке солового «москвича» не оказалось.

Аська понимала, что это могло произойти в любой день (никакой реальной противоугонки на бедолаге не стояло), но всё же несколько растерялась. И в силу этой растерянности не стала ни вызывать милицию, ни сама идти в отделение (а ведь за углом) — просто плюнула на утраченное имущество, всё равно не найдут, поскольку никогда не находят, — и заторопилась в метро, забирать Бу из садика — почему-то ей казалось, что сегодня надо как можно скорее забрать Бу из садика. Вот надо, и всё. Почему-то. Метро работало. На подступах к нему раздавали книжечки люди в светлых простых одеждах: то ли «Солнечный Храм», то ли «Храм Света» — Аська встречала их не в первый раз, но никак не могла запомнить. Да и не стремилась.

Ей протянули брошюрку, она вскользь прочитала название: «Друг для друга мы можем сделать всё», но брать не стала — зачем? Тем более что ещё старый, репортёрских времён опыт знакомства с чем-то подобным этому «храму» у неё имелся — и именно об этом она и запрещала себе вспоминать…

В детском саду сказали, что Бу забрал отец. Пришёл и забрал.

Наверное, сработала защита. Аська не испугалась — или испугалась настолько сильно, что ничего не почувствовала. Пришёл отец. Забрал… Обыкновенное дело. Каждый бы день так.

* * *

Правда, она совсем не помнила, как дошла до дому. Вот только что была в садике — а вот уже отпирает дверь.

Первое, что она услышала, — как хохочет Бу.

Наверное, Аськин муж (именем Стасик, Станислав Андреевич Громыко, это вам не жук чихнул) был отвратительным мужем. Но у него было замечательное качество, может быть, единственное: он умел нравиться детям. Своим, чужим — каким угодно. Он с ними валялся, боролся, пел, изображал дохлого медведя, грушу для битья, самолёт — в общем, дядя Стасик был кумиром довольно большого числа уверенных в себе личностей возрастом от трёх до девяти лет. Бу в это число входил. На равных с остальными. И сейчас Аська увидела, что комната её, и без того никогда не отличавшаяся строгим порядком, основательно, по-военному разорена, под зелёный ковёр подсунуты книги (а как ещё можно сделать холмистое поле в комнате?!!) — и на холмах разворачивается сражение между, надо полагать, Бонапартом и марсианами.

Стасик воевал за марсиан — и позорно проигрывал. Тепловой луч был ничто в сравнении со старой гвардией!

Бу, в новенькой треуголке из подручных материалов, поднёс к губам невидимый горн, чтобы протрубить атаку конницы Мюрата (или Нея, кто их разберёт?), — и вдруг улыбка с его лица стремительно потекла, как течёт тушь под дождём…

— Мама, ты что?

Она сказала им обоим всё, что о них думала, и заперлась в ванной.

Ещё Стасик умел хорошо признавать себя виноватым во всём, извиняться, пресмыкаться, обещать исправить любые проступки и иногда даже переводить конфликт в шутку. Без этого он бы просто не выжил в нашем жестоком мире. На второй час осады Аська сдалась. Сдалась в том смысле, что из ванной вышла. Наверное, на это решение повлиял и звонок Гули: Гуля просила политического убежища на коврике под дверью — дня так на два. В чём трабблы, объяснять не стала, а Аське не хотелось расспрашивать — вон, свой траббл нарисовался, девяносто пять килограммов…

Торт, «пепси» и шампанское Стасик наверняка купил заранее — знал, зараза, что всё у него получится. Бу набарабанился до осовения и отправился спать, бормоча: «Покой-ночи, покой-ночи… какой бред…» Аська посидела с ним пять минут, начала было обязательную предсонную сказку, но Бу, внезапно помрачнев, спросил: «А что, уже нельзя быть тем, кем хочешь?» «Почему это вдруг?» — осведомилась Аська, и Бу рассказал, что сегодня воспитательница интересовалась, кто кем хочет стать, Бу заявил, что хоббитом, а воспиталка сказала, что хоббитов не бывает, а бывают только пожарные, милиционеры и космонавты.

«Будешь ты хоббитом, будешь», — успокоила его Аська, и Бу тут же заснул, выпятив губы.

Когда она проходила мимо своей комнаты, то обратила внимание на мигающий в уголке монитора значок пришедшей «аськи». «Любое Ваше желание будет исполнено. МЫ».

Может показаться странным, но Аська про НИХ просто забыла. За событиями вечера вся эта игра в желания казалась непомерно затянувшейся и не очень смешной шуткой.

«Хочу, чтобы Бу стал хоббитом», — напечатала она, почему-то помедлила, но всё-таки послала. Посмотрим, что вы на это скажете.

«Ваше желание принято. МЫ».

Известие о том, что это Стасик позаимствовал «москвича» на пару часов, Аська восприняла уже почти равнодушно. «А позвонить ты не мог?» — «Да я думал — успею поставить… ну, срочно надо было, понимаешь? Я ж не знал, что вас так рано распустят…» Ну да. Он не знал.

А вообще дела у Стасика шли великолепно! Он вписался в такой перспективный проект, что мама не горюй! Вот ещё чуть-чуть, и не просто денег будет по колено, а вообще можно будет всё. Понимаешь, всё! Вот просто ВСЁ. Что захочешь. Больше, чем можешь вообразить. Вот чего ты хочешь?

«Спать, — сказала Аська, — я безумно устала сегодня. Именно спать, ты меня понял, Стас? И ещё Гулька должна приехать, у неё трабблы дома…»

На самом деле она совсем не хотела спать, а наоборот — была чудовищно возбуждена, взвинчена и тратила много сил, чтобы не показать этого. Просто как в анекдоте: «Девушка, а почему вы всё молчите и молчите?» — «Трахатша хошу, аш-ш жубы шводит». Её безумно тянуло к Стасу, ей хотелось вот прямо сейчас завалиться со Стасом под кухонный стол… но, во-первых, а где же тогда воспитательный момент? И во-вторых, чувство это — немотивированной и почти неодолимой тяги к мужчине — было ею испытано однажды, запомнилось, запечатлелось где-то в подкорке (и само оно, и убийственное похмелье после) — и вот верный друг подкорка предостерегала: не поддавайся!

Если вы понимаете, что вами пытаются манипулировать, сделайте немедленно что-то такое, чего манипулятор от вас никак не ожидает.

Аська встала и принялась за уборку. Пылесос она когда-то купила специально такой — малошумный. Чтобы можно было использовать в любой момент. Некоторое время Стасик просто таращился на неё. Видимо, не мог понять.

— Ты что, меня выставляешь? — спросил он наконец.

— Ну что ты! — выпрямилась Аська. — Как я могу посметь! Ты волен в любую минуту уходить, приходить, заниматься чем хочешь…

И так далее. Сарказм в чистом виде.

Стасик дождался конца монолога.

— А ведь я прощения просить пришёл…

Он достал из кармана красную коробочку, открыл. Там было кольцо. Красивое такое — но не развесистое, а лаконичное. С бриллиантом.

— Вот. В знак всего хорошего, что было, и с надеждой на всё то, что будет…

Аське ещё никогда не дарили бриллианты. А кто бы?

«Ма-ни-пу-ли-ру-ет! — вопила подкорка. — По-ку-па-ет!» «Да ладно, — слабо отбивалась Аська. — Ну, манипулирует… ну, покупает… типа, для уверенности…»

Вслух она ничего не сказала. Только сунула пылесос в угол, сходила умыться (из зеркала на неё посмотрело дикое, лохматое и затравленное бриллиантами существо) и вернулась на кухню. Стас как раз заканчивал разливать шампанское по чайным чашкам. — Я ещё ничего не решила, — хмуро буркнула Аська. — Так что не строй иллюзий…

— За нас. — Стас поднял чашку на уровень глаз.

После второй он попытался Аську поцеловать, но был мягко отвергнут. Впрочем, не обиделся.

— Слушай, — предложил он после третьей (и последней; из бутылки вяло стекли оставшиеся капли), — а давай прогуляемся? Вечер такой хороший, Борька спит, да и вообще уже большой… — Сейчас Гулька придёт. — Язык у Аськи слегка заплетался. — Я говорила, у неё трабблы.

— Ну что нам эта Гулька! — неосторожно сказал Стас…

Женская дружба — это особый феномен, рациональному разъяснению не поддающийся. Неосторожно похвалить подругу жены — опасно. Неосторожно её принизить — опасно в кубе.

Наверное, по-хорошему, Стасу сейчас надо было встать, извиниться, попрощаться и уйти — с тем, чтобы прийти завтра, принести цветы и что-нибудь к цветам. И всё прошло бы как по маслу, поскольку Аська правда без него скучала, грустила и даже скулила иногда, когда её никто не видел. Но вместо этого Стас попытался настоять на своём: пойдём, пойдём, ну, пойдём же!.. И, понятное дело, Аська воспротивилась самой идее куда-то идти. Растопырила все локти и коленки…

А когда Стас как бы шутя попытался сгрести её в охапку, она со всей дури лупанула его по щеке и по уху расслабленной ладонью.

Как она спустя некоторое время поняла, он её просто оттолкнул и сам испугался того, что случилось. А случилось, что Аська зацепила ногой порожек и, падая, попыталась удержаться за спинку, но стул вывернулся — и углом сиденья заехал Аське по левой скуле. Сыпанули искры…

Аська не помнила, что она орала. Просто потом сильно першило в горле. Внизу хлопнула дверь подъезда.

Она постояла, глядя на следы пиршества, сунула остатки ни в чём не виноватого тортика в мусорное ведро и решила, что остальное подождёт.

На душе было погано-погано.

Потом она оказалась перед компом. Винчестер весело покряхтывал, грузя программы, соединяясь с сетью… «Ну и ладно, — думала Аська свирепо, — ну и пошёл ты, ни знать о тебе не хочу, ни думать! Обходилась — и дальше обойдусь!»

Поэтому, когда раздалось «ку-ку» и в развернувшемся окошке появились слова: «Любое Ваше желание будет исполнено. МЫ», — Аська немедленно отстукала ответ: «Пусть он больше никогда не приходит!»

Через минуту снова кукукнуло: «Просим уточнить желание. Кто не должен приходить?»

«Может, не надо?» — спросил кто-то внутри, но Аська уже отправляла ответ: «Мой муж Станислав Громыко».

И откинулась, чувствуя себя победителем.

«Ваше желание принято».

«Ваше желание будет исполнено в течение часа».

«Ну да», — неуверенно подумала она.

Гуля так и не пришла. Аська звякнула ей на мобильник, но женщина-робот сказала, что абонент временно не обслуживается. Аська положила свой мобильник на стол — и он привычно куда-то делся. Так что когда стали звонить ей, она долго не могла разыскать вопящую трубку.

— Ты! — закричал откуда-то издалека Стас. — Это всё ты натворила, сука! Это ты во всём виновата! Я только хотел…

Потом раздался скрежет, будто открывают страшно заржавленные железные ворота. И — тишина…

Аська с трудом положила телефон, пытаясь понять, что нужно сейчас сделать. Наверное, позвонить в милицию…

«Ку-ку» раздалось так громко и неожиданно, что Аська подпрыгнула.

«Ваше желание исполнено».

И тут позвонили в дверь.

То есть это могла быть приехавшая наконец Гулька, или мог быть Стас, устроивший весёлый розыгрыш, или соседка сверху, потревоженная шумом, или сосед снизу, у которого опять капает с потолка, и Аська уже почти отперла дверь, но рука её почему-то повисла в двух сантиметрах от замка. От двери исходила опасность. Аська ощущала её как вибрацию. И вот с того мгновения, когда она уловила непонятное и осознала, что это опасность, никакая сила в мире не заставила бы её отпереть дверь.

Ещё раз позвонили, а потом она услышала, как в замке начинает проворачиваться ключ! Щёлк… щёлк… дзынь… и язычок защёлки сдвинулся.

Аська вцепилась обеими руками в маленький прочный стальной засов. Его никак не могли открыть снаружи, но она всё равно вцепилась и держала.

Дверь попробовали. Аська перестала дышать.

— Не понял, — глухо сказали за дверью.

В замке заскрежетало.

— Ключ-то тот? — спросил другой голос.

— А какой ещё может быть?

— А квартира?

— И квартира та. Вот смотри…

— Странно.

— Слушай. А вдруг хозяева дома?

— Сказали же, что нет.

— Ну, мало ли — сказали. Валим отсюда.

— Попробуй ещё.

— Ну вот — пробую. Вот.

Замок закрылся на все четыре оборота. Дверь толкнули. Потом замок открылся. Дверь снова толкнули.

— Понял? Изнутри закрыто.

— Понял. Ай, нехорошо…

Две секунды — и хлопнула дверь лифта.

Аська сползла на пол.

Сквозь сон потом ей мерещились звуки: визг тормозов, грохот сталкивающихся автомобилей, гвалт голосов и пальба. Но она не проснулась. И ещё сквозь сон Аська мучилась, что ничего не сделала по работе.

Ну не смогла!..

### 3

Утром, зашпаклевав как попало синяк и нацепив тёмные очки-стрекозы, Аська отвела Бу в садик и заявилась на службу.

Вряд ли вчера хоть кто-то заметил исчезновение солового со стоянки — зато сегодня все обратили внимание на его триумфальное возвращение. И на то, что Аську украсили боевые отметины. Таким образом, вся история обретала драматические и даже героические черты. Никто с прямыми вопросами не приставал, но поглядывали на Аську с надеждой — вдруг сама всё расскажет?

Уж чего-чего, а рассказывать Аське не хотелось.

Она разбудила комп и стала смотреть, что накопилось за вчера и сегодня. Не так много, разгребём…

«Ку-ку».

«Ваше желание будет исполнено в течение часа».

«Чего? Какое ещё желание?…»

Всё, что было вечером и ночью, помнилось как сквозь дым.

* * *

— Чебурахина!

«Фиг вам. Меня нет, меня нет…» Она как раз выходила из рабочей комнаты — попить кофейку и вообще — и возвращаться на зов не собиралась. Всё равно ничего хорошего из возвращения не получилось бы.

И ушла.

В закутке, который назывался столовой, стоял хороший кофейный автомат и шкаф, в котором сотрудники держали свои чашки и ложки. За шкафом было узкое пространство, где Аська спряталась, обняв свою чашку (с изображением жёлтого улыбчивого солнца).

Там её и нашли. Шаман и полузнакомая деваха из логистики.

— Во. — Шаман широким жестом представил Аську девахе и удалился.

— Ася, — сказала деваха, — меня зовут Вера, у меня девочке шесть лет…

В общем, Вера купила своей дочке путёвку в детский лагерь в Латвии, а девочка возьми и заболей. Так вот, не хочет ли Аська переоформить эту путёвку на своего сына — это и Вере будет выгодно (потому что иначе слишком много денег пропадёт), и Аське не так накладно… — Хорошо. — Аська записала в блокнотик даты и цены и куда и когда надо будет сходить с Верой. — А как называется?…

— «Хоббитания», — ответила Вера. — Это по этому… «Повелитель Колец»…

— Чебурахина, — сказал Грозный, глядя на неё подозрительно. — Ты где ходишь? — Пью, — честно призналась Аська. — В смысле, кофий. А что?

— Вот и я спрашиваю: что? Что ты натворила? Звонили из прокуратуры, интересуются. Придётся тебе к ним подъехать. За твой счёт, учти, часы эти не оплачиваются.

— Кто бы сомневался, — буркнула Аська.

— Вот, просили позвонить…

* * *

В прокуратуре сказали, что приедут сами. Скоро. Может быть, минут через сорок.

Она села за комп, и тут же пришла «аська». «МЫ исполнили три ваших желания. Теперь Вы должны выполнить три наших поручения. С Вами свяжется наш оператор»…

Звякнуло в кармане. Аська вытащила мобилку, нажала кнопку.

— Да?

— В ближайшее время вас попросят опознать труп, — сказали в телефоне. — Вы ни в коем случае не должны этого сделать.

И — тот, кто говорил, отключился.

Следователь прокуратуры был плотен и рыж. Такие, как он, играют в кино английских моряков. — Анна Владимировна? Меня зовут Пётр Сергеевич, фамилия Порфирьев. Я очень прошу вас не волноваться…

— Что-то с Бу… с сыном? — выговорила Аська.

— Нет-нет. Но… вы замужем?

— Формально — да.

— Ваш муж — Громыко Станислав Андреевич?

— Да. С ним что-то случилось?

— Случилось. Видите ли… Он погиб. То есть мы полагаем, что это был он.

— Не поняла.

— Ну… мы нашли его документы… в кармане. В общем, так: человека загрыз медведь.

— Стаса?

— Мы полагаем, что да. Скажите, на его теле есть какие-то особые приметы?

— Ой… — сказала Аська. — Что, до такой степени?…

— Увы, да.

— У него шрам от аппендицита и шрам вот тут, под коленкой. Родинка на пояснице…

— Справа, слева?

Аська помедлила, вспоминая, где эта злосчастная родинка.

— Слева. Да, и ещё — татуировка на левом плече.

«БВКУРЭ-94»… Он?

Следователь молча кивнул.

— И всё равно — я должен попросить вас съездить со мной. Я понимаю, что это тяжело и, наверное, уже не нужно, но порядок есть порядок…

— Хорошо, — спокойно сказала Аська. — Только привезите меня обратно, ладно?

Голова трупа и то место, где должна быть правая рука, были обмотаны зелёными тряпками. Аська посмотрела на татуировку, на родинку, на шрам. — Да, это он. Надо что-то подписать?

Потом с неё сняли показания. Она подробно рассказала о вчерашнем вечере, умолчав только о таинственных исполнителях желаний. О том, что муж пришёл извиняться, налаживать отношения и что они всё-таки поругались (из-за чего? — как обычно, из-за ерунды), и он ушёл, нет-нет, он её и пальцем не тронул, честное слово, именно упала, зацепилась за порожек… да, а потом он ещё позвонил, вот… она достала телефон и нашла последний принятый от Стаса звонок — в ноль сорок. И всё. Что сказал? Сказал, что это она виновата во всём, а он только хотел как лучше. Что-то вроде того. Когда можно будет забрать тело? — Вы хотите его похоронить? — спросил следователь. Потом, наверное, почувствовал, что вопрос звучит как-то странно, и повторил фразу, выделив голосом «вы».

Аська кивнула.

Никакой подписки с неё не брали, но настоятельно попросили из города не уезжать. Потому что.

— Вот так, — сказала она Грозному. — Теперь я вдова. — Ох. — Грозный откинулся в кресле. — Слушай, ну если что надо, ты только скажи.

— Я поработаю эти дни по удалёнке?

— Конечно. Во вторник только появись, московские манагеры приедут, будут вопросы задавать…

До вторника ещё надо было дожить.

Аська чувствовала себя как будто сделанной из бумаги: лёгкой, пустой и шуршащей.

Последняя «аська», которая пришла, когда она уже выключала комп, была такая: «Вы не выполнили наше поручение и будете наказаны».

Она долго не могла понять смысла написанного: «Какое поручение?…» Потом вдруг вынырнуло: «Вас вызовут опознать труп… вы ни в коем случае…» А она — опознала!

Но как же так? Ведь это был её муж… Как же так? Надо объяснить…

Она никому ничего не стала объяснять. На Аську накатило мрачное бессилие.

Пока она была на работе, пока ездила в прокуратуру и в морг — наверное, вчерашние гости заявились снова и уже беспрепятственно похозяйничали в квартире. Надо сказать, что взяли не так много: жалкую Аськину ювелирку (включая, к сожалению, и кольцо с брюликами, предсмертный Стаса подарок), расходную денежную заначку (реальная заначка как лежала в старом ботинке, так и осталась лежать), хороший лисий воротник, неисправный ноутбук и не очень новый дивидишник. И потом ещё несколько дней, не находя на своём месте вроде бы привычных вещей, Аська ломала голову: то ли их украли, то ли переложила куда-то, то ли дала поносить…

Почему она не вызвала милицию? Трудно сказать. Не то чтобы в голову не пришло, и даже трубку брала неоднократно и набирала «0»… и снова опускала трубку. Что-то внутри мешало совершить, казалось бы, автоматическое действие…

Короче, она помыла пол и стёрла пыль.

И к компу она подходить опасалась, зная, что неприятностей не избежать. Тех или иных. Но всё же — пришлось, работа есть работа. Впрочем, она оттянула неизбежное до того, как сходила за Бу, подкормила его и усадила за книжку. Бу читал «Волшебника Изумрудного города».

Он был особенно задумчив сегодня. Она ему ещё ничего не говорила…

Комп почему-то неохотно, не с первой попытки, завёлся — и почти сразу пришла «аська»: «Вы понесли лёгкое наказание. Вы по-прежнему должны нам три поручения», — и следом другая: «Сегодня в 19:45 вы должны позвонить по номеру 219-00-42, дать шесть звонков и положить трубку». На часах была четверть восьмого. Полчаса Аська прожила как молодой сапёр над неразорвавшейся бомбой. Потом еле справилась с кнопками, набирая номер. Потом — цепенея, досчитала до шести. Ей показалось, что там берут трубку, и она с грохотом обрушила свою — так, что старенький аппарат отозвался тупым болезненным звоном.

«Теперь меня похвалят», — подумала она.

И вдруг сообразила, что Гулю она сегодня так и не видела. Быстренько набрала её домашний, подождала, довольно долго, положила трубку. Сходила за мобильником.

«Обслуживание абонента временно прекращено…»

Пришла «аська»: «Вы успешно выполнили наше поручение. Вам осталось выполнить ещё два поручения. МЫ».

Часов до одиннадцати она делала вид, что работает. Потом — перестала обманывать себя. Ей было так страшно, как, наверное, никогда ещё не было. Полчаса Аська пыталась читать какой-то форум, тут же насмерть забывая прочитанное. В половине двенадцатого комп сообщил, что ей надлежит сейчас поехать по такому-то адресу, найти в здании круглосуточную типографию и сделать заказ вот этих визитных карточек (приполз файл), срок исполнения заказа — восемь утра. Вернуться домой.

Она сделала всё тик-в-тик.

* * *

Когда ехала обратно (временами оглядываясь, не началась ли какая-нибудь погоня), пришла sms-ка: «Вы успешно выполнили два наших поручения. Вы должны нам ещё одно поручение».

Она вернулась почти в три часа ночи и, не зажигая света, пробралась на свой диванчик. Брезгливо, как будто всё на ней заскорузло от грязи, разделась, побросав вещи на пол, укрылась простынёй и уснула — как умерла. Несколько раз приходили «аськи», но Аська только закрывалась подушкой и куталась в жаркую простыню. Потом она всё-таки открыла глаза.

В комнате висел неподвижный отсвет от работающего монитора. Это бы ещё ничего — включился и включился, бывает. Но перед монитором неподвижно восседал Бу! И что-то одним пальцем набирал на клавиатуре. Потом раздался звонкий щелчок кнопки «мыши»…

Аська вскочила и, как была в простыне, бросилась к Бу. Но поздно.

«Ку-ку».

«Ваше самое заветное желание исполнено! Поздравляем вас! Вы переходите на высший уровень!»

Полуобернувшись к Аське, Бу поучающе поднял палец и рассмеялся, и вдруг оказалось, что это не Бу, а просто очень маленький Стас.

— Вот где они у меня теперь, — сказал Бу-Стас и сжал все пальцы в кулак, и из кулака что-то потекло…

…и Аська снова открыла глаза. В комнате висел неподвижный отсвет от работающего монитора. Перед монитором неподвижно восседал Бу и что-то одним пальцем набирал на клавиатуре. Мгновенно вспотев, Аська вскочила, заглянула Бу через плечо. В углу экрана висела записка: «Ваше желание исполнено. Теперь вы должны нам четыре поручения»…

— Что, что ты пожелал? — Чуть не плача трясла Бу за худенькие плечи Аська, но он только отворачивался. И лишь когда она, обидевшись, села на кухне и всерьёз заревела, он ткнул её выпуклым лбом в бок и прошептал: — Я попросил, чтобы папа вернулся.

Можно было, наверное, не ложиться, но она легла — в слабой надежде, что потом, когда она по-настоящему проснётся, все минувшее окажется сном.

Ей приснилось — и теперь она понимала, что это снится, — что она приняла «аську»: «Самое заветное желание — желание, о котором не подозревает и сам желающий; самое ответственное поручение — поручение, о котором не подозревает и отдающий его. Ибо что есть звук железной флейты, как не хлопок одной ладонью? Yesterday, all my troubles seemed so far away…»

### 4

Когда в половине пятого зазвучала «Естеди», она подпрыгнула на диване и чуть не заорала. Хотя бы потому, что мелодию эту она назначила когда-то, загрустив, музыкальной меткой Стаса; впрочем, он так и не позвонил ни тогда, ни потом…

— Да? — почему-то шёпотом спросила Аська, поднеся телефон к уху.

— Звезда! — зажатым, но очень узнаваемым голосом отозвался Стас. — Типа, не ждали? Ну-ну, привыкай, коза. Значит, слушай внимательно: через полчаса выйдешь из дому, поймаешь тачку, доедешь до Чёрной речки, там через мостик есть корейский ресторан, скажешь остановить перед ним, дашь водиле бабки, пусть подождёт двадцать минут. Уйдёшь дворами, на что попало сядешь и вернёшься домой. И всё забудешь, ясно? Да, и не дребезжи по-пустому, денег тебе оставили достаточно…

На том конце как-то странно клацнуло, и разговор прервался.

Аська поняла, что страшно ей до сих пор ещё не было. А вот теперь — стало.

Поездка туда и обратно в памяти не сохранилась. Хотя нет, застряла почему-то машина — «Волга» настолько старая, что соловый годился ей во внуки. Водитель пытался обсуждать какую-то новость, сообщённую ночным радио, и Аська, кажется, в этом обсуждении участвовала, но что за новость, сейчас она не могла даже предположить. Помнилось ещё, как попадала ключом в замок и вялые мысли на тему: а почему не заявила о краже, почему до сих пор не поменяла замки?…

Но, наверное, что-то она всё-таки соображала, потому что, проснувшись от бившего в глаза солнца, обнаружила рядом с собой старый телефонный блокнот, раскрытый на букве «К».

Костя Кременчук на втором и третьем курсах был у них старостой группы. В отличие от остальных, поступивших сразу после школы, он отслужил в армии и потом ещё два года работал в Арктике метеорологом — вернее, наблюдателем на метеостанции, — так что превосходил всех и возрастом, и опытом. На четвёртом курсе он бросил институт, заявив, что журналистика — это форма проституции, не более. Он откровенно недолюбливал Стаса, считая его блестящей пустышкой, а к Аське относился скорее покровительственно, чем как-то иначе. Впрочем, каждый год в день рождения он ей или звонил, или присылал открытку. Последние разы — открытку… У неё было записано штук шесть его телефонов, все — с пометкой «рабоч.». «Ага, а вот это, наверное, мобильный…»

— Аська? — раздалось сквозь какой-то рёв и грохот. — Говорить не могу, я тебе через час перезвоню!!!

Он перезвонил через полчаса.

— Костя? Слушай… Мы можем встретиться? Я не могу по телефону — очень долго…

Костя на том конце задумался.

— Знаешь, самое простое и быстрое — приезжай ко мне на работу.

— Когда и куда?

— Да прямо сейчас.

Он продиктовал адрес.

Работа называлась «Северо-Западный региональный поисково-спасательный отряд МЧС».

* * *

Они сидели на голубом подоконнике. Между ними стояла пепельница. За окном был двор, во дворе выстроились несколько крытых грузовиков.

— Так, — сказал наконец Костя. — Ясно, что ничего не ясно… Что-то подобное я уже слышал, но краем уха. Этих городских легенд сейчас… — Он затянулся в последний раз и с сожалением раздавил окурок. — Во-первых, надо срочно поменять замки. Вот тебе мастер… — Он написал на бумажном квадратике телефон. — Зовут Володя, сошлёшься на меня, он поставит что надо и денег не возьмёт. Это ты сделаешь сразу, как вернёшься. Одновременно с этим позвони в прокуратуру и расскажи про звонок Стаса. Пусть они ломают голову, а не ты. Дальше… — Он задумался. — Дальше — моё дело. Надо будет посоветоваться с одним человеком, но это будет ближе к вечеру. Ничего, если мы потом к тебе приедем?

— Наоборот, — обрадовалась Аська. — Очень даже здорово.

— С ключами осторожнее, — сказал мастер. — Если потеряете — то сделать копию практически невозможно. Только заказывать на заводе, а это полгода пройдёт. Зато и отмычек к такому замку не существует…

По телевизору рассказали, что модный и весь такой гла-амурный певец был похищен рано утром при выходе из ночного клуба, посажен неизвестными в машину и увезён в неизвестном направлении. Введённый в действие план «Перехват», как и положено, результата не дал. Позже машину нашли неподалёку от Варшавского вокзала… Это была та самая древняя «Волга», которую на исходе ночи тормознула Аська.

— А вы уверены, что звонил ваш муж? — допытывался следователь Порфирьев. — Нет, — в который раз отвечала Аська. — Но я уже и не уверена, что тело, которое я опознавала, принадлежало именно ему.

— Есть что-нибудь, с чего можно снять его отпечатки пальцев?

— Да!

У Аськи была привычка: пустые бутылки, банки, пакеты из-под соков совать в отдельный пакет и выносить по мере накопления. Так что бутылка из-под шампанского всё ещё находилась здесь, на кухне.

Потом Порфирьев вяло ругался по телефону с криминалистами. Отпечатки с трупа, как и положено, сняли, но сейчас они куда-то делись. — Ну, снимите ещё раз! — Видно было, что ругаться ему неохота и делает он это просто из чувства долга. Потом он повернулся к Аське: — Так что там за машина?…

— Почему вы сразу-то всё не рассказали? — упрекал её Порфирьев, а Аська разводила руками: и кто бы мне поверил? Порфирьев поднимал лицо к потолку, делал несколько жевательных движений, как будто пытаясь распробовать ситуацию на вкус, а потом словно забывал и о своём вопросе, и об ответе на него. И через некоторое время цикл повторялся.

Они ждали какого-то майора, который занимался похищениями вообще и утренним в частности, а тот всё не ехал и не ехал. Наконец он позвонил и сказал, что расспросит Аську позже, а когда, ещё сам не знает.


— Тогда я поеду, — сказал Порфирьев. — Будьте осторожны. Если кто-то ещё будет звонить, сразу сообщите мне.

— Ну, что? — всё тем же лихорадочно-перехваченным голосом спросил Стас, как только Аська вернулась из коридора; телефон как-то сам собой оказался у неё в руке. — Пытаешься отмазаться перед ментами? Поздно пить боржоми. Значит, слушай внимательно. Сейчас поедешь на почтамт, там на твоё имя до востребования лежит бандероль. Получишь её и отвезёшь на Московский вокзал, положишь в автоматическую камеру хранения. Отправишь по «аське» номер ячейки и код. Должна ты это сделать до трёх часов. Всё ясно? Почтамт — бандероль — вокзал. Марш!

Аська садилась в машину, когда ей позвонил следователь Порфирьев и сердито спросил, какого чёрта Аська морочит ему голову? Ведь это она вчера вечером забрала тело Стаса? — Не поняла, — сказала Аська зло.

В общем, вчера вечером тело Стаса из морга исчезло. Вроде бы его забрала похожая по описанию на Аську женщина, предъявившая серьёзные бумаги. Короче: галопом в прокуратуру, будем сводить концы.

Ничего, ясное дело, свести не удалось: дежуривший вчера санитар был явно не в себе. Аську помурыжили и отпустили.

Из-за этой задержки Аська, как ни торопилась, успеть на вокзал к сроку уже не смогла. То есть она и получила бандероль, и положила её в ячейку (перед этим пометавшись по вокзалу, поскольку найти зал с автоматами оказалось непросто) — но всё это значительно позже трёх. Уже после того, как пришла sms-ка: «Вы не выполнили наше поручение и будете наказаны».

### 5

Приведённый Костей человек назвался Антоном, и Аська ему не поверила: это имя никак не сопрягалось с внешностью. Человек был худ, остролиц, черноволос и черноглаз; щёки и подбородок заросли настоящей, а не декоративной щетиной. При ходьбе он слегка подпрыгивал, а сидеть спокойно не мог совсем. Какой же это, на фиг, Антон?

— Вываливай ему всё, — сказал Костя. — Если хочешь, я выйду.

— Нет, не надо, — испугалась Аська. — Мне вообще скрывать нечего. Антон, а вы… как бы сказать… кто по специальности?

— Я был на оперативной работе. — Антон слегка улыбнулся. — Ведомство можно не называть? Тем более что его уже расформировали…

— Ася, — сказал Костя. — Это действительно тот, кто тебе нужен. Веришь мне?

— Верю, — кивнула Аська.

И стала рассказывать. Всё, что удалось вспомнить.

* * *

— Вот что, ребята… — Антон поскрёб большим пальцем щёку. — Давайте-ка быстро переходите на нелегальное положение. Не знаю, Анна Владимировна, во что вы вляпались и каким образом, но всё это очень опасно. Так мне по крайней мере сейчас представляется. Костя, ты потянешь обеспечивать им укрытия?

— Должен, — сказал Костя.

Антон начал перечислять — больше для Кости, — как именно им надлежит себя вести, что иметь с собой, как снимать квартиры и как из них уходить, а Аська в ужасе осознавала, что вся эта история никогда не кончится, а будет длиться и длиться — прямо в чёрную зияющую бесконечность…

— А ребёнок? — спросила она.

На неё посмотрели как на дуру.

— Надеюсь, что я всё-таки ошибаюсь, — попытался успокоить её Антон. — Но сейчас лучше перебдеть. Знаете, что я больше всего ненавижу? Это когда человек уже понимает, что он в опасности, но делает вот так. — Он зажмурился и втянул голову в плечи. — И к нему этак вразвалочку подходят и неторопливо режут. Давайте не будем уподобляться, а?

И Аська с Бу перешли на нелегальное положение.

Выражалось это в том, что они, меняя транспорт, переехали на другой конец города в однокомнатную квартирку, ключи от которой дал Антон. Здесь следовало сидеть по возможности тихо, не звонить по телефону, а из сотового вообще вынуть аккумулятор. Да и сам Аськин сотовый Костя, поразмышляв, сунул себе в карман. Квартирка явно не была предназначена для проживания, так что даже за посудой и постельным бельём Костя сходил в магазин. Ещё он купил Аське краску для волос и тёмные очки. Аська покрасилась, стянула волосы сзади в хвост — и даже испугалась, заглянув в зеркало. Цыганка и цыганка. — А это, пожалуй, мысль, — сказал Костя, услышав такую самооценку. — Будем косить под цыган. На них никогда не обращают внимания.

* * *

Спала Аська тревожно, подскакивая от регулярно взвывающей где-то неподалёку автосигнализации.

Утром Костя вернулся — с полным рюкзаком и небольшой сумкой. В рюкзаке была кой-какая еда, цветастые тряпки, потёртая джинсовая курточка. Потом он достал из своей сумки что-то, замотанное в бумагу, развернул…

Это был наган. Аська знала его, поскольку такое оружие много раз попадалось ей на фотографиях, сопровождающих криминальные сводки. И ещё она знала, что точно такой же по виду, но стреляющий резиновыми пульками, можно купить по милицейскому разрешению в магазине.

— Это резиновый? — спросила она.

— Нет, — сказал Костя. — Это настоящий. Он у меня давно, ещё с… ну, не важно. Пользоваться умеешь?

— Нет.

— В общем, очень просто: держишь вот так, двумя руками, и плавно нажимаешь на спуск. Не визжишь и не роняешь. Стрелять лучше несколько раз подряд. Всё элементарно. Потом потренируемся…

— А поменять патроны?

— А у меня их всё равно больше нету. Только семь. Попробую достать ещё, но… Носи его постоянно, хорошо? Надо подумать как.

У принесённой Костей юбки оказался широкий тугой пояс. Наган за ним сидел как влитой.

Аська с Бу провели в этой квартирке трое суток, а потом перебрались в другую, более удобную и хотя бы нормально обставленную, это была квартира Костиных приятелей, живших всё лето на даче. Сам Костя взял накопившиеся отгулы — получался трёхнедельный отпуск — с намерением как можно больше времени проводить вблизи от доверившихся ему. Каждый день откуда-нибудь из города он звонил Антону, но пока существенной информации не поступало.

До позднего вечера четвёртого дня изгнания.

* * *

Он позвонил условленным звонком, а потом постучал условленным стуком, и Аська его впустила. И вздрогнула, поскольку не думала, что мужественный и несгибаемый спасатель Костя может быть так растерян — или потрясён.

— Слушай, — сказал Костя. — А ты с этим своим следователем встречалась прямо в прокуратуре?

— Да. А что?

— Понимаешь, какое дело… Следователь Порфирьев Пётр Сергеевич действительно работал в прокуратуре. До нынешнего марта. А в марте, понимаешь, пошёл на подлёдный лов… впервые в жизни, между прочим… ну и… человек десять видели…

Аська зажала рот ладонью.

Как ни странно, это оказался какой-то очень спокойный вечер. Едва ли не безмятежный. Говорят, вот так же успокаиваются подсудимые, выслушав приговор. Здесь было немножко не так, никакой определённости весть, принесённая Костей, не добавила, просто абсурд перешёл некую дозволенную границу — и лютая давящая реальность превратилась в легкомысленные враки. «Зомби среди нас», «Тутанхамон сообщил, что его убили неандертальцы-ниндзя», «Дети-индиго — наследники лемурийцев»… С этим можно было сосуществовать.

Бу давно спал в облюбованной им каморке (это был, наверное, стенной шкаф, но с узким, в одну створку, окном во двор; внутри стояла кушетка), а Аська и Костя всё сидели на кухне и разговаривали. О многом. О разном. И когда Костя неловко смял разговор и сказал, что ему, наверное, надо бы идти, Аська отмахнулась: «Да не ходи…» Костя остался.

Им было хорошо вдвоём.

Они успели много рассказать друг другу, прежде чем зазвонил квартирный телефон. Так, Костя признался, что в институте был в Аську безумно влюблён, но почему-то робел (ни перед кем не робел, а перед Аськой — вдруг… такая вот незадача), и Аська попала в сети Стаса. А теперь Костя счастлив… Аська же рассказала странную историю, которая произошла с ней на последнем курсе, когда они со Стасом уже год прожили вместе. Она искала хорошую тему для диплома, и один дядька из «Часа пик» предложил ей съездить в деревеньку на Новгородчине, где какие-то колдуны успешно вылечивают наркоманов. И Аська поехала, у неё уже было удостоверение «Пресса», и она считала себя матёрым фрилансером. Деревенька оказалась не деревенькой, а брошенным военным городком из трёх пятиэтажек, плюс то ли школа, то ли клуб, плюс полсотни кирпичных фундаментов для лагерных палаток. Всё это было немыслимо чистым, окна блестели, гуляющие парочки просто лучились счастьем, везде, где только можно, росли цветы. Аську провели в клуб к главному колдуну, которого звали Ингмар. Он походил не на прибалта, а на индейца: смуглый, скуластый, с постоянно прищуренными глазами; прямые волосы колера «соль и перец» спадали ниже плеч. И ещё он был огромен. Метра два в высоту — в тех редких случаях, когда вставал: что-то у него было с коленями, не держали колени, — и чуть ли не метр в плечах. Аська, как только увидела его, почувствовала страшную робость и дрожь и какое-то патологическое желание подчиняться, великую радость от грядущего подчинения… в общем, она тут же подползла к нему на коленях и сделала ему минет — и пришла от этого в сильнейшее возбуждение. Потом всё как-то слилось: её трахали разные парни, вылизывали девчонки, а ей хотелось всё больше и больше, ещё и ещё, потом она оказалась на огромной кровати с Ингмаром, а потом мир буквально лопнул, она помнит только белое с голубыми прожилками сияние вокруг, и всё. Очнулась она в прохладной просвечивающей палатке, и ей было так хорошо, как никогда раньше, хотя тело болело и ныло, она думала, что сейчас следующий день, но оказалось, что прошло уже три дня, её навещали приветливые солнечные девочки и с чем-то поздравляли, а потом дама постарше принесла папку с отпечатанными листками, это была практически готовая дипломная, и Аську вежливо, но непреклонно выперли за ворота. Интересно, что вскоре все воспоминания об этих днях — вернее, одном дне, она помнила только первый, — выветрились, побледнели, почти испарились, как испаряется сон, и вот только сейчас она очень ярко, в подробностях, вспомнила — опять же так, как вспоминают внезапно сны… Стас не сказал ей ни слова по поводу долгого отсутствия, и добрые подружки ей тут же объяснили почему: потому что он вовсю использовал эти дни, чтобы попрощаться со своей бывшей. И Аська, узнав об этом, тоже промолчала. У них всё было замечательно, потом выяснилось, что она беременна, но от кого, она не знает по сей день. Скорее всего от кого-то из тех случайных парней… Такие вот весёлые истории (потому что прорвало; потому что было можно) они рассказывали друг другу в свою первую ночь, пока речи (и не только речи) не прервал испуганный телефонный звонок.

Костя дотянулся до аппарата, не вставая, но зацепил в темноте кнопочку громкой связи, и голос Антона раздался совсем рядом, сопровождаемый какими-то шорохами:

— Костя? Слушай внимательно. Я всё раскопал. Это «Солнечный Храм», они всё про вас знают, меняйте берлогу, живо… о чёрт…

Мимо проехала машина, послышалось три негромких хлопка.

— А-ах!.. — всхлипнул Антон. — Да… уй, мамочка…

Машина вернулась, остановилась, хлопнула дверь.

— Не… не надо, — сказал Антон.

Ещё хлопок. Долгая тишина. Потом что-то упало.

В темноте комнаты раздались громкие приближающиеся шаги. Остановились. Шорох. И — чьё-то громкое, как после забега, дыхание. Так дышат, раздувая ноздри.

Костя осторожно, как неразорвавшуюся гранату, положил трубку.

— Уходим, — произнес он негромко и потянулся за штанами. — Пять минут у нас на всё.

— Зачем? — глупо спросила Аська и уже всё поняла сама, но он объяснил:

— Антон звонил с мобилы. На домашний. Теперь у них наш номер. Значит, и адрес. Поэтому сматываемся.

— А куда?

— Не знаю куда. А, нет — знаю… — И он даже слегка улыбнулся.

Ночь была предгрозовая. После долгой невыносимой жары такое творилось в небесах… О-о!

* * *

Сборы заняли если не пять минут, то точно не больше десяти. Костя, держа на руках так и не проснувшегося Бу, куда-то вёл дворами — Аська вскоре потеряла направление, просто бежала, путаясь в широченной юбке. Она вообще плохо знала эту часть города. Вскоре они вырвались на проспект, Костя тормознул «шахид-арбу» и, имитируя (на взгляд Аськи, очень убедительно) цыганскую манеру речи, объяснил многоречиво, куда им надо. Потом они пересекли почти в полной темноте и под начинающимся дождём (крупные редкие капли били гулко, казалось, удары отдаются в прокалённой земле) большой пустырь, оставляя слева какие-то павильоны, вышли к другому проспекту и там поймали ещё одну машину.

— А теперь ещё немного пешком, — сказал Костя, когда машина, резко развернувшись, унеслась обратно, к обжитым местам. — Нам вон туда… — На Канонерский? — догадалась Аська.

— Ага. Бывала там?

— Давно. Загорать с девчонками ездили…

Ветер усиливался, хлопал чем-то вдали. Пахло водой и железом.

Неподалёку от входа в туннель кто-то стоял. Мужчина зрелых лет с собакой на поводке. Бессонница. Когда они проходили мимо, он посмотрел сквозь них, а собака тихо предостерегающе рыкнула. Шагов через тридцать Аська почему-то оглянулась. Мужчина смотрел им вслед, держа руку возле уха.

— Он кому-то звонит, — прошептала Аська.

— Почему бы нет? — отозвался Костя.

— Они следят за нами, — пискнула Аська. — У них всюду свои люди.

— Ничего. Ещё минут двадцать…

Потом мимо них медленно проехала машина. Кто-то, сидящий на заднем сиденье, оглянулся.

— Следят, — повторила Аська.

Ей казалось, что за множеством оконных стёкол прячется множество лиц.

— Сюда, — сказал Костя.

* * *

И тут прямо над их головами раскололось небо.

### 6

Фёдор походил на небольшого медведя и жил в берлоге. Как выяснилось, он ещё не ложился и ляжет не скоро, а может, и вообще эту ночь пропустит, ну её. А пацан пусть спит, это хорошо, дети лучше всего, когда они спят. Прямо не налюбуешься… Стен в берлоге не было, всё книги, лыжи, вёсла, полушубок, спортивные кубки, гитара, фотографии, вымпела — и он вперевалочку шастал между всем этим, удивительным образом огибая стоящий поперёк берлоги древний красного дерева шкаф; за шкафом стоял гигантский кожаный диван с торчащими пружинами, на котором сейчас дрых Бу. Фёдор был анархист-одиночка и теоретик городской партизанской войны. Аську Стас представил ему как жену своего приятеля, на которого наехали какие-то отморозки, приятель лёг на дно, и теперь они охотятся за семьёй, и вот надо спрятать, посоветуй. В органы обращаться нельзя, среди отморозков замечены были прокурорские.

— Ну да, такие времена, — согласился Фёдор и предложил на выбор три варианта: за границу, или в глушь, или — скрываться в большом городе, то есть либо здесь, либо в Москве. Но Москва — это на крайний случай. Лично он, Фёдор, предпочёл бы третий вариант из соображений парадоксальности, потому что мало кто умеет по-настоящему прятаться в городе, но если хоть чуть-чуть освоить это искусство — хрен найдёшь.

— Вот эту тетрадку на досуге почитаете… — Он достал и подал. — Цыганами вы прикинулись — это умно, но недостаточно… впрочем, ладно, об этом мы ещё поговорим. Над внешностью профессионально поработать, новые документы сбацать — это первый шаг. Хуже с биографией… но и тут можно кое-что сделать, пока не заморачиваемся, это задача на послезавтра. Ну что, Аня, будем работать?

Аська кивнула.

— Для начала надо вас аккуратненько поселить у хороших людей — именно у людей, Костя, среди людей, где прятать лист? — в лесу! Но провернуть это так, чтобы все думали, что вы тут давно. Или уезжали и вот вернулись. Понимаешь, Костя? А так, как вы прятались, вы себя на обозрение выставляли, выделялись вы из массы, понимаешь?

— Уж не хочешь ли ты нас определить в табор? — спросил Костя.

— Это было бы идеально, но сейчас — никак, связи утратил. Всех моих корешей цыганских — того. — Он провёл пальцем по горлу. — Скоро вообще нормальных цыган не останется… Но вот репатриантов мы из вас сделаем… откуда бы? — а, давай из Грузии, нынче легко поверят. В общем, чайку на грудь примем по триста грамм, одёжка уже высохла, наверное, — и поедем на хату. Вам с сахаром?

Машина у Фёдора была вполне партизанская — уазик с брезентовым верхом. Трясло в нём немилосердно. Как ни старался Костя смягчить эту тряску и прыжки, Бу всё-таки проснулся. — О, — сказал он, оглядываясь. — Опять куда-то едем?

— Да, — ответила Аська. — Мы теперь, наверное, будем часто ездить.

— Это здорово, — сказал Бу и снова заснул.

Дождь забарабанил по брезенту так, что Аська не услышала, как зазвонил телефон в кармане Фёдора, а только увидела, как он поднёс к уху трубку.

— Да, — донеслось сквозь капельную дробь. — Нет. Не дума. — С минуту он молчал и слушал. — Хорошо. Да, это реально. Да. Не понял? Зачем? А-а. Сколько? Всего три? Жмоты. Ладно, сделаю. — Он сложил трубку и сунул в карман. Обернулся. — Бизнес. Они называют это бизнес…

Стёкла заливало, и Аська никак не могла понять, где они едут. Кажется, Обводный…

— Туточки, — сказал Фёдор. — Ближе не подъехать. Ну да там обсохнете, внутри. Из темноты и водных струй проступали два столба — наверное, остатки былых ворот. За столбами угадывалось здание, тёмное, суровое, и только вход под козырьком освещён был бессильной красноватой лампой. Под дождём надо было пробежать метров десять.

— Держи. — Костя передал Аське Бу, вылез, принял Бу, свободной рукой подстраховал вылезающую Аську. Передал ей Бу, полез за рюкзаком, закинул его за спину, потом наклонился за сумкой, которая стояла на переднем сиденье. Внутренность уазика была темна, светилась только приборная доска. И в этом зеленоватом свете Аська увидела, как Фёдор быстрым движением выхватил откуда-то снизу пистолет, два раза негромко выстрелил в Костю, потом ухватил его за лямку рюкзака, втянул в кабину и газанул с места. Дверь оставалась открыта, ноги Кости волочились по воде.

Аська даже не закричала. Из неё просто вышел воздух. Может быть, получился всхлип.

Потом машина полыхнула рубиновыми огнями, остановилась, вернулась. Аська рукой прикрыла Бу лицо. Но никаких выстрелов не последовало, из машины вылетел пистолет и упал к Аськиным ногам.

Уазик с рёвом унёсся.

Она наклонилась и подняла пистолет. Он был тёплый.

— Анна Владимировна, — сказали сзади. — Отдайте, пожалуйста. Это был следователь Порфирьев.

Она почувствовала, как его пальцы уверенно отбирают у неё оружие. Потом Порфирьев достал большой платок и стал протирать пистолет.

— Дурак. Хотел убийство на вас повесить. Кто же ему позволит… Пойдёмте, пожалуйста. Вас ждут.

— Кто? — спросила Аська, но совсем неслышно. На большее давно не хватало сил.

Внутри, сразу у входа, кто-то подал ей полотенце, она машинально вытерла лицо и волосы. Потом посмотрела на Бу. Бу не то чтобы спал — но он не шевелился. Смотрел куда-то вверх. С ним такое случалось. Она перехватила Бу в другую руку — и локтем ощутила заткнутый за тугой пояс юбки наган. За все эти дни она успела к нему привыкнуть.

На грани слышимости раздавались ритмичные удары. Аська решила, что это шумит в ушах кровь.

«Костя умер», — подумала она. Внутри ничего не отдалось. Сердце было как пропитанное новокаином — хоть режь его.

(Костя между тем был ещё жив. Фёдор вытолкнул его из машины, протащив метров двести, и сейчас он полулежал на спине, опираясь на рюкзак, и медленно приходил в себя. Боли пока не было, но он по опыту знал, что — будет. «Вот пройдёт шок, и будет боль. Пройдёт шок. Шок можно преодолеть волевым усилием. Нужно сесть. Сесть. Для этого — опереться локтем…» Асфальт закачался, как плот. Костя снова упал и снова потерял сознание.)

— Пойдёмте, — сказал Порфирьев. — Сюда, пожалуйста. Если вам тяжело, давайте я понесу мальчика. Аська, закусив губу, помотала головой.

Они поднялись на второй этаж. В этот момент в кармане у Порфирьева запиликала рация.

— Что? — спросил Порфирьев. — Ну, успокойте его как-нибудь. Что? Совсем с ума посходили? Нет, конечно. Да не знаю я как, решайте сами. Укол, да. Хорошо. — Он повернулся к Аське. — Извините. Тут у нас свои трудности. Но вас это не должно беспокоить.

— Потому что я уже мёртвая, да? — спросила Аська.

— С чего вы взяли?

— Только мёртвых ничто не беспокоит.

— Ошибаетесь, — произнёс Порфирьев почти весело. — Мёртвым некоторым, если хотите знать, потрудней приходится… Пожалуйста, вон туда, по коридору прямо — и в красную дверь.

И пошёл вниз.

(Некоторым мёртвым действительно приходилось потрудней. Ну, не так чтобы совсем мёртвым, конечно… мёртвым условно. Запертый в подвале Стас улучил момент, попробовал выбраться из клетушки, где его держали вместе с мётлами и досками, — но караульные эту попытку пресекли, слегка Стаса побили и засунули обратно, на всякий случай прихватив его наручником к трубе. Теперь он сидел на мокром бетонном полу и куском доски колотил по трубе. Между прочим, не просто чтобы побузить: над самым полом он нащупал грубый сварной шов, и житейский опыт подсказывал ему, что такие швы довольно часто ржавеют насквозь… За все эти дни он много раз успел себя проклясть за то, что сначала так легко, как последний лох, повёлся на дешёвую разводку (это он так себя убеждал; на самом деле он абсолютно не мог понять, в чём состояла разводка и где он лоханулся), а потом, когда надо было просто заорать: «Аська, прячься, спасайся!» — струсил и сказал то, что ему велели. Он никогда не предполагал, что в нём так велик нерастраченный запас самоедства…

Звук последнего удара был отчётливо другой — и тут же в замке каморки заскрежетал ключ. Стас отшвырнул доску…)

Аська только сейчас обратила внимание на то, что стены коридора расписаны узорами и увешаны какими-то странными плоскими куклами и страшными масками. Нарочито неяркий свет низких, у самого пола, светильников не позволял охватить взглядом всё сразу, но то, на что падал взгляд, впечатляло и вместе с тем угнетало — хотя описать и объяснить, что она видит, Аська бы не смогла. Непрерывно перетекающие друг в друга тёмные и светлые силуэты — наподобие «Птиц» или «Рыб» Эшера. И на их фоне — чудовищно изломанные или изогнутые человеческие фигуры, и непонятно, что эти люди делают друг с другом, и хорошо, что непонятно. Пройдя этим коридором, она уже не могла думать ни о чём другом.

Красная дверь выглядела так, будто была измазана кровью, и хотя Аська знала, что настоящая кровь, когда запекается, становится почти чёрной, ей показалось, что она чувствует тяжёлый гниловатый запах. — Ма, — сказал Бу. — Смотри.

И показал глазами вверх.

Она посмотрела.

Под потолком, широко раскинув полупрозрачные крылья, парил на ниточках блестящий, словно облитый ртутью, голый человек с громадным членом и длинным тонким раздвоенным на конце хвостом.

(Костя очнулся второй раз. Теперь он уже чувствовал боль в правом плече и лопатке и в правом же боку, особенно в боку — там словно искрили электрические провода. «Так, — подумал он. — Надо что-то делать, и быстро. Если зацеплена печень, до больницы не доживу». Он левой рукой осторожно полез в нагрудный карман — там был Аськин телефон и отдельно аккумулятор, свой телефон Костя носил в заднем кармане брюк, и аппаратик был недостижим сейчас — как если бы лежал на Луне. Он попробовал пошевелить пальцами правой руки, они не слушались. «Ну и чёрт с ними, обойдусь левой. — Он сдвинул крышечку и, стараясь прикрыть приборчик от дождя, вставил на место аккумулятор, защёлкнул крышку, надавил кнопку — экранчик осветился, Костя ввёл пин-код — вызубрил на всякий случай. — Так, теперь родная ноль-один…» Он не успел нажать кнопочки, как телефон издал громкое «ку-ку!», потом ещё раз и ещё. «Ну, показывай», — подумал он. «Вы понесли наказание средней степени. Вы по-прежнему должны нам четыре поручения», — гласило первое послание. «Позвоните сегодня по номеру 336-57-94, скажите, что готовы взять котов. Коты проживут у вас три недели», — гласило второе. «Вы не выполнили наше поручение и будете жестоко наказаны» — гласило третье.

Не вполне отдавая себе отчёт в том, что он делает, Костя набрал: «Горите вы синим пламенем» — и отправил.

Через несколько секунд пришёл ответ: «Ваш баланс исполненных желаний и выполненных поручений отрицательный. За каждое очередное желание вы будете должны нам три поручения. Вы подтверждаете желание?»

«Да».

«Ваше желание принято».

«Ваше желание будет исполнено в течение часа».

Костя скрипнул зубами от смеха. «А вот теперь — ноль-один…»

Телефон издал короткий писк и погас. Заряд аккумулятора иссяк.)

Аська не притронулась к красной двери — та сама медленно и беззвучно начала открываться перед нею. За дверью было ещё темнее, чем в коридоре. Воздух был полон слоистым дымом, пахнущим сухими сгоревшими цветами.

(Стас посмотрел. Вошёл один Порфирьев. Караульный остался за дверью сбоку, видна была только его рука с дубинкой. — Чего буяним? — спросил Порфирьев — и, не ожидая ответа, продолжил: — Всё, конец авралу, привезли твоих, доставили в сохранности. Шеф будет счастлив — глядишь, и амнистию объявит…

— Привезли? — тупо повторил Стас.

— Ага, вот только что, я их сам встретил, сопроводил…

И тогда с хриплым воплем Стас одним фантастическим движением вырвал трубу, к которой был прикован, размахнулся — и проломил Порфирьеву череп. Тот плашмя рухнул.

Стас выскочил из каморки, увернулся от дубинки охранника, отоварил его трубой по плечу, потом по колену, потом, уже лежащего, по шее. Охранник задёргался и вытянулся. «И этого убил, — равнодушно подумал Стас. — Где второй?»

Второй забился в угол, тащил из кобуры пистолет. Но, наверное, случайно не на то нажал — из пистолета выпал магазин. Стас подошёл к охраннику.

— Нет, — взмолился охранник. — У меня дети…

— А у меня кто? — спросил Стас. — У меня котята помойные, что ли?

Охранник бросил ему под ноги пистолет.

— Я ничего тебе… свяжи, и всё. Наручники… вот ключ…

Стас взял ключ, разомкнул браслеты, жестом показал караульному повернуться, сковал ему руки за спиной. Подобрал пистолет, вогнал на место магазин. Передёрнул затвор.

— Ключи от двери.

— У старшого… — Охранник подбородком показал на мёртвеца. — Только это… дверь снаружи отпирается, изнутри — никак.

— Не понял, — сказал Стас. — А если вам приспичит выйти?

— По рации — главному, который на пульте. Он или пошлёт кого, или отопрёт по кабелю…

— И где эта рация?

— У старшого же… Слушай, а чем это так воняет?

— Говном, — бросил Стас и пошёл обыскивать старшого. Действительно, воняло гадостно — даже для его разбитого, а потому почти ничего не чувствующего носа.

Ё-о!.. Не надо было бить этого козла по плечу. Там, в стильном наплечном кармашке, и лежала рация.

— А сменять вас когда будут?

— Через полчаса примерно…

— Ч-чёрт…

«Ладно, — подумал Стас. — Надеюсь, за полчаса с ними там ничего худого не сделают…»)

### 7

— Ты не представляешь себе, как я рад вас видеть…

Это был Ингмар. Конечно, это был Ингмар, кто бы сомневался. Она с самого начала чувствовала, что за всем стоит Ингмар, только боялась себе в этом признаться.

Он совсем не изменился, этот Ингмар. Был всё так же огромен и чудовищно привлекателен. Он сидел за овальным столом, непринуждённо облокотясь о полированную столешницу и переплетя пальцы; с запястья свешивались то ли бусы, то ли чётки. На столе стояли две курильницы и широкая ваза для икебаны. Икебана состояла из причудливой узловатой ветки и трёх высушенных человеческих — наверное, девичьих, очень изящных, с длинными тонкими пальцами — рук. Ещё одна рука лежала рядом, ладонью вверх.

— Подойди сюда, — сказал Ингмар, — я хочу посмотреть на сына.

Аська, не чувствуя ног, сделала три шага.

(«Лезть в задний карман за телефоном бессмысленно, — подумал Костя, — там всё промокло. Попробуем иначе… — Он освободил левое плечо от лямки рюкзака и стал по чуть-чуть разворачиваться вправо, готовый в любой момент прекратить движение. — Больно!.. Переждём. Дышим, дышим. Так, ещё немного… Вот теперь можно левую руку высвободить всю». Он дотянулся до правого кармана, выцарапал нож, зубами открыл лезвие и перерезал правую лямку.

Было немыслимо жарко.)

Бу слез с рук, но от Аськи не отцепился, держался крепко. — Ты, что ли, мой ещё один папа? — спросил он, хмурясь.

— Просто папа, — ответил Ингмар. — Чтобы ещё один — так не бывает.

— Бывает, — сказал Бу, — я точно знаю.

Ингмар засмеялся, но как-то натужно.

— Вот. Ты попросил, чтобы я вернулся. Я вернулся.

— И что я с тобой теперь буду делать? — спросил Бу.

(- Это газ идёт, — в ужасе сказал охранник. — Откуда! — отмахнулся Стас и уже понял откуда. Так, надо быстро чем-то заткнуть трубу…

Он сунулся в каморку, в которой сидел, и чуть не потерял сознание. Голову мгновенно раздуло, как футбольный мяч, всё кругом звенело и казалось далёким. Газ вырывался из отверстия в полу под давлением, по полу носило какие-то обрывки тряпья, старые газеты — то, на чём Стас спал.

— Мы сдохнем, сдохнем, сделай что-нибудь, — орал охранник.

Стас, шатаясь, подошёл к входной двери, пнул её, ударил боком. Бесполезно. Он пошёл в глубь подвала, вдруг там найдётся потайной выход, он же обязательно должен найтись. Идти было далеко. Стояли какие-то ящики с надписями, он попробовал прочитать, но не смог. Один ящик он отодвинул, но люка ни под ящиком, ни за ним не нашлось. Охранник бился о входную дверь, кричал.)

— Зачем мы тебе? — с трудом проговорила Аська. — У нас редко бывают дети, — сказал Ингмар.

— У кого это — у нас?

Ингмар улыбнулся.

— Называют по-разному. А так… ты видишь.

— А где твои крылья? — поинтересовался Бу.

— Крылья бывают только у молодых, — ответил Ингмар. — Потом они отваливаются.

— А у меня будут? — спросил Бу.

— Нет, ты же наполовину человек. Но ты и так будешь уметь много всего.

— Бред какой-то, — сказал Бу. — Я хотел не тебя. Я хотел папу Стаса.

— Никаких проблем, — согласился Ингмар. — Будет тебе и Стас. Пойдёмте, я покажу, где вы будете жить.

Он чуть наклонился вперёд и сделал рукой движение — будто похлопал по холке собаку. И тут же плавно поехал вокруг стола. «Ну да, он же в каталке, — отрешённо вспомнила Аська. — Жить мы у тебя будем, значит…»

Кресло-каталка обогнуло стол и приостановилось перед ними. Рядом с креслом бежала на четвереньках голая девушка с роскошными золотыми волосами. Она счастливо улыбалась; глаза её просто сияли.

Бу ойкнул и сунулся к Аське, обнял её, спрятал лицо. И Аська тут же подхватила его на руки и бросилась вон из комнаты.

— Стой! — ударил по затылку властный приказ, но ей уже было не страшно и вообще никак.

Дверь попыталась её не пустить, но у Аськи оказалось больше сил и решимости.

Непонятно как — но Аська заблудилась. Заблудилась в одном коридоре и на одной лестнице. Она как-то спустилась на первый этаж, но оказалась не в холле (смутно помнилась пустая гардеробная стойка слева), а в другом коридоре, одна стена которого до потолка заставлена была старообразными каталожными шкафами; некоторые ящики были выдвинуты, некоторые валялись на полу, сплошь усеянном карточками. Аська, спустив Бу на пол и волоча его за руку (уже не было сил таскать такого тяжёлого), пробежала коридор навылет — и вдруг оказалась в затемнённом зале, разгороженном на клетушки — точь-в-точь их офис, только раз в пять больше — и битком набитом тем застойным звуковым фоном, который возникает в помещениях, где работают одновременно не меньше сотни компьютеров. Жужжание вентиляторов и жёстких дисков, слитное клацанье множества клавиатур и кнопок «мыши», звуки исполнения различных команд — и слитное «ку-ку» приходящих «асек». Сотни «асек» одновременно…


Наверное, проход был только вдоль стен. Аська и Бу, стараясь не шуметь, двинулись в обход этого муравейника — и вдруг Аська наткнулась взглядом на знакомое лицо! Выхваченное из темноты светом монитора, оно просто висело в воздухе отдельно от всего.

Это была Гулька.

Но боже, что с ней стало…

— Гуль, — тихонько произнесла Аська.

Лицо — пожалуй, и не лицо даже, а грубая бумажная маска с провалами глаз — чуть покачнулось. Там, где должен был быть рот, образовалась неровная щель.

— Бе… ги… те…

— Гуля! Пошли отсюда!

— Уже… позд… никак… беги сама… беги… дура… беги…

Она побежала.

(Стас понял, что спасения нет. Через несколько минут он задохнётся, как задохнулся и затих бившийся о дверь охранник. От этой мысли ему стало почти спокойно. Если бы так не распирало голову, то было бы совсем хорошо. Тянуло в сон, властно тянуло в сон — как в воронку, в водоворот. Он сел поудобнее, вытянул ноги и стал думать о том, какой он был засранец и дурак по жизни и сейчас никого не спас, но хотя бы старался, очень старался…)

Вот он, холл. По этой лестнице она поднималась, значит, эта дверь — на улицу. Она шагнула туда, и вдруг сзади что-то громко клацнуло, и вспыхнул сиреневатый свет. Две тени — её и Бу — отпечатались на стене с пустыми вешалками. Аська оглянулась. Это был просто лифт. Из кабины выкатился Ингмар. На фоне жуткого сиреневого света Аська видела только силуэт, и то какой-то расползающийся.

— Ты хочешь уйти — иди, — сказал Ингмар. — Всё равно вернёшься. Ко мне все возвращаются. Вами так легко двигать… Но сына оставь. Сейчас же. Он должен получить правильное воспитание.

— Нет уж, — ответила Аська.

— Ты осмеливаешься перечить, комарик? Тварь я жужжащая или право имею? Так вот: не имеешь. И если не хочешь по-хорошему…

Аська так и не поняла, что он сделал. Только что это был просто силуэт человека (ну, не человека, но кого-то внешне похожего) на светлом гнусном фоне — и вдруг перед ней оказалось облако тьмы, да нет, не тьмы — сгусток воплощённого ужаса перед ней оказался, бездна перед ней распахнулась — с бесконечно далёким багровым огнём где-то там, в глубине…

Тогда Аська, задвинув Бу за себя, выхватила наган — и, не чувствуя ничего и не слыша, стала стрелять в эту вдруг задёргавшуюся, заметавшуюся перед ней бездну…

(«Стреляли», — подумал Стас. Всё летело перед ним; он скользил по яви, как по чёрному покатому льду. Вдруг его взгляд зацепился за что-то. В проёме двери стоял Порфирьев — человек с размозжённой головой. Потом он пошёл по направлению к Стасу, глядя при этом куда-то вбок и вниз. Он шёл не по-людски: подтягивал ногу на полступни, а приближался сразу на два шага. — Зомбяки проклятые, — сказал Стас. — Задолбали…

Голова не держалась и руки почти не слушались, поэтому он нажал на спуск, даже не сумев вынуть трофейный пистолет из кармана…)

Аська и Бу добежали только до ворот, когда всё вокруг стало немыслимо ярким, а их швырнуло на землю и покатило. Створка дверей с визгом и грохотом разбилась о столб, густым жаром опалило спину и ноги — даже мокрая юбка занялась огнём. Аська вскочила, подхватила ошеломлённого Бу и бросилась бежать дальше, в какую-нибудь темноту. Позади ревело пламя. Кажется, кричали люди. Наверное, кричали. Их же там было много, в огне. Но может быть, это всё-таки ревело пламя… Было светлее, чем днём, но всё равно ни черта не было видно ни впереди, ни по сторонам. Навстречу ей кто-то ковылял, и только в упор она поняла, что это Костя. Аська вскрикнула, бросилась вперёд и подхватила его, и не дала упасть.

Эпилог Месяца через два как-то само собой всё сошло на нет. Аська залечила ожоги, Костя залечил раны — к счастью, не слишком сложные, повезло невероятно. Бу провёл это время в Ростове, у Аськиной двоюродной сестры, и вернулся бодрым и загорелым. Прокуратура Аську поначалу донимала, потом перестала — у них там выстроилась логически непротиворечивая версия произошедшего, а то, что в эту версию не укладывалось, как бы и не существовало в природе. Доказывать им что-то было бессмысленно.

Однажды в солнечный, тёплый, но уже с характерной прозрачинкой в небесах день Аська, Бу и Костя гуляли по Заколдованному месту: так они называли большой диковатый сквер, который никогда нельзя было пересечь так, чтобы попасть туда, куда хочешь; посыпанные битым жёлтым кирпичом дорожки обязательно уводили тебя далеко в сторону. Но просто гулять по нему было хорошо. Бу ушлёпал далеко вперёд, а Аська и Костя шли сзади, взявшись за руки и переплетя пальцы. Завтра надо будет ехать по школьным ярмаркам, они уже расписали, кто, куда и за чем, — а сегодня пока можно вот так, за руки, неторопливо и почти безмятежно…

Бу топал обратно, что-то держа в руке.

— Во, нашёл. И покупать не надо.

Это был сотовый телефон — простенькая дешёвая модель.

— Нехорошо, — засомневалась Аська, — чужая вещь всё-таки…

— А я хотел, — заявил Бу. — Ещё вчера. Глупо, да?

— Да нет, не глупо, — возразил Костя. — Просто надо было сказать.

— А я сказал…

Телефон в руках Бу вдруг издал пронзительную трель.

— Вот и хозяин забеспокоился, — проговорила Аська.

— Тут стало написано… — Бу уставился на экранчик, смешно наклонив голову. — В процессе… выполнения… вашего заветного желания… возник системный… сбой. Пожалуйста… повторите ваше заветное желание… ма, а что такое «заветное»? Мам! Мам, ты что?!!

## Василий Головачев. Зелёные нечеловечки[8]

### 1

Спал Фомин плохо. Снились какие-то грязные улочки, мусорные баки, чумазые бомжи, отгоняющие его от баков. В какой-то момент голоса визгливо взлетели над улочкой странным хором, и Фомин проснулся.

Голоса притихли, но не пропали.

За стеной слышались удары, звон, со скрипом передвигались стулья, падали на пол миски и стаканы, кто-то выругался, потом запел. Песню прервал хохот, затем заговорили сразу несколько человек, во весь голос, не по-русски, и Фомин вспомнил, что неделю назад в соседнюю квартиру въехала семья переселенцев.

В первую же ночь они устроили праздник по поводу переезда, и все на этой лестничной площадке глаз не сомкнули до утра.

Вторая ночь почти ничем не отличалась от первой. А так как в Москве давно работало распоряжение мэра о соблюдении тишины после десяти часов вечера, жильцы осторожно напомнили переселенцам об этом законе.

Cледующая ночь прошла более или менее спокойно. А потом началось то же самое: грохот, ругань, песни, хохот и крики. Словно приезжие решили доказать, что порядки устанавливают здесь они и что местные законы на них не распространяются.

Фомин два дня отсутствовал, был в командировке на севере, потом сутки дежурил — он служил в спецназе ГУИН, — вернулся уставшим и лёг спать. Однако проспал недолго.

Посмотрел на часы: половина четвёртого. «Что у них там за праздник? Февраль, зима, холодно, в такую погоду только спать и спать. Неужели новоявленные соседи не вняли увещеваниям жильцов? Позвонить в милицию или самому попробовать договориться?»

Он полежал с минуту, прислушиваясь к шуму за стеной, сходил в туалет, глотнул холодного чаю. Натянул спортивный костюм, собираясь заняться усмирением «хозяев жизни», но его опередили.

В коридоре послышались голоса, стук в дверь.

Фомин заглянул в глазок.

Перед дверью соседской квартиры стояли две женщины, старик в халате и молоденький милиционер. Женщин и старика Фомин узнал, они жили на этой же лестничной площадке. От сердца отлегло: Фомин не любил конфликтовать с людьми, и если такое случалось, то исключительно в те моменты, когда у него лопалось терпение. В данном же случае его вмешательство не понадобилось.

Послушав перебранку за дверью, Фомин с облегчением вернулся в спальню, сбросил костюм и нырнул под одеяло. Через полминуты он уже спал.

Утро двадцать третьего февраля выдалось солнечное, и настроение у него поднялось. Вспоминать о ночных кошмарах уже не хотелось. Фомин собрался было сварганить себе завтрак — жил он один после ухода жены три года назад, — но в этот момент позвонил Дэн Лаванда, для друзей Даниил или Данька, предложил встретиться в кафе на Долгоруковской, и Фомин согласился. Жил он всего в десяти минутах ходьбы.

Данька (Дэном он был на работе и среди постоянных юзеров игровых сайтов) работал в Центральном статистическом управлении уже четвёртый год, после того как уволился из ГУИН, где с ним и познакомился Фомин, и был натурой увлекающейся. Он в свои тридцать три года тоже жил один, но в отличие от Фомина ни разу не женился, считая, что у него всё впереди.

Они встретились у кафе, похлопали друг друга по спинам, заняли столик.

Фомин был старше приятеля на два года, но выглядел спортивней, так как продолжал заниматься рукопашным боем профессионально. В его работе иногда приходилось применять боевые навыки, поскольку спецназ ГУИН кидали в самые горячие точки России, где начинались бунты заключённых.

От постоянного сидения за компьютером Дэн был бледен, хил, рыхл, носил бородку и усы, которые подбривал раз в месяц, от чего выглядел как очнувшийся от спячки деятель искусств. Пышные волосы он, по мнению Фомина, вообще не стриг, и поэтому даже зимой ходил без шапки.

Фомин был выше его на голову (метр восемьдесят семь), поджар, строен, брился почти каждый день, волосы с проседью стриг коротко, любил спортивно одеваться. Глаза у него были серые, со стальным блеском, губы твёрдые. Портил лицо, опять же по его мнению, только туфлеобразный нос.

Заказали салаты, горячий шоколад и чай.

— Выглядишь не здоровски, — заметил Дэн.

— Дважды будили, — поморщился Фомин.

— Соседи?

— Я тебе рассказывал, в соседнюю квартиру вселились приезжие, ведут себя как хозяева, ничего не боятся.

На лицо Дэна легла печать задумчивости. Он кинул косой взгляд по сторонам, понизил голос:

— Хочешь, дам тему для размышлений?

— Валяй.

— В Москве сейчас проживает четырнадцать миллионов человек.

— Я читал — двенадцать.

— Это я говорю тебе как статистик. Я недавно закончил работу по анализу спроса на квартиры в Москве, знаешь, кто создаёт основной спрос?

— Беженцы из бывших советских республик?

— Не поверишь.

— Тебе поверю, — успокоил Фомин приятеля.

— Цены на квартиры всё растут и растут, но в столицу всё едут и едут, хотя, казалось бы, бум этот переселенческий должен был давно закончиться.

— Короче, Склифосовский.

— Не торопи, а то ничего не скажу, — огрызнулся Дэн. — Короче, должен быть некий консенсус: сколько из других регионов уехало, столько должно к нам приехать. Но ничего подобного не наблюдается! Приезжает больше!

— Да ерунда это, — с недоверием сказал Фомин. — Даже ваше статуправление не может знать, куда и откуда мигрируют люди. Разве они переселяются только в Москву? А за рубеж сколько уезжает, в другие города?

— Всё учтено! Понимаешь? К нам стекаются данные со всей России и из-за рубежа, мы всё считаем. Остаётся некий «сухой остаток» — количество приезжающих в Москву, которое не поддается объяснению.

— Ерунда, не верю. Вы чего-то не учитываете. И сколько же таких «мёртвых душ» вы насчитали?

Дэн снова бросил взгляд по сторонам.

— Никому не скажешь?

— Зуб даю!

— Две с лишним тысячи душ за год.

— Не так уж и много. Может, это просто ошибка?

— Цифра дана с учётом статистической погрешности. Она может быть уменьшена, но не намного.

— Интересно, кто дал тебе это задание — посчитать неучтённых переселенцев?

— Начальник отдела Клара Иосифовна, а ей, наверное, сам директор.

— И кто же к нам едет?

Дэн бледно улыбнулся, вытер бородку салфеткой.

— Пришельцы.

Фомин засмеялся.

— Это не оригинально.

— Да хрен с ним, оригинально это или нет. Я не вижу других объяснений.

— Грустно. А как начальство относится к этой идее — насчёт пришельцев?

— Да никак, отмахивается. Мол, наше дело — прокукарекал, а там хоть не рассветай.

— Хорошо, хоть в дурдом не направляет.

— Да я им о пришельцах ничего не говорил, — скривился Дэн. — Пошутил пару раз, что из-за этой работы на звёзды стал чаще смотреть.

— А через дуршлаг на звёзды смотреть не пробовал?

— Через дуршлаг? — удивился Дэн. — Нет.

— Если ночью выйти во двор, лечь на землю и долго смотреть на звёздное небо через дуршлаг, то можно увидеть лицо врача скорой помощи.

Дэн разочарованно отмахнулся.

— Шутишь? А мне не до смеха. В последнее время вообще кажется, что за мной следят. Вон того мужика я уже где-то видел.

Фомин проследил за взглядом Дэна.

Вошедший в кафе парень в блестящей чёрной куртке оглядел сидящих за столиками посетителей, задержал взгляд на собеседнике Фомина и сразу же вышел. Фомин почувствовал лёгкое раздражение, даже не беспокойство, будто забыл что-то и не может вспомнить. Такое с ним бывало только на работе, но тогда всё объяснялось нервным напряжением и адекватной ситуацией. В данном же случае причин чувства дежавю он не видел. Сотрудник статуправления, по его мнению, ничем не мог заинтересовать какую-нибудь спецслужбу, равно как и криминальные структуры.

Допили чай, набросили куртки, вышли из кафе.

— Не бери в голову, — посоветовал приятелю Фомин на прощание. — Твои выводы насчёт пришельцев интересны, но вряд ли соответствуют истинному положению вещей. А по поводу того, что за тобой кто-то следит… может, возьмёшь отпуск, отдохнёшь?

— Зимой? — сморщился Дэн. — Я не любитель лыж, коньков и прочих зимних прелестей.

— Махни в Австралию или ещё куда-нибудь, где сейчас лето.

— Директор отпуска не даст, у нас сейчас запарка, анализируем рост болезней в России — сколько здоровых, сколько больных.

— Ладно, вечером созвонимся.

Дэн, сгорбившись, побрёл к подземному переходу.

Фомин проводил его сочувствующим взглядом, хотел направиться в другую сторону и вдруг заметил парня в чёрной куртке, что заходил в кафе. Парень стоял на другой стороне улицы и явно наблюдал за кем-то.

Фомин посмотрел назад, увидел сбегающего по лестнице Дэна.

Тотчас же и парень поспешил к переходу, махнув кому-то рукой.

Смутное подозрение переросло в уверенность.

Фомин думал ровно одну секунду — вызывать милицию или нет? — затем метнулся вслед за приятелем.

Он появился в переходе в нужный момент.

Несмотря на средне-утреннее время — начало одиннадцатого, — народ не особенно стремился с одной стороны улицы Долгоруковской на другую, и когда Фомин спустился по лестнице вниз, он увидел лишь трёх пешеходов: Дэна и двух парней, в чёрной и синей куртках, подходивших к приятелю спереди и сзади.

Дэн, очевидно, узнал давешнего наблюдателя, так как вдруг отступил к стене и затравленно оглянулся. Фомина из-за набегающего сзади парня в синей «надувашке» он не заметил.

Что-то блеснуло в руке бегуна.

Фомин, холодея, понял, что это нож, и, не задумываясь, рявкнул во весь голос:

— Стоять, милиция!

Приём сработал.

Парень в синем споткнулся, оглянулся, увидел Фомина, набирающего скорость, и заколебался, быстро переводя взгляд с Дэна на Фомина и обратно.

Фомин сунул руку в карман, нащупал мобильник.

Второй парень, в чёрной куртке, думал быстрее и решительнее. Вместо ножа он вытащил пистолет. И тогда Фомин, понимая, что времени у него нет, метнул в него мобильный телефон.

Он не зря тренировался особой технике броска из арсенала русбоя: приём назывался «щелчок плетью» и при правильной постановке руки срабатывал идеально.

Мобильник молнией прошил воздух и врезался парню в глаз с такой силой, что разлетелся на части!

Парень отшатнулся, взвыл, хватаясь за лицо, но пистолет не выронил и явно намеревался закончить дело. Несмотря на струйки крови, побежавшие меж пальцев руки, зажимающей рану, он направил пистолет на Дэна. Именно на Дэна, а не на мчавшегося во всю прыть Фомина. Это было совсем уж необъяснимо!

И в этот момент в действие вмешались иные силы.

Они появились словно из-под земли: двое мужчин самого затрапезного вида в незапоминающейся одежде и девушка в джинсах и коричневой курточке, с белым беретом на голове.

Девушка дважды выстрелила в парня в чёрной куртке: в руку и в голову — обе пули попали в цель! А мужчины без промедления перекрыли выходы на лестницы с той и другой стороны.

Фомин, которому удалось добежать до второго бандита и в два удара обезвредить его, остановился, не понимая, что происходит.

Девушка подбежала к Дэну, быстро осмотрела его, бледного и осоловелого от переживаний, потрясённого развязкой абсолютно неигрового «экшна».

— Жив, здоров, ранен?

— Д-да… н-нет…

Девушка повернула голову к мужчинам.

— Уходим! Забирайте его!

— Э-э, позвольте, — сказал Фомин. — Какого дьявола?

Девушка оценивающе посмотрела на него, потом на подошедшего мужчину. Тот сунул руку в карман.

— Он лишний.

Девушка покачала головой.

— Не торопись, Солома. Он явно профессионал. Нам таких не хватает.

— Некогда разбираться.

— Захватим его с собой. — Она обратилась к Фомину: — Вам придётся пройти с нами.

— Это с какого бодуна? — осведомился Фомин, готовясь перехватить руку мужчины, которая скорее всего держалась за рукоять пистолета. — Кто вы?

В переходе появились люди.

— Нет времени объяснять. — В руке девушки появилась малинового цвета книжечка с золотым тиснением «Федеральная служба безопасности». — Идёмте, быстро!

Мужчина, которого она назвала Соломой, взял Фомина под руку, подтолкнул к лестнице.

Фомин мог бы освободиться в два счёта, но не стал этого делать. Во-первых, Дэн был с ними, а во-вторых, ему стало интересно, чем всё это закончится. Портило настроение только жёсткое поведение сотрудников ФСБ, без колебаний открывших по бандитам огонь на поражение.

### 2

У перехода их ждал серый «туарег».

Девушка села впереди, Дэн, Фомин и мужчина по кличке Солома — сзади. Ещё один член группы незаметно скрылся.

Водитель, пожилой, осанистый, с виду степенный и медлительный, тронул машину с места и погнал по улицам Москвы с такой скоростью и ловкостью, что Фомин невольно восхитился его мастерством и реакцией. Своё дело этот человек знал туго.

Ехали всего минут сорок, счастливо избежав пробок, свернули с Дмитровского шоссе налево и вскоре остановились перед воротами в сплошной бетонной стене, скрывающей какую-то усадьбу. Створка ворот отъехала в сторону, «туарег» шмыгнул мимо двух стеклянных с виду колонн, попетлял между заснеженными деревьями и сугробами, остановился у низкого двухэтажного здания самого обыкновенного — «социалистического» — дизайна.

Не проронившие ни слова девушка и её спутник выбрались из машины, жестами предложили Фомину и Дэну выйти.

Дэн растерянно посмотрел на приятеля; за время пути они обменялись только взглядами. Фомин успокаивающе сжал его плечо, вылез первым.

— Я бы попросил вас…

— Вам всё объяснят, — перебила его девушка. — Не волнуйтесь, мы вас не задержим.

— Чего мне волноваться.

Девушка пошла ко входу в здание, доставая на ходу мобильный телефон.

Здание не имело никаких вывесок, и какой структуре оно принадлежало, догадаться было трудно. Хотя если эта решительная мадам показала удостоверение сотрудника ФСБ, то, выходит, и здание принадлежит службе.

Фомин дождался, пока вылезет Дэн, повёл его вслед за незнакомкой. Её спутник держался сзади, ненавязчиво подчёркивая, что его дело чисто формальное. Фомину, бросившему взгляд на «туарег», показалось, что номер у машины был другой, не тот, с каким они отъезжали от перехода на улице Долгоруковской. Он посмотрел на сопровождающего, и тот ответил беглой усмешкой, подтвердившей догадку Фомина. По-видимому, номера у этой машины были жидкокристаллическими, способными меняться мгновенно.

Ни одного человека на территории усадьбы и в самом здании Фомин не заметил, однако чувствовал, что усадьба хорошо охраняется. Прибавил это ощущение к своим наблюдениям, собираясь поговорить по душам с руководителями заведения и задать им пару вопросов.

Короткий коридор с рядом белых дверей.

Вошли в небольшой кабинет, безликий и по-спартански аскетичный. Стол, стеклянный шкафчик, холодильник, кресло, три стула — вот и весь интерьер, если не считать пейзажа на стене (репродукция картины Левитана «Рожь») и суперсовременного компьютера с объёмным дисплеем.

Сидящий за столом мужчина средних лет поднял коротко стриженную голову, оценивающе глянул на Фомина. Он был плотен, крутоплеч, твёрдое лицо носило отпечаток властности, а глаза, такие же серые, как и у Фомина, только с голубым оттенком, излучали ум и решительность.

Фомин поёжился, подумав, что лучше числиться в кругу его друзей, чем врагов.

Хозяин кабинета перевёл взгляд на девушку.

— Еле успели, — сказала она сухо. — Наблюдатель сообщил нам слишком поздно, что за этим лохом пошла команда. — Она кивнула на Дэна.

— Это почему я лох? — ожил вдруг Лаванда, начиная приходить в себя. — Кто вы такие? Что вообще происходит?

Мужчина посмотрел на него прицеливающимся взглядом, сказал задумчиво:

— Ты уверена, что он согласится с нами работать?

— Захочет жить — согласится, — пожала плечами девушка.

— Логично, отведи его к Лосю, пусть он объяснит ему ситуацию.

Девушка взяла Дэна под локоть.

— Минуту, — остановил её Фомин. — Мне хотелось бы получить…

— А вы останьтесь, — сказал мужчина, — побеседуем. С вашим другом ничего не случится.

Девушка увела Дэна, пытавшегося выглядеть независимым, хотя его взгляд, брошенный на приятеля, был полон сомнений и неуверенности. Фомин улыбнулся ему, махнул рукой: мол, я тут всё выясню и приду за тобой.

Дверь закрылась.

— Садитесь, — кивнул на стулья мужчина. — Меня зовут Иван Петрович, а вас?

— Влад… э-э… Владислав Алексеевич. — Фомин подумал и добавил со смыслом: — Я подполковник ГУИН.

Мужчина бросил взгляд на экран компьютера, где всплыла страница какого-то текста и фотография. Как оказалось, это был снимок Фомина.

— Верно, Владислав Алексеевич Фомин, тридцать пять лет, подполковник спецназа Главного управления исполнения наказаний, разведен, детей нет, двухкомнатная квартира на Новослободской, машина — «Мицубиси Эво V» цвета «голубой металлик». Правильно?

— Чёрт бы вас побрал! — мрачно восхитился Фомин. — У вас на меня досье? Быстро работает ваша контора!

— Контора, да не та.

— Не понял.

— Вот что, Владислав Алексеевич, давайте сначала договоримся: о нашей встрече никому ни слова! Возможно, она и не случайна, так как вы проявили себя как прекрасный профессионал, каких нам не хватает, но видит бог, что вы оказались не в том месте и не с тем человеком.

— Дэн… Данька Лаванда… мафиози?

Иван Петрович улыбнулся.

— Ну что вы, ни в коем разе, он хороший компьютерщик, отличный статистик, специалист своего дела. Просто он копнул материал, за который его некая структура приговорила к ликвидации. А вы, по сути, его спасли.

Мысли разбежались. Фомин лихорадочно кинулся соображать, что имеет в виду собеседник, но информации не хватало, и он заставил себя успокоиться. Спросил после паузы:

— Какая структура?

— Мы договорились?

— Допустим. Что за контора на него наехала?

— Не допустим, я должен знать точно. После этого можете задавать любые вопросы.

— Вы поверите мне на слово?

Собеседник остро заглянул в глаза Фомину, помедлил, кивнул.

— Вам поверю.

— Хорошо, даю слово. Что за команда решила убрать Дэна? И за что?

— Мы называем эту команду «ящерами». А за что? Он вам ничего не рассказывал?

Фомина осенило.

— Переселенцы?! Он поделился со мной выводом, который сделал после подсчёта переселенцев в Москву. Якобы остаются две тысячи человек, нигде не учтённых…

— Если бы человек, — усмехнулся хозяин кабинета. — Впрочем, поменьше, не две тысячи, а всего около пятисот, но и с этими возни много.

— Вы о чём?

— Подполковник, в Москву переезжают не только жители Кавказа, Молдавии, Средней Азии и так далее. Пятьсот переселенцев — не люди!

— А кто? — Фомин засмеялся. — Неужели и вправду пришельцы? Зелёные человечки?

Лицо Ивана Петровича не дрогнуло.

— Не зелёные и не человечки. Когда-то я реагировал на эту информацию так же, как и вы. К сожалению, это правда.

— Да бросьте вы, — недоверчиво сказал Фомин.

— Я дам вам все необходимые данные. Не хотите работать с нами?

— В ФСБ?

— Нет, ФСБ всего лишь прикрытие. Наша организация получила название «Ветрин» — это от фразы «Впредь никого над нами». Ваш друг Даниил Лаванда сделал открытие, которое может стоить ему жизни. Мы следим за работой статуправления, потому что через него получаем информацию о тихом просачивании… гм… гм… зелёных человечков на Землю, в частности в Россию. Это экспансия, которая замаскирована тысячью мифов, легенд, сказок и фантастических историй. В неё уже никто не верит. Чего, собственно, и добивались агрессоры, возжелавшие контролировать деятельность цивилизации, пасти человеческое «стадо». Системы первой и второй колонны, мы называем их «змеями» и «ящерами», существовали в древности. Во всяком случае, я имею информацию о двухтысячелетней истории этого контроля. Третья колонна появилась сравнительно недавно, около ста лет назад, предположительно в тысяча девятьсот пятом году, аккурат в те времена, когда в России на арену вышли большевики во главе с Лениным. Наша группа столкнулась с ней всего два года назад. Её идеологов мы назвали «приматами».

— Почему приматами?

— Само собой сложилось. Могли бы назвать и иначе.

— Каким образом вы столкнулись с ними?

Иван Петрович поморщился, пригладил волосы на виске.

— Они ловко обвели нас вокруг пальца. Выдали полный интенсионал о «змеях» и «ящерах», представились сотрудниками противоборствующей системы «Триэн», провели пару провокационных нападений на членов моей группы… короче, мы согласились сотрудничать с ними. Прозрение наступило позже.

— Их организация именуется…

— «Триэн», то есть «Никого над нами». Название для своей системы мы дали в соответствии с этим.

Фомин почесал ухо.

— Но ведь и вы можете…

Собеседник усмехнулся.

— Сделать то же самое? Обмануть, завлечь? Можем. Но не будем ни подавлять вашу волю с помощью психотроники, ни навязывать своё мнение иными способами. Определитесь сами. Не захотите работать — мы неволить вас не будем.

— Но я подполковник государственной структуры, никто не уволит меня без особых причин.

— Не беспокойтесь, у нас есть свои люди и в ГУИН. Итак, будете знакомиться с материалами?

Фомин помедлил.

— Буду. Но не здесь, дома.

— Разумеется. — Иван Петрович нажал клавишу селектора, панель которого выплыла из столешницы. — Солома, зайди.

Через минуту вошёл мужчина, провожавший Фомина. Без куртки и шапки он выглядел гораздо моложе, несмотря на гладко выбритую голову.

— Виктор Андреевич, дай ему наш толковый словарь.

— Он согласился с нами сотрудничать?

Иван Петрович усмехнулся.

— Почти со стопроцентной вероятностью.

На лице его помолодевшего подчинённого расцвела улыбка. Он сунул Фомину ладонь.

— Витя, Соломин, кликуха Солома, бывший капитан спецназа Минобороны.

— Владислав, — представился Фомин, изучая лицо Соломина, открытое и дружелюбное. По возрасту бывший капитан вряд ли был старше, и с ним вполне можно было дружить, судя по улыбке.

Они вышли из кабинета начальника «Ветрин», зашли в почти такой же спартанский кабинет по соседству, и Соломин протянул Фомину плоскую коробочку DVD.

— Изучай, здесь достаточно интересных данных. Где работал?

Фомин хотел сказать, что до сих пор работает и не собирается увольняться, но передумал.

— В ГУИН.

— О, наш Корень тоже служил в ГУИН, правда, лет пять назад. А говоришь ты интеллигентно.

— Это плохо?

— Да нет, я просто так сказал. Обычно в этой системе служат парни попроще, не интеллигенты, так сказать.

Фомин улыбнулся.

Соломин понял его по-своему, поднял вверх руки.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь, просто вспомнил приятеля. Он говорил: если вы считаете себя интеллигентом, попробуйте произнести «полтора рубля» без мата.

Соломин засмеялся.

— Трудно.

— О то ж.

— Как тебе Петрович?

— Кто?

— Наш командир.

— Нормально.

— Классный мужик, бывший полковник.

— Заметно.

Они пожали друг другу руки, и Фомин вышел, обуреваемый сомнениями. Вспомнил о Даньке, постучал в кабинет начальника «Ветрин», дождался приглашения войти, приоткрыл дверь.

— Простите, я хотел бы подождать Дэна.

— Не беспокойтесь за него, Владислав Алексеевич, — ответил Иван Петрович, — он задержится у нас на пару часов. Потом его доставят домой.

— На него напали, как бы снова не…

— Конечно, мы его подстрахуем. Думаю, он согласится работать с нами, а у нас есть возможность исключить подобные инциденты.

Фомин кивнул и аккуратно закрыл дверь кабинета.

Выходя из здания, он по-прежнему не увидел ни одного человека, но при этом у него окончательно созрело убеждение, что территория «Ветрин» охраняется со всей надлежащей серьёзностью, не хуже известного здания на Лубянке.

### 3

Во вторник он принял решение и позвонил по указанному на DVD телефону.

До этого встречался с Дэном, который вдруг начал осторожничать и не стал делиться с приятелем своим опытом общения с ветриновцами. Сказал только, что уезжает по делам и вернётся не скоро.

Фомин его понял. Дэн Лаванда действительно дал согласие работать с «Ветрин» и уже не мог как раньше советоваться с приятелем. На его месте Владислав действовал бы точно так же.

В среду он положил начальству на стол заявление об уходе со службы «по состоянию здоровья» и мгновенно получил разрешение полковника Зорича уйти в отставку.

В четверг Фомин встретился с Иваном Петровичем, узнал, что фамилия начальника «Ветрин» Гордеев. Побеседовал с «гуру» ветриновской идеологии Леонидом Владимировичем Шиловым, советником директора ФСБ. Изучил проблемы, решаемые «антипришельческой» системой.

В пятницу ему дали первое задание. То есть включили в состав группы, решающей проблему «искусственных техногенных катастроф». Проблема состояла в следующем.

По статистическим данным, накопленным за последние полвека, во всём мире начался странный процесс увеличения числа техногенных катастроф. Самыми страшными из них были взрыв химического завода в индийском городе Бхопале, Чернобыль и разрушение плотины в Китае на реке Янцзы.

Однако хватало и не столь крупных бедствий, вызванных катастрофами самолётов, атомных подводных лодок, космических кораблей, спутников и разного рода заводов в химической и нефтегазовой отраслях. К ним же смело можно было приплюсовать теракты на газопроводах и нефтепроводах, на предприятиях и на улицах городов, в том числе такие, как атака на американский деловой центр одиннадцатого сентября две тысячи первого года, нападение американских ВВС на иранские ядерные объекты — строящиеся атомные электростанции и исследовательские центры — и ответный удар иранских ракет, уничтоживших три американских авианосца и два города в Израиле. Политические мотивы этих действий роли не играли. Образовалась самая настоящая система аварий и катастроф, винить в создании которой было некого — по первому впечатлению. Распространились даже «умные» размышления учёных и журналистов о «непреднамеренной реакции природы» на загрязнение человечеством экологической среды.


Но аналитики «Ветрин», вооружённые опытом внедрения в цивилизационное пространство внешних контролёров, отбросив все «естественные» аварии, пришли к выводу: система аварий существует, и управляется она из трёх разных центров. Ну, или, если говорить о «диффузном» управлении, аварии инициировались тремя разными силами , имеющими собственные активные структуры. Консолидировались же эти структуры через всемирную компьютерную паутину — Интернет.

На вопрос Фомина: зачем этим структурам, то есть «ящерам», «змеям» и «приматам», устраивать катастрофы? — ему ответили: для снижения творческого и в особенности военно-технического потенциала человечества. И Фомин после недолгих размышлений и дополнительных консультаций с «гуру» понял, что ветриновцы правы. Пришельцы (можно смеяться, можно плакать, можно ехидничать, произнося это слово) боялись активности людей и не желали допустить ситуации, когда человечество овладеет супертехнологиями, выйдет в космос и освободится от энергетического, информационного и психического контроля.

Впрочем, так далеко в будущее Фомин не заглядывал. У него была конкретная задача: вместе с группой Соломина уничтожить вычисленную на территории России команду, которая намеревалась взорвать строящийся под Подснежинском первый в мире атомный реактор взрывного сгорания — РВС.

Подготовка к операции шла уже давно, больше двух месяцев. Фомин присоединился к группе в конце февраля, когда был уже известен срок проведения операции. Однако ему хватило недели, чтобы влиться в группу, стать для её членов своим и вникнуть в конечную цель существования «Ветрин». Цель эта была обозначена организации Гордеева ещё два года назад и звучала просто и величественно: впредь никого над нами! В «переводе» на разговорный язык это звучало совсем обыденно, хотя и не без ассоциаций: не допустим никакого контроля над людьми — ни со стороны «внутренних пастухов», ни со стороны «внешних»! Фомину такая постановка вопроса понравилась.

Четвёртого марта он с девушкой по имени Вика, которая спасла его в переходе на Долгоруковской и, как оказалось, была женой Ивана Петровича (все звали его просто Петровичем), и с другими членами команды выехали в Подснежинск, или, как его чаще называли, Челябинск-100.

По наблюдениям ветриновцев, теракт в Подснежинске готовили «приматы». Контрразведчики выявили состав группы диверсантов, которой руководила Алина, якобы дочь полковника ФСБ Сергеева. Группа могла быть обезврежена в любое время. Однако ликвидация террористов не давала гарантии, что не включится какой-нибудь резервный вариант, поэтому Гордеев решил взять псевдоблагодетелей — а «приматы» играли роль таковых, спасителей человечества от «змей» и «ящеров», — в момент проведения ими операции по уничтожению РВС.

Естественно, при подготовке контроперации Фомин тщательно изучил проблему РВС и мог бы сдать экзамен по теории ВДЭ — взрывной дейтериевой энергетики.

Идея учёных, разработавших концепцию ВДЭ, состояла в том, что в котле взрываются один за другим «небольшие» ядерные заряды от одной тонны до десяти килотонн в тротиловом эквиваленте. При этом «бомбы» поджигают дейтерий, изотоп водорода с одним «лишним» нейтроном в ядре, как свечи в двигателе автомобиля поджигают бензин, и выделяющаяся энергия идёт на поддержание «дейтериевого горения» и на практические нужды. Тория и урана в данной установке требуется в тысячи раз меньше, чем для работы АЭС такой же мощности, и, соответственно, в тысячи раз уменьшается и количество радиоактивных отходов.

В общем, Фомин убедился в преимуществе РВС перед другими реакторами, хотя и считал, что они не отменяют управляемого термоядерного синтеза. И всё же строительство и запуск РВС в эксплуатацию являли собой прорыв в технологии энергоснабжения человечества в целом.

В Подснежинск приехали вечером; до этого летели в Челябинск на военном Ил-76. Выгрузили поклажу в мини-фургон «Баргузин» с милицейскими номерами. Детали операции были расписаны до минуты, поэтому не суетились, каждый делал своё дело.

Всего в группу Соломина входило пять человек, из которых Фомин не знал лишь одного. Этот член группы присоединился к остальным уже в аэропорту Челябинска. Отзывался он на кличку Лось и был похож на старенького японца, с достоинством носящего на носу очки в золотой оправе. На вопрос Фомина, кто он, Соломин коротко ответил:

— Следопыт.

Что под этим подразумевалось, Фомин понял позже, когда группа выгрузилась в тайге, под склоном сопки, и Лось повёл её через лес. По-видимому, он хорошо знал окрестности Подснежинска и играл роль проводника.

Конечно, в операции участвовало множество людей — специалистов в областях электроники, физики, компьютерной связи, наблюдения за объектом и обеспечения всем необходимым, но группа Соломина была ударной и в наведении на цель не участвовала. Это именно её наводили на цель, используя все самые современные научно-технические методы, в том числе — нанотехнологии. Во всяком случае, комбинезон в который облачился Фомин перед основной фазой операции, был создан с применением нанотехнологий.

Во-первых, человек в нём был почти невидим, так как внешний слой комбинезона прекрасно играл роль шкуры хамелеона. Во-вторых, комбинезон был пуленепробиваем. В-третьих, его эргономика и технокреатика позволяли владельцу мгновенно извлекать оружие и пользоваться компьютеризированными системами навигации и связи со своими коллегами. И все эти системы были также созданы с применением нанотехнологий. Как и «шмель» — миниатюрный и бесшумный самолёт-разведчик размером с человеческий мизинец.

Отряд на особых «шерстяных» лыжах быстро преодолел два с половиной километра до сопки, за которой начиналась территория РВС. Здесь находился выход резервной шахты, ведущей к подземному комплексу реактора, который располагался на глубине трёхсот метров.

Сам реактор представлял собой железобетонную бочку диаметром сто пятьдесят метров и высотой двести двадцать. Толщина его стенок достигала тридцати пяти метров, внутри они были облицованы двадцатисантиметровой сталью, поэтому никакой внешний взрыв, даже ядерный, произойди он на поверхности полигона, вреда реактору причинить не мог.

Внутрь «бочки» заливался защитный слой жидкого натрия, где и взрывались дейтериевые заряды мощностью до десяти тонн в тротиловом эквиваленте, что позволяло каждые полчаса получать до сорока гигаватт тепловой энергии. Эта энергия потом преобразовывалась в электрическую и поступала потребителям.

Поскольку реактор и в самом деле было трудно повредить, диверсанты нацелились на уничтожение Центра управления РВС, который располагался над реактором, на глубине сорока метров. Попутно предполагалось взорвать и периферийную электроэнергетику комплекса, созданную с помощью уникальных, не имеющих аналогов в мире, технологий.

Все эти «попутные» сведения промелькнули в голове Фомина, когда отряд остановился на опушке леса.

Проверили лыжи, приготовились к броску через открытое пространство: от места расположения отряда до замаскированного входа в шахту было около ста метров. Запустили «шмеля».

— Они уже пошли, — заговорила нашлемная рация Фомина. — Шесть единиц с грузом. Один прикрывает.

Фомин невольно глянул на ясное небо с лёгкими пёрышками облаков. За территорией полигона РВС наблюдал спутник, который должен был через минуту «ослепнуть», чтобы системой наблюдения не воспользовались «приматы», тоже имеющие доступ к спутниковым сетям, и не предупредили диверсантов.

— Отключаюсь, — добавила рация.

— Переходим на свои ресурсы, — лаконично отозвался Соломин. — Арминги!

Перед глазами Фомина соткалась вуаль целеуказателя, затем стала видна призрачно светящаяся картина местности: включилась телекамера «шмеля».

Аппарат летел на высоте двадцати метров над землёй. Сделал два круга над склоном сопки. Показалась свежая лыжня — диверсанты прибыли сюда на лыжах, как и ветриновцы, — ведущая к сопке, развороченный наст: в этом месте они спрятали лыжи.

«Шмель» поднялся выше, и Фомин увидел серо-зеленоватую полосу под нависшим каменным карнизом: здесь диверсанты проникли в шахту, замаскированную специальным плёночным щитом. По-видимому, они абсолютно точно знали, где находится выход шахты, а открыть изнутри мог свой человек, заранее устроившийся на полигон.

Что-то сверкнуло в глубине щели под плёнкой.

Бинокль! — сообразил Фомин.

— Лось, Корень, — скомандовал Соломин.

«Японец» и Кирилл Ковеня припали к прицелам снайперских винтовок, вылавливая сторожа, оставшегося прикрывать отход диверсионной группы.

— Готовы?

— На кресте, — отозвались штатные снайперы группы, что означало: они держат цель в перекрестиях визирных меток.

— Огонь!

Сухо треснули два выстрела, слившиеся в один.

Зайчик в окуляре бинокля сторожа погас. Ни вскрика, ни какого-то движения, ни ответной стрельбы из щели не последовало. Снайперы стреляли парализующими пулями, отключающими сознание человека даже при лёгком касании.

— Вперёд!

Отряд понёсся на лыжах к сопке.

Весь путь занял всего полминуты.

Отогнули край плёнки на металлических усах, соединявшихся в зонтичный механизм. Привести его в действие можно было только дистанционно, изнутри, отчего стало окончательно понятно, что диверсантов действительно впустили в шахту их пособники.

Щель загораживало тело лежащего ничком человека в обыкновенном синем комбинезоне. По-видимому, именно он и открыл вход, а затем остался «на стрёме».

Соломин переключил программу аппаратного сопровождения, и «шмель», летающий над сопкой кругами, послушно нырнул в устье шахты.

Двинулись за ним, прекрасно ориентируясь в обстановке. Все тоннели и залы комплекса отряд изучал не один месяц. И хотя Фомин подключился к операции в последнюю очередь, он хорошо знал расположение основных агрегатов комплекса и не чувствовал себя лишним.

Тоннель полого опускался в глубь земли и был освещён редкими фонарями под скруглёнными сводами. Длина его достигала двухсот метров. Затем он упирался в кольцевой штрек, обходящий верхние отсеки РВС, от которого шли узкие коридорчики к агрегатам реактора и центру управления. Разумеется, все тоннели охранялись. Но и диверсанты прекрасно подготовились к своей операции и шли вперёд целеустремлённо, полагаясь на помощь внедрённых в структуру полигона агентов.

Телекамера «шмеля» показала один за другим три поста охраны, уничтоженные диверсантами. Позы убитых охранников ясно указывали на то, что их отвлекли. Это ещё раз доказывало правильность догадки о поддержке группы перевербованными сотрудниками полигона.

— Они опережают нас на полторы минуты, — проговорил Соломин, когда группа вышла к пересечению коридоров. — Корень, Лось, Шах — налево, остальные за мной!

Фомин и Вика без колебаний последовали за ним.

Встретили два тела в синих комбинезонах, лежащие у стены коридора. Диверсанты не щадили никого на своём пути. Фомин до боли сжал зубы: захотелось побыстрее выйти на убийц и отправить их в «долгое некосмическое путешествие».

Лифт. Ещё одно тело.

Соломин посадил «шмеля» в гнездо на плече, показал жест: пальцы в кулак, большой палец вверх.

Сели в лифт. К счастью, его электроника не была выведена из строя: диверсанты надеялись выбраться отсюда тем же путём.

Два этажа вверх.

Лифт остановился, открылись дверцы.

Ну, господа «зелёные нечеловечки», как вам такой сюрприз?

Рванулись вперёд, ускоряясь до предела.

Короткий коридорчик, стеклянные панели, матово-белые стены, мягкий свет со всей поверхности потолка, накрытый ребристой резиной пол.

Удивлённое лицо оглянувшегося парня в текучем, плохо различимом комбинезоне, таком же, какие были на ветриновцах.

Соломин выстрелил из «бизона» с насадкой бесшумного боя.

Во лбу парня расцвели две розочки, он опрокинулся навзничь, отброшенный ударами пуль, выронил из руки пистолет.

Фомин на ходу подхватил этот необычной формы пистолет, опередил Вику, нырнул в дверь отсека, представляющего собой центр управления реактором.

Он увидел небольшой зал, кольцом окружавший колонну операционного контроля, на которой светилась сложная схема реактора. Примерно так же выглядел и зал обычной АЭС, только этот был меньше по размерам и выглядел как рубка фантастического звездолёта. В рабочем режиме операторы, следящие за реактором, должны были сидеть в креслах перед вычурными приборными панелями, над которыми светились объёмные мультивариационные дисплеи компьютеров. В настоящий момент все они лежали в креслах без движения, и Фомин снова остро пожалел, что группа избрала стратегию преследования диверсантов, а не опережения. Жертв можно было избежать.

«Зелёных нечеловечков» было пятеро. Двое из них в текуче-дымчатых спецкостюмах возились со взрывными устройствами, прикрепляя их к операционной колонне. Ещё двое бегло просматривали какие-то записи в растворах экранов. Пятый «призрак» работал на клавиатуре главного диспетчера, вводя программу запредельного режима. Это была женщина; забрало её шлема было поднято. Именно она, Алина Сергеева — по рассказам ветриновцев, командир какого-то трикстера «приматов» — и руководила операцией.

Четверо десантников отреагировали на появление противника одинаково: закрыли забрала шлемов, схватились за оружие.

Но ветриновцы действовали быстрее.

Соломин и Фомин открыли огонь из «бизонов» первыми.

Девятимиллиметровые пули с урановыми сердечниками пробили забрала шлемов у двух десантников, и силы уравнялись.

Десантники тоже открыли стрельбу, но их оружие не было огнестрельным, о чём Фомина предупредили заранее, поэтому он сразу включился в сверхбыстрое маневрирование, отрабатывая приём из арсенала русбоя, называемый «качание маятника». Вот когда ему пригодились навыки рукопашника, воспитанного отечественной боевой системой, которую много лет назад восстановили легендарные мастера единоборств Ознобишин, Кадочников и Грунтовский.

От двух выстрелов — мимо с шипением пролетели невидимые гравитационные разряды — Фомин ушёл, удачно поразив одного из «призраков», и улетел в стену от третьего силового шлепка, едва не превратившего его в блин. Перед глазами всё поплыло, но он всё же успел заметить, как в проёме двери возник текучий полупрозрачный силуэт, сверкнул выстрел из снайперской винтовки, и противник Фомина сунулся носом в пол, получив пулю в затылок.

Движение в зале управления РВС прекратилось.

Вика наконец справилась с Алиной, не дав ей ни разу выстрелить из гравитационного разрядника.

Остальные десантники были убиты или ранены.

Фомина же спас Лось, появившийся в самый нужный момент. Как выяснилось позже, их тройку встретили двое агентов «приматов», поджидавшие своих, ранили Шаха, и Лосю с Корнем пришлось какое-то время сражаться в невыгодных условиях, пока они не достали противника меткой стрельбой.

В недрах комплекса завыла сирена.

Фомину помог подняться Соломин.

— Ранен?

— Нет, — прохрипел он, чувствуя себя пропущенным через мясорубку. — Уходим?

— План Б.

— Понятно.

В зал ворвались охранники РВС в пятнистых комбинезонах, вооружённые «калашами».

Соломин вскинул над головой малинового цвета книжечку с золотым тиснением: «Федеральная служба безопасности России».

— Опустите оружие! Работает антитеррор, группа «А»! Террористы уничтожены! Дежурную смену сюда!

Охранники, ошеломлённые столь неожиданным финалом тревоги, переглянулись.

— Кто главный? — уже тише спросил Соломин.

— Я, — вышел вперёд рослый блондин, — капитан Вавин.

— Помогите вынести террористов наверх. И медиков сюда живо! Может, удастся кого-нибудь спасти.

Началась суета.

### 4

Через восемь минут группа в полном составе разместилась в чреве прибывшего (по заранее утверждённому плану) вертолёта, погрузив туда же тела убитых и раненых «приматов». Лётчиков было двое, и Фомин уже не удивился, узнав в одном из них Гордеева.

Алина Сергеева тоже не удивилась встрече, только скривила губы.

— Значит, я была права… вам удалось вычислить нас…

— Удалось, — ответил Иван Петрович. — Нам многое удаётся, особенно совсем невыполнимое.

— И что же вы намерены делать?

— Мы имеем честь объявить вам войну, — усмехнулся Гордеев. — Всем, кто пытается командовать нами.

— Кем — вами? — прищурилась женщина.

— Людьми.

Алина хотела сказать что-то едкое, но перехватила предупреждающий взгляд Вики и передумала.

А Фомин вдруг впервые в жизни ощутил себя частью команды , очень большой команды, имя которой было — истинное человечество. И ему стало хорошо.

декабрь 2007 г.

## Владимир Михайлов. Трудно одержать поражение[9]

### 1

У всех четверых были имена — и первые, и вторые. Но их никто не помнил. Имена отмерли, как это происходит с органом или свойством, давным-давно выпавшим из употребления.

Их заменили номера. «Потому что все оттенки смысла умное число передаёт».[10] На каждого — одна цифра со знаком «минус».

Знак говорил о принадлежности к прошлому. Хотя жили все в самом подлинном Настоящем.

Говоря о них, порой номер предваряли словом «доктор». Может быть, они имели какое-то отношение к медицине. Но не обязательно.

А в общем, это были люди как люди. Не из тех, кого узнают на улице, на кого показывают пальцем. И жили, как все. В рабочие дни исправно являлись в контору (так принято называть учреждение, в котором они служили). В свободное время отдыхали. Развлекались, кому как нравилось.

В тот вечер доктор Минус-первый сидел в опере. Второй гонял мячи на корте. Третий ужинал в ресторане «Герб Каруманов» с дамой, чьего имени история для нас не сохранила, а четвёртый вообще уехал из города и расположился с удочками на берегу тихого лесного озерца, не рассчитывая, впрочем, на серьёзный улов.

Вечер был тёплым, спокойным и располагал к расслаблению. Тем более что предстоял выходной. Единственным, что сейчас связывало их с деловой повседневностью, был коммик в кармане у каждого, никогда не выключающийся.

Даже в театре. Правда, звук там убирается. Было бы крайне неуместным, если бы коммик ударил в тот самый миг, когда великая Алга Варесса берёт верхнее «ля» в арии Джизены в третьем акте «Дочери богов». Коммик вместе с его владельцем с позором выкинули бы из зала (сразу после того, как Алга допоёт до конца, никак не раньше). В общем, был бы скандал.

Поэтому коммик Минус-первого не издал ни звука. Только ощутимо завибрировал в мочке уха. Ущипнуть себя за ухо можно и в опере. Чтобы услышать самому, нимало не беспокоя других:

«Разрешено. Немедленно. Точка-один».

Остальные трое услышали тот же сигнал одновременно с М-первым. М-четвёртый не стал собирать удочек: ничего с ними не станется. Только выплеснул трёх пойманных рыбёшек в озеро. Третий сказал даме «Мне очень жаль», оставил деньги на столике и быстро зашагал к выходу, едва не налетев на стюарда — живого, какими «Герб» и славился. Второй взлетел прямо с корта, оставив ракетку на задней линии, а партнёра — с разинутым ртом. Никто не потратил ни секунды лишней.

Лишь М-первый позволил себе нарушить приказание. Он выждал две минуты. И лишь когда Джизена умолкла и застыла, простирая руки к небесам, и зал взорвался овацией — только после этого, извинившись, вышел из ряда, из зала, из театра, взлетел и лёг на нужный курс.

Тем не менее на точке-один он оказался третьим. Последним в оперативном зале — он-то и был точкой — появился рыболов.

Как только он занял своё место, М-первый кивнул, и ожидавшие их люди перешли к делу. Стали докладывать обстановку и прогнозы.

### 2

Конная статуя Великого полководца возвышалась в самом центре города. Но то были лишь камень и металл. Бренные же останки героя покоились в фамильной усыпальнице на кладбище при соборе Господней Воли, где по надписям на плитах или стенах можно было изучать историю этого мира — планеты Эврил — куда более успешно, чем по учебникам истории. Писаная история нередко меняется, могилы же остаются неприкосновенными. Каждая из них окутана легендой, а в легендах порой бывает больше правды, чем в официальных текстах.

Для того чтобы навестить место упокоения Победоносного, следовало преодолеть два расстояния. Одно — менее десяти километров, другое — в триста с лишним лет.

Десять километров потому, что собор Господней Воли находился именно на таком расстоянии от Конторы, к которой принадлежали четыре Минус-доктора.

А переместиться на триста лет в прошлое приходилось сразу по двум соображениям. Во-первых, потому, что материал требовался как можно более свежий, это обеспечивало успех. Но эта причина не являлась основной. Во-вторых и в-главных — дело было в том, что и собор, и прилегавшее к нему кладбище с плитами и усыпальницами вот уже двести лет как не существовали: во время Третьей Стурической войны сброшенная врагом на город большая Г-бомба превратила всю эту часть столицы в каменную крошку, а на месте собора образовался провал восьмидесяти метров глубиной и ста двадцати в поперечнике.

Сейчас, через двести лет после печального события, то есть в нынешнее, четырнадцатое предвоенное время, возникшее углубление было заполнено водой и называлось городским озером, в котором люди (вопреки официальному запрету) с удовольствием купались и даже по большей части не тонули, а также с удовольствием отдыхали на пляже, насыпанном по периметру. Так что посетить собор со всеми его угодьями можно было, лишь погрузившись в прошлое.

То есть в минус.

Для трёх обладателей докторской степени подобные действия давно уже стали рутиной, поскольку были постоянной частью их профессии. Что же касается Минус-первого, то основное его занятие было другим, и в минус-погружениях он участвовал не часто. Однако техники не утратил. На прочих же можно было положиться и в самой сложной обстановке. Люди не подводили. Эти люди.

И на этот раз всё было сработано наилучшим образом.

Нырнули, пользуясь персональными хроноскифами, заранее синхронизированными. Реализовались без происшествий. Склеп нашли без труда: в городской мэрии (она-то уж уцелела) прекрасно сохранились планы и всего города, и любого его района, где был чётко обозначен и каждый дом, и любое другое сооружение — вплоть до афишных тумб и информационных киосков. Что же касается кладбища, то его схема была ещё более подробной, и её можно было увеличивать вплоть до отдельных погребений.

Проникнуть в усыпальницу рода Скарабеев оказалось ещё менее сложным: операция проводилась ночью, когда посетители — тем более в те далёкие времена — избегали прогулок по любому некрополю, тем более что в этот вообще впускали не всякого и уже давно никого не хоронили.

Вскрыть усыпальницу любой современник смог бы при помощи куска проволоки за пятнадцать секунд. Это даже нельзя было назвать препятствием. Но четверо совершили взлом не сразу. Оказавшись на небольшой площадке сразу за кладбищенскими воротами, они привязались к местности и пошли по не очень широкой, зато тщательно подметенной аллее, с удовольствием вдыхая воздух, который в те времена был куда приятней современного. Хотя для того, чтобы сделать такой вывод, надо сравнивать, а такая возможность, понятно, существует мало у кого. Четвёрка ею обладала. И дышала с тем большим наслаждением.

— Что у них тут было посажено? — подумал вслух М-второй. — У меня от этого запаха голова кружится.

— Сиройская лиственница, — ответил третий. — Сирой тогда был нашей колонией. Во Второй войне Стурису ещё не удалось отобрать его. Великий Скар стёр их в порошок. Голова? Не знаю. Может, ты перебрал вчера?

— О Крейсерской битве знает каждый школьник, так что своей эрудицией ты меня не потряс. Кстати, от выпитого у меня голова не болит. Разве что от долгого воздержания.

— Считаю дискуссию законченной, — сказал М-первый. — Открывайте, и — за работу. А запах этот — от венков. Только вчера ведь похоронили. Ставим оборудование. И работаем быстро: должны уложиться в четыре часа, после шести уже зашевелятся могильщики. Ну, раз, два — начали.

### 3

Да, во Второй войне фельдмаршал Скар действительно проявил себя великим. В этом официальная историография совпадает с легендой, так что трудно сказать, что из них было первичным, а что — производным. Да и какая разница? Раз мнения совпадают, факт можно считать установленным, разве не так?

Во всяком случае, правящие круги Эврила были в этом уверены.

Вторая война была для этого мира победоносной. Вечный соперник Стурис потерпел жестокое поражение, от которого не мог оправиться два десятка лет. И лишь после того, как Победоносный Гора Скар скончался, стуры освободились от страха перед грозным фельдмаршалом и начали всерьёз готовиться к новой войне, Третьей. Всё за тот же Сирой, мир слабый, но необычайно одарённый природой. Недаром считалось, что владеющий Сироем владеет Вселенной. В этом было, конечно, преувеличение, но не такое большое, как может показаться на первый взгляд.

С той поры произошло уже одиннадцать войн. Сирой переходил из рук в руки. Борьба за богатство и власть грозила затянуться до бесконечности. Между тем война сама по себе богатства не приносит — наоборот, несёт только убытки, истощение и множество горестей. Выгоду приносит лишь победа. Окончательная и решительная. И сейчас, когда обе стороны созрели для новой войны, чувствовалось, что именно окончательной и решительной она планировалась с обеих сторон. Такой, в которую будет вложено всё, до последнего. Всё, что есть.

И — то, чего нет. Но что пришлось бы очень кстати.

Именно по этой причине…

Но вы уже и сами поняли.

### 4

Трудно сказать, в чьей голове эта мысль возникла раньше, чем в других. Но достоверно известно, что высказана вслух она была самое малое тремя высокими государственными деятелями Эврила и ещё одним — не политиком, а учёным. Идея была незамедлительно доложена Президент-императору, внимательно им рассмотрена и одобрена. Настолько горячо одобрена, что узкое совещание Государственного комитета, ранее называвшегося Военным, а в начале этого года переименованного в Комитет Победы, было созвано тем же вечером — при условии, конечно, глубочайшей секретности.

Члены Комитета собрались не там, где их заседания происходили обычно. Директор разведки настоял на совершенной конспирации, а Зелёная башня — так называлось здание, в котором размещались основные правительственные учреждения, — находилась под постоянным приглядом стурианской разведки. Это было в общем-то в порядке вещей, но на сей раз никоим образом нельзя было позволить врагу заподозрить возможность какого-то сюрприза. Поэтому даже сам Президент-император прибыл на заседание не так, как обычно, — в сопровождении большого кортежа, сидя в известном всему миру длиннейшем скользуне со штандартом на крыше. Он добрался до назначенного места в совершенно заурядном экипаже и вроде бы без всякого сопровождения и охраны — так, во всяком случае, это выглядело. Небольшое здание, в котором на сей раз собрался Комитет, было накрыто полевым колпаком сразу же после прибытия П-и, так что теперь никакие технические ухищрения никому не смогли бы помочь ни увидеть, ни услышать совершенно ничего из того, что должно было тут произойти — и действительно произошло.

В частности — ни словечка из обращения, каким П-и открыл заседание.

— Господа! — произнёс он. — День славы ещё не наступил, но он уже близок. Пришла пора раз и навсегда покончить с войнами, что целыми веками не позволяли нашему народу зажить той мирной и счастливой жизнью, которой он, безусловно, заслуживает. Для этого мы должны всего лишь навсегда отбить у Стуриса охоту претендовать на то, чего у него не было, нет и никогда не будет: на право контроля над Сироем, его населением и богатствами. Вы не хуже меня знаете, господа, что ещё никогда мы не были настолько готовы к решению этой исторической задачи, как сейчас. Сегодня наши военные силы вдвое превышают врага по численности, а также и по качеству вооружения, а кроме того — и это я считаю главным — по боевому, победному духу, каким сейчас проникнут весь наш народ.

И это заставляет меня сказать: сейчас — или никогда.

Но, господа, учитывая уроки прошлого, мы не можем позволить себе совершить ошибку, какую не раз допускали в прошлом. Вы понимаете, что я говорю о недооценке противника. Мы и прежде преобладали в силах, но одержать решительную победу, полностью разгромить врага со времён Второй войны нам так и не удавалось. Почему? Я потратил немало времени, анализируя причины былых неудач, и пришёл к выводу: вся беда в том, что наша военная наука и полководческое искусство наших военачальников, к глубокому сожалению, никогда не преобладали над наукой и искусством врага, но порой даже уступали ему. Видимо, сознание своей силы мешало нам серьёзно углубиться в проблемы использования этой силы. Признаем откровенно, господа: среди нас уже очень давно не появлялось великих полководцев — таких мастеров, кто мог бы с наибольшей эффективностью применить всю нашу силу для достижения полной победы. А ведь в нашем славном прошлом такие были, и память о них, об их победах по сей день жива в народе. Стоит вспомнить хотя бы о великом фельдмаршале Скаре, равных которому история не знала и не знает.

Скажу откровенно: вывод, к которому я пришёл, весьма огорчил меня. И не знаю, какие шаги стал бы я предпринимать, в каких направлениях искать способ стабилизации нашего положения — потому что, как все вы знаете, постоянное ожидание очередной, неизбежно приближающейся войны сильно и не к лучшему влияет на образ мыслей населения, и не только на мысли, но и на действия. Признаюсь: даже мысли, до сих пор не посещавшие меня, вдруг стали всё более уверенно напоминать о себе — мысли о возможности достижения мира хотя бы на длительный срок путём соглашения о разделе сфер влияния на Сирое. Всё во мне сопротивлялось таким мыслям, потому что весь народ, сверху донизу, воспринял бы любой шаг в этом направлении как национальный позор, как постыдную трусость — мою трусость, господа, в первую очередь. Для меня это означало бы — покрыть своё имя вечным позором. Однако интересы нации важнее моих личных, не так ли?

Но, господа, высшие силы не допустили этого, и мои молитвы, смею полагать, были услышаны. Вследствие чего сразу нескольким людям — все они присутствуют здесь — была ниспослана светлая идея. Почему озарение постигло их, а не меня? Я думаю, ради того, чтобы я не впал в грех преувеличения роли моей личности в судьбе Эврила, а также и потому, что решение лежало в области хронофизики и генетики, их последних достижений, мне же отсутствие свободного времени помешало быть полностью в курсе новостей названных наук. Так или иначе, выход найден! И теперь ничто более не сможет помешать реализации самых смелых наших замыслов.


А теперь, господа, я передаю слово высоким специалистам, представящим вам проект операции, с которой начнётся наш победоносный путь. После этого перед каждым из вас будет поставлена конкретная задача. Предупреждаю: никаких записей! Строжайшая секретность! За её соблюдением будут следить соответствующие органы, чьи руководители, как видите, тут присутствуют, — и совершенно не случайно. Итак…

Научное сообщение было выслушано с напряжённым вниманием. Потом, как это часто бывает с представителями учёного мира, возникла дискуссия, поскольку, как оказалось, существовали самое малое два мнения относительно реализации светлой идеи. Их можно обозначить как оригиналистов — с одной стороны, и прогрессистов — с другой.

— Необходимо эвакуировать его в том виде, в каком он находился сразу же после его ухода. Более ранний срок неприемлем, поскольку его изъятие в таком случае привело бы к изменению истории, что совершенно недопустимо! Кроме того, нам ведь необходима вся сумма его опыта: не всегда же он был таким великим, каким стал уже в последний период своей жизни!

— Простите, коллега, но это чушь. Главные и решающие его победы были одержаны в возрасте пятидесяти лет плюс-минус. Затем, как все мы помним, он после известных событий удалился от дел и последние десятилетия жизни не принимал никакого участия в активной жизни. Третья и Четвёртая войны, как известно, прошли без его участия и завершились вничью, Пятая же оказалась проигранной вчистую, Шестая снова завершилась, как принято считать, вничью, но на деле привела лишь к сохранению статус-кво, то есть мы и тогда остались с половинкой Сироя. Только в Седьмой…

— Седьмая не интересует нас ни с какой точки зрения: она произошла, если вы не забыли, почти через век и к нашей теме не имеет никакого отношения.

— Господа, есть ли смысл в вашей полемике, если учесть, что вообще эвакуация как таковая с тех темпоральных уровней просто невозможна чисто практически: для этого там просто не найдётся энергии. Вспомните: речь идёт не о нашем технологическом уровне! Если бы вы дали себе труд хоть немного подумать в реальном масштабе, то…

— Вы намерены, уважаемый коллега, публично оскорбить нас?

(Просто беда с этим учёным людом: они дурно воспитаны.)

— Нимало. Просто стараюсь доказать вам, что единственный выход — в том, что предлагаем мы: копирование там и приведение к нужным параметрам уже здесь, у нас для этого есть все условия.

— Легко сказать! Ещё позволит ли он, чтобы с него снимали копии?

— Вряд ли. Думаю, что к нему там попасть было бы весьма затруднительно: окружение, охрана — источники свидетельствуют, что он очень любил безопасность.

— Да? Следовательно, ваше предложение — всего лишь сотрясение воздуха? Перед столь уважаемой аудиторией?

— Вы, коллега, как всегда, спешите с выводами. Мы же предлагаем отсканировать его тогда, когда вокруг уже не будет ни свиты, ни штаба, ни охраны…

— Простите, но при его жизни…

— А кто сказал, что речь идёт о живом?

— О боже! Да вы ещё и некроман ко всему!

— Лучше быть некроманом, чем бездарным тупицей!

— Господа, господа! Я вынужден призвать вас к порядку. Вы забываете, где и в чьём обществе находитесь! Придётся нам рассудить вас.

Спор действительно начал уже принимать острый характер, совершенно неуместный на совещании в присутствии Президент-императора. Которому и пришлось играть роль арбитра: обратиться к кому-то другому перед лицом самого П-и попахивало бы оскорблением величества. С минуту подумав, Президент принял совершенно разумное решение:

— Всё же время, господа, прошло немалое. Оригиналу скорее всего было бы очень трудно по-настоящему усвоить перемены, произошедшие за эти века во всём, а прежде всего в военных технологиях. Если же использовать второй вариант, то тут мы ведь, если не ошибаюсь, в состоянии выбрать по своему усмотрению и возрастной уровень, а также вложить изначально необходимую сумму знаний. Я не ошибаюсь?

Нет, конечно. Президент-император не ошибается уже по определению. Тут и говорить не о чём.

### 5

Четырёх часов М-докторам не понадобилось. Прекрасно уложились в два с половиной. Один из них на всякий случай дежурил снаружи, остальные за полчаса собрали малый биосканер, отрегулировали, проверили — дело было привычным.

Потом первый сказал негромко:

— Для твоего же блага, дед, так что не взыщи.

Второй и третий тем временем успели освободить покойника от всего, что было на нём. Второй сказал:

— В мундире он куда внушительнее.

— Ага, — только и ответил третий, тщательно растягивая и закрепляя над телом приёмный экран. — У нас готово. Энергия подключена, канал установлен. Можно начинать.

— Начали! — скомандовал М-первый.

Всё прошло без сучка без задоринки. Писалось почти идеально. Первый следил за ходом работы по монитору, где цифры, символы и графики текли нескончаемой рекой. Через два часа возникла и остановилась надпись: «Готово». Облегчённо перевели дыхание. Свернули аппаратуру. Тщательно упаковали кристаллы со сделанными записями. Человек занимал в них объем в несколько кубических сантиметров. М-третий сказал:

— Неужели одевать ещё? Угробим время, а нас ждут.

— Положи гардероб сверху, — ответил Первый. — Теперь крышку. Вряд ли кто придёт его разглядывать — на то сделан памятник. Всё, кончили. Огляделись. Ничего не забыли? Хорошо. Изготовились. Выходим.

Вышли. Четвёртый присоединился. Знаком показал: порядок.

— Вызываю хроноканал.

М-первый нажал на клавишу «Вызов» переносного пульта и через мгновение включил хроноскиф.

### 6

Прибыли и всё, что следовало, доставили в Контору. Получили благодарность, как моральную, так и в виде полагающегося зачисления на их счета приятно округлых сумм — с учётом уровня риска, сложности задания и высокого качества его выполнения. И ко всему — неделю отпуска.

То есть — лучше не бывает.

Немножко посидели перед тем, как разъехаться. Такова была традиция. Обнялись. Третий сказал М-первому:

— Наверное, теперь не скоро тебя увидим?

— Постараюсь как-нибудь ещё вырваться, — проговорил первый в ответ.

Остальные понимающе кивнули.

Это — о них.

Что же касается приведенных четвёркой результатов сканирования, то они были по всем правилам загружены в приёмник ПВО, то есть системы Полного Восстановления Организма. И запустили, обеспечив бесперебойную подачу всех необходимых материалов — до самого последнего микроэлемента, где счёт идёт на атомы. Процесс был отработан уже давно, хотя из такой глубины времён объект извлекался впервые. Нет, в ходе отработки и совершенствования метода приходилось забираться и поглубже, но тогда речь шла не о людях и уж подавно не о лицах исторических. Тем не менее никто не сомневался в успехе. И не напрасно.

### 7

Фельдмаршал Гора Скар, известный в истории Эврила как Победоносный Герой, проснувшись, против обыкновения не вскочил сразу на ноги, чтобы тут же, лишь пробежав глазами сводку ночных новостей, заняться утренней гимнастикой. В таком нарушении привычного распорядка виновато было какое-то странное настроение, овладевшее им, пожалуй, ещё во сне. Отсутствие полной уверенности в себе — вероятно, именно так можно обозначить непривычное состояние, в каком он сейчас находился.

Правда, что-то подобное приключалось с ним и раньше, пусть и весьма редко. Но тогда причиной бывали какие-то неправильные сновидения, попавшие к нему явно по ошибке: скажем, неудачная операция, проигрыш битвы или тяжёлое ранение (чего с ним ни разу не случалось), измена жены с адъютантом или того хуже — с личным пилотом, хотя в реальности такого никогда не было и быть не могло. Тогда достаточно было проанализировать кошмар, чтобы понять, что увиденное во сне — всего лишь бред собачий, и причина его скорее всего в том, что накануне за ужином было принято слишком много или не того, что следовало. И настроение сразу возвращалось к привычной норме.

Сейчас дела обстояли совсем не так.

Во-первых, Скар вообще не мог вспомнить, что ему снилось — да и было ли этой ночью сновидение? Похоже, что нет.

Во-вторых — ещё хуже: он никак не мог восстановить в памяти, как закончился вчерашний день. С кем он ужинал, да и ужинал ли вообще? С памятью творилось что-то небывалое. Вместо вчерашнего дня перед внутренним зрением возникали совершенно несуразные картины. Он якобы находился в госпитале Генерального штаба, в положенной ему фельдмаршальской палате, и вокруг него сперва суетились какие-то медицинские «шестёрки», а затем возникло и медицинское начальство — но всё виделось расплывчато, звуки доходили с трудом, никак не удавалось сосредоточить внимание на чём-то определённом, выстроить мысли должным порядком, чтобы оценить обстановку и принять нужное решение. Скар скривил лицо в гримасе — настолько противным было это состояние — и постарался сделать усилие, чтобы прогнать всю эту муть ко всем чертям.

И в-третьих — никак не удавалось локализоваться, привязаться к местности. При всех недоумениях было совершенно ясно, что проснулся он не дома, ничего похожего, ни единого предмета обстановки из тех, что привычно окружали его там, не оказалось в поле зрения, сколько ни верти головой. На походный антураж это тоже никак не походило, да и какой поход мог быть сейчас, когда всего полгода назад война была им победоносно завершена, после чего он и стал наконец фельдмаршалом и получил, кроме звания, ещё и Золотое копьё, полагающееся при провозглашении человека Победоносным Героем. Сейчас вовсю шло очередное предвоенное время. Обстановка более всего наводила на мысли о госпитале — но не о госпитале Генштаба, где приходилось бывать ежегодно для очередной диспансеризации: тут было много совершенно непонятного и явно не хватало вещей привычных. В общем, всё было — не разбери поймёшь.

Ясно одно: раз проснулся — надо вставать, входить в обстановку, принимать решение и командовать.

А значит — пошло оно всё на. Подъём, герой!

Он и в самом деле сел, опустил ноги; пол оказался приятно тёплым. Хорошо. Чем это тут пахнет? Неопределённо, но вовсе не плохо. Ладно. Посмотрим сводку: что за ночь приключилось в мире?

Он привычно протянул руку к тумбочке, где сводка обязана была находиться. Её не оказалось. Вот это был уже полный пожар в бардаке.

Скар набрал побольше приятного воздуха в лёгкие. И рявкнул так, чтобы и до глухого дошло:

— Холуй! Ко мне! Бегом, на цырлах!

Услышать призыв надлежало старшему адъютанту, которому положено было бдеть за дверью в ожидании, когда герой пробудится. И дверь действительно распахнулась, в ней показался мундир. Ага!

— Ты, мудак недоношенный! Сводка где? Жить надоело? Под расстрел мечтаешь попасть?

— С добрым утром, фельдмаршал, — послышалось в ответ.

Вот именно так. Не «здравия желаю» и не «Победоносный Герой». А дальше — ещё хуже:

— Будьте любезны одеться, ваш мундир тут, в шкафу. Вас ждёт завтрак, через час — совещание. Там вас введут в обстановку. Постарайтесь придерживаться общепринятой лексики. Не теряйте времени. Денщиков у нас не положено.

Странно. Тут бы самое время взорваться, осадить наглеца. Но что-то словно щёлкнуло в глазах, всё обрисовалось чётко. Мундир немного странный, но, несомненно, военный. И знаки различия совсем такие, какими им положено быть. Знаки первого генерала. Гм… да.

— Э-э… м-м… А собственно…

Но генерал уже показал свой тыл.

Ну что же. Где, он сказал, мундир и прочее? Ага. Тоже не совсем. Но погоны правильные. И все ордена. Смотри-ка, даже звезда святого Артона! Та самая, что получена была ещё в молодости и украдена в тот же день, когда отмечали награды. Звезда восстановлению, понятно, не подлежала. А тут вдруг нашлась! Ну-ну!

Не совсем понятно. Ладно. Потерпим до совещания. Героям не просто, им тоже иногда приходится терпеть. Даже больше, чем трусам.

### 8

— Странно, фельдмаршал, — молвил Президент-император, — но вы ничуть не выглядите удивлённым. Неужели вы ожидали чего-то подобного?

Скар, похоже, хотел усмехнуться (так дёрнулись его губы, и это не осталось незамеченным). Но ответил сдержанно:

— Господин президент, я солдат, а солдаты не удивляются ничему и никогда. Потому что жизнь — то есть служба — с первых дней приучает их — нас — к тому, что обстановка вокруг может измениться в любое мгновение самым непредсказуемым образом, и от нас требуется не удивляться этому, а как можно быстрее находить пути обращения изменений в свою пользу. Только при таком образе действий можно побеждать противника, начиная с поединка и кончая кампанией. Нет, я не удивлён. И сейчас даже не думаю об этом. Вы прибегли к моей помощи, к моему опыту и умению. Предложили, должен признать, весьма достойные условия. Поэтому единственное, о чём я сейчас намерен и способен думать, — это поиск пути, который неизбежно поможет нам одержать полную победу. В том, разумеется, случае, господин президент, господа, если всё руководство и командование военными действиями будет отдано мне и будет совершаться в соответствии с моим планом.

— Да, мы ведь уже приняли ваше условие. И всё же не примите за обиду, если я спрошу: не смущает ли вас то, что сами войны за время вашего… скажем, вынужденного отсутствия очень сильно изменились, начиная уже с оружия, каким пользуются в наше время, а ведь оно определяет и способы решения тактических задач, да и вообще…

— Я вас понял, ваше высокопревосходительство. Благодаря вашей любезности я успел в общем и целом ознакомиться и с арсеналом, и с принципами организации армии, как и с нынешними тактическими идеями, и так далее. Все это кажется мне неплохо разработанным и, в общем, разумным. Но, господин президент, признаюсь: во всём этом есть одно обстоятельство, которое меня некоторым образом смущает.

— В чём же оно заключается?

— Только в одном. И большая часть оружия, с которым меня знакомили, и тактические и даже стратегические идеи, что использовались в трёх последних войнах — глубже я не заглядывал за отсутствием времени, — короче говоря, ничего из этого набора не привело к тому единственному результату, ради которого и стоит вести войны: к одержанию полной и безоговорочной победы. К капитуляции противника, если угодно. К лишению его возможности когда-либо в будущем не то что начинать войну против нас, но даже думать об этом!

Господа, выяснив это обстоятельство, к какому заключению должен был я прийти, как думаете? Конечно, к одному-единственному, и сейчас я намерен, с вашего позволения, изложить мои выводы и пожелания — хотя, наверное, правильнее будет сказать «требования» — более детально, чем я сделал это вначале.

Выслушивая эту тираду, президент, не поворачивая головы и даже почти не шевеля губами, тихо проговорил сидевшему рядом военному министру:

— Похоже, воспроизведение удалось на совесть: именно таким он и был в той жизни, судя по сохранившейся информации.

На что министр точно таким же образом ответил:

— Да. И потому боюсь, что с ним будет нелегко.

— Потерпим. Пусть только победит. А там…

Президент не закончил: фельдмаршал направил взгляд на него и теперь обращался уже к нему лично: Президент-император как-никак помимо прочего был ещё и верховным главнокомандующим Эврила. Во всяком случае — считался.

— Итак, мои требования. Их немного. Первое: с нынешнего дня и вплоть до одержания полной победы я назначаюсь верховным главнокомандующим и военным министром. Не удивляйтесь, господа: именно так делалось всегда, когда мы начинали новую войну, в том числе и ту, в которой одержать победу удалось именно под моим командованием. Вы можете спросить: зачем нужны эти в значительной мере формальные действия? Отвечаю: поскольку по ходу действий именно мне придётся принимать, иногда за секунды, важнейшие решения. У меня просто не будет возможности согласовывать их с кем-либо! Мой метод подразумевает полное единоначалие — моё. А поскольку для реализации моих планов понадобится значительная перестройка той армии, что существует здесь сегодня, а это — функция военного министра, то и эти права должны быть переданы мне. Вот главное, о частностях мы сможем договориться и потом, когда необходимые процессы будут уже запущены.

— Простите, фельдмаршал, сколько же времени понадобится для тех реформ, какие, как мы поняли, вы предполагаете провести?

— Две недели, ваше высокопревосходительство. Дольше просто невозможно. И потому, что если реформу не осуществить за такой срок, то она просто засохнет на полпути, и её уже нельзя будет оживить. Реформа — это цементный раствор, нужный при перестройке здания; но если он вовремя не использован — неудача обеспечена. Ещё потому, что две недели — это крайний срок, когда информацию можно удерживать от самопроизвольного распространения, потом она начинает утекать, какие бы меры вы ни предпринимали. Поверьте моему опыту, господа. Когда информация начинает просачиваться, о победе, тем более быстрой, можно забыть.

— Но вы, я надеюсь, ознакомите нас хотя бы с самыми общими положениями ваших предполагаемых преобразований?

— Я этого не сделаю, господа. И вот почему: мои методы настолько просты, что, услышав хоть ничтожную малость о начатых изменениях, даже кадет-перворотник с лёгкостью восстановит всю их сущность. Кстати: чтобы этого не произошло, необходимы будут операции по кардинальному дезинформированию противника. Надеюсь, что разведка сможет обеспечить их проведение. А контрразведка — мою охрану. Мой опыт, господа, свидетельствует о необходимости этого: не поверите, если сказать вам, сколько покушений на меня было совершено за годы службы! Но благодаря хорошо организованной охране все они закончились трагически — но не для меня. Надеюсь, что и транспортные средства, какими я буду пользоваться, окажутся на должной высоте, и сотрудники, на которых миссия охраны будет возложена, — тоже. Кстати, лица, возглавляющие разведку и контрразведку, надеюсь, тут присутствуют?

Один из сидевших за столом встал.

— Я — директор Объединённой службы безопасности Эврила. К вашим услугам, фельдмаршал.

Скар смотрел на говорившего несколько секунд — делал, наверное, какие-то выводы для себя. Потом кивнул:

— Назначаю вас моим заместителем по безопасности. Потом подойдёте ко мне, познакомимся как следует. Господа, возникли ли у вас какие-то вопросы? Если нет, то я хотел бы сразу же заняться делами: война не терпит проволочек. Господин президент, если у вас нет возражений — время объявить наше полезное совещание закрытым. Генерал-адъютант! Жду, что вы покажете мне наши рабочие помещения. Надеюсь, там имеется всё, что понадобится для работы? Прекрасно. Да шевелитесь, генерал, забудьте о пешем хождении, привыкайте — бегом, только бегом. К победе надо бежать, а не плестись вперевалочку!

### 9

А между тем враг не дремлет. Иначе какой же он враг?

Объяснить это просто: всякая война предупреждает о своём приближении. Нет, не заявлениями вроде «Иду на вы!». Просто она сначала чуть, но чем дальше, тем больше наполняет воздух какими-то флюидами, что ли, — предчувствиями, подсознательными ощущениями: война будет хотя бы потому, что давненько её уже не было, а в жизни никаких серьёзных изменений (фактических, а не формальных, бумажных) не произошло — а значит, войн никто не отменял, и потому её дыхание уже доносится не так уж издалека, скорее наоборот.

И это не только на Эвриле чувствовалось, но и на Стурисе, где уровень жизни, знаний и ощущений был, в общем, таким же, как и на давнем конкуренте. А в первую очередь ощущалось, конечно же, теми, кому такие вещи положено не только чуять, но и подкреплять достоверной информацией.

В предвоенные периоды миры-противники поддерживали между собой, как и полагается, дипломатические отношения на уровне посольств. Посольство Стуриса в Эвриполе было укомплектовано по полному штату. То есть был там, естественно, чрезвычайный и полномочный посол в ранге министра, были и все другие, кому положено. Первый секретарь посольства, в частности. Для всех. И он же — резидент стурианской разведки на Эвриле — для тех, кому это знать полагалось. Очень давняя традиция, традиции же живучи, как крысы.

Резидент и весь его аппарат более или менее успешно работали по сбору информации. Скажем сразу: в те дни, о которых мы повествуем, ничего интересного от агентуры получено не было. Так, какие-то едва уловимые глазом (или слухом) мелочи. Однако аналитикам почудилось, что в этом броуновском движении мелочей и микрособытий стала вроде бы формироваться какая-то новая система. Непонятно какая, но — новая. Словно бы на множество хаотических и независимых друг от друга движений было наложено некое поле — и движение это быстро стало приобретать всё более осмысленный порядок и ориентироваться на какой-то ранее не существовавший центр притяжения.

Информация срочно ушла на Стурис. Не в СМИ, как вы понимаете. А в мощнейшую аналитическую систему ГУРС, то есть Главного управления разведки этого мира. Аналитики сразу же забросили гораздо более обширные сети с самыми мелкими ячейками, чтобы для начала установить: наблюдается ли подобное и на других, кроме Эврила, мирах — или это явление локально и, значит, имеет прямое отношение к Эврил-Стурианским отношениям.

Оказалось: имеет.

После чего Первый секретарь посольства на Эвриле получил депешу, раскодированную им лично. Прочитал. Уничтожил. И немедленно набрал номер, не записанный нигде, кроме памяти резидента.

Ему ответили. Резидент представился — не по имени, но произнёс несколько звуков, обозначающих цифры и буквы. В ответ выслушал другие цифры и другие звуки. После чего сказал:

— Настоятельно прошу о личном одолжении.

— Я внимательно слушаю.

— Моё правительство убедительно просит позволить группе наших историков воспользоваться вашей системой темпонавтики для совершения всего лишь одного погружения. Согласен, просьба необычная — однако речь идёт об уточнении исторического факта, без которого невозможно завершить монументальный труд «Государственной истории Стуриса», чему наш Предстоятель придаёт первостепенное значение.

— Если не ошибаюсь, речь идёт о рейсе транспорта «Ветка Жасмина» две тысячи триста лет назад? Я правильно понял?

— Вы поняли правильно.

— Но ведь, коллега, это обойдётся вам очень дорого, а чего ради? Первая высадка разведчиков со Старой совершилась именно на Эврил. Подобная же операция на Стурисе состоялась лишь через сто с лишним лет и была совершена с уже достаточно заселённого Эврила. Все эти факты установлены давно, в том числе и вашими учёными. К чему же?…

— Коллега, я с вами совершенно согласен. Но наш Предстоятель — именно он лично — придерживается, видимо, другого мнения. А следовательно…

— Да, я вас понимаю. Какую делегацию вы хотите отправить?

— Не более четырёх специалистов. И минимум аппаратуры. Нет-нет, уверяю вас — никакого спектакля они разыгрывать не станут, лишь снимут то, что происходило на самом деле.

— Ну что же: если это для вас так важно… Можете присылать историков.

— Они прибудут к вам завтра.

— Хорошо. Удачи лично вам!

— Благодарю. И вам того же.

### 10

Фельдмаршал Скар перелистывал документы и карты — одну за другой. Всматривался. Задумывался. Пожимал плечами и качал головой. Губы его при этом складывались в усмешку — то печальную, то саркастическую.

И в самом деле: до какой степени за несколько минувших веков успело деградировать военное искусство!

Люди перестали понимать, что искусство всегда создавалось и будет создаваться личностями. Это индивидуальный труд. Полотно пишется одним художником, хотя людей, растирающих краски и моющих кисти, может быть множество. Симфонию творит один композитор, а не бригада. И исполняет её дирижёр, пусть ему и подчинён целый оркестр.

А они, сегодняшние, почему-то вообразили, что войну можно собирать на конвейере, ставить на поток. Современные технологии делают людей всё более слабоумными. Они, как это теперь называется, оцифровали войну — вместо единого организма сделали её набором кусочков. Но если вы хотите раздавить врага раз и навсегда, то на него нужно обрушить скалу, монолит, а не кучу песка. Из-под песка он выберется — пусть не в полном составе, тем не менее способным продолжать сопротивление. И такой вот песочной армией они хотят разгромить противника! Единственное, что может утешить при этом, — что и противник придерживается тех же воззрений. Поэтому все последние войны и заканчивались вничью.

Нет, при такой организации воевать можно разве что с Сироем. Но с ним воевать совершенно незачем: он издавна привык подчиняться сильному.

Хотя тут, в городе, похоже, стало куда больше сиройских морд, чем могло быть в старые добрые времена — его времена. Но это вопрос третьестепенный. Вот утихомирим Стурис, сделаем им такое кровопускание, от какого они не скоро, очень не скоро оправятся — если оправятся вообще. Тогда при желании можно будет разобраться и с косомордыми. А сейчас…

Итак, проверим ещё раз: всё ли предпринято за несколько минувших дней, чтобы сделать армию максимально способной выполнить задачи, которые он перед нею ставит. Начиная с воспитательной подготовки. Тут творилось чёрт знает что: солдатам толковали о гуманизме, о человеколюбии, о том, что лучшие войны — это бескровные войны с минимальными потерями.

Сколько таких болтунов он за неделю приказал расстрелять перед строем? Мало, всего лишь два десятка с лишним. Остальные всё же враз проглотили языки.

Войска, по существовавшему тут плану расчленённые на несколько групп, чтобы создать сразу несколько фронтов, теперь удалось вернуть к истинно боевой структуре, в своё время названной «Секирой Скара». У врага всегда найдётся хотя бы одно слабое место. И вот по нему-то и ударит боевой топор. Вообще-то даже не топор. Проще и грубее: лом. Но какой! Такой, что войдёт в плоть врага на всю длину и сразу лишит его способности и думать, и действовать.

Для этого и все флоты Эврила сведены воедино. В кулак! Бьют кулаком, а растопыренными пальцами всего лишь гладят. А гладить мы будем женщин. Но уже на втором этапе победы. Сейчас пришёл черёд первого. Не медлить! Ни в коем случае. Ударить, пока противник не свёл в кулак свои пальцы. А там наверняка что-то уже почуяли. Судя по докладам разведки. Но мы не позволим им. Упредим. Мы уже выиграли неделю. И не проиграем ни единого часа. Всё сделано для этого. Войска обеспечены всем необходимым. И освобождены от всего лишнего. От страха. От сомнений. От жалости.

Не сделано лишь последнее. Чисто формальное. Но вот настал миг и для этого.

Фельдмаршал Скар включил прямую связь. Ответили сразу же, словно этого вызова ждали.

— Ваше высокопревосходительство, господин президент. Сообщаю: я отдал войскам приказ. Мы атакуем. Как только поступят сообщения о соприкосновении с противником, дипломаты смогут начать свою работу. Если на той стороне ещё найдётся кто-то, способный разговаривать с ними. Господин президент, отметьте этот день и час на вашем календаре. Мы одержим полную победу. Её будут праздновать и через многие века. Салют!

И, не дожидаясь ответа, отключил связь. Нажал кнопку. Главный адъютант вырос в дверях, когда Скар не успел ещё оторвать палец от кнопки. Вот так стали тут понимать службу, разгильдяи! Сбросили лишний жирок, филоны!

— Господин фельдмаршал…

— Боевой приказ — в войска, согласно схеме!

— Слушаюссс!..

### 11

Четверо стурианских историков — а может, и не совсем историков, чёрт их там, на Стурисе, разберёт, — прибыли на Эврил, были любезно встречены работниками ОСБЭ, препровождены в сектор темпонавтики и отправлены в очень далёкое прошлое.

До него они, однако, не добрались, а остановились точно на той засечке, где недавно уже побывала другая четвёрка, местная. Воспользовались точно таким же планом и в результате оказались перед той же фамильной усыпальницей Скарабеев. Как и их предшественники, проникли внутрь без труда и осмотрелись.

— Вот он! — произнёс один из них, и в голосе его явственно ощущалось разочарование. — Выходит, они его и не трогали. Нас надули.

— Я буду счастлив, если это подтвердится, — сказал другой с надеждой.

— Так вот же он лежит. Вы что, думаете, это кукла? Ручаюсь, господин полковник, — тут покоится оригинал. Так что кто бы там ни шевелился наверху, это в любом случае не Скар. А никто другой нам не страшен.

— Не спешите с выводами, тем более — с приятными. Давайте посмотрим спокойно и основательно. Тщательный осмотр всего помещения и тела. Вам не кажется странным, что покойник раздет догола? Мне это говорит очень многое. Обратный канал для нас будет включён, как вы должны помнить, через два часа, ни минутой позже. Так что дискутировать будем потом — если понадобится. Дайте полный свет! Ищите малейшие следы — недавнего визита, применения какой-то аппаратуры, любую забытую или оброненную мелочь, не соответствующую той эпохе, — да, собственно, вы сами всё прекрасно знаете. Начали!

Смотрели тщательно. И простым глазом, и при помощи оптики, и электроники, запустили химию, отобрали пробы воздуха, пыли со стен и мраморного пола, заботливо упаковали.

Этим занимались двое. А вторая пара быстро установила аппаратуру, чтобы отсканировать пусть не весь организм — на это не хватило бы времени, да и прибору для такой работы недостало бы мощности, — но головной мозг. Чтобы установить: а можно ли в принципе извлечь из свежего покойника хоть что-нибудь?

Получалось, что — ничего нельзя. Ни бита информации. Хотя на просвет было ясно видно, что мозг никуда не девался, оставался на своём месте. Но был как бы совершенно пустым. Такого, однако, просто не могло быть, потому что так никогда не бывало.

— Ну и что вы скажете на это, проф?

— Очень похоже на блок, не позволяющий нам…

— Ну что вы. Разве в те времена умели ставить блоки?

— Не исключено, что умели. Зато сейчас умеют хорошо. Тогда это относилось к области магии, но от этого не переставало существовать. Однако датировать этот блок мы не в состоянии. Я не берусь определить, поставлен ли он века тому назад — или только вчера. Дома, в нашей лаборатории, я, возможно, и смог бы… Жаль, что мы не способны увезти этот объект с собой.

— Жалко, что это вообще не наш полководец. Тогда мы бы… Но что толку. У вас, ребята, есть что-нибудь?

— Трудно сказать однозначно с первого взгляда. Нужны серьёзные анализы. Все пробы взяли.

— Время возвращаться. Всё собрали? Следы замели?

— Следы-то замели, полковник. Но как вы думаете — они ведь заметят, что мы вовсе и не спускались так глубоко?

— Думаю, заметят наверняка.

— И что?

— Полагаю, что обойдётся. Нас пустили сюда, так сказать, по дружбе. Вот и выпустят, надеюсь, таким же образом.

— Какой дружбе — президентов?


— Фу. Это для населения. Разведок, вот кого.

— Да разве они дружат? Они же враги!

— Конечно. Вот с врагами и надо дружить, а друзья — они ведь и так друзья. Уяснили?

Наверху с ними и в самом деле ничего страшного не случилось. Даже не выяснили — почему остановились в минусе не там, где собирались. Но с первой минуты стали торопить, сразу же повезли в космопорт, где ждал стурианский корабль, даже не покормили на прощание ничем — выдали, как говорится, сухим пайком, в баночках и коробочках. — Да что вы в самом деле — как на пожар!

— Для вашего блага. Сейчас ещё успеваете проскочить перед головной эскадрой. А не успеете — накроют вас первым же запуском.

— Нас? Это в честь чего? Да что тут, в конце концов, творится?

— Война, коллеги. Всего-навсего. Долго ждали — дождались. Ещё вопросы будут?

Оказалось, что один вопрос ещё нашёлся. Даже двойной.

— Как же вы решились? Кто у вас командует?

— Фельдмаршал Скар. Так что вы зря погружались, коллеги. Спросили бы сразу у нас. Правда, мы, понятно, тогда вам ничего не ответили бы. А теперь — пожалуйста, пользуйтесь информацией.

— Да уж куда понятнее. Только как же это мы сейчас ею воспользуемся? Может, раз уж вы такие добрые, позволите отослать депешу?

— Ну, это вы, ребята, уж и вовсе обнаглели. Да вы и без нас найдёте, как сообщить.

Те, со Стуриса, промолчали. Знали ведь друг друга прекрасно, к чему же было зря тратить слова.

### 12

В войсках Эврила все, кому полагалось, получили боевой приказ и внимательно с ним ознакомились. Можно даже сказать — изучили.

Все командующие были людьми образованными. И, кроме всех прочих наук, знали и военную историю, а из неё в первую очередь — историю войн и сражений, завершившихся для их мира победоносно. В том числе, конечно, и проведенных под командованием генерала, а потом уже и фельдмаршала Скара, которым нынешний приказ и был подписан.

Поэтому полученный приказ их никоим образом не удивил. Нет, они, конечно, сильно озаботились бы, будь этот документ сочинён кем-нибудь из них. Их учили воевать по-другому. И если бы план кампании принадлежал, скажем, надгенералу Протину или другому надгенералу, Карфу, с автором некоторые захотели бы поспорить. Но со Скаром препираться было всё равно что отвергать самоё Историю, а на это никто не решился бы, даже приди такая мысль ему в голову. Сейчас образ действий был одним-единственным: изучить как можно глубже и выполнять со всем тщанием — и победа придёт. Во всяком случае, на это надеялись и этому верили.

Боевой приказ, между прочим, сильно напоминал соответствующий документ той самой Второй войны, что была Скаром безоговорочно выиграна. Ну и что же? Старое — не обязательно плохое, о нём можно и сказать, что оно проверено временем. Сразу же всплывала, конечно, древняя поговорка: «новое — это лишь хорошо забытое старое». Вот и всё: подзабыли — а пришёл человек и всё напомнил. Значит, быть посему.

Так что исполнять начали сразу же и беспрекословно. Армия есть армия, война есть война.

### 13

А стурианская четвёрка действительно, оказавшись на борту кораблика, что должен был доставить их на родину прежде, чем до неё доберётся уже начавший вытягиваться в исходные точки пространства эврилский флот, едва задраив за собой люк, тут же кинулась в рубку связи в надежде, хотя и слабой, что их послание пробьётся сквозь неизбежное глушение и дойдёт до стурианской власти и командования.

Глушить их действительно глушили. Но как-то не на полную мощность. Наверное, глушаки Эврила оказались не в полной боевой готовности: на Эвриле, как было хорошо известно стурианской разведке, тоже ведь не готовились к столь скоропалительной войне. И не окажись на их стороне сам Скар, не догадайся они вытащить его из небытия, они затратили бы на подготовку ещё немало времени. Но со Скаром не поспоришь. Вот и получилось, что некоторые области подготовки оказались не совсем на высоте. В частности, создание помех для связи противника. Хотя не было сомнений в том, что уже через час-другой всё это заработает на полную мощность. Им же пока просто повезло.

Сообщение на Стурисе было принято и расшифровано без особых затруднений.

И, понятно, сразу же стало темой для серьёзного обсуждения и принятия мер.

Впрочем, и тут не обошлось без некоторого расхождения во мнениях.

— Наши разведчики молодцы: установили всё, что нужно. И то, что оригинал Скара лежит на своём законном месте. И то, что его наверняка скопировали, и этот клон сейчас будет руководить войной.

Таким было мнение большинства.

— Слишком просто всё получилось. И в минус их доставили, и посмотреть разрешили, и вернуться, и даже отправить нам сообщение. Сильно смахивает на дезу.

— Простите, но к чему им нас предупреждать? Сказано ведь: предупреждён — вооружён.

— А для того, коллега, чтобы, во-первых, нас напугать. Внести смятение. В памяти Стуриса имя Скара живо до сих пор. И по сей день вызывает подсознательный страх. А во-вторых… если мы поверим, что это действительно Скар, точнее — его боеспособная копия, что предпримем мы в первую очередь? Углубимся в историю войн, чтобы освежить в памяти тактические уроки, а затем и стратегические, какие давал нашим предкам фельдмаршал. И сами станем действовать в соответствии с его излюбленными выпадами, батманами и контрбатманами. А когда драка начнётся, окажется, что и тактика другая, и войска направляет другой человек. Другой ум. Можем ли мы отрицать такую возможность?

Совершенно отрицать, конечно, никто не мог. Но тем не менее…

— Пока ещё есть какое-то время — пусть разведка приложит все усилия, чтобы установить: действительно Скар там — или это миф. А мы тем временем приведём войска в боевую готовность и выработаем два варианта кампании. Один условно назовём «Скар», другой — «Миф». В конце концов всё ведь упрётся в выбор позиций, какие следует занять флоту прикрытия и флоту возмездия. Значит, флоты сейчас же надо вывести в такие исходные районы, откуда можно за минимальное время выйти в места как по первому, так и по второму варианту.

— Господа, обсуждение закончено. Выводим флоты и активизируем разведку. Генеральный штаб делится на группы «Скар» и «Миф», чтобы разработать соответствующие варианты отражения первого удара и перехода к контратакам. Учтите при этом, что если даже нам противостоит старый Скар, то оружием он будет пользоваться современным. Вопросов нет? По местам и за работу.

### 14

План фельдмаршала и в самом деле в главных чертах соответствовал тому, согласно которому война, давно уже оставшаяся в прошлом, была завершена быстро и победоносно. В те времена основные военные действия происходили не в пространстве, а на планетной тверди, то есть по большей части в двух измерениях, а не в трёх, как теперь. Однако основные принципы оставались прежними. В соответствии с ними и наносились удары.

Если раньше наземные войска занимали позиции на местности, исходя из наиболее выгодных для противника направлений его ударов, то теперь с этим стало несколько сложнее. Однако и в пространстве, казалось бы, однородном и одинаково пригодном для нанесения ударов с любого направления, на самом деле сохранялись места и направления более выгодные и менее, легче защищаемые или труднее.

Разница заключалась в том, что места и направления эти не были постоянными, раз и навсегда определёнными, но изменялись в соответствии с передвижениями других небесных тел, в первую очередь спутников и астероидов, а также не столь уж редких комет. Пользуясь всеми этими природными элементами для скрытного подхода, перегруппировки и переброски кораблей с одной позиции на другую и таким образом стремясь подойти к объекту нападения как можно ближе и незаметнее, атакующие строили свои манёвры, а обороняющиеся старались вовремя разгадать их и принять ответные меры. Такое передвижение фигур и пешек являлось дебютом партии; затем, когда флоты сходились на расстояние огневой дуэли, одновременно с огневой подготовкой начинался прорыв — атака, которая либо достигала цели, либо захлёбывалась, встреченная яростным сопротивлением противника, и была вынуждена отходить на исходные позиции, после чего чаще всего следовала контратака — если противник на неё решался. Игра переходила в миттельшпиль.

Причины успехов, каких Скар добивался в своей прошлой жизни, заключались в том, что он однажды пришёл к крайне простому выводу и после этого всегда предпринимал всё для его реализации: первый удар должен был любой ценой стать и последним. Никаких контратак позволить противнику было нельзя. Дебют сразу же должен был переходить в эндшпиль. Идеалом в такой схеме служил известный «детский мат», когда благодаря ошибке противника партия выигрывается на третьем ходу. Но поскольку по ту сторону доски сидели тоже не новички, надо было заставить их совершить необходимую ошибку — и тогда делать решающий выпад.

Так что главное заключалось в обмане противника — действии, известном так долго, сколько вообще существуют войны. Именно обманы у Скара получались лучше, чем у других полководцев его времени. На это своё искусство он рассчитывал и сейчас.

Безусловно, скрыть передвижение своих сил от противника в пространстве гораздо труднее, чем на поверхности планеты: средств маскировки в космосе куда меньше. Так что нельзя было рассчитывать, что тебя незамеченным подпустят на расстояние прямого удара. Тем более что именно на обнаружение противника в этой фазе военных действий и были направлены все силы обеих разведок, все их средства — и технические, и человеческие.

И стурианцы достаточно успешно наблюдали, как флоты Эврила — и силы отвлечения, и таранный кулак — собирались в районах концентрации, как десантные транспорты принимали на борт войска, чтобы выбросить их, когда осуществится прорыв, и какими курсами они уходили от Эврила, чтобы после всяческих петель и скидок, прячась одни — за телами малого кометного пояса, проходившего между орбитами враждующих миров, но не в плоскости эклиптики, другие — именно в этой плоскости, в другом поясе — астероидов, используя таким образом природные средства маскировки подобраться, как уже говорилось, как можно ближе. Все эти манёвры можно было предвидеть и заранее. Так оно и происходило, и командование силами Стуриса уже совсем пришло было к выводу, что всё будет развиваться достаточно стандартно, когда поступили разведданные, заставившие обороняющихся задуматься.

Неожиданные сообщения заключались в том, что, затеяв достаточно далеко от подступов к Стурису нечто, подобное карусели, то есть осуществляя быстрые переброски флотов из кометного пояса в астероидный и обратно, и по ходу этих действий изменяя составы эскадр, Скар в конце концов добился успеха в том, что состав каждой группы сделался непонятным. Если вначале было точно известно, какие корабли куда направляются, и таким образом становилась более или менее ясной и задача каждого флота, то сейчас всё перемешалось так, что трудно было предположить: где будет наноситься отвлекающий удар, а где — главный, таранный, с высадкой на планету десанта со всем его вооружением. Корабли Эврила, маневрируя, использовали средства локальной маскировки и все действия производили в полном молчании. Так что даже разведывательным зондам, тем из них, что пока уцелели достаточно близко к противнику, все они сейчас казались на одно лицо, поскольку наблюдались не сами корабли, но лишь создаваемые каждым из них вокруг себя полевые коконы. Для успешной обороны надо было очень быстро и точно понять: где же будет демонстрация, а где — прорыв. Учитывая и то, что флоты могли поменяться задачами и в случае, если успех будет достигнут отвлекающими силами, перенести удар именно туда. Вероятнее всего было, что оба флота именно для реализации такого варианта и были перемешаны, и силы их сейчас должны были быть приблизительно равными.

Тем большее внимание следовало уделить средствам пассивной обороны. И в первую очередь — «Паутинке».

Такое название было дано системе оборонительных спутников, какими с достаточно давних уже пор оснастились обе воинственные планеты. Число их с каждой стороны постоянно росло, и в настоящее время на стационарных орбитах в разных плоскостях обращалось уже более семисот устройств — вокруг Стуриса, и тысяча с лишним на эврилианских орбитах. Их, конечно, время от времени уничтожали, но число информаторов тут же восстанавливалось и даже постепенно увеличивалось. Так что для командования силами Стуриса принятые Скаром планы становились всё более и более ясными. И за то небольшое время, что было отпущено Стурису на подготовку к обороне, удалось сделать если не всё, то, во всяком случае, почти всё возможное, чтобы сорвать замысел фельдмаршала и лишить его присвоенного историей титула «Победоносный».

И в первую очередь — космические силы Стуриса удалось разместить таким образом, что оказалась возможной их своевременная переброска в район, где обозначится главный удар Скара. Судя по манёврам эврилианских флотов и следовавших за ними десантных сил, таких районов могло быть только два — это определялось самой географией и экономикой планеты. Флот Стуриса дрейфовал, уравновесившись на стационарных орбитах, и был готов моментально рвануться в нужную сторону, чтобы встретить любую из атакующих армад Эврила и завязать бой на дальних подступах. Перехватив инициативу, обороняющиеся могли рассчитывать на успех, потому что силы Стуриса если по численности и уступали противнику, то на самую малость, количество же и качество вооружения и вовсе ни в чём не проигрывали. Как и уровень подготовки личного состава. Кроме того, защитникам обеспечивалась постоянная поддержка с планеты, а флоты Эврила на это никак не могли рассчитывать.

Как бы ни были хороши планы Скара, применявшиеся им в далёком прошлом, сейчас они вряд ли могли принести успех. Анализируя обстановку и проигрывая на имитаторах возможные варианты, командование Стуриса всё более убеждалось в своём преимуществе — и, следовательно, в предстоящей победе.

Как знать — может быть, начинающейся войне и действительно было суждено стать последней в длинной череде схваток между двумя мирами?

Но только не так, как это представлялось Скару.

А впрочем — кто мог сказать, каким предстоящее сражение на самом деле представлялось фельдмаршалу?

### 15

Наверное, какие-то мнения по этому поводу имелись у тех, кому и следовало больше всего об этом думать: у разведок враждующих сторон, а если точнее — у руководителей этих разведок.

Мнения действительно существовали. При этом они — мнения — нередко не совпадали с выводами властей, которым разведки подчинялись, зато, напротив, были достаточно близки друг к другу, поскольку принадлежали профессионалам, обладавшим наибольшей полнотой информации в обоих мирах.

Ради этой полноты руководители противоборствующих закрытых служб время от времени встречались между собой и проводили нечто вроде совещаний, допускавших даже некоторый обмен информацией. Не всей, конечно, но определённой её частью.

Делалось это для того, чтобы по возможности надёжно поддерживать состояние динамического равновесия в системе «Эврил — Стурис», когда ни одна из сторон не могла с уверенностью рассчитывать на полную победу.

Объясняется это просто. Как и всякая организация, разведка любого мира с самого момента своего возникновения была и остаётся заинтересованной в собственном усилении, расширении, кредитовании, увеличении роли её руководителей в политике — и так далее. То есть в самом серьёзном и уважительном отношении к себе.

Но для этого необходимо постоянно поддерживать у верховных властей твёрдую уверенность в том, что разведку жизненно необходимо усиливать и развивать, поскольку в ином случае последует быстрое отставание от противника, который наверняка своей разведкой не пренебрегает. Иными словами: существование и усиление разведки противника является необходимым условием для процветания разведки собственной. Как и само существование противника вообще. Стоит представить себе, что Стурис разбит, разгромлен наголову, подчинён, лишён вооружённых сил, специальных служб, военной промышленности и прочего, что необходимо для существования независимого государства, — и сразу же у победителя начнут возникать сомнения: ну, так ли уж необходима в создавшемся положении разведка? Не стоит ли если и не отказаться от неё совсем, то, во всяком случае, изрядно сократить и численный состав её, и ассигнования на её существование и рост? Эти вопросы непременно возникнут во всех говорильнях одержавшего безоговорочную победу мира, и пусть не сразу, но со временем найдут своё выражение в соответствующих законах. По сути дела, это окажется заговором против разведки в её родном мире. Можно ли доводить дело до такой идиотской крайности?

Нельзя, конечно. А следовательно?

Следовательно — противник, реальный или предполагаемый, всегда должен существовать, представлять собою угрозу и делать, таким образом, существование и вооружённых сил, и разведки насущной необходимостью, без которой ну никак нельзя.

И сейчас, когда военные действия между извечными конкурентами уже, по сути дела, начались, руководители обеих разведок, не сговариваясь, пришли к мнению о необходимости срочно встретиться и обсудить ситуацию.

Нет, они ни в коем случае не собирались предавать интересы своего мира, своего государства. Наоборот: каждый из них всей душой хотел сохранения своей планеты в качестве мира сильного, независимого, процветающего. Но каждый из них понимал: такое возможно лишь при условии существования государства-оппонента.

Только пока оно есть, тонус твоего мира будет поддерживаться на нужном уровне и даже усиливаться. Исчезнет постоянный противник, одержишь ты безоговорочную победу — и твой мир, помимо его желания, начнёт расслабляться. Терять тонус. Чем дальше, тем быстрее. Мускулы его превратятся в кисель, зоркий взгляд затянется пеленой благодушия.

Да, конечно, в войне надо стремиться к победе и ради неё делать, ну, пусть не всё, но почти всё. Однако — в разумных пределах. Сохраняя побеждённого врага достаточно жизнеспособным, не утратившим независимости, хотя и вынужденным отказаться от претензий на Сирой и обложенным разумной контрибуцией. Начнётся очередной предвоенный период. Ну а необходимость активных действий разведки на этом этапе не вызовет ни малейших сомнений даже у самого безмозглого парламентария (если только там можно найти «самого»).

Вот почему встреча была предложена, согласие получено и условлено место: в разумном отдалении от театра предстоящих схваток, на яхте «Голдфиш», принадлежавшей, как бы странно это ни показалось, не какой-то из разведок, а крупному сирогскому предпринимателю, чьи активы имелись и на Эвриле, и на Стурисе. Этот яхтсмен был, естественно, кровно заинтересован в скорейшем и благоприятнейшем для всех разрешении конфликта.

Кстати, власти ни Эврила, ни Стуриса об этом демарше не проинформировали. До этого уровня секретности они допущены не были. Даже и сам Президент-император. И это, наверное, правильно. Потому что это уже не политика была, а дело действительно серьёзное.

### 16

Как уже было сказано выше: кто знал, какой на самом деле предстоящая война представлялась фельдмаршалу Скару, автору планов и приказов?

Ответ краток и однозначен: никто.

Потому что исторический герой прекрасно понимал: побеждают неожиданностью. А всё то, что уже было однажды придумано, применено и впоследствии описано, оказаться неожиданным никак не может. Тем более если это было найдено и придумано им самим — человеком, чуть ли не каждый шаг которого был известен, зафиксирован и изучен. Любая новая победа требует нового решения. Война — не математика, но скорее искусство иллюзиониста: всем кажется, что в его цилиндре нет ничего, и вдруг артист извлекает из пустоты одно, другое, третье — и притом такое, чего там, судя по размерам, помещаться вообще не могло. И сейчас обстановка требовала от него перевоплощения именно в иллюзиониста, а вовсе не в учителя арифметики.

Так что созданные и переданные разработчикам планы, отданные приказы на перемещение флотов и соединений, чья логика явно вытекала из его предыдущего опыта, — всё это (Скар был в этом уверен) очень быстро станет известным командованию противника, а если и не будет донесено, то будет этим командованием разгадано и все меры противодействия будут своевременно приняты. Следовательно — говорить и писать надо одно, делать же — совсем другое. Так фельдмаршал и поступал.

Иными словами, вся деятельность Скара, видимая со стороны, на самом деле была лишь дезинформацией в полном масштабе. Об этом не должен был знать никто, кроме него самого, автора и исполнителя. И действительно не знал.

Когда прозвучали команды и флоты Эврила двинулись указанными курсами, лишь небольшая группа, что состояла из крейсера, на котором Скар держал свой флаг, и эскадрильи лёгких кораблей его охраны, осталась на исходной позиции, не позволяя угадать, какое же из двух направлений окажется главным, а на каком станет разыгрываться лишь отвлекающая операция. При этом противник считал, что направление, в каком двинется сам Скар, на деле и окажется отвлекающим. Всё то, что в военных силах Стуриса было способно видеть и слышать, ни на миг не выпускало из внимания флотилию Скара — а она упорно оставалась на месте, не позволяя строить никаких новых предположений.

Но до тех пор, пока с этим не возникало ясности, войска и флоты Стуриса вынужденно оставались на исходных, по-прежнему готовые в любое мгновение кинуться в сторону, где возникнет опасность, но всё ещё не определив этой стороны. Начинать же движение прежде времени означало бы подставиться атакующему и таким образом сделать первый шаг к собственному поражению. В то же время преступным казалось и оставаться в бездействии, когда флоты противника пусть неизвестно куда, но двигались, понемногу сокращая расстояние между собой и Стурисом.

По сути дела, шла война нервов — первая и, быть может, главная стадия сражения.

Бездействовать было мучительно. Но главком сил Стуриса, до боли стиснув зубы, решил, что он не уступит. Он дождётся первого же демаскирующего действия Скала — и уж тогда…

Но этого действия всё не было. Армады Эврила сближались между собой столь же неторопливо, сколь приближались к Стурису. Мелькнуло даже совершенно идиотское предположение: уж не собрался ли Скар атаковать в лоб именно там, где сейчас сконцентрирована вся мощь Стуриса? Атаковать открыто, без малейшей попытки сманеврировать, ввести противника в заблуждение, заставить растеряться? Но столь безграмотный замысел не мог бы возникнуть даже в голове кадета первой роты, ещё только начавшего разбираться в командах «Подъём!» и «Отбой!». Тут, видимо, имела место вот какая хитрость: закрутить лихую карусель на минимально безопасном расстоянии от Стуриса, затрудняя для обороняющихся открытие прицельного огня по эврилианским кораблям, разделиться в этой кутерьме не на два направления, а на несколько, разлететься звездой — и таким образом заставить флоты обороны тоже рассредоточиться. В таком случае даже тогда, когда направление удара станет ясным, обороне куда сложнее будет собраться в кулак, и прорыв и выброс десанта на планету сможет осуществиться с наименьшими потерями.

А это, безусловно, и должно было являться целью Скара: одержать победу с наименьшими потерями. Сохранение личного состава — основной показатель уровня полководца.

Вывод из этого был: терпеть и ждать, начнут вертеться — пусть себе, но на уловки не поддаваться и действовать лишь наверняка — когда манёвр Эврила станет окончательно ясным.

А противник всё приближался, так и не начиная карусели. Нервы у защитников Стуриса напрягались до предела. Главкому пришлось напомнить: «За движение, за открытие огня без команды — трибунал на месте!»

В войсках Стуриса дисциплина была на высоте. Ни одного запуска, ни единого схода с орбиты. Хотя противник подходил всё ближе.

Командующий огневой службой Стуриса невольно, сам того не замечая, шептал, повторяя данные дальномеров: «Триста… Двести пятьдесят… Да что они, в самом деле!.. Двести…»

Именно таким оставалось расстояние между армадами, когда корабли Эврила совершили долгожданный и всё же неожиданный манёвр. А именно: рывком увеличили ход до полного и устремились на группировку флотов Стуриса одновременно с первым боевым запуском всех имевшихся на кораблях средств уничтожения — фугасных, вакуумных и даже гравитационных. Это была откровенная, без ухищрений, лобовая атака с самой выгодной при этих скоростях дистанции — но оказалась ли она достаточно неожиданной и позволяла ли выиграть бой с минимальными для себя потерями?

Дальнейшее показало: нет, пожалуй, не позволяла.

### 17

Скар думал:

«Чего от меня ждут? Хитрости. Манёвра. Охвата. Словом, всего, чем я пользовался в своё время.

Но теперь — иные времена. И, анализируя мои возможные действия, противник невольно вносит в свои догадки и анализы коррективы на современность. Они по умолчанию полагают, что против них выступает современный полководец. И если чего-то не учитывают, то именно того, что имеют дело с человеком, которому эти современные воззрения чужды. Не потому, что я не смог их усвоить. Но по той причине, что я, ознакомившись, решил от них отказаться.

Чтобы одолеть современного противника, надо применять против него несовременные методы. Пусть и пользуясь современным оружием. В этом — ключ к победе. Новое оружие диктует новую тактику. И, следовательно, новые оборонительные схемы. К этому они готовы. Но если ударить по ним по-старому, они неминуемо растеряются. Пусть даже ненадолго — мне этого хватит, чтобы помешать им прийти в себя. А когда они наконец поймут, что против меня надо действовать в моём же ключе, то всё равно ничего не смогут сделать — потому что психологически к этому не готовы. Чтобы без колебаний применить мои способы, им надо бы провести одну-другую войну в мои времена; вот тогда они ещё сохраняли бы какой-то шанс выстоять. А теперь — поздно. Смело могу сказать, что эту войну они проиграли ещё до первого выстрела.

В чём основная разница между моей тактикой, старой, — и их современными правилами ведения войны?

Только в одном. Но это одно и является решающим.

Не экономить ресурсы. Не колебаться, бросая людей в самое пекло. Не пугаться потерь. Место выбывших займут другие, потому что сейчас уже первая мобилизация поставила под знамёна вторую волну. А в запасе есть ещё и вторая мобилизация, и третья, и четвёртая, и обращение к добровольцам. Противник старается сберечь каждого своего бойца. Он боится бросать их в топку. В новые времена они стали считать солдата невосстановимым ресурсом. Считая солдатом лишь хорошо обученного профессионала. По теории это так. А на практике — я всегда побеждал количеством. Даже профессиональный солдат не устоит против четырёх пусть и необученных, но вооружённых, из которых один даже чисто случайно убьёт его, пусть остальные трое при этом погибнут. Ничего, численность к следующей войне восстановится, на то и существует предвоенный период, иначе война, начавшись, продолжалась бы без перерывов. Ошибка нынешних командиров в том, что они считают войну инструментом для сохранения мирного времени. Нет! Это так называемое мирное время является лишь способом сохранения войны как основного образа жизни, это лишь тайм-аут в непрерывном сражении, в котором и заключается смысл существования людей.

И вот результат: они заметно растерялись. Только сейчас они сообразили наконец, что это не уловка — моя откровенная, демонстративная атака в лоб, не считаясь с тем, что мои корабли идут прямо на их защиту, минимально маневрируя, как бы считая себя неуязвимыми и бессмертными. И если говорить о какой-то моей особой тактике, то она лишь в том и заключается, чтобы заставить солдата почувствовать себя таким. Пусть на краткий срок: лишь на время атаки, которая обязана быть уверенной, скоротечной, первой и последней. И так оно и будет.

Как это удалось мне? Да так же, как удавалось в мои времена. При помощи страха. Простая логика убеждения: «Если будешь смело идти в бой — у тебя всегда сохранятся шансы выжить. Потому что кто-то из победителей всегда остаётся в живых — иначе победителей вообще не существовало бы. Но если позволишь себе дрогнуть перед боем — погибнешь немедленно и наверняка, уже здесь, потому что таких я приказал расстреливать на месте. И ты уже знаешь, что приказ этот выполняется, потому что если кто-то осмелится его не выполнить — первым расстреляют его, а тебя — вторым. Если же ты дрогнешь не перед атакой, а уже в бою, то тебя наверняка убьёт враг. Так что единственный шанс выжить для тебя — не думать о смерти. Не бояться её. Вперёд, и только вперёд!»

Вот так обращался я к войскам, для повышения уровня самоотверженности применяя, конечно, ещё и кое-какую химию. Градусную.

А противник удивляется. И думает: «Старик совсем выжил из ума! Без огневой подготовки идёт на нас, на нашу сконцентрированную силу. Вольно же ему!»

Да, без огневой. Стоило бы мне её начать — и они сразу разлетелись бы по всем румбам. А мне некогда гоняться за ними.

Они думают: «Он приблизился так, что тут уже огневую не применишь. Потому что после плотной огневой весь этот объём пространства окажется недоступным для атакующих: тут такая радиация будет, что никакая корабельная защита не убережёт людей от смертельного облучения. Потому что он же не хлопушки будет по нам выпускать. Но он скорее всего не успел узнать, что мы-то от этой беды защитимся, мы ведь рядом с домом и закрыты мощным полевым зонтом. Пока его не пробьешь, нас тут не достанешь. Пусть старик пытается проломить его огнём и натиском: тогда на его кораблях останутся одни покойники. Да, время для огня он упустил. А значит — грош цена всем его хитростям!»

А вот нет! Цена им — победа. Потому что приказ на огневую будет отдан в тот миг, когда мой флот окажется уже на границе их зонта. Да, возникнет сфера с диким уровнем радиации. Смертельная. И вместе с нейтронным цунами мои корабли пойдут в атаку.

На кораблях останутся одни покойники? Да. Но ваши люди, кого вы так бережёте, превратятся в ничто вместе с вашими кораблями. И десант пройдёт сквозь эту область. Они тоже получат дозу, после которой не живут. Но до смерти они успеют занять плацдарм.

А следующая волна пойдёт к плацдарму другим путём. Обходным. Потому что им помешать будет уже некому.

Вот так-то, дорогие альтруисты. Теперь поняли, что такое война? Ничего, поймёте — если выживете.


Да, да. Уже сейчас сражение можно считать выигранным.

Решено. Отдаю приказ на старт новой армии. И докладываю наверх о полной победе в пространстве. Моя флотилия пойдёт навстречу новому десанту, и будет считаться, что я лично повёл их в бой — как и первую волну.

Пусть понимают, что значит — фельдмаршал Скар, которому не зря был поставлен памятник».

Вот так думал полководец, наблюдая за ходом сражения в космосе с безопасной дистанции и отдавая командиру флагманского крейсера команду на движение к Эврилу, где армия первого призыва, то есть резерв первой категории, уже заканчивала погрузку на транспорты.

### 18

Происшедшее можно было считать первым актом трагедии Стуриса. После непродолжительного антракта должен был начаться второй и последний. Третьего драматургия Скара не предусматривала.

Насмерть облучённому десанту удалось закрепиться на плацдарме, и сейчас сюда прибывали всё новые и новые полки. Не очень убедительные попытки обороняющихся вернуть себе потерянную территорию были отбиты — с немалыми для обеих сторон потерями. Стурису приходилось на ходу переучиваться осваивать умение воевать, не жалея солдат — ни чужих, ни своих.

Скару было сделано замечание — правда, в очень деликатной форме — самим Президентом-императором. Оно касалось чрезмерных, как показалось властям, людских потерь. На что полководец ответил:

— Зато мы получили территорию и получим ещё и ещё. Людские потери относительны: они восстановимы. Территории же не размножаются, не так ли?

Фраза стала известной. И пока на стурианском плацдарме обе стороны собирали все силы для решающего сражения, именно эти слова послужили темой для обсуждения на борту яхты «Голдфиш», с борта которой главы обеих разведок с искренним волнением наблюдали за развитием военных действий, исправно получая и картинку, и необходимые комментарии с места действия от своих агентов.

Обсуждение было откровенным и серьёзным. Потому что сложившаяся ситуация не нравилась не только разведчику со Стуриса (что естественно), но и главе эврилской службы, которому, казалось бы, следовало радоваться и лицемерно утешать противника-коллегу. Он же хмурился даже больше, чем стурианец. С чего бы?

### 19

— Похоже, вы сделали хороший выбор, — проговорил начальник стурианской разведки Сульфур (вряд ли это было его настоящим именем, но у разведок свои традиции). — Кстати, это верно, что ты сам нырял за этим монстром в минус?

— Люблю соучаствовать в исторических событиях, — признался директор разведки Эврила, — хотя бы в качестве М-первого. Но, кажется, начинаю об этом жалеть.

— Если тебе кажется, то что же остаётся мне? Мезон, по-моему, эта война вышла из рамок, в каких её удавалось удерживать веками. Вы же не Сирой отнимаете на этот раз: этот ваш буйвол уничтожает Стурис, а правилами игры такое не предусматривалось. Ты же знаешь: стоит тут нарушиться равновесию — и сюда непременно полезут любители приобретений — слетятся со всей Галактики. Это вам нужно?

— Галактика? — В голосе Мезона чувствовалась ирония. — Да у вас на планете, как только вы капитулируете, всё обсядут те же сирояне так, что и ступить будет некуда. До Галактики дело не дойдёт. Их же больше, чем нас с вами вместе взятых, голодных и плодящихся как тараканы. Но об этом пусть у вас голова болит. Моя же беда в том, что и с Эврилом произойдёт то же самое — разве что чуть позже. Ты сказал — их больше, чем нас с вами вместе взятых. А прикинул — сколько же теперь осталось нас с вами? У тебя данные потерь есть?

— Есть, — ответил Сульфур хмуро. — В космических флотах и войсках — семьдесят процентов. Лучшие возрасты, лучшие силы… Никогда не бывало такой мясорубки. А у вас?

— Восемьдесят процентов первой волны выбито. Мы же наступающие.

— А сейчас начнётся мясорубка номер два, на тверди, и после неё даже от резервов не останется ничего, это невооруженным глазом видно. От наших, да. Но и от ваших, Мезон, тоже. Хотя вы формально станете победителями. Только будет ли у вас кому торжествовать?

— Это я уже просчитал: некому. Радоваться будут сирояне. Сульфур, этого второго сражения допускать нельзя — иначе миры и впрямь опустеют. Как полагаешь: если мы предложим перемирие, ваши власти…

— Власть сейчас — Скар. У всех, кто ещё не в строю, головы кружатся от успеха. И стоит даже и Президенту заикнуться о перемирии, как Скар рявкнет — и его сметут. А Скар воюет до последнего солдата.

— Какого же чёрта вы стали его клонировать?

— Наверное, потому, что издали, из современности, он так красиво выглядел, так убедительно смотрелся… Не знаю, не я ведь решал. А теперь вот… Из наших потерь знаешь, сколько мы убили своими руками — по его приказам?

— По моей информации — до трёх процентов.

— Плохо работаете. Вдвое больше расстреляно. Клянусь. Сульфур, этой войны нам нельзя выигрывать, потому что за такой победой и правда придёт общий крах — и сирояне на пороге. Нельзя позволить второй схватке состояться. Чёрт, до сих пор я думал, что самое трудное — выиграть войну. А получается, что куда труднее — проиграть её, когда победа уже одержана.

— Да. Вам нужно эту драку проиграть. Потому что — выдам тебе тайну — наше командование, понимая, что нам не выстоять, хочет сильно хлопнуть дверью: всё, что способно выйти в пространство, уже начиняется всеми видами запрещённого оружия — включая химию и биологию. И мы швырнём это на вас. А у вас не осталось такого флота, какой мог бы перехватить и уничтожить такую стаю. Тебе же известен ресурс нашего торгового и пассажирского флота. Так вот, всё, до последней посудины… чтобы действительно там у вас некому было радоваться.

— Знаю. Сульфур, у нас не остаётся времени: вторая волна десанта — и последняя, потому что в неё вошли все три резервных призыва, — уже через полсуток начнёт высаживаться на плацдарме. И тогда…

— Точно так же думаю и я. И, по-моему, мы оба знаем, что есть единственный выход. И если мы им не воспользуемся — всему конец.

— Если я правильно понял, ты имеешь в виду… — И Мезон сделал выразительный жест.

— Именно.

— Согласен. Но практически это почти невозможно. Он очень внимательно следит за своей безопасностью. Подобраться к нему — проблема. А иначе его не… не выведешь из игры.

— Не изолируешь, да. Но другого выхода нет. Только этот.

— Да. И привлечь никого нельзя: даже без утечки информации он почует. У него дикое чутьё относительно собственной безопасности. На него ведь и в давние времена охотились. Теперь понятно — почему.

— Значит — мы с тобой.

— Только. Если кого-то привлечь — то только втёмную. Хотя… Ах ты, дьявол! Вроде бы промелькнула хорошая идея — но не успела сформироваться, исчезла. Обидно…

— Ищем нужный ход. Времени у нас — не более трёх часов.

— Я считаю — два. Должны уложиться.

— Давай начнём укладываться.

— Я уже начал. Ага, вот она! Попалась! Знаешь, похоже, возникает любопытный вариант…

### 20

Говорят, история повторяется. Хотя бы отдельные её фрагменты. Это трудно отрицать или утверждать, потому что настоящая история никому не ведома. Однако в данном случае что-то и на самом деле повторилось почти совершенно точно — с одним лишь исключением.

Как и совсем недавно, три коммика одновременно проснулись и подали сигнал в трёх разных местах. И передали одно и то же: «Немедленно. Точка-один».

И вновь одному человеку пришлось, отбросив ракетку, бежать с корта, хотя в решающем сете он вёл со счётом четыре — два и на своей подаче имел сорок — пятнадцать, что обещало скрытый матчбол, и соперник был выбит с корта, так что…

Так что бежавшему засчитали поражение. Обидно.

Второму удалось, прервав движение руки с налитым бокалом, опустить его, не пролив ни капли, на столик в «Гербе Каруманов» и отвести настойчивый взгляд от глаз дамы, сидевшей напротив и совсем уже готовой… Расхождение с подобным же эпизодом, совсем недавним, состояло в том, что дама была не той, что присутствовала в предыдущий раз. Впрочем, её имя, как и первой, тоже не уцелело в анналах. Дама невольно моргнула, а когда её ресницы поднялись, визави бесследно исчез. Хорошо, что такого позора почти никто не заметил: зал был практически пуст, его былые завсегдатаи сейчас, отягощённые оружием и снаряжением, уже грузились на корабли. Чтобы погибнуть в заключительном и победном сражении — если оно, конечно, всё же состоится.

Третий Минус оставил те же удочки точно на том же месте, что и тогда: консервативный по натуре, он не любил перемен.

Четвёртый же, а точнее — доктор М-первый, встретил их в пресловутой точке-один словами:

— Выходим на операцию. Слушайте внимательно!..

### 21

Цель была простой и ясной: любой ценой в считанные часы уничтожить фельдмаршала Скара.

Зато в способе выполнить это задание никакой ясности не было.

Можно подумать, что очень просто вернуться в минус, в склеп Скарабеев, отменить там операцию сканирования — и дело с концом. Пусть себе сохнет дальше.

Но четверо, люди опытные, знали, что это невозможно. Потому что создание Скара-дубля стало уже совершившимся фактом. А такие факты вопреки распространённому мнению изменить невозможно: у Времени есть свой закон сохранения, как и у вещества или энергии. Скара, заново созданного, можно было уничтожить лишь в настоящем. Как и любого человека. Как война только что уничтожила великое множество людей с обеих сторон.

Чтобы ликвидировать его, нужно было либо добраться до него, либо уничтожить его дистанционно. Вместе с крейсером, на котором он держал свой флаг и откуда руководил войной. И волей-неволей со всей охраной. По сравнению с предстоящими потерями это следовало считать совершенной мелочью.

Но.

Добраться до Скара, не одолев его охраны, представлялось задачей неразрешимой — да такой на самом деле и была.

Вступить любым способом в драку с охраной? Вчетвером — против трёх десятков надёжных бойцов? Или не вчетвером? Усилить свои ряды?

Такая возможность существовала. Но она была чревата одним: нарушением секретности. В этой четвёрке, старший которой был одновременно и директором ОСБ, разведки Эврила, каждый мог поручиться и за себя самого, и за трёх остальных. Но этим круг их доверия и ограничивался. А выход за пределы этого кружка хоть малейшей информации о насильственном устранении национального героя грозил бы непредсказуемыми, но обязательно отрицательными последствиями.

Народ не любит, когда их кумира убивают накануне победы, а сейчас все упивались победой — поскольку цифры потерь ещё не обнародовались, да их, похоже, и не собирались объявлять публично. Истинные цифры, разумеется.

Скар должен был либо погибнуть героически, возглавив решающую атаку, — но все понимали, что на это он никак не пойдёт, даже приблизиться к Стурису на расстояние полёта ракеты никто его не уговорит, что, в общем, и понятно, либо ему следовало стать жертвой, скажем, сердечного приступа. Инфаркт миокарда — и точка. Всем известно, что Скар — человек весьма почтенного возраста, массы воспринимают его как то самое физическое лицо, что в своё время умерло — но теперь ясно, что не умерло, а лишь пролежало достаточно долго в летаргии (версия не правительственная, но всё же как бы официальная, поскольку никем не опровергалась), и вот Герой пробудился, чтобы привести любимый народ к последней и величайшей победе. Тут, как говорится, Бог дал — Бог и взял, а с Творца и взятки гладки. Но для сердечного приступа до Скара тоже нужно добраться; порочный круг.

И наконец, Скара могли убить изменники или агенты разведки проклятого Стуриса. Но ведь и им как-то надо добраться до намеченной цели, и как же в такой ситуации станет выглядеть разведка самого Эврила?

На такой вариант М-первый, конечно же, пойти не мог ещё и потому, что со Стурисом надо было сразу после выполнения этой операции заключать перемирие и вести серьёзные переговоры (эта война всех сделала как-то хоть чуточку умнее), а если убийство навесить на Стурис, ни о каком перемирии никто и слушать не захочет. Нет, хотя Сульфур при встрече и предлагал Мезону своих ребят, предложение было категорически отвергнуто.

Словом — так или иначе, надо было получить доступ к Скару наперекор всем мерам безопасности.

И Мезон, он же М-первый, предложил троим своим соратникам ту идею, что возникла у него, как мы должны помнить, в самом конце совещания со стурианским коллегой. Соратникам — ещё и потому, что связан этот план был опять-таки с манёвром во времени, а в этих делах лучших специалистов на Эвриле не было, да и не только на Эвриле.

— Иначе нам не пройти, — объяснял он. — У него там весь штабной отсек накрыт тройной полевой защитой, на неё уходит не менее трети корабельной мощности. Две сети пространственные, третья — темпоральная, так что к нему и через время не проберёшься. Проход открывается только по команде изнутри — когда в периметр возвращаются люди из увольнения. Так что у нас только один способ и остаётся.

— Снаряжение обычное? — только и спросил М-второй.

— Не только. Ты возьмёшь ДБ, а третий — МПРД. Остальное по штату. ДБ настроишь на двойку дробь четвёрку. По максимуму.

— Ого! — только и проговорил М-второй.

— А ты свою скороварку — на средний импульс, действие шестичасовое.

Третий лишь кивнул.

— Всё. Дрогнули и пошли.

Пришлось снова погрузиться в прошлое. Но не глубоко. Всего лишь на несколько часов.

### 22

Охрана фельдмаршала Скара жила по твердому, раз и навсегда установленному порядку. Неделя напряжённой службы на борту флагмана — три дня отдыха на эврилианской тверди. Звеньями: старшой и трое агентов. Чужие имена. Только в штатском. Никаких знакомств. Взаимное наблюдение. Удовлетворение нормальных потребностей — посидеть, принять, а там и полежать — лишь в специальных заведениях с тщательно отобранным персоналом, прошедшим сквозь мелкие решета личной контрразведки фельдмаршала.

Очередное охранное звено только что прибыло в трёхдневное увольнение. Прошло все проверки и разошлось по отведенным комнатам со всеми удобствами. Никем, разумеется, не занятых.

Расслабились. После службы рядом со Скаром, а на их жаргоне — «главным расстрельщиком», а то и «мясником», сверхнапряжённую нервную систему просто необходимо было разгрузить.

Разгрузили. Не пошли даже в кафе на ужин. Собрались в каюте старшего, заказали принести всё, что полагалось, и грянули.

Другая четверка появилась неизвестно откуда. Только что их не было, ни одна дверь не отворялась и не затворялась, а они — вот они.

Никто не успел удивиться. Включился МПРД, малый подавитель разумной деятельности. Выключились мгновенно. Без звука, без движения.

— Раз, — негромко проговорил М-первый. — Теперь два.

Это заняло полчаса с лишним. И снова за столом сидели четверо. Вроде бы те самые, что прибыли с орбиты. Нет, точно те. Во всяком случае, персонал, прикативший заказанное, мог бы в этом присягнуть.

В спальню, понятно, никого из обслуги не пустили — незачем. Там поперёк широченной, для утех, кровати в глубокой отключке лежали четверо. И ведь вот что странно: тоже очень похожие на тех, что сидели в первой комнате.

— Три.

Куда-то провалились три дня: вроде бы только что прибыли — и вот уже надо готовиться в обратный путь. Вот уже и в дверь деликатно стучат, сообщая:

— Ребята — ваша галера швартуется, пора!

Вышли вчетвером. Не вполне, может быть, трезвые. Но ничего, пока долетят до флагмана — будут как стёклышки.

Правда, до посадки ещё — обязательная идентификация.

— Четыре.

Мастера-спецы на идентификации похлопали глазами. Как-то мгновенно всё прошло, даже моргнуть не успели. Только что возвращающиеся с кобеляжа ещё подходили — и вот уже глядишь им в спины. Проскользнули мгновенно. Все системы горят зелёным? Горят. Значит, всё в порядке? Выходит, так. Ну и ладно. Всё нормально.

— Пять.

Заняли места в корабельном салоне. Кивнули остальным отгулявшим, и им махнули головой в ответ. Один кто-то спросил только: «Как — не шатает? Вам ведь сейчас заступать». Старшой звена ответил: «Всё в норме — вот только голос подсел. Ничего, пройдёт». «Пройдёт», — уверенно согласились с ним опытные коллеги.

Разогнались. Чиркнули по пространству. Затормозились. Прибыли к месту службы. Вторая идентификация. Старшой встал на точку первым. Не повезло: отказ системы. Сбой. Система заглючила, не пожелала включаться. А тут она только одна.

— Ребята, быстрее! Нам сейчас заступать. Ощущаете?

Это всем понятно. Если опоздают — Скар такого не простит. Кому? Тем, кто задержал. Системе ничего, её расстреливать не станут. А вот персоналу…

— Ладно, парни, валите. Что мы — не знаем вас, в конце концов?

— Само собой! Открывай проход.

Приоткрылся ход сквозь полевую защиту. Прошли. Дальше дорога известна: схема флагманского крейсера давно от зубов отскакивает.

— Шесть.

По каютам. Надеть форму. Могла бы сидеть получше, но теперь уже не до этого. Вышли в коридор. Построились. В караулку — шагом марш. Вошли. Получили своё оружие без сложностей, никто их рассматривать не стал — и без того надоели. И во главе с разводящим — к месту службы: к кабинету фельдмаршала Скара.

Смена произошла чётко. Скар, выйдя в предбанник из кабинета, одобрительно крякнул. Он любил хорошую строевую подготовку. Когда сменившиеся, печатая шаг, вышли из помещения, он обернулся к заступившим. Поднял брови:

— А вы…

Не договорил. Схватился за грудь. Согнулся. Разинул рот, судорожно хватая воздух. Лицо исказилось. Прохрипел, роняя слюну:

— М-мне…

И упал. М-третий спрятал «ДБ» в задний карман. Сняв на всякий случай настройку ту самую, два дробь четыре, обширный инсульт плюс инфаркт миокарда. Так работает Диагност-Б: не определяет болезнь, а вызывает её. Последний писк моды в разведке.

М-первый уже кричал в микрофон внутренней связи:

— Врача к фельдмаршалу! Командующему плохо! Бегом!..

Скару уже не было плохо. Ему было никак.

Мезон прошёл в кабинет. Включил прямую президентскую связь.

— Директор разведки. Президент, у меня печальная весть: фельдмаршал Скар скоропостижно скончался на боевом посту.

Он не совсем понял, что проговорил в ответ П-и. Что-то вроде: «Господь внял молитвам…»

Но дальше — чётко, с печалью в голосе:

— Ужасная новость, генерал. Жду вас к себе. Необходимо посоветоваться…

— Буду через пятнадцать минут.

Повернулся к своей команде:

— Программа «Риск». Ждать транспорта не остаётся времени. Защиту снять отсюда, заупрямятся — применить силу. И — во Дворец власти.

Вбежал врач, люди с носилками, главный адъютант, ещё кто-то…

Тело лежало на ковре. Больше никого рядом не оказалось. Охрана исчезла.

И все, никем не спровоцированные, как-то синхронно подумали: «Наверное, иначе нельзя было. Зато конец войне».

02.07. - 07.08. 2007

## Александр Громов. Скверна[11]

### 1

Никогда и ничего я не имел против Скотта Ивана. Совсем наоборот, он мне нравился. Он всем нравился. По-моему, надо быть очень угрюмым, озлобленным на весь мир субъектом, чтобы ощутить хотя бы малейшую неприязнь к Скотту Ивану.

Скотт — это его имя, Иван — фамилия. Хотя некоторые предпочитают произносить ее как Айвен. Я не пытался выяснить, какого роду-племени его предки. Да и зачем? Будь Скотт неприятным типом, чье присутствие в экипаже вызывает у всех изжогу, копание в его генеалогии, возможно, имело бы смысл, ну а так — какого рожна? Достаточно факта: хороший человек. Ну и иди к нам, хороший, мы тебе рады.

А плохие у нас надолго не задерживались. Экипаж отторгал их с такой же легкостью, с какой вода вытесняет керосин, отторгал, сам того не замечая, и они переводились на другие посудины — иногда со скандалом, но чаще тихо. И не любили впоследствии вспоминать о службе на «Стремительном».

Я бы на их месте тоже не вспоминал. Что толку даром растравлять себе желчь? Если ты честный человек, то ничего, кроме самобичевания, из этого не выйдет. Ходи и думай с закушенной губой: ты не вписался! Не годен. Не подошел.

Но я-то как раз подошел. И знаю точно: многие мне завидовали. Скрывали это, пренебрежительно кривились, отпускали колкости, но ведь правду не скроешь. Знаете проблемы небольших замкнутых коллективов? Когда месяцами видишь вокруг себя одни и те же рожи, слышишь одни и те же шутки, когда сосед открыл рот, а ты уже точно знаешь, что он собирается сказать, — трудно не озвереть. Это старая проблема долговременной совместимости человеческих индивидов, с нею борются психологи и загоняют-таки ее в подполье, но она все равно не исчезает полностью и время от времени дает о себе знать — иногда вплоть до серьезных ЧП.

Так вот: у нас на «Стремительном» такой проблемы не было. Совсем. Наш штатный врач и психолог Фриц переквалифицировался во второго микробиолога, дабы не сидеть без дела. Мы были единым организмом, а каждый из нас семерых — деталью, встроенной в «конструкцию» без малейшего люфта. Мы идеально дополняли друг друга, и жизнь наша была легка и солнечна. Вы не поверите, но положенный по профсоюзному соглашению отпуск не слишком радовал нас — ну что хорошего в перемещении, пусть временном, из комфортной среды в среду сомнительную?

Удивительный феномен. Один во всем космофлоте.

Само собой, работа мне всегда нравилась. Кому не понравится редкое везение, хотел бы я знать. Не так уж часто в нашей Вселенной попадаются места, где зарабатывать деньги пусть не всегда легко, но всегда приятно.

А знаете, какая у нас работа? Романтическая с виду и убийственно-скучная по сути. Тщательно и предельно добросовестно искать то, чего, возможно, и нет.

С тех пор как полеты в пределах Галактики стали возможны, люди не переставали искать в ней следы деятельности разумных существ. Из чисто умозрительных построений вопрос внезапно перешел в практическую плоскость. Одни ли мы во Вселенной или хотя бы в Галактике? Если одни, то почему? Если не одни, то с кем нам придется делить сферы влияния и пытаться как-то сосуществовать? Разрешима ли эта проблема вообще?

Замечательно, если да. А если нет, то о противнике надо знать как можно больше еще до прямого столкновения с ним.

Миллиард или около того звезд Млечного Пути, теоретически пригодных для развития жизни. Сотня кораблей Дальней Разведки. Тысяч этак пятьсот стандартных лет на беглый осмотр этого самого миллиарда. Хороша задачка?

Если бы нас и еще несколько экипажей разведывательных кораблей перевели на сдельную оплату по результатам поиска чужих, мы бы давно протянули ноги с голоду. В тех краях Галактики, куда до нас не залетал еще ни один земной корабль, мы находили великое множество планет. Иногда среди них встречались планеты с водой и атмосферой, изредка даже кислородной. Исключительно редко попадалась жизнь, увы, абсолютно неразумная — чаще всего бактерии или корочки плесени, которым еще миллиарды лет развиваться до сложных организмов. Еще реже встречалась жизнь, претендующая на звание высшей, однако на фоне интеллекта этих существ обыкновенная земная корова выглядела бы академиком. Не знаю, как у высоколобых аналитиков на Земле, а у меня крепло убеждение: ничегошеньки мы не найдем, сколь ни обшаривай закоулки Галактики. Земная жизнь, конечно, не уникальна, но она — первая. То ли раньше возникла, то ли быстрее развивалась, что, в сущности, не важно.

Лестно быть первыми?

Не знаю, как вам, а мне не очень. Хорошо ли это — состариться в поисках и выйти на пенсию, так и не найдя то, что искал всю жизнь? Татьяна, наш спец по структурной лингвистике и негуманоидному интеллекту, однажды заявила, что не отказалась бы напороться в космосе на эскадру вооруженных до зубов космических каннибалов, и мы возражали ей только в порядке шутки. Никто из нас не отказался бы. Какое-никакое, а разнообразие.

Но до планеты Близнец ни нам, ни другим экипажам флотилии Дальней Разведки лет пять подряд не встречалось никаких признаков разумной жизни. Только скалы — либо мертвые, успокоенные давным-давно, либо дрожащие под тектоническими ударами, трескающиеся, плюющиеся тучами пепла из кратеров. Скалы и пустыни.

И ни единого студенистого комочка жизни в редчайших природных образованиях — лужах.

Что тут поделаешь? Не везет. Никому не везло, не только нам. Невезение еще не повод вываливать на коллег свое раздражение, пусть даже «законное», и устраивать на борту склоки. Не помню, чтобы Бернару хоть раз пришлось использовать для пресечения ссор металлический фальцет, являющийся такой же непременной принадлежностью командира, как фуражка или табельное оружие. Если я ничего не путаю, за шесть лет он отдавал зычные команды всего-навсего раза два или три, всегда в критических ситуациях. Во всякое другое время он позволял спорить с собой и нередко соглашался с чужим мнением, но уж если гнул свое, то не приказывал, а уговаривал, причем как бы между делом. Если экипаж состоит из друзей, прекрасно понимающих друг друга, то где нужда в резких приказах? Ау! Нет ее, и лишь плохой командир обращается к тому, в чем нет нужды. А Бернар был хорошим командиром. Не отцом родным, нет. (Этого еще не хватало!) Просто товарищем, одним из нас. Чуть более опытным, чуть более здравомыслящим, ну и более ответственным, конечно. Вот и вся разница.

Но Скотт Иван, наш бортинженер, был, повторяю, лучшим в нашем экипаже.

До Близнеца.

### 2

Близнецом планету, внесенную в Реестр подлежащих исследованию миров под восьмизначным цифро-буквенным кодом, окрестили мы. Очень уж был этот зеленый, окутанный облаками шар похож на Землю. Сила тяжести на поверхности почти та же. Много воды. Три больших материка и с десяток крупных островов, каждый из которых лишь вдвое-втрое не дотянул по площади до полноценного континента. А главное — жизнь!

Буйство жизни. И тоже напоминающее Землю по структуре. Пояс экваториальных лесов. Пояс саванн. Пояс субтропических лесов. Умеренный лесостепной пояс, доходящий до самой северной точки самого северного острова. Тундры не было, но мы о ней не особенно сокрушались. Несколько цепей снежных гор. Очень, очень похожий на Землю мир — особенно если учесть, сколь многообразна и богата на выдумку Вселенная.

Близнец. Лучшего названия нельзя было и придумать. Как будто эта планета и Земля сошли с одного конвейера.

«Стремительный» — посудина маленькая. Побольше спасательного катера, поменьше частной яхты какого-нибудь толстосума. Наш кораблик вполне способен садиться на землеподобные планеты. И мы сели на границе тропического леса и саванны километрах в ста от обширного нагорья. Каюсь: идея сесть именно в этом месте принадлежала мне. Если бы я только знал!..

Но тогда я еще ничего не знал, не мог знать и, как дурак, настоял на своем. При выборе точки посадки с мнением планетолога вообще трудно спорить. А у меня имелась целая уйма резонов.

Во-первых, в джунглях неподалеку от места посадки локатор зафиксировал довольно обширное округлое пятно — как знать, не искусственного ли происхождения? Но даже если оно окажется не заброшенным городом, размышлял я, а всего-навсего сильно разрушенной эрозией кальдерой громадного вулкана, мне это все равно интересно. Во-вторых, граница природных зон — это интересно биологам. А в-третьих…

Каяться так каяться. В-третьих, у меня в то время бурно развивался роман с Сильвией, нашим пилотом и навигатором, и поэтому соседство с нагорьем устраивало меня не только как специалиста по мертвой природе. Слетать туда на целый день, взяв Сильвию напарником, поскольку одиночная разведка категорически запрещена, и разумно поделить время между наукой и любовью… Подальше от чужих глаз и ушей, что ценно. Не в тесной каюте «Стремительного», чьи переборки всегда оставляли желать много лучшего в смысле звукоизоляции, а в полном одиночестве на иной планете. Циник хмыкнул бы и сказал: это должно возбуждать. А я бы поднес такому цинику кулак под нос и как честный человек промолчал бы. Потому что, по сути, он прав.

Вы спросите: неужели в нашем смешанном экипаже никогда не бывало затяжных склок по вопросам отношений мужчины и женщины? Вопрос законный. Не знаю, удовлетворит ли вас мой ответ: никогда. Сильвия была замужем на Земле и, насколько я знал, не собиралась разводиться. Фриц также подлаживался к Сильвии, но ушел в тень, едва у меня наметился успех. Бернар был долгое время близок с Татьяной, а потом их связь кончилась безобразной ссорой, продолжавшейся час с минутами. И уже на следующий день оба они из любовников превратились в добрых товарищей. Нормально? Вполне. А как иначе? Малгожата, наш второй бортинженер, переспала, кажется, со всеми мужиками, когда-либо попавшими в ее поле зрения, и не потеряла уважения в нашем кругу. Не в том ведь дело. Вживись в нечто большее, чем собственный организм, делай работу раньше, чем ее сделают другие, думай о другом человеке из своей группы не меньше, чем о себе самом, — вот и весь рецепт прекрасного климата в коллективе. А если в данный момент ты на это не способен — уйди с глаз на какое-то время, запрись и не маячь. Попинай стены — иногда помогает. Или хоть молчи, если обстоятельства не благоприятствуют уединению.

Кроме того, наш экипаж был единственным в своем роде, разве я не говорил?

Итак. Посадка на антиграве прошла удачно, хотя в атмосфере нас и поболтало. Двигатели ориентации выжгли в саванне черную пустошь радиусом в сотню шагов, стерилизатор убил вокруг корабля всю живность на десять метров в глубь почвы, автоматически включился защитный купол… готово! Выходи и приступай.

Не столько, впрочем, исследуй, сколько осматривайся. Пробуй осторожненько, выискивай направления поисков для тех, кто придет за нами. Еще на орбите нам стало ясно, что после нас на Близнец потянутся экспедиции, оснащенные не в пример лучше нас. Мы лишь разведчики, мы торим пути. Хотя, разумеется, не упустим того, что само плывет в руки.

Кое-что уже приплыло. Найти планету со столь развитой биотой — редчайшая удача!

— Может, здесь мы наконец найдем разумную жизнь? — помечтал Бернар.

— Ага. Хорошо бы женщину, — ухмыльнулся Фриц.

Сильвия замахнулась на него салфеткой.

— А я тебе не женщина? — с веселым изумлением осведомилась Малгожата.

— Ты одна из нас. Деталь экипажа.

— Вот гляди, найдем цивилизацию разумных скунсов. Валяй знакомься с местными барышнями… только не забывай подходить к ним с наветренной стороны.

И начался обыкновенный треп с подначками, отшучиваниями и контрподначками — словом, все шло путем. Как раз нужное настроение перед началом серьезной работы.

Конец ему положил Бернар, добродушно посоветовав — именно посоветовав — нам приступить к исполнению наших прямых обязанностей.

Татьяна и Скотт выразили намерение разведать объект в джунглях. Я сделал вид, что собирался сам туда же, и сымитировал легкое сожаление. Ну что ж, слетаю на нагорье, займусь чистой геологией…


— Сильвия, ты не составишь мне компанию?

Она согласилась, и я возликовал.

### 3

Проверка разведкостюмов — рутинная, но необходимая процедура. Создаваемый ими защитный барьер вокруг человека не пропускает внутрь все известные микроорганизмы, не говоря уже о крупной живности. Кроме того, дышать полагается через маску с мембранным фильтром, а ткань костюма вряд ли порвут клыки самого крупного хищника. Это, так сказать, вторая линия обороны — на случай спонтанного отключения барьера. Само собой, написаны фолианты инструкций о поведении людей на чужих планетах, и раз в год всех нас, разведчиков, подвергают весьма дотошному экзамену. Но только какому-нибудь бумажному червю, никогда не летавшему даже на Луну, может быть неясно: наилучшая защита от опасностей — обыкновенный здравый смысл. Не теряй его — и скорее всего даже нагишом и без оружия останешься жив там, где паникер либо шапкозакидатель погибнет в танке высшей защиты. Потерять жизнь ничего не стоит. Но хотите верьте, хотите нет — как правило, в ее сохранении также нет ничего особенно сложного.

— Поосторожнее там, — на всякий случай пробурчал Бернар обычное свое напутствие. Как всегда, мы согласно покивали из чистой вежливости. Уж как-нибудь. Не новички. Разберемся. Своя шкура на кону.

Полет над саванной в малой шлюпке на антиграве — удовольствие, а не работа. Опасность есть, но это опасность Неведомого. Любопытство с одновременным выбросом адреналина. За это иные бездельники платят немалые деньги. А для нас разведка на местности — хорошая отдушина. Тем более на такой планете, где есть жизнь! И разнообразие, и шанс показать все, на что способен. Неживое — осмотреть, живое — поймать и подвергнуть. Пир души. Не то что в глубоком космосе, когда то спишь, то не знаешь, чем занять себя. Профилактика бортовых систем. Расчет перехода до входа в очередной нуль-канал. Спячка во время субпространственного перехода. Спячка во время полета от устья одного нуль-канала до входа в другой. Снова профилактика… Подозреваю, что нам платили бы больше, не попадайся нам изредка такие вот отдушины, как Близнец. Доплачивали бы просто за скуку.

Сильвия вела шлюпку, а я присматривал одним глазом за аппаратурой, фиксирующей местность под нами и вокруг нас, в то время как другой мой глаз выискивал все интересное, что можно разглядеть с высоты птичьего полета. Стайки каких-то некрупных животных паслись на бледно-зеленой траве и при нашем приближении стремглав бросались врассыпную, стремясь уйти под защиту деревьев. Я сделал отметку в памяти: это неспроста, по-видимому, здесь могут водиться крупные летающие хищники. Одна древесная порода особенно нас позабавила: эти деревья изгибались дугой и врастали макушкой в почву, где, надо думать, образовывали вторую корневую систему. На кой черт деревьям уподобляться аркам, я не понял и записал это в загадки для биологов. То и дело попадались конические отвалы красноватой земли — не то местные термитники, не то терриконы возле нор роющих животных. Прокатились какие-то шары вроде перекати-поля, и я не понял, растения это или животные. Каждый шар был метра полтора диаметром. Дважды встречались по-настоящему крупные звери, похожие на бронированные, ощетиненные шипами танки, — явные фитофаги. А шипы и броня у травоядных тварей, между прочим, почти наверняка означают, что здесь водятся серьезные хищники!

Человеку свойственны аналогии. Естественно, я был в плену привычных, земных представлений. Саванна? Муссонный климат? Незнакомые звери? Готово дело: мне мерещились мастодонты и саблезубые тигры. Помню, я был занят мыслью: что, если мы найдем на Близнеце не разумную, а полуразумную жизнь — какую-нибудь местную разновидность австралопитека или в лучшем случае питекантропа? Поймут ли они, кто мы и зачем явились? Удастся ли установить контакт? А если удастся, то много ли нам с него проку?

Потом саванна взбугрилась холмами, и Сильвия подняла шлюпку повыше. Начиналось нагорье. Речки, прорезав глубокие ущелья, вырывались из теснин на свободу — кажется, только для того, чтобы изнемочь в саванне и бульшую часть года течь грязными ручейками на дне обширных русел среди растрескавшейся глины. Чуть позже из мутного воздуха вылепились настоящие горы — иные вершины белели снежными шапками. С непривычки резанули глаз солнечные блики в синеве горных озер.

Сначала мы опустились на поляне возле горного леса, и я взял несколько образцов породы с торчащих повсюду скал. Ничего сенсационного я не нашел — довольно обыкновенные диориты и андезито-базальты. Сильвия прикрывала меня с бластером наперевес от несуществующей опасности и молчаливо выражала нетерпение. Ах, как я ее понимал! Мне и самому не терпелось, между нами говоря.

Следующую посадку мы сделали на берегу горного озера в поистине божественной красоты месте. Сразу девять водопадов срывались в озерную чашу. Кто сказал, что человеку нужна только Земля? Знал бы он, что во Вселенной изредка встречаются такие уголки, что куда там всем земным красотам! Любой земной ландшафт показался бы здесь замухрышкой рядом с принцессой.

На сей раз мы не стали терять времени — и так, по нашему обоюдному мнению, ждали слишком долго. У нас едва хватило терпения развернуть защитный силовой купол, чтобы какая-нибудь зубастая местная дрянь не вздумала нами пообедать.

Мы исступленно рвали друг с друга одежду — рвали, хотя разведкостюм не разорвешь, его надо снимать по инструкции, за семнадцать операций. Но нижнему белью досталось по полной программе. Мы слишком долго не были вместе — то есть были просто товарищами, а это хоть и много, да не то. И как раз шестилетняя дружба без намека на интимную близость придавала нашему слиянию особую пикантность. Боже, как нам было восхитительно любить друг друга на нагретой солнцем каменной плите под глубоким небом рядом с чистейшей озерной синевой! Никогда не испытывал ничего подобного. Не высшее счастье, нет. Но высшее наслаждение.

Потом это пройдет, тут для нас не было секрета. Наш роман протащится через все стадии зрелости и увядания, затем мало-помалу зачахнет, и мы останемся просто коллегами и добрыми друзьями, ингредиентами удачного коктейля под названием «экипаж». Пусть так. Но разве будущее отменяет настоящее?

— А ты знаешь, на чем мы лежим? — спросила меня Сильвия, когда после долгой схватки мы чуть-чуть отдышались.

— На диабазе, — ответил я. — Хорошая плита, как будто кто-то специально тесал.

— Вот именно, — чуть насмешливо и чуть покровительственно отозвалась Сильвия. — Взгляни-ка. Плита вытесана. Я сразу это заметила, но не сказала.

— Почему? — только и спросил я, когда до меня дошло, что это не шутка.

— А разве ты был способен услышать что-нибудь, кроме «я хочу тебя»?

Ага. Выходит, она была способна, а я нет? Даже лучших женщин не сшибить с убеждения, что в стремлении к соитию мужчины выключают мозги и все чувства, кроме осязания. Такой взгляд немного обиден, но какой смысл обижаться на то, что невозможно изменить? К тому же доля правды в этом женском мнении все-таки есть. Сам по себе диабаз никогда не колется под прямыми углами, уж мне ли не знать.

Голышом, как был, я слез с плиты и осмотрел ее как следует. Верно: следы намеренных сколов, сделанных каким-то орудием, не заметил бы только слепой. Либо очень возбужденный.

Я вопросительно взглянул на Сильвию: одеваться, что ли?

— Погоди, — ответила она рассудительно, прекрасно поняв меня. — Этот камень, может, лежит здесь тысячу лет и никому не нужен. Ничего ему не сделается, если он подождет исследователей еще полчаса.

Она была права: за полчаса каменной плите, конечно же, ничего не сделалось. Но мои мысли были уже не с Сильвией, поэтому мы оба сильно проиграли в удовольствии. Я даже в пиковые моменты поглядывал вокруг: не бегут ли к нам дикари, распаляя себя воинственными криками и потрясая копьями? Будь я самым тупоумным обитателем клиники для олигофренов, если эта плита не священное место! Наверное, алтарь. Хорошую мы выбрали… гм… лежанку! Хотя… откуда нам знать обряды туземцев? Вдруг мы не святотатцы, а самые что ни на есть ревностные приверженцы их религии? А что, очень может быть.

Но пусто было вокруг. Ни одной живой души.

Вновь облачаясь в разведкостюмы (те же семнадцать операций), мы с Сильвией пришли к одинаковому мнению: перед нами археологическая находка. Какие-то существа, по своему развитию, стоящие, вероятно, на уровне неолита, вырубили из скатившегося сверху обломка скалы довольно аккуратный прямоугольный параллелепипед, приносили на нем жертвы своим богам, а потом исчезли неведомо куда… Впрочем, как это «неведомо»? Скорее всего они просто-напросто ушли из этой долины. А раз так, то рано или поздно мы их найдем!

### 4

Мы сфотографировали находку во всех ракурсах, после чего заинтересовались грудами камня возле склона ближайшей горы. Сомнений не было: перед нами лежали руины давно заброшенного селения. Жалкие домишки, конечно, развалились от ветхости и землетрясений, но в искусственном характере построек сомневаться не приходилось. Итак… братья по разуму? И нашли их именно мы?

Еще нет. Пока мы нашли только следы их деятельности. Конечно, этого слишком мало для скептических умов. Остатки построек? Куча хлама! Обтесанная плита? Мистификация! Предъявите того, кто ее обтесал, тогда поговорим!

Мы связались с Бернаром и сообщили о находке. Его ответ ошеломил нас: оказывается, Скотт и Татьяна нашли в джунглях целый заброшенный город! Обнаруженный нами с орбиты объект, принятый было за кальдеру вулкана, оказался большим городом с остатками каменной стены, массой неплохо сохранившихся, хотя и заросших всякой тропической всякостью зданий и даже руинами водопровода. Вот тебе и неолит!

Ну почему всегда получается так, что сенсационное открытие, которое маячит буквально у тебя под носом, делают другие?

Но если я и досадовал, то совсем недолго. Мы — единый экипаж. Мы все причастны к открытию первой найденной человечеством внеземной цивилизации. Правда, пока известной нам лишь по следам материальной культуры. Где они прячутся? Похожи ли они на людей? Надо думать, сходство есть, и немалое.

Двойная удача. Братья по разуму, вероятно, гуманоиды и притом менее развитые. Если человечеству чего и не хватало, так это роли ментора. Да мы с радостью! Не потому, что мы такие уж альтруисты — просто отсталые пугают не так сильно, как слишком далеко ушедшие вперед. И риска меньше, и самолюбие не страдает.

Мы сочли удачей то, что Бернар не приказал нам немедленно возвращаться. Еще оставалась надежда найти аборигенов здесь, на нашем нагорье. И мы добрых пять часов прочесывали его вдоль и поперек, зависая над каждой перспективной, по нашему мнению, долиной, высматривая стада домашних животных на горных лугах, садясь на лужайках возле чистых ручьев, где рад был бы поселиться всякий человек…

А потом перемахивали через хребет и начинали все сначала.

Тщетно. Стада не попадались; изредка можно было видеть одиночных животных, пасущихся на зеленой траве и убегавших при нашем приближении. Еще реже встречались развалины примитивных построек. И только. Лишь скалы, горные леса да дикие ущелья. Лишь ковры цветов на лугах. Один раз мы видели хищника, статью напоминавшего крупного медведя, а проворством — леопарда, он гнался за местным аналогом горного барана, но в данный момент нас интересовала не зоология.

Когда контейнер с образцами горных пород стал неподъемным, солнце склонилось к закату, а наши глаза заболели от многочасовой мельтешни ландшафтов под брюхом шлюпки, я сказал:

— Ну ясно. Аборигенов здесь нет. Они либо вымерли от какой-то эпидемии, либо давным-давно переселились в другое место. Будем надеяться, что Скотту и Татьяне повезло больше.

— Ты согласился бы покинуть этот волшебный край ради жизни в джунглях? — задала резонный вопрос Сильвия.

— Я — нет. Жара, влажность, насекомые… Но откуда нам знать предпочтения туземцев? Может, им как раз это и надо?

Сильвия промолчала. Я связался с кораблем и доложил Бернару не очень-то обнадеживающие результаты наших поисков. Голос командира был отрывист и выдавал напряжение.

— Возвращайтесь скорее, — велел он.

Я насторожился.

— Что-нибудь случилось?

— Возможно, — хмуро ответил Бернар. — Поспешите. Только не убейтесь, знаю я вас.

Он отключился, а мы, конечно, выжали из шлюпки все, на что она была способна. Мастерски ведя судно, Сильвия успела донять меня вопросами, что да как. Откуда мне было знать?! Я понимал лишь одно: случилось ЧП. Но какого рода? Воображение рисовало Скотта и Татьяну, утыканных отравленными стрелами туземцев, и многое другое, о чем не хочется и вспоминать. Мы гнали на пределе и через полчаса были на месте.

Со «Стремительным» ничего не произошло — он по-прежнему стоял в центре выжженной проплешины, прикрытый куполом силовой защиты. Значит, не все в порядке с людьми?

С кем? Напал кто-нибудь? Покажите мне этого «кого-нибудь» — уничтожу!

— Со Скоттом творится что-то неладное, — озабоченно сообщил мне Фриц, поспешавший куда-то и едва не сбитый мною с ног, когда мы с Сильвией ураганом ворвались в корабль.

Я поймал эскулапа за рукав.

— Что именно?

Фриц скривил такую физиономию, какая бывает у пациента, проглотившего добрую порцию хины.

— Накинулся на Бернара, разбил ему бровь. Буйствовал. Если бы Татьяна не догадалась стянуть его бластер… не знаю, не знаю. Я вколол ему сильное успокоительное, пусть поспит.

Я не поверил ушам.

— Скотт? Бернару?

— Вот именно.

— Когда это случилось?

— Сразу, как они с Татьяной вернулись на борт… Дай пройти, ладно?

Он устремился в медотсек, а я направился в кают-компанию. Все, кроме Фрица и Скотта, были в сборе. Обсуждалось происшествие.

— …заметила, что он какой-то странный, — объясняла Татьяна так, будто оправдывалась. — Мы спускались с каменной веранды… то есть я думаю, что это была веранда, а на самом деле бог ее знает… он лез первый и ни разу не подал мне руку. Я могла оступиться и покатиться вниз, а он даже не догадался подстраховать. Совсем на него не похоже. Отвечал невпопад, а больше молчал. Один раз засмеялся, неприятно так… Потом спросил, сколько денег, по моему мнению, нам отвалят за открытие. И вновь замолчал. Я связалась с Бернаром и соврала Скотту, будто командир приказал нам срочно возвращаться на корабль. Скотт послушался, ну а на корабле… сами видите…

Действительно, пластырь на левой брови Бернара сразу бросался в глаза.

— Фриц надеется, что это пройдет, — сказала Малгожата. — Просто временное психическое расстройство. Кибердиагност не показал ничего серьезного. Значит, все будет в порядке.

— Как скоро?

— Через сутки, а то и раньше.

— Ну хорошо, — проронил Бернар. — Если так и будет, то давайте вот о чем договоримся: на Земле об инциденте ни гу-гу. Надеюсь, все меня понимают. Не хватало нам еще, чтобы вместо Скотта прислали какого-нибудь… — Он не нашел нужного слова и замолчал.

Чего я никогда не хотел, так это командирской должности. Находясь на ней, любой нормальный человек просто вынужден для пользы дела идти против инструкций, законов и уставов. Бернар был прав. Он хотел сохранить экипаж в существующем — наилучшем — составе. Заикнись он о психическом срыве бортинженера — и привет, в следующий рейс мы пойдем без Скотта Ивана. И еще неизвестно, вернется ли он к нам вообще.

— А кстати, — вновь заговорил Бернар, прищурившись, — правила индивидуальной защиты вы соблюдали?

— Конечно, — не моргнув глазом соврала Татьяна, и все мы поняли, что это вранье.

— Имей в виду, если инцидент разрастется, тебе придется описать по минутам все, что вы делали в разведке и, в частности, на этой вашей веранде, — уточнил Бернар.

Татьяна выдержала его взгляд с замечательным простодушием, а я усмехнулся про себя. Понятно… Не только мы с Сильвией предавались утехам любви на памятнике инопланетной цивилизации. Та же мысль — возможно, немного извращенная, не стану спорить — посетила Татьяну и Скотта. А если так, то… То в принципе есть вероятность, что Скотт подцепил какую-то местную заразу.

Теоретически это возможно. Практически — крайне маловероятно. Туземные микроорганизмы приспособлены к туземным формам жизни и ни к каким иным. Да еще сильно специализированы внутри туземной биоты. Змеи не болеют гриппом, рыбы не мрут от ящура. Человек не подхватывает кошачью чумку. Что уж говорить о бациллах либо вирусах, чья эволюция шла по пути приспособления к абсолютно другим формам жизни! Опасность, повторяю, чисто теоретическая.

Но не сбрасываемая со счетов. К тому же наши находки давали основания думать, что неведомые аборигены Близнеца не так уж сильно отличаются от людей.

— В медотсек! — приказал Бернар Татьяне. — Полная диагностика. Повторяю: полная. Отчет — немедленно мне на стол.

— На блюдечке, — вздохнула Татьяна, покидая кресло. — Будет тебе отчет.

— Сильвия, проследи. Это приказ.

В первое мгновение никто не поверил своим ушам. Бернар, наш вечно уговаривающий Бернар вдруг заговорил командным тоном. Затем Татьяна зло фыркнула. Сильвия укоризненно покачала головой. Малгожата, кисло сморщившись, начала было:

— Послушай, а ты не слишком?…

— Не слишком, — отрезал Бернар и потрогал свой пластырь. — Если Скотт подцепил заразу, я хочу знать, кто еще инфицирован. И чем скорее, тем лучше. Выполнять!

Татьяна вышла, не глядя на Бернара, но демонстративно заложив руки за спину, будто арестованная. За ней, громко вздохнув, последовала Сильвия. Минут двадцать мы изредка перебрасывались ничего не значащими фразами, а больше молчали. Готов спорить, что каждого из нас холодком по спине обдала мысль: что, если это и в самом деле инфекция? И кто из нас уже заражен, но пока не ощутил симптомов болезни? И чем все кончится?

Положим, от кибердиагноста в режиме полной диагностики не укроется никакой сбой в работе организма. Жаль, что Скотту устроили лишь экспресс-проверку. Обязательно надо будет проверить его по полной программе. Но диагностика — это лишь одно, пусть очень важное дело, и совсем другое дело — лечение. От некоторых чисто земных хвороб до сих пор нет спасения, а уж от болезней инопланетных…

Такие мысли лезли мне в голову, и ждать других было бы странно. Я видел, как Фриц инстинктивно отодвинулся от Малгожаты. Червячок отчуждения начинал точить нашу спаянную команду.

Татьяна вернулась с торжествующим видом и, шлепнув перед Бернаром распечатку, уселась на свое место. Наш командир невозмутимо и очень дотошно просмотрел отчет.

— Чисто, — объявил он. — Гм… плоскостопие легкой степени. Насколько я разбираюсь в медицине, инфекционного плоскостопия не бывает. — Он улыбнулся.

Что ж, самый надежный способ загладить обиду, если извинения невозможны, — постараться свести все к шутке.

Малгожата тоже заулыбалась. Фриц придвинулся к ней и пихнул ее локтем. Она хихикнула. Я заметил, что и у самого меня рот до ушей. Что ни говори, а на душе стало заметно спокойнее.

— Предлагаю не расслабляться, — предостерег Бернар. — В течение суток каждый из нас должен пройти полную диагностику. Фриц, будь добр, займись Скоттом прямо сейчас. Глеб, — это мне, — помоги ему.

### 5

Скотт Иван — рослый парень. Вдвоем с Фрицем мы кое-как затолкали его расслабленное тело в камеру диагноста и запустили процедуру. И пошло сканирование сверху донизу.

Очень скоро взвякнул тревожный сигнал.

— «Метастазы», — прочитал Фриц, и глаза его полезли на лоб. — Рак?

— Допустим, — заметил я резонно. — Но это не то, что мы ищем. И где опухоль? В мозгу, что ли?

— Там ее нет. Ага, вот она где — под мышкой. Совсем маленькая, с фасолину.

— Ну ясно, это не то, — продолжал настаивать я. — Психические изменения ты этим не объяснишь.

— Сам знаю, — буркнул Фриц.

Скан двигался дальше. Мы узнали, что Скотт предрасположен к гастриту, желчекаменной болезни, диабету и аденоме простаты, что у него не далее как через пять лет разовьется геморрой и что правый его мениск нуждается в терапевтическом лечении. В остальном он был здоров, как младенец. А рак… ну что рак? Банально излечимая дрянь. Если инъекция-другая иммунала не поможет организму убить и сожрать опухоль вместе с метастазами, то уж наверняка остановит ее рост, а на любой освоенной людьми планете, даже не из передовых, Скотта вылечат в неделю. Словом, чепуха.

И тем не менее мы вновь нацелились на опухоль. Просто потому, что больше нацелиться было не на что. Фриц подключил к диагносту какую-то аппаратуру, в которой я ни уха ни рыла, и начал притоптывать в нетерпении то одной, то другой ногой — ни дать ни взять журавль, исполняющий брачный танец.

— Ого! — сказал он спустя немного времени, и глаза его полезли на лоб. — Предположительно злокачественная опухоль неизвестного вида. Однако!..

— Это серьезно? — спросил я.

Вместо ответа Фриц прогнал меня, объявив, что исследование, возможно, затянется надолго. Я пожал плечами и пошел успокоить остальных: мол, со Скоттом все будет в порядке, а у Фрица есть шанс оставить след в медицинской науке. Завтра можем вернуться к нормальной работе.

Можете считать меня полным кретином, но в тот момент я действительно в это верил!

Отчего-то мне захотелось побыть одному, и я вышел наружу. Корабль окутывала непроглядная чернота. Чуть слышно скрипел пепел сгоревшей травы под ногами. С еле слышным гудением работал защитный купол, и неподалеку в черноте сопело и ворочалось какое-то крупное животное, напрасно рассчитывая продавить силовую защиту своей безмозглой массой. Даже если бы оно позвало на подмогу сотню приятелей, это не помогло бы делу — защитный купол несокрушим для тех, кто не имеет специального идентификатора, встроенного в разведкостюм…

Бедная глупая зверюга! Мне вдруг пришло в голову, что позвать на подмогу ей было, пожалуй, и некого. То-то местная саванна казалась мне немного странной, да и горные луга тоже! Где стада травоядных в тысячу голов? Нет их. Впрочем, были какие-то катящиеся гурьбой колючие шары (еще животные ли они?), и были некрупные стадные, но вот вопрос: настоящие ли это стада? Эти животные разбегались от опасности порознь, и каждое из них было само за себя. Разве так ведет себя стадо? Где стадное преимущество, в чем оно проявляется на Близнеце? Подскажите, кто умный, а я, глупый, не вижу…

Когда я вернулся в кают-компанию, обмен впечатлениями был в самом разгаре. О Скотте все временно забыли.

— А вы заметили, что в саванне совсем нет стадных животных? — спросила Татьяна. — Что бы это значило?

— С языка сняла, — пожаловался я. — В горах их тоже нет. Во всяком случае, мы с Сильвией их не заметили. Может, здешняя экосистема слишком хрупка для стад? Кризис — и одномоментное вымирание. А? Трава-то рано или поздно вырастет заново, а зверье, какое уцелело, со временем научится пастись врозь.

— Не похоже, — усомнился Бернар.

И они с жаром принялись обсуждать странности местных биоценозов. А я, вспомнив, что меня ждут добытые сегодня образцы, отправился работать, чем и занимался до поздней ночи. Ничего интересного не накопал: самые обыкновенные вулканические породы.

Рано утром меня разбудил Фриц, невыспавшийся и мрачный. Было видно, что он не ложился.

— Бернар зовет, — объявил он.

— Меня одного? — спросил я, спрыгнув с койки и силясь взбодриться телом и духом.

— Всех.

— Есть что-то новенькое, а?

— Ждем тебя, — ответил Фриц и вышел. Через секунду я услышал, как он будит Малгожату.

— У Фрица есть сообщение, — сказал Бернар, когда мы по обыкновению собрались в кают-компании. — По-моему, оно касается всех. Давай, но только самую суть.

Фриц обвел нас воспаленным взглядом и откашлялся.

— Если самую суть, то… Никакая у Скотта не злокачественная опухоль, вот в чем суть. Это паразит. Он внедрился под кожу. С виду похож на плоского червя. Я принял его за рак, потому что он накидал метастазов… то есть это, конечно, не настоящие метастазы, а… словом, нити какие-то. Кибердиагност не знает, что это такое, и просит дополнительную информацию, которой у нас нет. Как лечить Скотта, я не знаю. Никто не знает. Ясно только одно: именно паразит несет ответственность за вчерашнее э-э… неадекватное поведение больного. Больше нечему.

Та-ак… Я заметил вытаращенные глаза и раскрытые в остолбенении рты. Наверное, я и сам выглядел не лучше — этакий невыспавшийся тип, хряпнутый с утра пораньше дубиной по башке. Фриц всегда умел резать правду-матку без деликатностей и экивоков.

Татьяна охнула. От остальных Бернар не дождался ничего, кроме скорбного покачивания головами и невразумительного мычания.

— Будем держать Скотта в изоляторе, — сказал он. — Все согласны? Есть особые мнения? Нет? Фрицу — заниматься только Скоттом. Остальные возьмут на себя довеском биологические исследования, разумеется, не в ущерб основной задаче. На сегодня распорядок такой: Сильвия и Глеб занимаются городом в джунглях, Малгожата и Татьяна в свободном поиске. И ради всего святого, не отключайте защиту ни на секунду!

Еще вчера, произнеси он эту фразу, посыпались бы шуточки. Но наше «сегодня» сильно отличалось от «вчера».

— Пожалуй, я рискну его прооперировать, — сказал Фриц. Само собой, он думал только о Скотте. И, упреждая вопросы и сомнения, добавил: — Если что-то пойдет не так, заморожу его.

Бернар не возразил, лишь попросил быть осторожнее и предложил себя в ассистенты. Фриц отрицательно помотал головой:

— Это мой риск. Он уменьшится, если мне не станут мешать.

Он иногда излагает истину с кретинически-самодовольным видом. Из него вышел бы идеальный образец плохого школьного учителя. Но на своем месте он был хорош и вносил в наш маленький коллектив стабилизирующее начало. Если главным качеством Бернара я бы назвал ответственность, то Фрица — методичность и едва ли не генетическую предрасположенность доводить любое дело до конца.

А Скотта — прежнего Скотта! — умение думать о нас больше, чем о самом себе.

### 6

- Помнишь, как Скотт повел себя на Фульгабаре? — спросила меня Сильвия, ведя шлюпку в зеленое кипение джунглей.

Я кивнул. Еще бы мне не помнить! Тогда в наш экипаж, всегда состоявший из семи человек, подсадили восьмого — специалиста-океанолога. Какому-то умнику пришла в голову мысль поискать братьев по разуму в водах мелких морей Фульгабара. Не может быть, рассуждал умник, чтобы за десять миллиардов лет эволюции (а Фульгабар — планета в почтенном возрасте) жизнь так и не стала разумной. На суше разумные существа не найдены — значит их надо поискать в море!

Более вздорного человечишки, чем тот океанолог, я в жизни не встречал. А главное, более уверенного в том, что другие люди существуют исключительно для его пользы!

Какое-то время мы терпели. Потом начались размолвки — верный признак того, что скоро мы начнем злобно кидаться друг на друга. Вдобавок никакой разумной жизни в морях Фульгабара не оказалось. Местным водоплавающим существам прекрасно жилось и без всякого разума. Раз за разом океанолог погружался в изумрудную толщу воды, пленял разнообразных морских гадов, тащил их наверх и подвергал исследованию по всем правилам инквизиторской науки. Чем больше он мрачнел, тем неуютнее становилось на борту «Стремительного». Этот паскудник восстанавливал свое душевное равновесие, разрушая наше. Ну чисто вампир самого поганого сорта! У всех чесались кулаки.

Убежден: у Скотта тоже. Но Скотт не начистил поганцу физиономию, а начал передразнивать его, к нашему общему удовольствию. Играл он тонко: не подкопаешься и толковый рапорт не напишешь. Уверен, что давалось это ему с трудом, но он гнул свое. Сперва океанолог огрызался, потом изо всех сил старался не замечать издевок, потом стал избегать Скотта, а под конец экспедиции вообще перестал выходить из своей каюты, разве что в гальюн. И по возвращении из безуспешной экспедиции дунул от нас так, что только пятки засверкали.

Вот какой он, Скотт Иван. А если начать вспоминать, сколько раз он спасал нас в ситуации не противной, как с океанологом, а реально опасной — много понадобится времени, чтобы перебрать все случаи. Взять хотя бы неудачный взлет с Малого Сатурна, окольцованной твердой планеты в системе из шести звезд, когда «Стремительный» напоролся на метеоритный рой…

Но тут шлюпка накренилась, пошла на снижение и нырнула под зеленый полог джунглей. Мы были у цели.

Да, это был город. Мертвый, заброшенный город. Его здания были слишком величественны, чтобы джунгли могли легко поглотить их без остатка. Мы выжигали растительность на очередном холме, и холм оказывался то огромным зданием, то целой группой домов поменьше, то пирамидой с крутыми ступенями. Иногда мне хотелось ущипнуть себя — уж очень это напоминало заброшенные города майя. Лишь растительность, какой нет на Земле, да слабое гудение защиты в наших разведкостюмах не позволяли забыть о том, что Близнец находится на другом краю Галактики.

Если вас интересуют полные результаты нашей вылазки, загляните в июньский номер «Вестника археологии» за 2309 год. Я же ограничусь упоминанием всего об одной находке.

Это была фреска на внутренней стене циклопического сооружения, вероятно, выполнявшего роль храма. Весьма плохо сохранившаяся да еще исполненная в довольно-таки условной манере, она тем не менее ясно указывала: этот город был построен и населен гуманоидами!

Во всяком случае, двурукими и двуногими прямоходящими существами, это точно. Наиболее уцелевшая часть фрески изображала какую-то процессию — вероятно, часть религиозной церемонии. Две фигуры сохранились хорошо, а подключив сугубое внимание и толику фантазии, можно было разглядеть еще с полдесятка.

Не люди, нет. Но очень похожи.

Сенсация. Потрясающее открытие! И какой аргумент в поддержку битых в пух и прах сторонников теории о принципиальной гуманоидности разума! Шум на весь мир.

Но это потом. Пока же мы с Сильвией целый день бродили по заброшенному городу, то застревая в колючках, то выжигая просеки, то спотыкаясь о замшелые камни, а то непроизвольно разражаясь восклицаниями при виде очередной находки. О том, чтобы предаться любви на какой-нибудь ровной площадке, развернув защитный барьер, не было и речи. Во-первых и в-главных, на ум сразу приходил Скотт Иван. Как он подхватил паразита, неизвестно, но ведь подхватил же! Во-вторых, и меня, и Сильвию обуял первооткрывательский зуд. В-третьих, жарковато, знаете ли, в джунглях для плотских утех. Это вам не нагорье, где воздух сух и прохладен, а солнце ласково!

Вернулись мы уже в темноте и едва успели поделиться нашим сенсационным открытием, как Бернар напомнил нам о диагностике. Ах да. Я и забыл совсем. Ну что ж, надо так надо. Сильвия стояла рядом и отпускала не самые приятные замечания: «А я и не знала, что у тебя искусственный сустав», «Ох, а бляшек-то в сосудах!..» — и все в таком роде. Никаких паразитов во мне, как и следовало ожидать, не оказалось. Потом наступил черед Сильвии, и я благородно молчал, хоть язык у меня и чесался.


— Оба чисты. — Я торжественно вручил Бернару результаты просвечивания.

Тот проверял их оскорбительно долго. Затем перебросил мне другую распечатку.

— Здесь мои результаты. Тоже чисто. Но ты проверь.

Я не стал проверять.

— Как там Скотт?

— Фриц удалил паразита. Осталось то, что он сравнил с метастазами, но можно надеяться, что организм с ними справится. Иммунал Скотту вкололи, сейчас он спит в изоляторе. Еще вопросы есть?

— А где Фриц? — спросила Сильвия.

— Работает. Просил ему не мешать. Шли бы вы лучше спать. Устали, вижу.

— А Малгожата и Татьяна?

— Вернулись. Нашли еще два заброшенных города, вот здесь и здесь. — Бернар указал на карте. — Масса древних развалин и никаких братьев по разуму. Завтра в поиск пойдете вы, может, вам повезет больше. Спокойной ночи.

### 7

Поскольку утром никто не разбудил нас ни свет ни заря, я резонно решил, что за ночь не случилось никаких ЧП. Это радовало. А не навестить ли Скотта? Ведь свинство же: наш товарищ заперт в изоляторе, а мы ведем себя, как будто так и надо…

Оказалось, не мне одному пришла в голову эта мысль. Перед непроницаемой прозрачной стенкой силовой защиты, отделявшей изолятор от остального медотсека, уже находился наш женский триумвират: Сильвия, Татьяна и Малгожата.

Скотт сидел на койке с самым несчастным видом.

— Ничего не помню, — жаловался он, как видно, не в первый раз. — Что, я в самом деле Бернару глаз подбил? Не разыгрываете?

— Как ты себя чувствуешь? — участливо спросила Сильвия.

— Здоров как бык! А Фриц меня взаперти держит. Где он? У меня есть, что ему сказать.

Но никто из нас не знал, где Фриц.

— Он всю ночь работал, а под утро взял шлюпку и отправился в саванну, — пояснил, входя в медотсек, Бернар. — Сказал, что хочет добыть несколько местных животных. Вот-вот должен вернуться.

— Скорее бы, — жалобно проговорил Скотт. — Надоело тут торчать. А может, ты меня выпустишь? Властью командира, а?

Бернар покачал головой.

— Ну ладно, — вздохнул Скотт. — Безопасность, я понимаю. Чего тут не понять. Поскучаю еще. Слушай… а это в самом деле я… ну… на тебя напал?

— Представь себе, — сказал Бернар.

— Рад бы представить, да не могу, — развел руками Скотт. — Ты… это… не принимай близко к сердцу, ладно? Я ведь не нарочно.

— О чем речь, — отозвался Бернар, покидая медотсек. Мы потянулись следом, и женщины посылали Скотту воздушные поцелуи.

Очень скоро появился Фриц — с воспаленными глазами, пошатывающийся на ходу, но преисполненный мрачной решимости доделать какое-то неотложное дело до конца. Ну чисто инквизитор, утомленный бесконечными процессами и аутодафе. Предложенную чашку кофе он пил жадно, хлюпая и обжигаясь. Затем поведал нам:

— Я подстрелил шестнадцать животных семи разных видов. У всех найден паразит. Тот же, что у Скотта.

Замолчал и снова принялся дуть на кофе и хлюпать.

— И что это значит? — спросила Татьяна.

— Еще не знаю. Ясно только, что ничего хорошего это не значит. Мне это не нравится.

— Мне кажется, что это норма, — неуверенно проговорила Сильвия после паузы. — Почти все земные животные носят паразитов. И что? Разве они мешают антилопе убегать, а гепарду догонять?

Фриц допил кофе и потребовал еще.

— Так-то оно так, — пробурчал он, прихлебывая, обжигаясь и гримасничая. — Боюсь только, что этот паразит — особенный. Если бы в Скотте прижился эхинококк, он бы не повлиял на поведение Скотта… настолько сильно. Эхинококк только и умеет, что сосать печень или легкие. Аскарида вызовет самое большее понос, боли в животе и бессонницу. Здешний паразит — другой. Во-первых, он прекрасно чувствует себя на человеке. Во-вторых, боюсь, что он управляет поведением хозяина.

— Поведением? — не поверил ушам Бернар.

— Точнее, поведенческой мотивацией. Пока это всего лишь гипотеза, и я буду только рад, если факты ее опровергнут. Но Скотт был асоциален, это факт.

Фриц замолчал и стал глотать кофе.

— Никогда не слыхала о столь умных паразитах, — с огромным сомнением высказалась Сильвия.

Малгожата сейчас же возразила: нечто подобное существует и на Земле. Какие-то микроскопические черви, поселяясь в мокрицах, заставляют их выползать из укрытий на свою погибель. Мокриц клюют птицы, и червь меняет промежуточного хозяина на основного. Правда, такая стратегия паразита все-таки исключение из правила, да и управляет паразит всего лишь инстинктами, а не мыслями хозяина. Какие мысли у мокриц?

— Теперь, значит, мы столкнулись с паразитом, способным направлять мысли крупных позвоночных в нужное ему русло, — заключила Татьяна.

Фриц очнулся от транса и напомнил, что это всего лишь гипотеза.

На чем и кончилось утреннее совещание. Затем слово взял Бернар и принялся распоряжаться.

Скотту — оставаться в изоляторе. Фрицу — немедленно идти спать. Татьяне и Малгожате — искать новые поселения, не увлекаясь археологией. Основное внимание уделить поиску живых носителей разума. Сильвии и мне — слетать на соседний материк, осмотреться. Гибель разумной жизни на одном континенте может еще не означать ее гибели на всей планете. Искать! Кто без должного внимания отнесется к индивидуальной защите — пожалеет!

Он командовал, даже не думая советоваться с нами. Пожалуй, он был прав. Мы бы спорили до хрипоты о паразитах, поведенческих мотивациях, мокрицах и бог знает о чем еще. Вместо дела.

А потом всем стало бы стыдно.

Я отправился помогать Сильвии готовить планетарный катер. Это не заняло много времени, и спустя час мы уже летели по баллистической траектории, нацеливаясь на второй материк северного полушария. Не люблю баллистических полетов, и никто их не любит: перегрузка при разгоне, перегрузка при торможении… Зато экономия времени, конечно, колоссальная.

И все равно даже тренированного человека после торможения тянет полежать часок-другой.

Само собой, нам было не до отдыха. В этой части планеты только-только наступил рассвет, и нас ждал насыщенный день. До заката мы только и делали, что барражировали над каждым районом, кажущимся нам перспективным, и нехотя покидали его, чтобы перейти к следующему району. На этом материке преобладали степи. Были, впрочем, и леса, и горные хребты, и величественные реки (их берега мы осматривали с особой тщательностью), и большие озера — чистые на севере и мутные, засоленные на юге… Не было только никаких археологических развалин, не говоря уже о живых туземцах.

— До этого материка местные гуманоиды не добрались, — подытожила Сильвия.

— Есть еще южный материк, — напомнил я. — И острова.

— Уверена, там будет то же самое. В радиодиапазоне планета молчит на всех длинах волн. Мы не видели ни современных построек, ни ночного освещения городов. Зачем тешить себя иллюзиями? Эта цивилизация погибла.

— Либо пошла по пути слияния с природой.

— А разве это не одно и то же?

Я не был расположен спорить с ней о преимуществах, недостатках и самой возможности существования биологических цивилизаций. Не тратя лишних слов, мы рассчитали обратный прыжок, и минут десять нас размазывало по спинкам ложементов. Мы летели на восток, из вечера в ночь.

А когда наступила невесомость и лишь микрогравитаторы мешали нашим телам свободно парить по кабине, грянул срочный вызов на связь.

— Вы в прыжке? — очень хмуро поинтересовался Бернар.

— Только что прыгнули, — ответил я. — Будем через полчаса. Результаты у нас, знаешь ли…

— Плевать на результаты. Скотт сбежал.

— Как? — не удержался я от дурацкого вопроса.

— А вот так. Я выпустил его из изолятора. Я сам, понятно? Поверил, что с ним все в порядке, а он… — Тут Бернар загнул пару таких словечек, каких я от него никогда раньше не слышал. — Короче. Он угнал малую шлюпку номер два. Постарайтесь найти ее сверху. Мне не хотелось бы поднимать корабль.

— Сделаем, — ободрил я.

— Поскорее. Я на связи.

### 8

Планета поворачивалась под нами нестерпимо медленно. С четверть часа мы ждали, когда же наконец из-за ее края появится «наш» материк, и эти четверть часа показались нам четвертью жизни.

Черный океан, утонувший в ночи, — древний, алчный, и равнодушный. Слабое свечение атмосферы перед нами — первые признаки разгорающегося рассвета. Баллистическая траектория. Дурацкое ожидание, мучительное безделье.

Опередив меня, Сильвия начала поиск, чуть только из-за горизонта выполз краешек материка. Мне только и оставалось, что быть на подхвате.

Впрочем, все правильно. Она пилот и навигатор, а я кто? Планетолог. Скажите, пожалуйста, какой спец по поискам угнанных шлюпок!

— Есть! — сказала Сильвия. — Шлюпка на поверхности, даю координаты…

— Самый центр заброшенного города, — услышал я раздраженный голос Бернара. — Вот дьявол… Следуйте туда. Мы с Фрицем вылетаем немедленно. Точка рандеву — в одном километре к северу от угнанной шлюпки. К точке подходить возможно более низко. Как поняли?

— Поняла тебя. В одном километре к северу. Ползти над деревьями, стричь верхушки.

— В одиночку катера не покидать. Это приказ. До связи.

Он отключился, а я чертыхнулся про себя. По правде говоря, я был очень-очень расстроен, но старался не показать виду. Наоборот — держался этаким бодрячком. Скотт сбежал? Не беда. Найдем, поймаем, обездвижим, если нужно, вернем в изолятор и рано или поздно вылечим. Раз плюнуть!

Сильвия взглянула на меня и отвернулась. Она не поверила моей фальшивой бодрости, а жаль.

А потом началось торможение, и у меня в голове не осталось никаких мыслей. Тот, кого размазывают по ложементу, живет не мыслями, а простыми желаниями, в особенности одним, самым пламенным: чтобы все это поскорее кончилось.

К точке встречи Бернар с Фрицем успели раньше нас. Шлюпка-один села на крошечной проплешине в джунглях. Сильвии пришлось опускаться ювелирно, чтобы не наломать дров.

Уже совсем рассвело.

Все были взвинчены, а Бернар еще и зол. Первым делом он наорал на расстроенную Сильвию, чисто по-женски задавшую безответный вопрос: зачем-де Скотт удрал?

— Зачем?! Откуда я знаю! Может, паразит в нем еще жив… нити эти… метастазы… Может, жизнь под паразитом настолько сладка, что… — Он махнул рукой. — Не задавай лишних вопросов!

— А ты на меня не ори, — огрызнулась Сильвия.

Я взглянул на нее с укоризной, хотя она была, по-видимому, права. По лицу Бернара шли пятна, но он постепенно успокаивался.

— Мы должны поймать его, — подытожил расстроенный Фриц, вручая нам парализующие пистолеты. — Поймать и вернуть на борт. Пошли.

— Цепью. Не теряя соседа из виду, — уточнил Бернар.

Только теперь мне стала понятна его тактика. Скотт бежал, обманув доверие командира, и второй раз наступать на те же грабли Бернар не собирался. Он подозревал подвох. Почему Скотт приземлился в заброшенном городе? Ответов могло быть несколько, и самый неприятный из них прямо-таки напрашивался: Скотт понимал, что за ним будет погоня, и устроил нам засаду. Надо полагать, не в джунглях, где смыкающиеся над головой кроны обомшелых лесных великанов не пропускают достаточно света для роста подлеска. В таких джунглях далеко видно. Он затаился в развалинах древнего города. Там ограничен обзор. Там узловатые корни охватывают руины древних храмов, там полно кустов, лиан и прочей растительной дряни. Там горы камня, некогда бывшие зданиями. Удобное место, чтобы подпустить жертву вплотную.

Но зачем?!

Поди пойми логику умалишенного! Разум отказывался верить: один из нас стал врагом. Чужим, опасным существом. И кто? Скотт Иван!

— А где Татьяна и Малгожата? — спросила Сильвия.

— Я приказал им вернуться на борт, — ответил Бернар. — Надо думать, они уже там.

— У Скотта есть оружие? — как можно небрежнее поинтересовался я, кисло глядя на свой парализатор. Неубедительная, честно говоря, штуковина. То ли дело бластер!

— Да.

— Насколько я понимаю, пользоваться бластерами нам запрещается?

— Запрещается стрелять на поражение, — угрюмо уточнил Бернар. — Ну все, разошлись. Направление — вон.

Выбрав место крайнего справа, я первым делом расстегнул кобуру бластера. Бернар мог бы не уточнять: стрелять в Скотта боевыми я не собирался. Напугать — иное дело. Заряд бластера, угодивший в дерево или скалу, неплохо действует даже на не очень впечатлительных людей. Если Скотт затаился в укрытии, которое можно обойти, все будет хорошо. Мы обложим его таким фейерверком, что чертям тошно станет, подберемся и всадим в психа парализующий заряд.

Слева от меня шагах в тридцати осторожно продвигалась Сильвия, время от времени скрываясь за очередным древесным стволом, еще дальше крался Фриц, его было плохо видно, и где-то на левом фланге нашей цепи пробирался Бернар. Все шло нормально, правда, при двух допущениях: Скотт не засек нашу посадку и не догадался о нашей тактике.

Почему бы и нет? Почти наверняка он сидит в засаде где-нибудь поблизости от места своей посадки, терпеливо ожидая, когда рядом с угнанной им шлюпкой опустится вторая, после чего только бери нас на прицел и отстреливай, как куропаток. Скотт, добрейший старина Скотт! Неужели ты думаешь, что мы по-прежнему считаем тебя прежним Скоттом, лучшим нашим товарищем, лишенным малейшего намека на коварство, и так легко подставимся? Похоже, тебя ждет сюрприз. Он пойдет тебе на пользу, хотя вряд ли ты будешь от него в восторге…

Уверен: не только я, но и все мы размышляли именно так. Говорят, будто наивность не порок. Но наказание за нее бывает страшным.

Скоро начались поглощенные, но не переваренные джунглями развалины. Утроив настороженность, я считал удобные для засад места. Пустые места… Один раз какой-то зверек выскочил из норы в пяти шагах от меня и с громким верещанием вскарабкался на дерево. Но Скотт как сквозь землю провалился.

Ошибиться направлением мы не могли: на шлюпке-два работал маячок. Он всегда работает. Вряд ли его можно отключить или выковырнуть и перенесли в другое место. Во всяком случае, я не знал, как это делается. А Скотт? Он как-никак бортинженер…

Хотите верьте, хотите нет: лишь когда мы с бесконечными предосторожностями добрались до шлюпки-два и не обнаружили Скотта ни в ней, ни в ее окрестностях, мне стукнула в голову тривиальная мысль. А ведь маячки столь же исправно работают как в катере, так и в шлюпке-один!

У Скотта, хотя он сбежал без разведкостюма, набитого всякой электронной всячиной, конечно же, был радиокомпас. Уж такая-то чепуховина наверняка имелась в «барахолке» шлюпки.

— Катер! — севшим голосом проговорил Бернар, едва я успел произнести пяток слов.

Он стремительно бледнел. Кажется, я тоже. В отличие от мирной шлюпки катер вооружен плазменной пушкой. Что ей наши индивидуальные защитные барьеры! И мы, как полные олухи, отправились ловить Скотта, бросив катер без охраны. Мало нам одной глупости — мы сделали вторую!

И неудивительно. Лишь умом мы понимали, что Скотт перестал быть одним из нас. Где-то глубоко внутри мы все еще не были готовы принять убийственный факт: против нас действует не просто несчастный душевнобольной — нам противостоит хладнокровный изобретательный враг. Мы готовились спасать нашего товарища — и влипли в ситуацию, когда самое время было подумать о собственном спасении. Не судите нас строго. Триггер — и тот не переключается мгновенно, а человек не триггер.

Мы очень сильно недооценили Скотта.

Не сговариваясь, мы с Сильвией ринулись к шлюпке-два. Так и есть: блок управления был разрушен. Наверное, Скотт колотил по нему булыжником.

— Воздух! — заорал Фриц.

Вы видели, как бросаются врассыпную кролики, когда на них пикирует коршун? Фр-р! — и нет их. Точно так же бросились в разные стороны и мы, а шлюпка-два перестала существовать. Я зажмурился и поэтому не ослеп, а через мгновение взрывная волна подняла меня в воздух, перевернула и шмякнула обо что-то излишне твердое. Сознания я не потерял, но на мгновение ошалел от боли.

На том месте, где стояла шлюпка, шипя, дымился безобразный оплавленный ком. Пылали кусты. Мой защитный барьер отключился от удара, и я включил его снова, повинуясь больше рефлексу, чем разуму. А в небе над нами с ленивой грацией разворачивался катер, высматривая, выцеливая…

Я дважды выстрелил по нему и оба раза попал, но может ли нос комара проколоть броню танка? Разумнее всего было бежать, что я и сделал со всей возможной прытью.

Это не мешало мне прокручивать в голове разные варианты. Бежать к шлюпке-один? Скотт наверняка вывел ее из строя. Теперь он владел единственным на планете транспортным средством, не считая «Стремительного». Найти в руинах щель и отсидеться? Тоже не годится: через минуту-другую Скотт найдет меня и хладнокровно разнесет на атомы вместе с архитектурным памятником исчезнувшей цивилизации.

Своевременный вопрос: куда бежать?!

Ответ напрашивался сам собою: вон из города. Туда, где непроницаемая зеленая кровля скроет меня. Туда, где Скотту надо будет очень постараться, чтобы найти меня и уничтожить.

Я знал, что Бернар, Фриц и Сильвия так и сделали.

Я остался на месте.

Мозг работал спокойно и четко. Если бы я сохранил способность удивляться, то непременно удивился бы этому.

Превосходство над Скоттом — вот что я ощутил сразу, как сумел понять его. Он дивно обвел нас вокруг пальца, а потом свалял дурака. Ему следовало бы, захватив брошенный нами катер, на полной скорости мчаться к «Стремительному». Пока мы метались бы в растерянности, разыскивая беглеца, он спокойно нейтрализовал бы Татьяну и Малгожату. После чего ему осталось бы только поднять корабль и выжечь выхлопом кусок джунглей, скрывающих брошенный город. Вместе с нами. Затем он стартовал бы с Близнеца и два-три месяца спустя уже наслаждался бы жизнью среди людей. Без нас, зато со своими новоприобретенными свойствами.

Но теперь было поздно. Десять против одного — Бернар уже связался с кораблем и отдал приказ ни под каким видом не впускать Скотта под защитный купол. Скотту осталось бы лишь скрежетать зубами в напрасных попытках проломить огнем силовую защиту «Стремительного». Защитный барьер вокруг корабля — это вам не слабенькая защита человека или шлюпки. Это серьезно!

Но понимал ли Скотт, что фактически уже проиграл партию?

В этом я не был до конца уверен. И не был убежден, что он ухватится за предложенную мной соломинку. Но я не видел иного выхода.

Катер развернулся носом в мою сторону. Я всплеснул руками и заметался туда-сюда. Споткнулся, упал. Вскочил и как бы в панике кинулся наутек не разбирая дороги. Наткнулся на обомшелую стену какого-то древнего сооружения. Попытался вскарабкаться — и сполз к подножию стены, обрывая тонкие лианы. Подрожал коленями. Закрыл лицо одной рукой, а другую поднял вверх.

Полная капитуляция.

Если в голове Скотта осталась хоть толика холодного разума, он должен был взять меня заложником и торговаться. Только так он мог достичь хоть чего-нибудь. Но достаточно ли ясно Скотт понимал свое положение? В течение нескольких секунд я не был в этом уверен.

Риск? Огромный. Но иначе было нельзя.

Катер медленно опускался в каких-нибудь десяти шагах от меня. Изо всех сил я изображал собой жалкое зрелище. Скотт откинул колпак кабины. Достал парализатор. Затем потянулся выключить защитный барьер и даже отвернулся от меня на мгновение. Разве мог быть опасен ему постыдно сдавшийся, несомненно, наделавший в штаны слизняк?

Как только он выключил барьер, я выстрелил ему в голову.

Навскидку. Почти не целясь. Но я, знаете ли, неплохой стрелок.

Боковым зрением он уловил мое движение и изменился в лице, поняв, что его провели, а спустя долю секунды изменяться стало нечему. Безголовое тело рухнуло на пол кабины.

### 9

Никто не винил меня, а я молчал и старался не встречаться ни с кем взглядом. Я знал их. Они знали меня. Они должны были понять, каково мне.

Бернар тоже помалкивал. Ведь это он выпустил Скотта из изолятора, а тот едва не убил всех нас. Остальные молчали из деликатности. Лишь Сильвия то взглядом, то жестом давала понять, что я в любой удобный момент могу найти утешение в ее объятиях. Я делал вид, что не замечаю ее призыва, не нуждаясь ни в любви, ни в благотворительности.

Мы потеряли обе шлюпки (вторую Скотт тоже вывел из строя) и лучшего из наших товарищей. Я прекрасно видел, что всех мучает вопрос: сохранится ли наш экипаж как единая команда после гибели Скотта? Нет, после убийства Скотта! Пусть вынужденного. Я знал, что мне придется уйти. Это не волновало меня, я ушел бы в любом случае, и мне было безразлично, кого назначат мне на замену.

Все лечились работой — старательно, но как-то механически.

В ближайшем к нам заброшенном городе Татьяна раскопала несколько захоронений позднего периода и определила их возраст радиоизотопным методом: около тысячи лет. Малгожата, заинтересовавшись катающимися по саванне шарами местного «перекати-поля», напала на сенсацию: шары оказались не растениями, не животными, не грибами, а совершенно особенной, не имеющей аналогов формой жизни. Мы с Сильвией слетали на третий материк, посетили два крупных острова и нигде не нашли следов разумных существ.

Фриц мучил паразита. После того, что натворил несчастный Скотт, ни у кого не осталось сомнений: паразит продолжал действовать и после удаления главной, как нам казалось, части его организма. Расползшиеся по телу Скотта «метастазы» оказались вполне жизнеспособны. Фриц предположил, что червеобразная тварь, легко внедряющаяся под кожу, не более чем личинка, а настоящий паразит — нити. Но, конечно, для Скотта это уже не имело ровно никакого значения.

Тянулись дни, и каждому хотелось поскорее убраться с этой проклятой планеты. Наконец настал день, когда Бернар перестал уговаривать нас задержаться еще ненадолго и сказал: все, хватит.

И в самом деле: мы сделали все, что было в наших силах. Основным результатом нашей экспедиции стал доказанный факт: дальнейшие поиски разумной жизни во Вселенной имеют смысл. Где независимо возникли две цивилизации, там может найтись и третья. И не важно, что разум на Близнеце угас! Печально, но не влияет на итоговый вывод…

— Мне это представляется так, — сказал Бернар за последним завтраком на Близнеце. — Цивилизация возникла в горном поясе, возможно, на ближайшем к нам нагорье. Мало-помалу она выходила из примитивных форм, и вот наконец ей стало тесно в горах. Скотоводы погнали свои стада в саванну, за ними последовали и земледельцы. Постепенно местные гуманоиды добрались до джунглей, расчистили их, построили города. Наверное, возникли государства, были войны… стены вокруг городов без причины не строят. Этой цивилизации не хватало только времени, чтобы развиться до высокого уровня. Но этого-то времени у нее и не было.

— Паразиты, — кивнул Фриц.

— Именно. Кто-то где-то, скорее всего глубоко в джунглях, подцепил паразита, и тот изменил поведенческую мотивацию носителя. Из общественно-нацеленной она стала стопроцентно эгоистической. Затем паразит размножился, уж я не знаю как, и перезаражал большинство населения. Один асоциальный тип погоды не сделает, но если асоциален хотя бы каждый второй — социуму конец. Общество держится на альтруистах. На тех немногих, кто не может иначе. Их считают дураками, тряпками, блаженными, над ними с удовольствием потешаются, но они — пример. Укол совести для большинства людей. Средний человек — это смесь самых разных побуждений, вечная арена борьбы между «мне», «нам», а изредка и «всем», причем чаще всего инстинктивно. Укол не осознается, но ощущается. По минимуму как призыв: «Живи сам и давай жить другим». Если на десять эгоистических поступков человек по какому-то неосознанному побуждению совершит один альтруистический — даже эта малость идет в общую копилку и не дает социуму рассыпаться. Одной экономической целесообразности недостаточно, уж поверьте. Когда одна обезьяна протянула другой обезьяне банан, она начала превращаться в человека. Организм живет, пока существует «мне». Общество живет, пока существуют «нам» и «всем»…

— А как же преступные сообщества? — попыталась спорить Малгожата.

— Они живут только за счет добропорядочных граждан. Не будет последних — и воры в законе начнут жрать друг друга почище пауков в банке. Да они и так это делают при всяком удобном случае… Ну, далее. Я настаиваю на том, что первоначально ареал паразита был невелик и находился в самой глубине джунглей. Местную экосистему это, в общем, устраивало: общественных животных там нет, разрушение стайных связей не страшно за отсутствием стай. Насекомые не в счет: этого паразита интересуют только позвоночные. Но стоило людям, не ведающим, куда они забрели, подцепить паразита и принести его в социум — все рухнуло. Возможно, не сразу. Ведь паразит может передвигаться только вместе с хозяином. От города к городу, от селения к селению… Допускаю, что от первого заражения до полного краха прошло несколько поколений. Но итог был закономерен: цемент, скрепляющий общество, рассыпался, каждый стал сам за себя. Местная цивилизация потеряла ключевой фактор эволюционного успеха: социальность. Человеческому сообществу, не скрепленному потребностью большинства людей совершать поступки для общего блага, нужен только толчок — и оно развалится. Надеюсь, всем понятно, что в одиночку человек не выживет?

— Примитивный человек — да, — высказал мнение Фриц.

— Любой человек! Он не оставит потомства. Мать не защитит дитя. Самого опытного охотника и следопыта рано или поздно подловят и сожрут. Во втором поколении, если оно вообще появится, люди утратят полезные навыки и речь. Одинокий и одичавший человек — легкая добыча…

— А одинокая антилопа? — подначила Сильвия.

— Тоже, конечно. Мы знаем, что все мало-мальски крупные жизненные формы на Близнеце носят паразитов. Я думаю, животные саванны заразились паразитами от людей через домашний скот, впрочем, это вопрос не сугубый… Итог тот же: исчезли стада травоядных и стайные хищники, зато выжили и размножились те виды животных, которые сразу разбегаются после совокупления. Никакого разума тут не возникнет. Черт побери, мы опоздали на какую-то жалкую тысячу лет!..

— Остался один вопрос, — перебил я. — Зачем это нужно паразиту? Природа довольно рациональна.

— Природа ищет свои пути ощупью во тьме, — возразил Бернар. — Она может позволить себе быть расточительной. И потом, разве паразит обязательно погибает с гибелью носителя? Этого мы еще не знаем. Он может пересесть на хищника, сожравшего его старого хозяина. Наверное, так оно и есть, вот только выяснять это я не имею ни малейшего желания. Я сыт Близнецом по горло. Лишнего часа здесь не останусь. Кто думает иначе?

Никто не думал иначе. Мы сделали свое дело, пусть теперь эту планету исследует более подготовленная экспедиция. Пусть она детально выяснит, какими именно путями распространялась зараза, какой город был покинут последним, где и когда нашел свою смерть последний гуманоид… Подумать только: целая цивилизация прекратила существование из-за какого-то паразитического червя, безмозглой пиявки! Землянам повезло: их косили всего-навсего эпидемии чумы, оспы, холеры, гриппа… Им досаждали цепни, нематоды, лямблии, чесоточные клещи, но ни один паразит не управлял их мыслями и чувствами, а через них и поведением. Люди Земли всегда были в рабстве лишь у собственного несовершенства…

Сколько всего могло бы произойти за тысячу лет, пойди история местной цивилизации обыкновенным путем! Очень может быть, что именно сейчас первый астроном Близнеца навел бы на небо первую трубу с линзами из бутылочного стекла, с лязгом и скрежетом заработал бы первый печатный станок, и первый океанский корабль распустил бы паруса, устремляясь в неизведанный океан на поиски новых земель, наживы и знания…

Не вышло. Не сложилось. Из-за случайности. Из-за мелкого фактора. В сущности, из-за чепухи.

Я в последний раз сокрушенно покачал головой и на том счел свою роль исполненной. Переиграть ничуть не лучше, чем недоиграть. Ни у кого не должно быть никаких сомнений на мой счет, не то Бернар опять погонит всех на полную диагностику, а начнет с меня. Нет уж, сначала мы должны взлететь и лечь на курс возвращения, а уж потом я приступлю к осуществлению моего плана.

Он столь же прост, как план Скотта, но не столь глуп. Не нужно бегать по всей планете, устраивая засады и подстерегая загонщиков. Я сымитирую отказ системы жизнеобеспечения. Пять человек лягут в долгий сон и не проснутся. Проснусь один я и уж постараюсь, чтобы это было воспринято как чудо! Я тоже смыслю кое-что в бортовых системах и знаю, как сделать, чтобы ни один специалист не подкопался. Я вернусь в человеческий мир героем, первооткрывателем инопланетной гуманоидной цивилизации, пусть дохлой, да еще и везунчиком в придачу. Несчастным люди иногда сочувствуют, зато везунчиков любят всегда. Даже против воли я стану знаменит, но разве я глупец, чтобы противиться популярности? Люди — мусор, но они необходимы для успеха.

Чем я займусь? Бизнесом и, конечно, политикой. Я вскарабкаюсь на самый верх по головам дураков. Я — не они. Мне не помешают идиотские условности. Мой Друг, сидящий во мне, второе и главное мое «Я», не позволит мне сбиться с пути. Рано или поздно я займу место, которого достоин. Весь мир — мой и только мой.

Скотт был глупцом, но он помог мне. Будь я обыкновенным «хомо кретинос», каковы все люди, я был бы ему благодарен. Ведь это он шарахнул по шлюпке из плазменной пушки, из-за чего отключилась на время защита моего разведкостюма. По сути, именно он, сам того не желая, открыл мне новый взгляд на мир и бездну новых возможностей. Он и никто иной дал мне Друга.

И подумать только: в первую секунду я испугался! Чего? Перестать быть бесхребетным слизняком, блаженным идиотиком, о которых болтал Бернар? Смешно вспомнить и незачем вспоминать.

Я излечился. Я лишился дурацких розовых очков и теперь вижу мир таким, каков он есть. Конечно, это приобретение, а не утрата. Выигрывает сильнейший. Силен тот, кто не отягощен предрассудками.

Бернар — дурак. Если человечеству суждено погибнуть от эгоизма, оно погибнет и без содействия инопланетных паразитов. Думать о судьбах человечества вообще глупо. Разве у каждого не хватает собственных проблем? У меня — точно хватает. Всегда гумус и иногда инструмент для тех, кто понимает суть вещей, — вот что такое ваше человечество, оптом и в розницу.

Я превзойду тех, кто понимает. Они самородки, но у меня есть Друг. Один. Других не надо.

Он всегда со мной.

2007 г.

## Владимир Васильев. Заколдованный сектор[12]

По лицу связиста сразу стало понятно — еще один.

— Ну? — мрачно спросил Величко.

Обычно он употреблял более длинные фразы, однако в последнее время весь персонал космопорта, включая и начальника, стал суеверно-немногословен.

— Грузовик с Марципана. Шестеро членов экипажа. Последняя привязка — у базы «Иллинойс-прим», — сухо уведомил связист. — Шли к нам по баллистической. Очередная привязка просрочена на необратимый срок.

Если и оставались у Величко какие-либо иллюзии, теперь они развеялись окончательно.

— Посчитайте кто-нибудь, — буркнул он в пространство, сел за рабочий стол и обхватил голову руками.

Седьмой корабль за неделю пропадает без вести. И если с четырьмя автоматами — хрен бы с ними, то три космолета с экипажем — это уже ЧП.

В диспетчерской считали недолго: уже через пару минут в рабочем объеме кома возник Толик Недоговоров и протянул распечатку. Ком подхватил ее, втянул в канал передачи, а еще спустя секунду-другую распечатка материализовалась над столом Величко и мягко спланировала на зеленое сукно. Начальник космопорта угрюмо глядел на нее несколько мгновений, затем протянул руку и взял. Слегка встряхнул, поднес к лицу.

Собственно, он и не сомневался.

«Придется закрывать сектор, — подумал Величко уныло. — Вот незадача, в самый разгар, в месяц пик, можно сказать… А ведь придется».

— Толик! — позвал Величко диспетчера.

— Я тут, Петр Саныч… — мгновенно отозвался Недоговоров.

— Кто у нас еще на баллистических через этот чертов сектор?

— Два автомата и два грузовика. Ну и военные на подлете.

— Грузовики когда на следующую привязку выйдут? — спросил Величко, изо всех сил стараясь не подумать: «Если выйдут».

Ага, попробуй не думать о белой обезьяне…

— Один сегодня вечером, часов в восемь, второй через сутки. С небольшим. Корректировка по ним готова, отвернем мгновенно. — Недоговоров говорил подчеркнуто спокойно, но глаза у него были как у побитой собаки.

Вроде бы на втором пропавшем космолете ходила его младшая сестра. Сервис-инженером. Раньше — точно ходила, года три назад, Величко помнил, Таня Недоговорова очень ловко справилась с какими-то там внезапными неполадками, причем как раз накануне проверки. Но продолжала ли она и теперь ходить на «Хорусе», Величко не знал. А Толика спрашивать не хотел.

— Привязка по автоматам… — начал было Недоговоров, но Величко его прервал:

— К черту автоматы. Не до них. Закрывайте сектор, по всем сечениям, по всем баллистическим, чтоб к концу смены ни одного рабочего луча в Z-19 не осталось.

Недоговоров удивленно хлопнул глазами.

— Что, и задействованные под автоматы лучи отключать?

Величко опустил взгляд, пожевал губами и, поморщившись, выдавил:

— Нет, все-таки оставь… Эти чертовы автоматы, как ни крути, собственность компании. Денег стоят. Сколько их там, ты говорил?

— Два.

— Вот два луча под них, два под грузовозы. Стало быть, четыре.

— А… А военные как же?

— А военные на прямотоке дотянут, — буркнул Величко. — Если ты еще не забыл, есть такой способ летать. Все, конец связи, работайте!

Начальник космопорта погасил ком и встал, зло отпихнув ни в чем не повинное кресло.

Вообще-то закрыть сектор он мог только по прямому приказу сверху; ну, еще по требованию военных, наверное, хотя такого на его памяти ни разу не случалось. Отдав подобное распоряжение Петр Величко, начальник грузового космодрома «Онарта-32», серьезно превысил собственные полномочия, за что мог потом и должностью поплатиться, и попасть на внушительный штраф. Но Петр Величко справедливо рассудил: лучше поплатиться вышеназванным, чем остаток дней жить с больной совестью. В должностях, случается, восстанавливают. А вот мертвые космонавты живыми не становятся никогда.

Дежурные справились: к пересменке сектор Z-19 реально выпал из общей транспортно-силовой сетки, став просто мертвой областью пространства. Ни один энергетический луч (кроме, разумеется, четырех задействованных) более не пронзал его. Ни один корабль не целился пройти сектором по баллистической дуге. Космос в объеме Z-19 впервые за долгие годы стал просто космосом, подчиненным лишь изначальным физическим законам, но не человеческим нуждам.

Впрочем, по галактическим меркам время владычества человека над космосом — даже не миг. Гораздо меньше. Однако люди быстро привыкают властвовать.

Военные вышли на связь довольно скоро, причем по мгновенке. Не поскупились…

«А когда они скупятся? — невесело подумал Величко, переключая ком на ответ. — Как там старина Гарри говорил? „Военные любую сумму округляют вверх до следующего миллиарда“. Что им мгновенка?

— Начальник космопорта «Онарта-32», — буркнул Величко. Он понимал, что говорит не слишком-то приветливо, но поделать с собой ничего не мог.

Видеоканал почему-то не включился — наверное, вояки фильтровали ненужное. С их точки зрения.

— Флаг-майор Халицидакис, — бодро представился невидимый офицер. — Полукорвет «Гремящий». У вас неполадки?

— Нет, — ответил Величко, заранее зная, о чем предстоит говорить ближайшие несколько минут.

— Пропал транспортный луч, — сообщил флаг-майор. — У вас точно ничего не случилось?

— Если вы подразумеваете аварию — то нет, аварии у нас не случилось. Дело в том, что сектор зет-девятнадцать закрыт… уже больше часа.

— А, тогда понятно. — Майор, похоже, обрадовался, чему Величко слегка удивился. — Отлично! Мы как раз хотели просить вас о закрытии сектора. Но раз вы уже…

— Рад сотрудничать с доблестным флотом, — буркнул начальник космопорта, стараясь, чтобы голос не выражал ненужных эмоций. — У вас будут какие-либо пожелания?

— Да в общем-то никаких. Главное, не допускайте в сектор никого. Никого — это значит ни-ко-го, ни научников, ни представителей директората, ни тем более зевак и прочих ротозеев.

— Разумеется. Без лучей в сектор и попасть-то никак невозможно.

— И все же… держите ситуацию под особым контролем. — Майор на секунду отвлекся, скорее всего перемолвился словом с кем-нибудь там, на «Гремящем». — Наше подлетное время — четырнадцать часов. Встречайте. До свидания.

— До свидания.

Мгновенка умолкла и вскоре отключилась по тайм-ауту. Величко поразмыслил с полминуты и медленно потянулся к пульту связи с директоратом. Зачем упускать подвернувшийся шанс?

— «Онарта» слушает, — милым голоском секретарши пропел ком, а в объеме возникло изображение не менее милой мулаточки.

«Опять новая, — подумал Величко с неясной тоской. — Живут же люди! Один я как хрен на блюде…»

— Тридцать вторая на связи, — представился он на всякий случай. Новая секретарша генерального вполне могла и не успеть научиться обращению с рабочим пультом связи. — У нас чепэ. Шеф у себя? Это срочно.

— Секундочку, я сообщу Вениамину Илларионовичу о вашем вызове. Оставайтесь на канале.

Секретарша пропала из виду; вместо нее появилось невыносимо цветастое изображение океанического берега — пляж, пальмы, волны, вулканический конус чуть поодаль. Небось Офелия. Одновременно включилась ненавязчивая музыка. Величко, бывало, слушал ее до получаса, ожидая ответа генерального, и давно успел мелодию люто возненавидеть. А композитора, который ее написал, готов был собственноручно утопить — хотя бы и в ультрасинем офелийском океане, невзирая, что тот красив до умопомрачения.

Генеральный ответил довольно быстро — через каких-нибудь пять минут.

— Доброе утро, — поздоровался он, холодно глядя на Величко. — Что за чепэ?

— Здравствуйте, Вениамин Илларионович. У нас в секторе зет-девятнадцать за неделю пропало три грузовика и несколько автоматов. Четыре, если быть точным. Некоторое время назад нарисовались военные, требуют закрыть сектор.

Генеральный поморщился, словно его вынудили живьем проглотить жирного дождевого червя.

— Закрывайте, — распорядился он, выдержав средней продолжительности паузу.

«Так-так, значит, с военными даже директорат спорить не любит! — подумал Величко, слегка воодушевившись. — Ну и отлично! Дата совпадает, только у них утро, а у нас конец смены — никто не придерется, даже если захочет».

— Еще на дугах грузовики есть? Сколько человек пропало? — поинтересовался генеральный.

— На дугах два грузовика. Пропавшими пока числят двадцать три человека.

Генеральный коротко кивнул, показывая, что принял к сведению.

— Постарайтесь, чтобы мероприятия военных не затянулись. И побыстрее восстанавливайте сообщение, — добавил он. — Все, Петр…

— Александрович, — с готовностью подсказал Величко.

— Александрович, — снова кивнул генеральный. — Держите в курсе моего референта и дважды в сутки отсылайте отчет о произошедшем. Персонал отправьте в отгулы… или лучше в отпуск без содержания. Аварийный штат назначайте сами. Тарифную сетку и прочее доведет до вас референт на ближайшем сеансе. И побыстрее там, побыстрее!

— Как военные, — заискивающе пожал плечами Величко. — Все понял, справимся.

Генеральный в третий раз кивнул и отключился; ком снова показал секретаршу.

— Я переключаю вас на референта! — сообщила она торжественно. Ни дать ни взять глашатай при дворе Людовика-какого-то-там. «Его Величество Король!» Аплодисменты, переходящие в овацию…

Референтом обыкновенно выступала некая плюгавая личность по фамилии Гарман, а имя сего типа Величко никогда не стремился узнать. Каково же было удивление начальника «Онарты-32», когда на него взглянула женщина, одетая в строгий деловой костюм (судя по тому, что поместилось в приемный объем кома). Она была, бесспорно, старше смазливой мулаточки-секретарши, но ничуть не менее эффектна. Пожалуй, ей было лет тридцать пять или около того, но выглядела она лет на десять моложе. Величко эту разницу в реальных женских годах и в видимых всегда называл «косметической поправкой».

— Добрый день, Петр Александрович, — поздоровалась она довольно приветливо, но без фамильярности. — Точнее, вечер. У вас ведь уже вечер, да?

— Седьмой час, — подтвердил Величко. — Здравствуйте.

— Когда сектор вступил в режим запрета? По моим данным — в семнадцать двадцать четыре.

— А-а-а… — протянул Величко, лихорадочно вызывая статистику. Так… последний луч деактивирован в четверть шестого. — Да, действительно, — подтвердил он. — Если грубо — запрет начался в полшестого.

«Уже знает! — подумал Величко с невольным уважением. — Тертая баба!»

— Зачем же грубо? — усмехнулась референт. — В нашей работе нужна точность. С семнадцати двадцати четырех космопорт «Онарта-32» работает по тарифной сетке «миним». Сколько вы намереваетесь оставить активного персонала?

— Ну… — Величко наскоро прикинул. — Восьми человек, пожалуй, хватит.

— Хватит и шести, — уверенно сказала дама. — Что ж вы так, Петр Александрович? Сектор закрыли, а работу не спланировали. Графики дежурств, я так понимаю, спрашивать у вас бессмысленно?

— Подготовим незамедлительно! — клятвенно заверил Величко, разве только руки к сердцу не прижимая.

— Неплохо бы. Ладно, раз вы не готовы импровизировать… Занимайтесь. Связь ежедневно в полдень по времени головного офиса. Кроме того, я сама буду вызывать в случае необходимости.

— Понял.

— До связи, Петр Александрович.

— До связи… А как вас зовут? Кого спрашивать, в смысле, когда буду вызывать?

— Спрашивать референта по сектору зет-девятнадцать, — не меняясь, в лице сообщила дама, внимательно глядя в глаза Петру Величко.

Тот смотрел на изображение новоявленной начальницы, подозревая, что имеет глуповато-растерянный вид. Увы, Величко не ошибался, именно так он и выглядел — глуповато и растерянно. И от осознания этого в нем медленно закипало отвращение к себе.

— Впрочем, если вам нужно имя, меня зовут Зинаида.

Ком погас. Величко еще некоторое время сидел будто пришибленный, потом с облегчением выдохнул и утер вспотевший лоб.

— Твою мать, — выругался он негромко. — Во попал-то!

Однако не так все было плохо: главное, основная ответственность за произошедшее очень удачно свалилась на военных — несомненно, они сообщили директорату о своем намерении закрыть сектор. А вот то, что персонал придется частично разогнать по домам без содержания, а частично усадить на самую жидкую тарифную сетку, было из рук вон паршиво. Директорат щедротами и так никогда не страдал. Сейчас как раз месяц активных перевозок, ребята надеялись заработать… Ан, облом.

Обидно. Черти бы побрали этот Z-19!!! Что там стряслось?

«Будем разбираться», — подумал Величко, сокрушенно вздохнул и вызвал кадровый список.

Один из двух грузовозов с экипажем в означенное время благополучно вышел к очередной точке привязки, сел на аварийный луч и поздно ночью финишировал у космопорта. Второй пилотируемый корабль к точке привязки так и не вышел. Автоматы из сектора тоже не вышли.

* * *

Утром полукорвет «Гремящий» отшвартовался в резервном доке. Свободных пирсов на «Онарте-32» почти не осталось, задержанные грузовики кое-где фиксировались в два слоя, борт о борт, а не знающие, чем себя занять, экипажи заполонили оба местных бара. Официанты и повара быстро начали сбиваться с ног, и Величко с чистым сердцем перевел шестерых семейных женщин на подмогу: работа в баре по сетке «миним» все же лучше неоплачиваемого отпуска. А детей кормить надо.

Сразу пошли ходоки-просители: незапланированный простой — беда для любого корабля. Потеря времени, а значит и денег. И у всех, буквально у каждого имелась Особая, Важнее Всех Прочих Причина немедленно отправиться в рейс. Селентинский почтарь вез неимоверно срочный заказ на Марципан; шестиместная посудина со Скуомиша-4 в полном составе опаздывала на свадьбу любимой дочери, любимой внучери и любимой племячери в одном лице (эти настырные родственники, успевшие изрядно поддать водочки, утомили Величко особенно сильно); командировочный спец с Земли, обладатель редчайшей фамилии Иванов, уныло канючил насчет попутного транспорта куда-то в сущую дыру и безлюдь, Величко и места-то такого не знал, куда Иванову было надо; а некий тучный бизнесмен с транзитным паспортом даже посулил начальнику космопорта взятку за разрешение на вылет. Еле Величко от ходоков отбился.

Странные люди, ну отключены в секторе транспортные лучи, ну как можно им всем помочь, даже если дать «добро» на старт? Не уйдут же далеко, закиснут на границе действия портовых генераторов. Ан нет: все едино на поклон ходят!

Когда в дверь снова кто-то сунулся, Величко уже готов был заорать на посетителя, но узрел военную форму и вовремя прикусил язык.

— Здравствуйте. Я с «Гремящего», флаг-майор Халицидакис, — представился военный. — Мы с вами уже говорили, по мгновенке.

— Ага. — Величко вышел из-за стола майору навстречу и протянул руку. — Здравствуйте и вживую. Докладываю: сектор закрыт, бары переполнены.

Голос у начальника космопорта поневоле был грустный.

— Бары — это серьезно, — хмыкнул майор, пожимая Величко ладонь. Хватка у Халицидакиса была мертвая, как у детеныша бабуина: вцепится — не оторвешь.

— Проводку по каждому лучу за последние две недели мы подготовили, — сообщил Величко. — Куда сливать?

Майор вынул ком-персоналку и принял данные. Собственно, на этом обязательная помощь военным заканчивалась: дальше космопорт должен был только ждать, пока те разберутся, да пассивно обеспечивать жизненный цикл каждому кораблю в пределах космотории.

— Отлично. К обеду наши аналитики закончат обработку. Кого вы планируете взять в рейд?

— Простите… — не понял Величко. — В рейд?

Тут пришла очередь майора удивляться:

— Ну да, в рейд! Мы ведь пойдем в закрытый сектор, как иначе?

— А вы разве не оттуда прибыли? — растерянно переспросил начальник космопорта.

— Оттуда… Но у нас ведь не было результатов проводки. Собственно, тогда их и у вас еще не было. Вычленим критические области, просканируем, где надо — прочешем. Вы что, не в курсе стандартных процедур по дознанию в закрытых секторах?

— Не в курсе, — честно признался Величко. — На моей памяти сектора в округе не закрывали ни разу. Да и чепэ у нас до сих пор не случалось, только аварии… той или иной степени тяжести. Без всякой мистики и исчезновений.

Флаг-майор укоризненно покачал головой.

— Ай-ай-ай, таких простых вещей не знаете! Ладно, подскажу вам. В рейд пойдете вы, это даже не обсуждается. Неплохо бы пригласить главного инженера и главного энергетика. Когда появится первая информация о природе затруднений — дополнительно вызовем необходимых экспертов. Пока все. Вам ясно?

— Ясно, — обреченно кивнул Величко. — Когда старт?

— После обеда. Обед на «Гремящем» в ваши шестнадцать часов. Извольте быть наготове, лучше всего где-нибудь поближе к резервному доку. Я вызову вас, номер я записал.

— Есть… сэр, — не менее обреченно вздохнул Величко. И подумал: «А ведь еще и мегера-референт небось скоро объявится. И душу вынет. Ну за что мне такое наказание?»

Впрочем, до обеда его никто не тронул. Зато Петр Александрович лично осчастливил главного инженера и главного энергетика «Онарты-32» известием о предстоящем рейде на военном полукорвете в свежезакрытый сектор. Оба безропотно заверили, что не опоздают, даже славящийся скверным характером энергетик Халиль Нагаев. Поэтому Величко оставил на служебном коме обтекаемую заставку: «Отбыл на космоторию», наскоро перехватил солянки в баре, благо в очереди ему стоять не нужно было, и отправился в резервную зону.

Главный инженер Бернар Самоа был уже тут, общался с дежурившим у трапа полукорвета капралом. Чуть поодаль, в компенсационной курилке, под скудными, высаженными в большие горшки чахловатыми кущами зубоскалили несколько солдат. Пирс перед резервным доком был ржав и пуст, даже оранжевые огоньки на колпаках гравишвартовов не давали рабочего ощущения, док казался давно и бесповоротно заброшенным. Возможно, потому, что размерами вполне годился под ударный крейсер, не то что под какой-то там жалкий полукорвет.

— Приветствую, — безрадостно поздоровался Величко и протянул руку.

Самоа молча пожал.

— Халиля видел?

— Нет еще, — ответил Самоа и вопросительно дернул обритой наголо головой. — Чего там сверху?

— Ледяное презрение, — буркнул Величко. — Что ж еще?

Инженер снова дернул головой, но сказать больше ничего не успел: к ним обратился капрал-дежурный.

— Господа, капитан приглашает вас на борт! — сказал он с некоторым налетом официальщины в тоне.

По ту сторону трапа поджидал солдат в повседневной форме — в отличие от тех, что продолжали зубоскалить в курилке. Те были в парадке.

— Ступайте за мной, — качнул головой солдат и канул в открытый носовой люк.

Самоа подхватил небольшой кейс, до того стоявший у ног, и вздохнул:

— Ну, что? Пойдем? Или уж Халиля дождемся?

— Раз зовут — пойдем, — решил Величко. — Никуда не денется наш Халиль. Левой, ать-два! Привыкай, Берни.

* * *

Разместили их в пассажирских каютах — оказывается, и такие имелись на борту военного полукорвета. Кают было три, все — двухместные, но Нагаеву и Самоа отвели одну на двоих, а Величко поселили отдельно — все-таки начальник. Сразу после того, как вестовой показал гражданским их жилье, капитан «Гремящего» устроил совещание. Гражданские не возражали: им безудержно хотелось, чтобы все побыстрее закончилось и космопорт возобновил работу в штатном режиме.

При всем при том, что на борту «Гремящего» все помещения и коридоры были тесноватыми и низкими, корабль изнутри казался больше, нежели снаружи. Это было странно; думалось, что вот за этим люком уж точно должна располагаться обшивка, ан нет: на самом деле там располагается целый овальный зал со столом посередине и сплошными пультами-экранами по периметру. Зал этот размерами, пожалуй, уступал закутку секретарши Петра Величко, но все равно почему-то казался просторным. Возможно, потому что планировка его была тщательнейшим образом продумана, все находилось на своих местах и ничто ничему не мешало.

Военных присутствовало семеро: капитан «Гремящего» Игорь Шевчук, уже знакомый флаг-майор Халицидакис, лейтенант-безопасник Косухин; остальные — мичман и три солдата, — похоже, находились тут по долгу вахты, поскольку каждый из них сидел не за столом, а за одним из пультов и никакого интереса к происходящему в зале не проявлял, по крайней мере внешне.

— Прошу. — Капитан жестом пригласил космопортовцев рассаживаться. Над столом тотчас сгустился рабочий объем кома, пока безо всяких изображений.

— Никлас, давай, — велел Шевчук, когда все расселись.

Майор кивнул и вынул указку-манипулятор.

— Значит, так. Мы проанализировали трассы всех пропавших кораблей, включая автоматы, и вычленили одну-единственную область, которой следует заняться.

В объеме возникла немасштабная схема участка космоса в районе Онарты-32. Величко тотчас узнал и сам космопорт, немного похожий с виду на земную голотурию, и системы Марципана и Клочиша, и пылевую аномалию близ кометного пояса, и даже желтый прожектор Дельты Филина на самой границе злополучного сектора.

— Вот здесь, — указал Халицидакис, очерчивая трехмерную кляксу в совершенной пустоте, ниже эклиптики Клочиша, опять же на самой границе сектора. — В остальном пространстве сектора зет-девятнадцать в указанные сроки никаких чепэ не произошло, хотя транспортных лучей через него проходило много и кораблей тоже прошло много. Указанная область довольно мала, порядка четырехсот сорока мегаметров по самой протяженной секущей оси. Наша задача: отстрелить разведкапсулы с аппаратурой и провести маршевое сканирование в три захода, по директному направлению, совпадающему с этой самой протяженной осью, и по двум объемным перпендикулярам с пересечением в геометрическом центре области. Не думаю, что мы засечем так уж много объектов крупнее коровы, это не планетная система и не кометный пояс. После обработки подозрительные объекты необходимо будет навестить и осмотреть силами разведроты, а если потребуется — то еще и экспертов привлечь. У меня все.

— Спасибо, — поблагодарил капитан. — Вопросы?

Последнее, понятное дело, относилось к гражданским.

— Сколько на все это уйдет времени? — уныло спросил Величко.

Он представил себе, каково это — прочесывать космическую пустоту, где звезду можно уподобить горошине посреди пустыни, ближайшую к ней планету — песчинкой в километре-двух от горошины, а другую ближайшую звезду — теннисным мячиком на соседнем континенте, — и ему заранее стало нехорошо.

Однако Халицидакис небрежно развеял сомнения начальника космопорта:

— Ну, поскольку допустим маршевый режим, со сканированием точно уложимся в сутки; расшифровка и анализ займут еще часов восемь. А вот дальше — по результатам, смотря что обнаружится…

— Еще вопросы? — бодро спросил капитан. — Нет? Ну и отлично! Что-то вы невеселые какие-то, господа!

И подмигнул. Величко прекрасно сознавал — не издевательски. Но капитана все равно остро захотелось придушить.

Отвлек начальника космопорта вызов. Величко извлек ком, не сомневаясь, что звонит жена, но с экранчика на него холодно взглянула Зинаида, и душить капитана «Гремящего» сразу же расхотелось.

Величко впервые в жизни путешествовал на корабле-прямоточнике. Как любой мало-мальски грамотный инженер, он понимал, что никакой разницы с полетами на серийных гражданских звездолетах не заметит, однако подсознание упрямо наводило мороки: то далекий гул двигателей чудился, то едва ощутимая вибрация корпуса. Кроме того, одиночное пребывание в двухместной каюте действовало гнетуще, и Величко при малейшем поводе из каюты сбегал — или к коллегам, или в кают-компанию «Гремящего». На марше работникам космопорта делать было решительно нечего, поэтому все трое для начала как следует выспались; потом капитан пригласил на званый ужин — кроме них, присутствовали только пятеро старших офицеров. После ужина, на котором военные не жалели неплохого коньяку, пришлось снова отсыпаться, благо времени было хоть отбавляй. Величко зевнул два вызова с головной «Онарты», поэтому третий вызов и последующая беседа с Зинаидой явно прибавили ему седых волос. Как ни притворялся начальник тридцать второго космопорта смертельно уставшим на работе, вряд ли ему удалось скрыть тот факт, что на самом деле он вдрызг пьян. В конце концов от Зинаиды удалось с грехом пополам отделаться. В общем, дорога по закрытому сектору к области «икс» промелькнула незаметно. Да оно и к лучшему.

Сканирование тоже началось без особой помпы: по внутренней трансляции прозвучало объявление вахтенного офицера, вот и все. Первую из осей просканировали быстро и без происшествий. А на второй началось.

Когда над головами мирно опохмеляющихся в каюте Величко, Самоа и Нагаева полыхнула красным мигалка и рявкнула сирена, все подскочили будто ужаленные. Величко и Нагаев с полки, Самоа — с откидного табурета.

— Ах ты… — выдохнул Величко и скосил глаза на монитор над дверьми. Там цвела лаконичная надпись: «Боевая тревога». Если приглядеться, снизу можно было прочитать отображенный куда более мелким шрифтом текст: «Пассажирам просьба не покидать кают. Двери заблокированы. Внимательно слушайте объявления по трансляции».

— Интересно, — проворчал Нагаев. — Как мы можем покинуть каюту, если двери заблокированы?

— Да ладно тебе, это же военный корабль, — отмахнулся Самоа. — Не найдешь ты тут логики.

Минуты три они провели как на иголках; затем вместо надписи на мониторе возникло изображение. Флаг-майор Халицидакис озабоченно взглянул на гражданских и поинтересовался:

— У вас все нормально, господа?

— Нормально, — отрапортовал Величко. — А что стряслось?

— Да кое-какие системы отказали, — пояснил Халицидакис все так же озабоченно. — Непонятно отчего. Тазионарное слежение, дистанционка и генераторы щита. Похоже на энергетическую атаку, но вокруг пусто, ни кораблей, ничего. Мистика какая-то. Наверное, просто текущие неполадки.

— Дверь-то отоприте, — хмуро попросил Нагаев.

— Уже, — сказал майор. — Только вы все равно лучше в каютах сидите. Мало ли… Я связь не буду отключать.

Он скользнул вбок, за рамку монитора. Стало понятно, откуда майор с ними разговаривал: из рубки, где совещались в первый день. Сейчас тут находились человек восемь, включая капитана, все сгрудились перед одним из экранов и попеременно тыкали в него пальцами, что-то горячо обсуждая.

А минутой позже началась такая суета, что троица гражданских попросту растерялась. По рубке забегали сразу двое солдат из смены, капитан с помощником кинулись к выходу. Заговорили все одновременно, большею частью в комы или служебную трансляцию.

«Гремящего» тряхнуло в первый раз.

Монитор показывал все ту же суету в рубке, трансляция гавкнула чьим-то голосом: «Орудия правого борта — к бою!», после чего «Гремящего» тряхнуло вторично. Потом монитор отрубился, а по трансляции слышался только невнятный шорох.

Это было жутко, очень жутко, сидеть в крошечной каюте и ждать непонятно чего — взрыва, вспышки… что там бывает в атакованном корабле? Величко оцепенел, Самоа тоже, и только Халиль Нагаев мрачно разлил коньяк по рюмкам. Тут тряхнуло в третий раз, сильнее прежнего, аж свет мигнул, и пришлось разливать по-новой, потому что практически все содержимое рюмок попросту выплеснулось на пластиковый столик.

Едва они подтерли пролитое и выпили обновленное, бледные и молчаливые, трансляция спокойно и четко произнесла: «Щит восстановлен, питание в норме», и от сердца сразу же немного отлегло.

Больше «Гремящий» не трясся, да и трансляция отключилась. Долгое время не происходило совсем ничего. Коньяк был допит. Обсуждать произошедшее никто не решался. Но в конце концов дверь отворилась, и возникший у комингса солдатик вполне беспечно сообщил:

— Вас просят в рубку, господа инженеры!

Все охотно встали.

— Что там стряслось-то у вас? — озабоченно справился Самоа у солдатика.

— Нас обстреляли, но уже все нормально. Щит восстановлен, а он у нас мощный.

— Обстреляли? — пробормотал Величко. — Но кто?

— Это не ко мне, — пожал плечами солдатик. — Я из службы живучести. Пойдемте.

Провел он не в приснопамятную рубку, а в другую, рядом. Это даже не рубка была, а скорее учебный класс, что ли. Небольшой, на два десятка посадочных мест. Там уже находились капитан, старпом, Халицидакис и безопасник Косухин.

— Разрешите? — Солдатик отворил дверь.

— Да, входите, господа. Фомичев, свободен.

Солдатик пропустил троицу в класс и затворил дверь. Снаружи.

— Садитесь, садитесь, — поторопил всех Халицидакис. — Мы начинаем как раз.

Что именно военные начинают — сказано не было. Наверное, разбор инцидента.

Так оно и оказалось.

— Итак… поехали…

Докладывал старпом Владимир Мамочкин:

— Хронология: в 12:43 подвисают генераторы щита, минутой позже рапортует об ошибке Т-сканер. Судя по отчетам, ввиду волновой атаки. Картина свидетельствует более о точечном ударе, нежели об объемном. Однако уже спустя четырнадцать секунд атака сходит на нет, даже остаточной напряженности не фиксируется, что странно. Никлас, поясни.

Халицидакис охотно прокомментировал:

— Волновая атака характерна для неожиданных ударов по небольшим одиночным кораблям противника, она глушит щит в режиме не выше походного и не снимается до необратимого поражения атакованного корабля. Снятие волновой атаки раньше — нонсенс, зачем тогда было ее применять, тратить энергию, если в итоге щит противником восстановлен и усилен до боевого режима? Такое впечатление, что нас атаковали либо случайно, либо это вообще не была атака как таковая.

— Понятно, — высказался за всех гражданских Величко.

— Далее, — снова взял слово старпом. — По тревоге были отстрелены четыре фантома, но оказалось, что ни один не управляем — они дистанционно управляются, если не знаете (последняя фраза явно предназначалась Величко со товарищи). Причина до сих пор не установлена, если подберем хотя бы один — возможно, установим. Далее, в 12:47 был произведен залп из лазерных орудий правого борта по области предполагаемой локализации атаковавших. Следов поражения целей не засечено. Целей, собственно, тоже не засечено. «Гремящий» убрался с вектора сканирования, на борту объявлены усиленные вахты. Пока все.

В классе повисла гнетущая тишина, разбавленная только слабым фоном включенной трансляции.

— Господа, — обратился к гражданским капитан. — С пропавших кораблей не поступало сигналов бедствия, призывов о помощи? Не были ли они атакованы подобным же образом?

— Нет. — Величко отрицательно помотал головой. — Корабли просто уходили с одной точки привязки и не приходили к следующей. Уходили строго по лучу, в штатном режиме. Все как один. А что с ними происходило на баллистической… Не знаю.

— А их вообще возможно атаковать этой вашей волной, когда они на баллистической дуге? — спросил Нагаев хмуро.


— Теоретически — да. — Халицидакис пожал плечами. — Хватило бы мощности.

— А каковы последствия? Щитов ведь на гражданских кораблях нет.

— Вероятен выход из строя астрогационной аппаратуры. Но находящиеся на баллистических дугах корабли можно атаковать и иначе. Тем более что они без щитов. Тут волновая атака и не нужна, можно сразу или лазерами, или нелинейностями, или еще чем. Возможностей — масса. Правда, непонятно, как отследить из обычного пространства корабль, ушедший на баллистическую. Наша, земная аппаратура на это пока не способна.

— Земная? — немедленно вскинулся Самоа. — Погодите… Вы что хотите сказать?

Халицидакис чуть усмехнулся:

— То и хочу. Атаковать может кто угодно, не обязательно люди.

— Вы имеете в виду чужих? Инопланетян? — осторожно уточнил Самоа.

— В том числе.

— Да чушь это! — вмешался Величко. — Нет тут инопланетян и никогда не было. Космопорт уже сколько лет действует, были бы — проявились бы.

— Космос велик. — Халицидакис продолжал улыбаться, но как-то недобро. Или скорее невесело. — Тем более, тут такой медвежий угол… Окраина. Какие-то двести — триста световых лет до условной галактической границы. И тысяча до мест, которые уже можно считать внешним пространством. Межгалактическим.

— Никлас, погоди изобретать сущности, — попросил капитан. — Хотя и то, что ты подразумеваешь, мы обязательно должны учитывать, с этим спорить не стану.

— Скажите, — обратился к капитану Нагаев. — Как вы намерены поступить прямо сейчас?

Шевчук некоторое время медлил.

— Я еще не принял решение, — сказал он наконец. — В первый момент действия казались очевидными: если удастся — уходить за подмогой, а потом прочесывать окрестности в составе эскадры. Но теперь… мы не видим противника. Мы не знаем — есть ли он вообще. Скорее всего мы все равно пойдем за подмогой.

У Величко мгновенно щелкнуло в голове: поход назад, ожидание эскадры, новый рейд к области «икс»… На сколько это затянется? На месяц? Больше? Подобный вариант ему решительно не нравился. И уж точно не понравится генеральному и его церберше — Зинаиде.

— А может, сначала осмотримся тут? Повнимательнее? — осторожно предложил он. — Раз уж никто не атакует.

— А вы не боитесь? — без обиняков спросил капитан. — Вдруг нас снова долбанет чем-нибудь и снова — непонятно откуда?

— Боюсь, — честно признался Величко. — Но у меня там космопорт стоит. И чем дольше стоит — тем злее мой шеф. Понимаете?

— Понимаю, как не понять, — усмехнулся Шевчук. — А у меня на борту три десятка пацанов. Это не считая офицеров, которые тоже люди и за которых я также в ответе. И мой, с позволения сказать, шеф опять же не имеет обыкновения гладить по головке за ошибки. Надеюсь, меня вы тоже поймете.

Величко уныло повесил голову. Не то чтобы он заново перебирал резоны, но переубедить военных все же хотелось.

Неизвестно, до чего бы он додумался, но тут пискнул капитанский ком. Секунду Шевчук слушал, потом коротко скомандовал:

— Заводи сюда.

Перед дальней стеной класса развернулся экран. Внизу в маленьком окошке локализовался один из вояк, чернявый мичман с пронзительным взглядом.

— Мы нашли их, сэр! — доложил он.

— Нападавших? — не удержавшись, выпалил Самоа.

Мичман покосился на главного инженера «Онарты-32» с той неповторимой смесью снисходительности и презрения, которая присуща молодым, еще не достигшим особых чинов служакам в отношении «шпаков». Отвечать он не счел нужным, продолжал обращаться к капитану.

На большей части экрана тем временем высветилась немасштабная схема все тех же хорошо знакомых мест. Даже клякса области «икс» была подсвечена точно так же, как и в прошлый раз. Короткий зуммер, предваряющий масштабирование, — и клякса разрослась на весь экран. Новый зуммер — и изображение снова укрупнилось. И теперь стало ясно, что внутри области «икс» не просто пустота — там расположен какой-то объект, выглядящий на схеме как темный комок с еле различимой короной.

— Вот, господин капитан, — сказал мичман со значением. — Это незарегистрированный сгусток Вайнгартена. Во всяком случае, на наших картах его нет. Гражданские справочники также его не содержат.

— Ну и ну. — Шевчук даже прищелкнул языком. — Вы знали об этом, Петр Александрович?

— Нет! — Величко даже руки прижал к груди. — Честное слово — нет! Халиль, скажи!

— Подтверждаю, — пришел на помощь энергетик. — Ни в одном подотчетном «Онарте-32» секторе сгустки Вайнгартена не значатся.

Халиль не был бы Халилем, если бы не съязвил напоследок:

— Черных дыр и квазаров у нас в хозяйстве тоже не значится. Это я так, на всякий случай.

— Ладно. — Шевчук сжал губы и взглянул на мичмана: — Ты, помнится, говорил о противнике, Леша?

Масштаб снова изменился, так что теперь сгусток Вайнгартена разросся почти на весь объем. И на фоне неподражаемой черноты сгустка — словно кто-то горсть бисера рассыпал — проступило множество светлых точек. Операторы поигрались настройками; точки вскоре превратились в черточки, а потом и в крохотные объемные изображения неких объектов, по форме очень напоминающих слегка сплюснутую с двух сторон каплю. В целом картина очень напоминала детский опыт по наглядному отображению магнетизма: лист бумаги с металлической стружкой и магнит под ним. Стружка выстраивается вдоль магнитных линий. Точно так же эти сплюснутые капли вытянулись вдоль силовых линий сгустка Вайнгартена.

— Вот это да! — сказал Шевчук восхищенно. — Корабли, что ли?

— Похоже, — прошептал Халицидакис и закашлялся, словно у него пересохло во рту. — Но чем это они заняты?

— Похоже, подпитываются, — предположил Нагаев. — Что еще можно делать у сгустка Вайнгартена? Энергия-то дармовая, бери — не хочу.

— Леша, — мрачнея на глазах, поинтересовался капитан. — Ты уже глядел в таблицу соответствий?

— Глядел, — очень серьезно отозвался мичман.

— И чьи это корабли?

— Ничьи, капитан. В таблице такие не значатся.

— Значит, чужие, — подытожил Шевчук вполголоса, а затем вдруг почти заорал: — Внимание! Аврал! Двигатели — в режим экстра! Курс — космопорт «Онарта-32»! Полная боевая готовность! Полный вперед!

Даже переборки не помешали Величко чуть ли не кожей ощутить, как ожил весь «Гремящий», какая на нем поднялась…

Он чуть не подумал: «суматоха». Но это была, конечно же, никакая не суматоха. Суматохе на борту военных кораблей случаться не полагается.

Это был почти обыкновенный флотский аврал.

Вопреки ожиданиям подмога пришла очень быстро: четыре ударных крейсера и десятка три кораблей помельче. С чужими, которые осмелились напасть на корабль доминанты Земли, церемониться никто не собирался. В свете новой информации даже генеральный с референтшей поумерили пыл. Во всяком случае, теперь при разговоре с ними у Величко начисто пропала невольная дрожь в коленках. Но задержка пришла оттуда, откуда не ждали: застряли контактеры.

«Онарта-32» стала заложником собственного простоя: к ней стало почти невозможно добраться. Если военные корабли все без исключения сочетали возможность как полета по баллистической дуге, так и прямоточный режим, то среди гражданских судов прямоточники практически не встречались. Срочно сколоченная на ближайшей опорной базе команда контактеров быстро добралась до соседнего космопорта «Онарта-9» и благополучно увязла там. Величко рвал и метал, но поделать ничего не мог: военные «сгонять» на «девятку» не соглашались (любезнейший, у нас тут не турагентство, у нас боевой корабль). Даже жалобы леди Зинаиде не возымели результата, хотя поначалу казалось, что эта женщина способна мановением мизинца гасить звезды и творить галактики.

Военные уже на второй день твердо заявили, что простой в их графике непозволителен, провели закрытое совещание и выслали снаряженных должным манером разведчиков в зону «икс» — шаг столь же напрашивающийся, сколь и необходимый. Гражданским сообщили, мол, те вольны поступать как угодно, но эскадра стартует завтра в девять по бортовому времени, и обжалованию сие не подлежит.

Величко медленно зверел, пытаясь разрулить ситуацию ко всеобщему благу.

Тем временем поступило донесение от разведчиков: они обнаружили один из грузовиков. Точнее, то, во что грузовик превратился.

Глядя на видеосъемку, можно было предположить, что по кораблю черти топтались. Или бездумно молотили своими адскими молотами. Корпус во многих местах был деформирован или вообще проломлен; герметичность нарушена. Реактор необратимо поврежден, инжекторное кольцо вообще отсутствовало, вырванное с мясом. Отсутствовала также спасательная шлюпка; трупов обнаружили только два (людей на борту грузовика изначально было семеро).

К утру нашелся еще один увечный грузовик, в сходном состоянии. Тоже без шлюпки. Но хоть и без трупов на борту. Последний факт многих озадачил: в режиме прохода по баллистической дуге спастись на шлюпке, мягко говоря, затруднительно: шлюпка не умеет самостоятельно возвращаться в обычное пространство. По крайней мере она не оснащена соответствующими установками и приборами.

Военные аналитики слегка оживились и повеселели: у них появилась хоть какая-то пища для размышлений. Величко все разрывался между бесконечным висением на связи и общими администраторскими функциями: приходилось отдуваться за всех, ибо обозленные уходом в незапланированный и неоплачиваемый отпуск коллеги работать отказывались наотрез и были по-своему правы. Ночь начальник космопорта, равно как и главный инженер с главным энергетиком, провели не сомкнув глаз.

Поздней ночью, а точнее, уже ранним утром к «Онарте-32» с оказией прорвалась первая группа контактеров. Она же и последняя из тех, что потенциально успевали к назначенному военными сроку старта. Но в группе не хватало одного специалиста по… далее следовал маловразумительный термин, смысла которого Величко не понимал. Без этого специалиста что имелись на борту контактеры, что не имелись — один хрен. Пульт экстренной связи покраснел и раскалился, Величко «на кончике клавиатуры» перевернул вверх дном полгалактики, пока наконец не выяснил, что в данный момент на «Онарте-32», разумеется, совершенно случайно и проездом, пребывает некто Иванов, специалист в смежной области с маловразумительным недостающим контактером. Взвыв в голос и благодаря небеса в душе, Величко ринулся в бар и не ошибся: означенный Иванов, в котором легко опознавался один из недавних ходоков-просителей, обнаружился именно там в состоянии подпития средней тяжести. Пришлось взять его за шиворот, невзирая на вялые протесты, приволочь на борт флагманского крейсера и запереть в указанной дневальными каюте.

До старта удалось даже остальных контактеров поселить по соседству. Лишь после этого Величко позволил себе сглотнуть полстакана коньяку и отключиться — тоже в гостевой каюте флагмана. На этот раз трехместной, и, понятное дело, Халиль Нагаев с Бернаром Самоа заняли оставшиеся два места.

Старт Величко проспал. Нагаев и Самоа — тоже. Проснувшись и едва ступив за порог каюты, они моментально попали в самый эпицентр совершенно безобразного скандала, в котором участвовали контактеры и специалист Иванов и на который с немым укором взирали несколько офицеров крейсера плюс примкнувший флаг-майор Халицидакис. Узрев Величко, старший группы контактеров моментально перенес гнев на него. Орал он громко, матерился смачно, но спросонья Величко никак не мог врубиться в суть его претензий. Чем-то его не устраивал специалист Иванов, ибо чаще всего в оре старшего из контактеров повторялся вопрос: «Кого вы мне подсунули?» в сочетании с тыканьем указательного пальца в несчастного специалиста Иванова.

Иванов в отличие от контактеров хранил спокойствие. Во всяком случае, он не орал и вообще держался с достоинством, невзирая на некоторую помятость, мешки под глазами и общую посталкогольную одутловатость лица.

Величко понял, что старший контактер будет орать до бесконечности, если не напрячься и его не заткнуть. Решил напрячься.

— Погодите, любезнейший, — обратился Величко к контактеру с видом крайне высокого начальника, решившего вмешаться в склоку двух уборщиков и рассудить их по справедливости. — Что вам, собственно, не нравится? А?

Это «А?» Величко вопросил так веско и непререкаемо, что контактера аж передернуло от неожиданности, и он враз умолк. Орать по крайней мере перестал.

— То есть как это? — спросил он возмущенно, но уже минимум на пару тонов ниже. — Мне нужен бихевиорист-аймолог! Я вас просил найти мне бихевиориста-аймолога! А это кто? — И он ткнул пальцем в Иванова.

— Это коллега Иванов, специалист в смежной области, насколько мне известно. Вы ведь согласились на специалиста в смежной области? — уточнил Величко.

— На специалиста я соглашался, — не стал отпираться контактер. — Да только никакой он не специалист! И никакой не контактер! И вообще фамилия нужного мне аймолога Ивбнов, а не Иванув. Эмил Ивбнов, Земля, София, центр психосоматики высших приматов и парацефалов!

Величко обескураженно повернулся к Иванову:

— Это правда? Вы не Эмил Ивбнов?

— Правда. Не Эмил, — подтвердил тот невозмутимо. — Я — Сергей Иванув. С Земли, но не из Софии, а из Находки.

— И вы не контактер?

— Нет. Я никоим образом не контактер. Я зоотехник.

Тут Величко пробрал нервный смех. Информация о контактере Ивбнове пришла к нему по связи, а в электронных сообщениях ударение, как правило, не проставляют. И вот результат. Зоотехник Иванув вместо аймолога Ивбнова. Исключительно дурацкая ситуация!

Неизвестно, как долго бы еще пришлось препираться с контактерами. Однако события с этого момента начали развиваться столь неожиданно, что стало не до споров.

К офицерам бочком протиснулся рыжий-конопатый матросик, торопливо козырнул и что-то вполголоса доложил. Величко увидел, как вытянулось лицо Халицидакиса и как офицер с повязкой дежурного на рукаве тотчас забормотал что-то в ком.

— Господа ученые! — обратился дежурный через считанные секунды к контактерам. — Извольте в резервную рубку! Нашелся спасательный бот с «Корморана»!

«Кормораном» звался второй грузовик из найденных, тот, с которого вместе с ботом пропал весь экипаж.

Контактеры ждать себя не заставили: тут же рысью припустили в рубку; за ними, призывно махнув рукой руководству «Онарты-32», направился и Халицидакис. Величко, Самоа и Нагаеву ничего не осталось, как последовать за флаг-майором.

Замкнул шествие зоотехник Иванов, но на это никто не обратил внимания.

Шлюпка-капсула с «Корморана», которую военные на свой манер коротко именовали ботом, обнаружилась в ста шестнадцати мегаметрах от баллистической дуги, по которой следовал грузовик, и в шестидесяти от сгустка Вайнгартена. Матрос за пультом сообщил также углы и склонения осей, однако Величко эту часть не понял: у военных была отличная от общепринятой сетка трехмерного позиционирования объектов. Шлюпка косо дрейфовала, удаляясь от центральных областей галактики; двигатели ее не действовали. Поверхностное сканирование выявило незначительные внешние повреждения и биологическую активность внутри.

Кто-то живой находился в шлюпке. Величко, да и все остальные изо всех сил надеялись, что это космолетчики с грузовика.

Чужие корабли, к слову сказать, от сгустка Вайнгартена убрались, однако дип-сканеры нащупывали их на границе разрешения, причем по ту сторону сгустка. Это было весьма кстати: увечная шлюпка дрейфовала как раз между земным флотом и сгустком. Останься чужие на прежнем месте — как знать, не спровоцировала бы попытка подобрать шлюпку новую агрессию с их стороны.

Кроме того, могли взбрыкнуть и контактеры: Величко знал, что эта публика фанатично предана догматам ремесла, и если существует какой-либо профессиональный запрет, контактеры его не нарушат даже ради спасения чьих-нибудь жизней.

К счастью, у военных на подобные ситуации имелся совершенно противоположный взгляд: как только подтвердилась биоактивность на шлюпке, служба живучести мгновенно вскинулась по тревоге, а вялый протест шефа контактеров был тут же пресечен капитаном крейсера, правда, не лично, а по трансляции, голосом.

«Все-таки военных есть за что уважать!» — подумал Величко с одобрением. Контактеры ему не понравились с самого начала — слишком уж напоминали чинуш из директората.

В резервной рубке начальник космодрома с коллегами пристроились за крайним слева пультом; экраны тут транслировали картинки непосредственно с боевого мостика, а управление было на всякий случай заблокировано — чтоб никто ненароком не облокотился на какую-нибудь важную кнопку. Рядом примостился Халицидакис с портативным терминалом мгновенки наперевес. Центр рубки оккупировали офицеры, а контактеров оттеснили вправо, под здоровенный куб-панорамник.

Со шлюпкой уже несколько минут пытались связаться — дайрингом и в радиодиапазоне, — все безуспешно. Впрочем, вместо бортовых антенн, если верить телеметрии, на баковой консоли шлюпки имелась лишь легкая вмятина, словно гигантский боксер зацепил ее мощным хуком, приняв за тренировочную грушу. Зато аварийный сканер, по-видимому, работал: со шлюпки довольно скоро принялись сигналить обыкновенным осветительным лазером: три точки, три тире, три точки.

Звали на помощь.

Оба спасательных бота службы живучести давно уже отстрелились и ушли в стороны от крейсера, на всякий случай окутавшись стелс-шлейфами и поставив помехи. Флот, изящно сманеврировав, перестроился «зонтиком», готовый в случае чего и дать отпор неожиданной атаке, и принять спасенную шлюпку, и спешно отступить.

— Молодцы, ребята, слаженно работают, — сказал Халицидакис, взглянув на Величко. — А?

— Вроде да. — Тот передернул плечами. — Чего-то мне не по себе как-то…

Халиль Нагаев покосился на шефа и оттопырил губу, демонстрируя необидное презрение: при всей несносности характера был он человеком ничуть не высокомерным и в профессиональном смысле с коллегами всегда ладил. Во всяком случае, на презрительно оттопыренную губу Нагаева не обижались даже проверяющие из директората и алчные налоговые инспекторы.

— Да живые они, живые, — буркнул Самоа, неотрывно глядя на экран. — Кто-то же там светит лазером?

«Хорошо бы, чтобы живыми оказались все, — подумал Величко. — И так трупов уже слишком много. Черт сюда принес этих чужих, будь они неладны… И здорово, что военные подоспели так быстро».

Говоря начистоту, Величко вполне устроил бы вариант, при котором доблестный флот доблестно пожег бы корабли неведомого противника к едреной маме и доблестно вернулся бы на космодром под «Гром победы, раздавайся» или под «Марш несгибаемых». Или, еще лучше, чтобы чужие, узрев блеск земного оружия и зело проникнувшись его мощью, дружно легли бы на внешний курс и убрались бы куда-нибудь подальше от сектора Z-19 и вообще из областей пространства, подотчетных «Онарте», а тако же и из прилегающих. Желательно — навсегда.

Но все будет не так, Величко чуял это нутром. Как только спасенные с грузовика люди окажутся на борту крейсера, командовать дальнейшими действиями вновь станут контактеры, а молодчина-капитан опять вынужден будет молчать и подчиняться. Одернуть контактеров можно только в случае, если нужно спасать чьи-нибудь жизни. И отваживаются на это лишь военные.

Тем временем спасательные боты тянули к шлюпке на прямотоке; их разделяло более полусотни мегаметров. Чужие земной флот то ли не замечали, то ли просто игнорировали. Во всяком случае, вели себя пассивно, что военных в целом радовало. Кому охота сцепиться с противником, о котором ровным счетом ничего не известно? Кто знает, на что способно оружие этих чужаков?

Контактеры быстро заскучали и вскоре принялись обсуждать какой-то свой план; в той части рубки быстро воцарился совершенно неуставной галдеж. Дежурный офицер давно уже покинул резервную рубку: несомненно, дел у него хватало. Как понял Величко, остались только подвахтенные да Халицидакис, который, к гадалке не ходи, был особистом.

Спасатели все еще тянули к шлюпке, когда чужие всполошились. Их мирно дрейфующий флот неожиданно принялся перестраиваться, одновременно огибая сгусток Вайнгартена и в конечном итоге приближаясь «зонтику» землян.

— Сканирование наше засекли, — убежденно сказал Халицидакис. — По времени как раз совпадает. Бдят, с-сволочи!

— Любой бы бдел, — вздохнул Самоа. — Что ж они, совсем тупые?

Естественно, все присутствующие наблюдали на экранах то, что произошло несколькими минутами ранее, — за время, пока отраженный сигнал вернулся к земному флоту, чужаки успели сместиться. На мостике отреагировали мгновенно: перешли на тазионар и завели данные с него в куб-панорамник — даже контактеры на некоторое время притихли.

Величко прекрасно знал, что тазионарное сканирование жрет много энергии, зато оно завязано не на волновую скорость света, а на гравитацию, поэтому даже галактические расстояния прощупываются за приемлемое время, в зависимости от множества факторов — от секунд до часов.

Чужие перестроились; их недавно беспорядочный рой теперь напоминал синхронно движущийся косяк рыбы. Косяк был вытянут по оси движения; самые маленькие корабли чужих прятались в его толще, наиболее крупные выстроились на периферии.

Даже сугубо штатский человек Величко сразу ощутил некую неправильность строя.

— Чё это они делают? — недоверчиво протянул один из подвахтенных.

Величко вопросительно взглянул на Халицидакиса в надежде, что тот прольет свет на поведение чужих. Тот даже рот открыл, собираясь что-то сказать, однако его прервал надсадный зуммер боевой тревоги. Подвахтенные немедленно прогнали контактеров из-под куба-панорамника и расселись за пультами; потесниться пришлось и Величко с коллегами, и даже Халицидакису.

Два самых больших корабля чужих стремительно отделились от строя и ринулись прямо на спасательные боты, отрезая терпящую бедствие шлюпку от земного флота. Только два — остальной «косяк» продолжал двигаться по касательной и строя не менял.

— Дьявол, да что ж они делают-то? — вторично изумился кто-то из офицеров.

Трансляция разразилась певучей трелью оперативных команд — словами в бою военные пользовались, только чтоб отвести душу; легко догадаться, что это были за слова.

Неотрывно глядя в пространство куба-панорамника, Величко пытался понять, как же протекает бой. Чужие корабли обозначались синими штрихами, свои — желтыми и зелеными. Пара жирных синих штрихов сближалась с желтыми рисочками ботов службы живучести, однако на перехват спешил целый рой зеленых точек-штурмовиков и семь кораблей огневой поддержки. Четверка ударных крейсеров образовала тактический ромб — зеленые черточки в любой момент могли разойтись или же, наоборот, уплотнить строй.

Чужие отреагировали следующим образом: один из атакующих отвернул навстречу авангарду землян, второй продолжил тянуть к спасательным ботам.

Все происходило достаточно медленно: космос большой. Поэтому даже штатские успевали худо-бедно разобраться, кто куда целится и с кем на сближение идет. Синие штрихи, желтые риски и россыпь зеленых точек двигались величаво и медленно, словно стрелки допотопных часов. А потом снова заверещал зуммер.

— Спасатели атакованы! — ахнул Самоа, непроизвольно вцепившись в рукав Величко.

Один из ботов службы живучести сменил цвет с желтого на красный — это означало, что бот поврежден. В пустоте панорамника начали вспухать крошечные фиолетовые кляксы вражеских гравитационных ударов.

Уцелевший бот отвернул в сторону от боя и шел теперь к шлюпке не по прямой, а по пологой дуге, пытаясь уклониться от крейсера чужих. Второй крейсер чужих как раз сцепился с кораблями поддержки и штурмовиками.

Некоторое время панорамник полыхал непонятными изображениями и сносками; земные корабли периодически меняли цвет. Четверка ударных крейсеров перестроилась таким образом, чтобы флагман был прикрыт от возможной атаки остальными тремя. Трансляция исторгала соловьиные трели одну за другой.

Внезапно без какой-либо видимой причины два чужих корабля бросились наутек, к основному косяку, который все больше отклонялся в сторону. Бой вроде бы прекратился, поскольку преследовать чужих не стали: нужно было все-таки подобрать шлюпку с «Корморана», да и своим пострадавшим в стычке оказать помощь.

Время шло. Чужие потихоньку удалялись, спасательные работы велись полным ходом. Спустя два часа большая часть уцелевших штурмовиков вернулась на матки, а корабли поддержки влились в основной строй флота. Офицеры за пультами заметно расслабились. Контактеры угрюмо сопели из угла, куда их вытеснили.

— Ну, денек, — пробормотал Халиль Нагаев, скривив губы. — Сдается мне, эта окопная эпопея — надолго. Пошли, Саныч, наше место не здесь!

Одновременно прозвучал отбой тревоги. Взглянув на хронометр, Величко осознал, что провел в боевой рубке больше семи часов. Тотчас нестерпимо засосало под ложечкой — организм возмущенно напоминал, что с обедом его продинамили, да и с ужином уже, собственно, тоже.

— Внимание экспертам, — раздалось по трансляции уже голосом. — После ужина аналитическая планерка в учебном классе один. Капитан просит не опаздывать!

— Итого, — мрачно сообщил начальник штаба, — наши необратимые потери составили два штурмовика с экипажами и четыре человека на клипере «Витраж». Кроме того, есть раненые, к счастью, легко. Повреждения клиперов и уцелевших штурмовиков подлежат ремонту и рекомплектации. Некоторое время в классе царила тишина.

— Как же вы так, Пал Георгич? — словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Халицидакис. — Не сказал бы, что атака вражеского флота была такой уж массированной. Чужие даже заградительных полей не ставили.

Капитан флагмана безмолвно переводил взгляд с начальника штаба на особиста. Когда капитан глядел на начальника штаба, в его глазах сквозило невысказанное: «Ну, Георгич! Ну давай, объясни!»

— Вы сами видели, — сухо проговорил начштаба. — Маневр противника в начальной стадии атаки противоречил азам военной науки. Да какой там науки — он здравому смыслу противоречил! Что говорить о пилотах — я и то растерялся! Мои офицеры растерялись! А уж нам-то довелось кое-чего повидать…

Халицидакис, казалось, смягчился. Во всяком случае, следующие его слова прозвучали примирительно:

— Да я понимаю, Пал Георгич… Людей только жалко.

— Погодите, — встрял кто-то из контактеров. — А что в атаке чужих было не так?

— Да все! — в сердцах бросил начштаба. — От строя до тактики!

— Пал Георгич, поясните, будьте добры, — вмешался капитан. — Гражданские есть гражданские, они это знать не обязаны.

Начштаба терпеливо вздохнул и пустился в объяснения:

— Любой флот состоит из кораблей различных размерных классов. Самые крупные — линейные корабли, несколько мельче — крейсеры, ударные и конвойные. Ну и далее по нисходящей — корветы, полукорветы, клиперы, заградители, тральщики. Отдельно — корабли-матки и ульи, на которых базируются штурмовики, истребители и малые разведчики. Так вот самыми ценными, естественно, считаются крупные корабли. Поэтому они обыкновенно составляют основу любого строя, а более мелкие их прикрывают. Сообразно строю ставятся мощные заградительные поля. Если возникает угроза большому кораблю, приходится жертвовать малыми. Увы, но таковы законы войны в космосе. Сегодня мы действовали в соответствии с накопленным за долгие годы боевых операций опытом и, естественно, того же ожидали от противника. Однако противник предпринял прямо противоположные действия — закрыл большими, а значит, ценными кораблями всякую мелочь. И в атаку выслал два корабля размерного класса никак не меньше крейсера. Наша авангардная группа к этому оказалась попросту не готова — ни энергетически, ни в огневом смысле, ни, что главное, морально. Вот представьте, выдвигается легкое пехотное подразделение провести разведку боем у вражеской крепости, подобрать раненых в прошлой стычке, ввязаться в перестрелку с охранением противника. А тут вместо охранения их начинает атаковать вся крепость — она, видите ли, самоходная! Чем пробивать стены — ручными лучеметами? Пехоте это просто не под силу!

— Аналогия понятна, — вяло вставил любопытный контактер. — Но мне кажется, обрисованная вами ситуация в реальности попросту невозможна.

— Не вы ли сегодня наблюдали бой с чужими из резервной рубки? — с нескрываемой иронией спросил начштаба.

— Мы, — невозмутимо подтвердил контактер. — Значит, это был не бой, а нечто иное. Это во-первых. А во-вторых, прекратите называть партнеров по контакту чужими. Как руководитель миссии я этого требую!

Капитан крейсера с тоской поглядел на Халицидакиса.

«Бедные они, бедные, — пожалел военных Величко. — Когда орет тревога и поднимается пальба, орлы-контактеры и не помышляют чего-нибудь требовать. Но как только пальба уляжется — тут как тут, извольте им подчиняться…»

— Погодите. — Халицидакис повернулся к бледному небритому парню, недавно снятому со спасательной шлюпки. Это был второй механик «Корморана», один из пятерых выживших после нападения чужих на грузовик. — А как вели себя… партнеры по контакту во время инцидента с грузовиком?

— Да точно так же, — неожиданно громко отозвался механик. — Два самых здоровых корабля ринулись на нас, и пошло… Еле успели донести раненых до шлюпки и отстрелиться.

— И вот еще что, — добавил начштаба. — Я смотрел запись черного ящика. При атаке грузовика корабли противника опять-таки не ставили защитных полей и атаковали только векторным оружием, вероятнее всего — гравитационным.

— Это как? — снова принялся любопытствовать шеф контактеров.

— Очень просто, — пробурчал почему-то решивший перехватить инициативу Халицидакис. — Представьте, что вы забрались в железную бочку, а ваши драгоценные партнеры по контакту ну молотить по ней кувалдами. Представили?

— Ну?

— Вот именно так. Только вместо бочки грузовик. И без кувалд. Векторная гравитация. Слыхали?

Контактер пробормотал что-то неразборчивое.

— Ладно, — подал голос капитан. — Полагаю, нужно выработать хотя бы приблизительный план дальнейших действий. Если чужие (капитан это слово произнес спокойно и твердо, чему Величко весьма порадовался) напали однажды, значит, станут нападать и впредь. Я уверен, что все происшествия в секторе так или иначе сведутся к их наскокам на наши корабли. Как бы странно они себя ни вели, мы обязаны их понять и научиться им противодействовать. У кого-нибудь есть какие-либо соображения? Высказывайтесь, прошу. Это касается всех — и руководства космопорта, и контактеров.

— Да что тут понимать, — послышался насмешливый голос из самого дальнего угла. — Все настолько просто, что проще не бывает.

Говорил Сергей Иванов, тот самый злополучный тип, которого Величко принял за нужного контактерам специалиста и который волей-неволей оказался тут, в самой глубине заколдованного сектора Z-19.


— Простите, вы кто? — вежливо осведомился капитан. — Контактер?

Иванов сидел далеко от гражданских. В дальнем углу он находился вообще в полном одиночестве.

— Нет, я не контактер. Я уже говорил, я зоотехник.

— Вот кто бы уж молчал, — сварливо заметил шеф контактеров и мазнул сердитым взглядом по чинно присевшим в рядок Величко, Нагаеву и Самоа. Вероятно, именно их, космопортовское начальство, он считал виновными, что вместо доки Ивбнова его группе достался совершенно бесполезный Иванув.

— Секундочку, — прервал контактера Халицидакис и обратился к зоотехнику: — Вы что-то хотели сказать, любезнейший? Говорите, мы слушаем.

— Да что он может сказать! — начал закипать шеф контактеров.

— А вас, любезнейший, — особист развернулся к нему всем корпусом, — я попрошу помолчать.

Контактер насупился, но язык прикусил.

— Ваша главная ошибка, — все с той же легкой насмешкой принялся объяснять Иванов, — в том, что вы слишком уж подсели на расхожие стереотипы. Вы слепо уверовали в две вещи и дальнейшие рассуждения строите, не подвергая их сомнению. Между тем ваша вера ни на чем реальном не основана и опирается на ложные факты.

— Вы о чем вообще? — гаркнул бородатый детина-контактер, вскакивая из-за спины шефа. Однако хватило единственного жеста Халицидакиса, чтобы он умолк и снова присел.

— Я о чужих, — громко объявил Иванов. — Первое: с чего вы взяли, что это корабли? И второе: с чего вы взяли, будто ими управляет разум?

Воцарилась гробовая тишина. Величко силился сообразить, куда это клонит бойкий зоотехник, но дельные мысли его в этот раз не посетили. Судя по лицам окружающих, они также не преуспели в поисках отгадки.

— Поясняю, — продолжал Иванов. — Вот вы сегодня рассуждали о боевом строе — линкоры внутри, истребители снаружи, атака-оборона и тому подобное. А кто-нибудь из вас знает, как ведут себя, к примеру, киты в стаде, когда возникает опасность? А? А очень просто — детенышей и самок окружают наиболее крупные и сильные самцы. Они же и контратакуют хищников в случае чего. Да что киты, коровы в стаде — и те поступают точно так же. Ну что, понятно теперь?

— То есть… — озадаченно протянул капитан. — Вы хотите сказать, что это никакие не инопланетяне, а просто животные? Животные, живущие в вакууме и свободно кочующие между звезд?

Иванов пожал плечами:

— Во всяком случае, они ведут себя в точности как стадо животных. Никто не трогает — пасутся. Кто-нибудь появился в опасной близости — защищаются. Думаю, и странности с оружием (точнее, с его отсутствием), которые вы недавно обсуждали, объясняются тем же: у быка есть рога, но нет лучемета. Что имеет, тем и бодает.

Величко аж подобрался. Если Иванов прав, значит, война в секторе Z-19 отменяется. Ну в самом деле — кто станет всерьез и долго воевать с животными? Со стадом слонов или бозотериев? Отпугнут — и вся недолга.

Но, с другой стороны, космические животные — это же сенсация в научном мире! Набегут исследователи, которые ненамного лучше контактеров, заповедник какой-нибудь примутся организовывать…

Впрочем, это уже не его, начальника космопорта «Онарта-32», заботы. Тут вмешаются ведомства посерьезнее директората.

— Так чего? — недоуменно вопросил начштаба, глядя на капитана с почти детской беспомощностью. — Бригаду фон Гурвица не вызываем? И зачистка отменяется?

— Да хорошо бы, — поддакнул Самоа, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Войне конец, солдаты по домам! А мы — работать!

— Погодите зачехлять пушки, господа, — скептически хмыкнул неугомонный зоотехник. — Вроде ж взрослые люди, а простейших вещей не понимаете.

Халицидакис, доселе только жадно вслушивающийся, мигом встрепенулся и подозрительно прищурился.

— Это вы о чем, господин Иванов? — вкрадчиво поинтересовался флаг-майор.

Иванов иронически покачал головой, живо напомнив воспитателя в детском саду.

— О том, — вздохнул он, внезапно погрустнев, — что рядом с любым стадом рано или поздно объявится пастух.

ноябрь 2006 — июль 2007 Москва — Николаев

## Сергей Лукьяненко. Сказка о трусливом портняжке[13]

— Тук-тук, — сказал эльф. — Можно к вам?

По-человечьи эльф говорил непринужденно и чисто. Если закрыть глаза, то можно было подумать, что зашел кто-то из соседей. К примеру, Леонид. Порыться на полках, выбрать книжку «на денек» и вернуть через неделю. Или Вячеслав. Посидеть, погонять чайку, покурить самокрутку за беседой…

— Входите, господин эльф. — Иван низко поклонился. — Прошу вас, господин эльф. Простите за мое убогое жилье.

— Да уж, не эльфийские дворцы, — непринужденно произнес эльф, входя в комнату. — Да уж, да уж…

Для эльфа он был невысок, ростом со среднего человека. И выглядел на удивление привычно: уши были заострены самую малость; глаза зеленые, дурные, но человеческие; кожа бледно-розовая… Неужто полукровка? Неужели не врут слухи — и это возможно? Но полукровка с нашивками из дубовых листьев и значком Лесного Коммандера — это неслыханное дело. Это переворот во всей эльфийской политике!

Иван не успел додумать до конца и обрадоваться — эльф улыбнулся, обнажая белые клыки плотоядного хищника. И зрачки у него сузились, стали кошачьими, бессмысленно-жестокими.

— Я долго жил среди людей, — сказал Лесной Коммандер. — Мне делали пластические операции, чтобы я походил на вас. Но самые сложные операции приходилось делать самому, здесь. — Он постучал изящным тонким пальцем по пушистым светлым волосам. — Пришлось учиться понимать вас, уважать вас, ценить вас… — Он принюхался и поморщился. — У тебя тут сильно воняет.

— Железо в дозволенных нормах, — сказал Иван.

— Верю, верю…

Иван по-прежнему стоял согнувшись. Эльф не разрешал выпрямиться, а нарываться Ивану не хотелось. Согнувшись он все равно видел и эльфа, прохаживающегося по комнате, и стоящий за окном, лениво переваливающийся с ноги на ногу транспорт зеленой маскировочной окраски. Два зачуханных неопрятных орка рубили мечами сирень в палисаднике у Прохоровых и совали в слюнявую пасть транспорта. Ящер с чавканьем жрал. Меланхоличный широкоплечий тролль стоял в сторонке, с привычным презрением поглядывая на орков. Иван подумал, что только общая ненависть к людям могла собрать вместе и высокомерных эльфов, и туповатых орков, и ленивых троллей.

— Ты портной, — неожиданно сказал эльф. — Так?

— Да, господин эльф.

— Хороший портной?

— Люди хвалят… — осторожно сказал Иван.

— Только люди?

Иван глянул в глаза эльфа — и понял, что врать не стоит.

— Нет, не только. Господа эльфы из питерского гарнизона хвалили. Господин Младший Командующий Ваминэль был очень доволен.

— Почему уехал в Москву? — спросил эльф.

— Тяжелые воспоминания о Питере, господин эльф. У меня есть пропуск на свободные передвижения в пятой зоне, господин эльф.

— Сошьешь мне парадную форму, — сказал эльф. — Через неделю большой осенний бал, и я должен выглядеть достойно… Да выпрямись же ты, человек! Откуда в вас эта рабская натура?

— Не знаю, господин эльф. — Иван выпрямился.

Эльф поморщился. Встал у зеркала, бросил через плечо:

— Сними мерку.

Иван хотел сказать, что хорошо бы было эльфу раздеться… хотя бы до белья. Но вовремя остановился. Взял сантиметр, лист бумаги, карандаш.

Эльф терпеливо ждал, любуясь своим отражением. У зеркала эльфы готовы были стоять часами, иногда их даже удавалось подловить в миг самолюбования…

— Господин эльф, поднимите, пожалуйста, руки, — сказал Иван, весь внутренне напрягаясь.

Эльф безмятежно поднял руки. И даже подмигнул Ивану в зеркале, когда тот начал его обмерять.

Леонид забежал сразу, едва лишь транспорт покинул человечье местечко, оставив за собой кучи остро пахнущего навоза и вмятины в мягком от жары асфальте. Остановился в дверях, посмотрел на Ивана, устало обронил: — Жив…

— А ты что думал? — рассеянно ответил Иван. — Жив, конечно.

Он раскладывал на столе большие бумажные листы. Покрой у эльфийской парадной формы был странный: зауженная в плечах, мешковатая в заду.

— Тебе что… работу заказали? — Леонид даже присвистнул от удивления. Подошел к столу. Покосился на туго свернутый отрез зеленовато-серой ткани. Спросил, тыча пальцем: — Это он? Эльфийский шелк?!

— Металлом до него не дотрагивайся, — озабоченно сказал Иван. — Он от этого… ну, не портится, конечно… но вроде как портится. Металлом трогать нельзя.

— Не подозревал, что они позволяют нам шить для себя… — Леонид закинул в рот папироску. Спросил: — А как собираешься шить?

— У меня есть керамические ножницы, — объяснил Иван. — И костяные иголки.

— Ага. — Леонид задумчиво смотрел на рулон. — Заранее, что ли, подготовился?

Иван пригладил рукой бумагу. Пробормотал:

— Можно сказать и так… Ты попозже не зайдешь? Занят я сейчас…

Леонид пошел к дверям. Бросил через плечо:

— У Прохоровых весь палисадник вырубили…

Иван не ответил — вел карандашом по бумаге прямую, словно по линеечке, линию. Только когда за Лёней закрылась дверь, он пробормотал себе под нос:

— Готовился… Да я для них два года шил…

Возвращение эльфов застало их в Питере. Они гостили у Олиной бабушки — старенькой, но бодрой, из той породы пенсионерок, что, несмотря на все болячки и невзгоды, никогда не теряют оптимизма. Ночь вторжения они проспали. То ли службы гражданской обороны совсем уж развалились, то ли они не услышали сирен. А утром телевизор уже не работал, но еще вещало радио. Они поймали «Радио Культура», где, конечно, говорили уже не о премьерах, бестселлерах и духовности.

Серо-зеленые космические корабли, бугристые и колышущиеся, будто живые…

Высокие, зеленокожие и остроухие эльфы…

Приземистые свирепые орки с клыками во рту…

Огнедышащие ящеры… почему-то никто так и не стал называть их драконами…

— Как мне надоели эти фэнтези! — воскликнула Ольга. — Дурацкая постановка!

— А мне нравится, — сказала Аня. — Здорово играют, да, мам?

— Слишком хорошо играют, — ответил Иван. — Что-то мне не нравится. И телевизор не работает.

— Профилактика, — отрезала Ольга. Все, что не укладывалось в ее картину мира, она отвергала. До последней возможности, а иногда и далее.

— Схожу-ка я в магазин, — сказала бабушка. — За солью. Всего одна пачка дома, срамота…

Бабушка вернулась через час — в супермаркетах стояли очереди. Возбужденные, пересказывающие друг другу то, что успели увидеть по телевизору или услышать по радио. Редкий случай — слухи в итоге оказались даже менее пугающими, чем правда…

А Питер эльфы почему-то заняли только к вечеру.

В двух пакетах бабушка принесла мыло, гречку, спички и соль. Пожалуй, самым ценным приобретением была именно соль — эльфы считали ее ядом и максимально ограничили производство. Соль теперь была по карточкам, по «биологически необходимой норме». Как любой нормы, ее не хватало.

А вот с мылом, гречкой и спичками серьезных перебоев не случилось.

Эльфийский шелк нежен, тонок и невесом. Дунь посильнее — взовьется в воздух и будет кружить по комнате. Вот только расцветка подкачала. Всегда одна и та же, зеленовато-серая. Любимый цвет эльфов: цвет их кожи, цвет их кораблей, цвет их оружия.

Иван медленно вел по шелку восковым мелком. Воск эльфам нравился. Тонкие белые линии ложились на ткань, очерчивая выкройку. Потом Иван взял ножницы — замечательные японские ножницы, керамические, ни грамма металла. И, надавливая изо всех сил, стал резать ткань.

Ножницы не подвели и в этот раз. Медленно, неохотно, но эльфийский шелк все-таки расступался под белыми фарфоровыми лезвиями. Разрезанные кромки сразу же заплывали, спаивались. Говорят, что даже шелк у эльфов живой.

Может, и так. Кто их, эльфов, знает.

Наконец-то первая заготовка была закончена. Иван поднял невесомый лоскут, отнес со стола на свою кровать. Невольно глянул на портрет на стене. Оля, Анечка. И он сам. Все вместе. Все живы.

Он вернулся к столу и стал кроить дальше. Теперь надо было резать по дуге, а эльфийский шелк этого не любил. Приходилось быть предельно аккуратным…

В дверь постучали. Иван вздрогнул, ножницы пошли вкось. К счастью — не на выкройку, а в сторону обрезков.

— Входите! — откладывая ножницы, сказал Иван.

Это был Леонид.

— Шьешь? — спросил он.

— Крою.

— Ну-ну. — Леонид, не спрашивая разрешения, присел у стола. Потрогал пальцем шелк, поморщился. Спросил: — Так ты говоришь, что от стали она портится?

— И да, и нет. На наш взгляд, не портится. Но эльфы что-то свое видят. Если кроить или шить железом, то они это надевать не станут.

— У меня с собой гвоздь, — сказал Леонид. — Может, поцарапаем?

Иван поморщился:

— А у меня в подвале ружье. И патроны со стальной дробью. И что?

— Да ничего, — вздохнул Леонид. — Хотя… два выстрела в голову, перезарядить, один в верхнее сердце, другой в нижнее… Только быстро надо перезаряжать.

— У меня магазинка, — сказал Иван, беря ножницы. — Хорошая, итальянская… А ты откуда так хорошо эльфийскую анатомию знаешь?

— Я же доктор, — ухмыльнулся Леонид. — Мне положено.

— Чего тебе положено? Ты стоматолог. И то ни один эльф тебе не позволит в своем рту ковыряться.

— А может, я их не спрашивал. — Лицо Лени стало жестким, нехорошим. — Может, я им руки-ноги стальной проволокой скручивал… а уже потом анатомию изучал. А?

Иван вздохнул. Посмотрел на соседа.

— Слушай, чего ты хочешь? Да, я шью эльфу парадный мундир. А что делать? Ты отказывал когда-нибудь эльфу… у которого руки-ноги не связаны?

Леонид молчал, буравил его напряженным взглядом. Потом буркнул:

— Я не провокатор. И ты… ты тоже нормальный. Я партизанил. Полгода, сразу после вторжения.

— Положено говорить — после возвращения, — сказал Иван, налегая на ножницы. — Ну и что? Многие партизанили. Эльфы же объявили амнистию.

— Я их ненавижу.

— Да и я их не люблю, — в тон ему ответил Иван.

Леонид встал, прошелся по комнате. Посмотрел на фотографию над кроватью. Иван сжал зубы. Но Леонид промолчал. Спрашивать о прошлом у людей теперь было не принято, как у эльфов не принято касаться железа.

— Все-таки почему они так не любят железа? — спросил Леонид. — Как ты думаешь?

— А почему они соль не любят?

— Ну, соль в больших количествах для них ядовита. Для нас, впрочем, тоже… Насколько я знаю, соль для них воняет.

— Что?

— Чистая соль, хлорид натрия, для них очень вонюч. В связанной форме соль им не мешает. Они могут человека сожрать и не поморщиться, а мы, Ваня, весьма соленые…

Иван кроил.

— Но вот железо. Ведь недаром во всех сказках нечисть побеждали холодным железом? Солью — и железом!

— Вот тебе и гипотеза, — сказал Иван. — До того, как эльфы придумали железную чуму, их все время били в бою. Одетые в железо рыцари рубили их железными мечами, меткие арбалетчики вколачивали им в башку железные болты, охотники ловили их в стальные капканы. Для них железо — символ опасности и поражения. Они ненавидят его запах, потому что когда-то проиграли войну с людьми.

— Вариант, — легко согласился Леонид. — Ваня, а телевизор можно включить?

— Включай, — сказал Иван.

Телевизоры сейчас были не у всех. Не так уж и много в современных телевизорах железа, но люди предпочитали иметь кастрюлю побольше или лишний кухонный нож. В споре хлеба и зрелищ побеждает все-таки хлеб.

Леонид включил телевизор и уселся напротив. Переключать каналы стало излишним с тех пор, как канал остался один. Говорят, что эльфы даже рекомендовали наладить выпуск новых моделей телевизора — сразу с одним-единственным каналом.

Зазвучала веселенькая мелодия — флейта и клавесин. Эльфы были консервативны в своих музыкальных вкусах. На экране уже ползли титры, заканчивалась очередная серия «мыльной оперы» «Парни с нашего двора». Очень нравоучительная история про молодежь с московской окраины (говорят, Нижнее Косино, Жулебино и Митино утверждали, что действие происходит именно у них). Все хорошие парни, от десяти и до двадцати лет от роду, были влюблены в Кошинель — прекрасную эльфийку, надзиравшую за их районом. Несколько плохих парней эльфийку не любили и строили ей козни. Кошинель с ангельским терпением, неподражаемым юмором и нечеловеческой добротой эти козни разрушала и наставляла хулиганов на путь истинный.

— Рэп под флейту — это круто, — сказал Леонид.

Хорошие ребята как раз пели финальную песню:

Мы все — одной матери дети,
Мать-Земля всех прекрасней на свете,
Пусть расцветают сады и дубравы,
Пусть колосятся высокие травы!
Сверни самокрутку,
Присядь на минутку!
Друг! Друг!
Каждый вокруг!
Сладкий дымок
Вьет ветерок,
Друг! Друг!
Встаньте в наш круг!

— Легализовать марихуану было гениальным ходом, — сказал Леонид. — На молодежь мы можем не рассчитывать. — А на что можем? — спросил Иван. Леонид не ответил.

После сериала начались новости. Показывали сады, которые эльфы развели в образцовой человечьей деревне на Рублевке. Сады и впрямь были хороши.

Потом показали разборку небоскребов Москва-Сити. Главный прораб Москвы нервно мял в руках кепку и обещал, что к Новому году на месте «этих уродливых громадин» будет цветник.

— Какой еще цветник? К Новому году? — возмутился Леонид.

— С эльфов станется, — сказал Иван. — Осчастливят нас цветущими елками.

Леонид выматерился.

— Ты вроде их даже не осуждаешь.

— Мы сами виноваты, — сказал Иван. — Просрали все на свете. Потом смирились с оккупацией. Что же теперь, на стенку лезть? Надо жить. Может, и впрямь так будет лучше? Мать-Земля, все друзья, живем в садах, славим эльфов…

Леонид встал и вышел. Иван ждал, что стоматолог хлопнет дверью, но он притворил ее тихо, аккуратно, будто в комнате с тяжелобольным. И это было даже обиднее.

— Тук-тук-тук, — сказал эльф. — Можно к вам? Это было ровно через сутки, по телевизору снова шел сериал.

— Входите, господин эльф. — Иван вскочил из-за стола. В руках у него была тонкая костяная игла и моток шелковой нити. — Одну минуту, господин эльф, сейчас все будет готово…

— Сиди, сиди. — Эльф махнул рукой. С любопытством уставился в телевизор. Несколько минут Иван торопливо сметывал мундир, эльф смотрел сериал. Потом Лесной Коммандер поморщился и сказал: — Удивительно низкопробное зрелище. Меня всегда поражало ваше телевидение.

— Но зато все идеологически правильно, — осторожно сказал Иван.

Эльф захохотал.

— Ну да. Ну да. Правильно. Но какая может быть влюбленность у эльфийки в человеческого самца? Эльфийки вообще не влюбляются. Даже в эльфов.

Иван покосился на Коммандера.

— Удивлен? — Эльф сегодня казался каким-то слегка возбужденным. — Секс — это важный элемент жизни, и мы получаем от него удовольствие. Но эльфиек в десять раз меньше, чем эльфов. Наше общество не может позволить себе влюбленность, поскольку она приводит к конфликтам…

Иван молча шил.

— У тебя есть мед? — спросил эльф.

— Да, в буфете…

Эльф без уточнений открыл нужный ящик и достал банку с медом. Придирчиво осмотрел, кивнул:

— Горный, алтайский…

Тонким длинным пальцем он зачерпнул немного меда, отправил его в рот. Постоял с закрытыми глазами. Хихикнул:

— Да, человек, я напился… Я же говорю — слишком долго жил среди людей. Слишком долго… слишком…

— Но вы же прилетели…

— Я ниоткуда не прилетал, — четко сказал эльф. — Я ждал братьев на Земле. Я жил среди людей, менял имена, собирал информацию. Я даже не знал, захотят ли они вернуться… но я надеялся… я ждал… Я прожил десятки человеческих жизней…

— Господин эльф, — осторожно спросил Иван. — Дозволено ли мне будет проявить любопытство?

— Дозволено, — кивнул эльф.

— Если эльфы улетели на Элинор, если жили там многие сотни лет… то почему вы… они вернулись? Я признаю, что человечество виновато, мы забыли, кому на самом деле принадлежит Земля, но если вы могли там жить…

— Мы вернулись, — сказал эльф резко. — Мы вернулись и это все, что вам нужно знать. Отныне Земля наша. Ты закончил?

— Да, господин эльф… Не соблаговолит ли господин эльф…

Лесной Коммандер молча стал раздеваться. Даже в трусах и майке он походил на человека.

— Вот… примерьте…

— От меня воняет? — вдруг спросил эльф.

— Что? Нет, нет, господин эльф…

— А они говорят, что воняет. — Эльф усмехнулся. — Воняет людьми, воняет железом, воняет солью… Запаха на самом деле нет. Но я слишком долго жил с вами. Меня не любят. Мне благодарны, но меня не любят… Но благодарны… если бы не я, наши корабли не нашли бы Землю. Не справились бы с вашей армией. Я единственный, кто выжил, кто дождался.

Иван стиснул зубы.

— Да, да, человек. — Эльф хихикнул. — Если бы не я — вы жили бы по-прежнему. Земля была бы вашей… У тебя ведь наверняка припрятано оружие? Хочешь — достань его и убей меня. Мне все равно. Меня не признают свои, а чужие мне не нужны. Чтобы выжить среди людей, мне пришлось стать почти человеком.

— Даже если бы я вас убил, это ничего бы не изменило, — сказал Иван.

— Вы отвратительные трусы, — презрительно сказал эльф. — Низшая раса… Я презирал вас столетиями… но для своих я все равно чужой.

— Что, эльфийки не дают? — спросил Иван.

Эльф вздрогнул и с любопытством посмотрел на него.

— Ого! Да ты расхрабрился, портняжка! Дают, дают, не соболезнуй. Я герой. Меня не любят, но дают.

— Но вы же сами сказали, что эльфийки не умеют любить, — оправляя на эльфе мундир, сказал Иван. — Так какая вам разница? Слишком долго прожили среди людей… хочется любви?

Пальцы эльфа легли Ивану на горло. Ногти медленно выдвинулись, превращаясь в острые, будто бритва, лезвия.

— Да, — четко сказал эльф. — Ты прав, именно так. Но следующая дерзость станет для тебя последней. Я отрежу тебе голову, понял?

— Да, господин эльф.

— Тогда работай, — холодно сказал эльф, опуская руку. Ногти втянулись в пальцы.

Иван работал. Эльф стоял неподвижно, как статуя. Когда Иван закончил, эльф снова потянулся к банке с медом, отправил в рот еще немного. Сказал:

— Это тоже ваше влияние. Эльфы пьют нектар, иногда, по большим праздникам, разведенный в родниковой воде мед. Чтобы чуть-чуть захмелеть. Но вы все время пьянствуете. Вы травите себя от радости и от горя. Мне тоже пришлось научиться пить. Я стал есть чистый мед, чтобы не выделяться. Это вредно, но я привык.

Иван молчал.

— Хочешь знать, почему мы вернулись с Элинора? — спросил эльф.

Иван предпочел благоразумно промолчать.

— Там не было меда, — серьезно ответил эльф. — Там не прижились земные цветы и не выжили пчелы. Мы долго думали, что это не страшно. Что это лишь сделает наши праздники чуть-чуть печальнее. Но все оказалось страшнее.

Он замолчал, и Иван осмелился на вопрос:

— Мед необходим для психологической разрядки?

Эльф усмехнулся.

— Мне нравится мундир, поэтому тебе прощается многое. Но не все. Шей и не задавай лишних вопросов…

— Мундир станет еще лучше, — сказал Иван. — Вот увидите, он будет лучшим на балу.

— Вот лучшим — не надо, — серьезно сказал эльф. — Достаточно, чтобы он был просто хорошим.

* * * Свой первый мундир для эльфа Иван шил почти месяц. Дочь перестала с ним разговаривать, хотя Ольга пыталась ее переубедить. Для нее, тележурналиста, работы теперь не было. Люди тоже не спешили шить новые костюмы. А вот эльфы — эльфы любили выглядеть нарядно. Тем более, что военные все-таки сопротивлялись до последнего, даже когда автоматы развалились у них в руках, а танки осыпались на землю горами рыжей пыли, и у многих эльфов мундиры изрядно пришли в негодность.

Хотя в общем-то погибло их не так много. Эльфы были удивительно живучи, а в качестве пушечного мяса использовали орков и троллей. Их, похоже, они ничуть не жалели, готовы были гнать на пулеметы и бросать под танки.

Странно было, что орки с троллями не протестовали. Может быть, привыкли за тысячелетия рабства? Иван иногда думал, что когда-нибудь и люди займут свое место в иерархии эльфийского общества — строптивее орков, слабее троллей, зато способные работать с железом. Не может быть, чтобы им совсем не нашлось места в новом мире…

— Папа, ты коллаборационист, — сказала Аня, когда Иван отдал эльфу мундир и получил вознаграждение (платой его было бы называть неправильно, эльфу ничего не стоило забрать мундир просто так и уйти). Но эльф расплатился неожиданно щедро — и оккупационными рублями, и несколькими мешками продуктов, которые, сопя, притащил мелкий, способный пройти в дверьтролль. И даже обрезки эльфийского шелка позволил оставить себе.

Они первый раз за месяц сели за стол, на котором всего было вдоволь. И вот сопливая девчонка, которая по причине оккупации даже в школу отказалась ходить — целыми днями висела на телефоне или валялась на диване, читая книжки, смотрит отцу в лицо и говорит чужие, услышанные от кого-то слова.

— Во Франции во время Второй мировой таких еще называли вшисты, — сказала она, набивая рот картошкой. — Потому что относились к ним как к вшам. А у нас их называли полицаями и вешали.

— Марш из-за стола, — сказал Иван. — Или ты собралась есть еду коллаборациониста? Кстати, во Франции говорили не вшисты, а вишисты. По названию города, где располагалось марионеточное правительство. А вошь по-французски — ле поукс.

Надо же — всплыло со школьных времен! С какого-то адаптированного текста из времен мушкетеров и королей…

Аня вскочила и выплюнула на тарелку пережеванное пюре.

— Расплевалась тут! — не удержался Иван. — Иди еще рот мылом вымой! Вшисты… Двоечница! Неуч! Дармоедка! Из-за таких дур и дураков нас и завоевали!

Аня и впрямь бросилась в ванную комнату. Зашумела вода.

Ольга страдальчески посмотрела на мужа.

— Пусть посидит голодная, — сказал Иван. — Полезно… Соль передай!

Мясо и так было соленым, но он упорно тряс солонкой над тарелкой, пока не понял, что натряс уже целую горку редкостной по нынешним временам приправы.

Тогда он запустил солонкой в стену.

Теща встала, вышла в коридор и принялась невозмутимо убирать осколки и разлетевшуюся соль. Из ванны доносилось бульканье — Аня полоскала рот.

— К ссоре, — сказала Ольга. — Соль просыпать — к ссоре.

Иван молча ел пересоленный бифштекс.

— А ты знаешь, что они даже не млекопитающие? — спросил Леонид. — Слышал, — коротко ответил Иван, разглядывая почти готовый мундир.

Леонид обижался на него почти два дня. Потом перестал. Ивану вообще казалось, что люди стали в целом добрее друг к другу, словно общая беда сплотила всех. Нет, конечно, он слышал про банды, про убийц, насильников, грабителей. Никуда они не делись. Но вот обычные люди, в жизни бывавшие склочными и нетерпимыми, стали добрее.

Неужели для этого нужны были эльфы?

— А я видел, — сказал Леонид, тяжело наваливаясь на стол. — Мы препарировали нескольких. Они, конечно, изрядно эволюционировали. Скажем, дыхательные мешки у них похожи на легкие. Верхнее сердце многокамерное. Но они насекомые. У них рудименты экзоскелета… а у троллей — так он полностью сохранился. А у эльфиек паутинные железы. Этот твой шелк — это всего лишь паутина, которую эльфийки выдавливают из особых желез над анусом.

— Пауки — не насекомые, — сказал Иван.

— Так и эльфы — не совсем насекомые.

Иван смотрел на мундир, лежащий между ними. Все было уже хорошо. Все было совершенно, идеально — даже по самым строгим стандартам эльфов.

Как можно улучшить совершенство?

— Я ведь не утверждаю, что эльфы и прочие твари развились из пауков или тараканов, — говорил Леонид. — Скорее это еще одна ветвь эволюции, параллельная нашим насекомым, но пошедшая по пути увеличения размеров и ставшая разумной. Где-то там, в мезозое, у них, может, и есть общий предок… а сейчас эльф скорее похож на нас, чем на мокрицу или шелкопряда. Ирония судьбы, да? Будь они противнее внешне, может, мы и дрались бы с ними до конца…

— И все бы погибли.

— Их ведь не так много, — сказал Леонид. — Миллионов десять эльфов. Миллионов сто орков и троллей. Причем без эльфов они мало на что годны, даже тролли. Сильные, но тупые. При вторжении, кстати, люди положили миллиона три эльфов. Четверть от общего количества, представляешь? Ну, положим, один миллион — это те два корабля, которых накрыла наша термоядерная бомба. А два миллиона — в честном бою. И орков-троллей без счета. Штаты полгода сопротивлялись, Германия — четыре месяца. Говорят, у нас Норильск месяц оборонялся. Они на морозе, конечно, медлительнее становятся, но все-таки… Какой-то Норильск — целый месяц. Нашлись решительные люди — дали отпор.

— Это они никель обороняли, — мрачно сказал Иван. — Слушай, чего не хватает, а?

— Хочешь выслужиться? — спросил Леонид.

— Хочу, чтобы это был лучший мундир на осеннем балу.

— С них шкуру надо спускать, а ты им мундиры шьешь. Когда я партизанил, мы попавших в плен эльфов растягивали за руки, за ноги между деревьями и…

— Леня, я не пойму — ты псих или провокатор?

— Я просто их ненавижу. Мои предки-евреи во Второй мировой так немцев ненавидели. Нет, вру, не так. Немцы не все были фашистами. А эльфы — все одинаковы.

— Одинаковых не бывает… — пробормотал Иван. — Наверное, ты потому и не уймешься, что считаешь себя евреем. Вы верите, что выживете, потому что привыкли все время выживать. В Древнем Египте, в фашистском гетто, в Израиле среди арабов. А мы, русские, смирились с тем, что исчезнем.

— Да брось ты… — неловко сказал Леонид и заерзал. — Я вообще еврей по отцу, у них это почти и не считается. А по матери я русский. Кто Наполеона победил? Гитлера? Кто в космос вышел? Кто водородной бомбой два корабля эльфов сжег?

— У каждого народа есть свой предел победам, — сказал Иван. — Победам, поражениям… терпению… Мы чувствовали, что этот предел пройден. Либо китайцы нас завоюют, либо мусульмане. Либо американцы страну на кусочки дорежут и своих управляющих поставят. Чем хуже эльфы? Да, пока шло сопротивление — они зверствовали. Ну так и вы не церемонились, сам ведь говоришь. А теперь все тихо. Экология улучшилась. Я предпочту эльфийские пляски по телевизору смотреть, чем призывы муэдзина или пиндовскую рекламу.

— И чего я с тобой вожусь? — спросил Леонид, помолчав. — Ты будто мертвый. В тебе ни злости не осталось, ни гордости.

— Наверное, задание у тебя такое, — сказал Иван. — Вот и возишься.

У Леонида затвердели скулы. Секунду он смотрел на Ивана так, будто собирался дать по морде.

А потом — неожиданно рассмеялся.

— Ты прав. У меня такое задание. Я из подполья.

— Я догадываюсь, — сказал Иван. — Слушай, как ты думаешь… если рукава заузить? Вот здесь собрать в гофре, а здесь заузить? У эльфов это не принято, но может получиться очень хорошо…

— Иван… — Леонид явно решил не обращать внимания на его вопросы. — Твой клиент будет на осеннем балу. Насколько мы знаем, там присутствует эльфийская королева.

— И что?

— Ты можешь попасть на бал?

Иван только хмыкнул.

— Я знаю, что людей туда обычно не допускают. Но они ведь делали исключение для глав оккупационных зон? Может быть, ты сумеешь уговорить коммандера Ариэля?


— Его так зовут?

— Да.

— Даже если я попаду на бал, что дальше? Ты дашь мне парабеллум?

Леонид несколько секунд колебался.

— Я бы дал. Но они почуют. Если тебя возьмут на бал, то проверят всего. Ни оружие, ни яд — ты ничего не сможешь пронести.

— То-то и оно.

— Нам надо просто убедиться, — сказал Леонид, — что королева эльфов — действительно такая, как мы думаем.

— Ее же показывали по телевизору.

— Только лицо.

— Ну и что?

— Эльфы бесплодны, — сказал Леонид. — Женщины эльфов не способны рожать, внутренние половые органы у них полностью атрофированы.

— А мужчины?

— Мужчины — вроде как способны к осеменению.

— Трутни? — спросил Иван. — Трутни, рабочие пчелы и матка?

— Это наиболее вероятная гипотеза. Все их общество — муравейник, пчелиный рой… всех их рождают королевы.

— И много этих королев?

Леонид пожал плечами.

— Вряд ли на каждом корабле больше одной. И это дает нам шансы. Кораблей осталось двадцать или двадцать один… тот, что сел в Антарктиде, скорее всего погиб. Мы готовимся. Собираем силы. Есть оружие, которое пережило железную чуму. Если мы не станем тратить силы на борьбу с рабочими особями, а попытаемся уничтожить королев…

— Всех не уничтожите. Начнутся репрессии. Прольется кровь. А есть еще орки и тролли.

— И транспортные ящеры. Но они все стерильны. Понимаешь?

Иван засмеялся.

— Вот же затейники. «Братья наши орки…»

— Ну да, действительно братья. Все это разные формы одного биологического вида. Ты попросишь Ариэля взять тебя на бал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что черное и белое не носить, да и нет не говорить. Если я попрошу, то Ариэль никогда не возьмет меня на бал.

Леонид встал. Посмотрел на фотографию на стене.

— Зачем ты ее повесил, Иван? Твою дочь убили эльфы, жена покончила с собой. А ты цепляешься за жизнь, ты боишься разгневать эльфов. Ты коллаборационист, Иван. Можешь выдать меня эльфам, авось будешь на хорошем счету.

— А это мысль, — сказал Иван.

Дверь за Леонидом захлопнулась, и Иван понял, что на этот раз Леонид не вернется.

Он достал коробочку с костяными иглами, выбрал самую тонкую. Отмотал с катушки нить из эльфийского шелка, любезно выдавленную бесплодными эльфийками из желез… чуть пониже спины.

Интересно, так пауки или шелкопряды?

Иван подумал и решил, что сделает ставку на пауков.

— Я не буду больше шить, господин Младший Командующий Ваминэль, — сказал Иван. Эльф не удивился. Они вообще были невозмутимы, эти эльфы.

— Почему?

— Моя дочь связалась с дурной компанией.

— Я знаю.

— Вчера вечером они напали на патруль.

— Я знаю.

— Их схватили. И должны сегодня утром казнить.

— И это я знаю.

— Господин Младший Командующий… я прошу вас… — Иван встал бы на колени, если бы это хоть что-нибудь дало. Но он знал четко и твердо, что лишнее проявление покорности только вызовет раздражение у эльфа. — Прикажите отпустить мою дочь. Я плохо ее воспитывал. Я не смог убедить ее быть покорной. Но я все исправлю. Поверьте.

Он помолчал секунду, не поднимая глаз. Потом добавил:

— Она очень талантлива. Она станет даже лучшим портным, чем я.

Господин Младший Командующий Ваминэль размышлял.

— Они ведь никого не убили…

— Четверых орков.

— Но никто из эльфов не пострадал…

— Ты просишь только за свою дочь? Или за ту девушку и того юношу, что были с ней?

— За всех троих, — сказал Иван, не колеблясь.

— Почему? Вы не связаны биологическим родством. Насколько я знаю людей, их жизнь для тебя не важна.

— Дочь мне не простит, господин Младший Командующий Ваминэль. Если отпустят ее одну, а ее друзей казнят, она не простит мне. Она…

У него кончились слова. Он стоял и ждал. Важно было не заплакать. Эльфы не любят слез, слезы — признак слабости.

— Ты хороший портной, — признал эльф. — Всегда есть те, кого можно заменить, и те, кого заменить нельзя… или трудно.

В кабинете Младшего Командующего — зеленом, увитом цветущими лозами кабинете в Смольном — повисла тишина. Молчал Ваминэль, молчал эльф-ординарец, стоявший за его спиной.

— Иди на площадь, — сказал Ваминэль. Иван не сразу понял, что Младший Командующий обращается к ординарцу, эльфы редко разговаривали друг с другом на человечьем. — Останови казнь. Скажи, что в знак милости и снисхождения смертная казнь заменяется публичной поркой и поражением в правах на семь лет. Людям понравится наше милосердие. В конце концов, ничего страшного не произошло… орки — это всего лишь орки. И поторопись, казнь вот-вот начнется!

Ординарец выскользнул в дверь. Иван наконец-то решился взглянуть на Ваминэля. Эльф смотрел на него спокойно и равнодушно.

Неужели им все-таки ведома доброта и прощение?

Или только голый расчет и прагматизм?

Да будь он благословен, этот прагматизм!

— Сними мерку, — велел Ваминэль. — Я хочу заказать тебе две ночные пижамы. У вас гадкий климат, Иван.

— Да, господин Ваминэль, — прошептал он. — Очень гадкий… Я сошью прекрасные пижамы! Вы будете довольны!

Он снимал мерку, а сам все прислушивался. Показалось — или сквозь закрытые окна с площади донеслось пение свирелей — как всегда перед казнью? Нет, нет, не может быть…

Ординарец вошел очень тихо — Иван только по глазам Ваминэля понял, что в кабинете они уже не одни. Обернулся.

Ординарец что-то певуче произнес.

— Говори по-человечьи, — велел Младший Командующий.

— Я остановил казнь, — сказал ординарец.

Иван почувствовал, как ослабели руки. Слава Богу. Никто не верил. Даже Оля не верила.

А он все-таки смог.

Спас глупую девчонку… Ох, как же он ей всыплет дома! Эльфийские плети медом покажутся!

— К сожалению, казнь уже начиналась, — продолжил ординарец. — Я пришел вовремя, но палач то ли не услышал приказа, то ли был слишком взбудоражен. Одну девушку он казнил. Мне пришлось убить его за неповиновение.

Иван только сейчас увидел, что пальцы ординарца вымазаны в голубовато-зеленой крови. Видимо, он спешил обратно, раз не почистился, эльфы не терпели неопрятность.

— Досадно, — сказал Ваминэль. — Что толпа?

— Люди довольны. Получилось даже более эффектно, господин Ваминэль.

— Хорошо. — Младший Командующий кивнул. — Как звали ту… которую казнили?

Иван до боли сжал кулаки.

— Анна, — ответил ординарец.

Ваминэль вздохнул.

И очень по-человечески произнес:

— Мне жаль. Я хотел тебе помочь, портной.

— Я… я вижу, господин эльф… — прошептал Иван. В головебыло пусто, в груди было пусто. Все стало пустым и ненужным.

— Полагаю, что пижаму ты мне не сошьешь? — почти жалобно спросил Младший Командующий Ваминэль. — Хотя бы одну?

Иван молчал.

— Очень досадно… — произнес Ваминэль. И снова повернулся к ординарцу. — Выпиши господину портному пропуск на свободные перемещения по зоне. И выплати… э… десять тысяч рублей. В благодарность за беспорочную службу.

Иван повернулся и, не спрашивая разрешения, пошел к выходу. Вообще-то за такое могли и убить на месте. Но его даже не остановили.

Уже на выходе его догнал ординарец. Молча сунул конверт с деньгами и пропуск. Право перемещаться по всей пятой оккупационной зоне — по всей бывшей России. С «одним сопровождающим лицом из числа родственников».

Впрочем, эта любезность Ваминэля ему не понадобилась. Жена повесилась этой же ночью — под утро, когда он уснул.

Бабушка пережила ее на неделю.

Иван похоронил их всех в одной могиле — против обыкновения, эльфы выдали тело Ани, хотя и в закрытом гробу, а не скормили троллям. Как раз хватило выходного пособия от Ваминэля, чтобы могила была приличной и на хорошем кладбище.

А на следующий день Иван уехал в Москву. Сокольники, где они жили до оккупации, уже подверглись первичной экологической обработке. Вместо многоэтажных домов стояли крошечные домики с маленькими садиками, как в деревне. Конечно же, для всех бывших жителей Сокольников, даже с учетом тридцатипроцентной послевоенной убыли населения, мест не хватило. Многих отправили на работы в другие города.

Но Ивану выдали ваучер на заселение «по месту прежнего проживания». Возможно, и тут сказалось влияние Ваминэля?

Иван не знал. И даже не хотел об этом думать.

— Тук-тук-тук, — сказал эльф. — Готово? Лучше, чтобы было готово, человек. Иван молча открыл платяной шкаф и снял плечики с мундиром. Лесной Коммандер подошел, принял одежду из его рук. Придирчиво осмотрел мундир.

Казалось, что эльф растерялся.

— Немного… немного необычно. Разве рукава были так заужены?

— Нет, господин эльф. Я долго размышлял, как сделать мундир интереснее, господин эльф. Мне кажется, что такой крой лучше. Он в ваших традициях, господин эльф. Но несет в себе свежую нотку. Крой рукавов… оторочка манжет… овальная горловина, рукава реглан вместо втачных, воротник апаш… Немного необычно, господин эльф. Но свежо и в духе традиций. — Иван помолчал и добавил: — Господин эльф.

— Ты уже так шил для нас? — задумчиво спросил Лесной Коммандер.

— Отдельные элементы — да. Все сразу — нет. Но мне показалось, что это хорошо.

— Я примерю, — сказал эльф, вернул ему мундир и начал раздеваться.

Через пару минут он уже крутился возле зеркала. Выглядело это совсем по-человечески, немного даже по-бабьи. Но эльфы всегда очень серьезно относились к одежде. Ваминэль порой простаивал у зеркала четверть часа — не шевелясь, лишь медленно и плавно меняя одну позу на другую. А потом либо принимал работу, либо велел что-то переделать.

Но как правило, ему все нравилось.

— Хорошо, — сказал наконец эльф. — Хорошо, портной. Несколько необычно… но я надену это. Выбора все равно нет…

Он казался слегка смущенным.

— Я рад, господин Лесной Коммандер, — сказал Иван.

— Ты ожидаешь платы? — спросил эльф.

— Как будет угодно господину эльфу.

— Я заплачу, — задумчиво сказал эльф. — Но после того, как вернусь с бала.

— Как будет угодно…

— Да прекрати ты лебезить! — рявкнул эльф. — Как же мне это надоело… одни ненавидят, другие целуют сапоги…

— Господин эльф, я едва не забыл, — пробормотал Иван. — Это про «ненавидят». Мой сосед Леонид, он стоматолог…

— Ну? — Эльф замер.

— Мне очень неприятно это говорить. Но он бывший партизан. Он убивал эльфов.

— Мы объявили амнистию, — сказал эльф.

— Да, но он по-прежнему ненавидит вас. И он член подполья. Он уговаривал меня попроситься на осенний бал. Они… они думают, что смогут убить вашу королеву.

Эльф не мигая смотрел на Ивана.

— Я думаю, это все потому, что он еврей, — сказал Иван. — Евреи всегда были склонны к бунтам и революциям. Будет лучше, если вы что-то с ним сделаете, господин эльф. Они ведь всерьез замыслили убить королеву.

— Отвратительно, — сказал Лесной Коммандер.

— Совершенно согласен, господин эльф.

— Да не это отвратительно! Ты отвратителен, портняжка! Вы все стали нашими рабами, но все равно грызетесь между собой. Мы презираем орков и троллей, но никогда не станем винить их в наших проблемах!

— Я лишь хочу мира и спокойствия, — сказал Иван.

Эльф морщился, глядя на него. Потом сказал уже спокойнее:

— Не беспокойся, портняжка. Неужели ты подумал, что я доверил тебе шить праздничный мундир, но при этом не приглядывал за тем, как ты шьешь… с кем разговариваешь и о чем разговариваешь. Мы в курсе. Всех их возьмут, когда это станет необходимо.

Иван низко опустил голову.

Эльф пошел к двери. В последний момент остановился. Задумчиво посмотрел на Ивана. С любопытством спросил:

— А ты и впрямь хотел бы попасть на осенний бал?

— Это большая честь… но разве я могу? — тихо спросил Иван.

— Я все-таки Лесной Коммандер, — сказал эльф и хихикнул. Иван понял, что эльф все-таки навеселе, хоть и держался как трезвый. — И я герой. Пусть меня и не любят… Ты мог бы попасть. Но тебе нужна одежда. Нормальная одежда из эльфийского шелка. Я буду ждать у транспорта — ровно один час. Если ты успеешь сшить себе костюм…

Эльф не закончил. Хихикнул и вышел.

Иван постоял, задумчиво глядя на дверь. Потом прошел к рабочему столу. Открыл нижний ящик. Достал простые легкие брюки из обрезков эльфийского шелка. И рубашку — самую простую, без карманов, без вытачек.

Ему оставалось только пришить рукава.

Он не торопился.

— Ты и впрямь гениальный портной, — сказал Лесной Коммандер. Они сидели будто в кабине — костяные пластины на спине ящера поднялись, образуя закрытое пространство, вздулись жировые бугры — будто кресла. Эльф и человек сидели на спине дракона, рысцой бежавшего к центру Москвы, к огромному конусу корабля, севшего там, где когда-то был Кремль. Орки и тролли неутомимо бежали рядом.

— Спасибо, господин эльф.

Лесной Коммандер только махнул рукой. Помолчал, потом достал баночку с медом, подмигнул Ивану, зачерпнул ногтем чуть-чуть и отправил в рот. Весело сказал:

— Для храбрости… Твой сосед рассказывал тебе, что все мы — эльфы, орки, тролли, даже ящеры — рождаемся от одной матери. Что ты об этом думаешь?

— Я не знаю, господин эльф. Если это правда, то это удивительно.

— Это правда, — сказал эльф. — Раз в год, через три месяца после осеннего бала, королева начинает откладывать личинки. Маленькие… — Он показал руками что-то размером с воробья. — Эльфийки пеленают их в шелка и выхаживают. Из некоторых рождаются мужчины. Из некоторых — женщины. А из других… — он покосился в щели между пластинами ящера, — …рождаются другие. Леонид сказал тебе, что королев мало, верно?

— Да, господин эльф.

— Так вот, королева всего одна, портняжка. Королевы начали умирать, а новые не рождались, потому мы и улетели с Элинора. Говорят, что виной всему нехватка меда.

— Меда?

— Ну, наверное, не только меда. Может быть, даже соли. Может быть, даже железа. Там ведь все иное — иной воздух, иная земля, иная пища. Чего-то не хватает. Мы слишком сложно устроены. Вот почему королеве потребовалась Земля. Родятся новые королевы, и мы станем жить здесь.

— Это разумно, господин эльф.

— Ты понимаешь, почему я тебе все это рассказываю?

— Наверное, я не вернусь назад, господин эльф?

— Скорее всего да. Но не бойся. Я не стану тебя убивать. Ты будешь жить в моем дворце.

— Спасибо, господин эльф.

— Будет большой бал, — глядя на приближающийся бурый конус звездолета, сказал Лесной Коммандер. — Эльфийки будут стоять в стороне, и ты среди них. Тебя, конечно, всего проверят. Но даже и не думай сделать шаг к королеве… тебя растерзают на клочки. Ты будешь стоять среди эльфиек. А эльфы станут танцевать. Музыка будет все громче и быстрее… мы будем танцевать… те, кто танцует лучше, кто выглядит достойнее, станут выдвигаться вперед, к подножию трона. К королеве. И наконец останется кто-то один. Самый достойный. Самый красивый. Самый лучший эльф. Его семя и даст начало новому поколению. Это самое великое, самое главное, чего может достичь в своей жизни эльф…

Лесной Коммандер засмеялся.

— Я всего лишь портной, — сказал Иван. — Говорят, что очень хороший. Даже эльфы так говорят. Но я же не солдат. Не воин. Я ничего не мог сделать. Аня не ответила, и Ольга промолчала. Портреты вообще молчаливы.

— Я могу только шить, — сказал Иван. — Я лишь могу очень хорошо шить. Я знаю, что им нравится, даже лучше, чем они сами…

Он посмотрел на мундир Ариэля — самый красивый мундир, который когда-либо носил эльф. И на свой почти законченный костюм.

— Может быть, этого тоже хватит, — сказал Иван.

Впереди была еще половина ночи, а все остальное было уже не важно.

Зал был огромным. Но Иван знал, что дворец королевы почти закончен, и это последний бал, который проводится в корабле. Новый зал будет еще больше, еще красивее. И там будут рождаться новые королевы.

— А ты знаешь, что ты одет в мой шелк? — прошептала ему на ухо эльфийка.

Она стояла за спиной Ивана. Прекрасная, обворожительная. Безжалостная. Иван не сомневался, что если потребуется — она разорвет его на части в одиночку. Если он сделает хотя бы шаг. Или поднимет руку. Или чихнет.

— Великолепный шелк, госпожа эльф, — сказал Иван.

Эльфийка буравила его взглядом, который никак не вязался с улыбкой.

— Я думаю, что Ариэль был не прав, приведя тебя на бал, — сказала она. — Я тебе не верю. Ты сшил для Ариэля прекрасный мундир, но если бы ты мог — ты убил бы королеву.

— Как бы я мог это сделать? — спросил Иван. — У меня нет оружия. Нет яда. Я всего лишь портной.

Эльфийка покачала головой.

— Я тебе не верю…

А эльфы танцевали. Под пение флейт и свирелей, под тонкий мотив клавесина. Сотни эльфов в чине не меньше Младшего Коммандера танцевали у подножия трона королевы.

Королева с улыбкой взирала на них.

Иван несколько раз видел ее по телевизору. Видел — и не мог понять, что же неправильно, что в этом прекрасном лице вызывает страх и омерзение.

Оказалось, что все дело в размере.

Она была ростом метров пять — крупнее любого орка. Изящные острые уши были размером со сковородку. Глаза — размером с детскую головку. В улыбающийся рот можно было целиком засунуть индюшку.

Великанша.

Мать всех эльфов, мать их…

Звенели свирели и флейты. Временами из полукруга эльфиек выступала одна из зрительниц — и уводила кого-то из эльфов из круга. Разочарованного, поникшего, раздосадованного…

Иван смотрел на танцующих.

Сотня.

Полсотни.

Два десятка.

Дюжина.

Пятеро.

Двое.

Лесной Коммандер Ариэль и Младший Командующий Ваминэль.

Оба в его мундирах.

Иван ощутил гордость, смешанную со стыдом. Он и впрямь был лучшим. Он понимал эльфов лучше, чем они сами себя понимали.

Ваминэль в классическом мундире. Все идеально, все традиционно.

Ариэль в его дерзком наряде, одновременно и старомодном, и новаторском.

— Пришло новое время… — прошептала эльфийка за спиной Ивана.

И будто услышав ее слова, другая эльфийка вышла — и увела вздрагивающего от рыданий Ваминэля.

Ариэль остался один перед троном королевы.

Зал взорвался рукоплесканиями.

Ариэль медленно крутил головой — Иван понял, что он ищет его взглядом, и чуть-чуть привстал на цыпочках. К счастью, стража если и заметила движение, то посчитала его за желание получше все разглядеть.

Иван улыбнулся Ариэлю.

И одними губами прошептал:

— Господин эльф?

Лицо Ариэля исказилось яростью, страхом… и опустошением. Он будто обмяк.

— Ты и впрямь стал почти эльфом, портняжка… — прошептала на ухо Ивану эльфийка. — Слушай… а ты не мог бы сшить мне бальное платье?

Иван не успел ответить. Королева медленно поднялась с трона. Протянула гигантскую руку — и обхватила Лесного Коммандера за пояс. Подняла в воздух, перевернула — головой вниз, ногами вверх…

Наступила тишина.

— Наш ветеран… — сказала королева. Голос ее гремел на весь зал, но при этом был удивительно мягок. — Наш герой. Старое поколение, старое время — они дадут начало новому миру. Миру эльфов.

Иван вдруг подумал, что королева держит Лесного Коммандера будто бокал с шампанским, произнося тост. И улыбнулся.

— Тебе выпала великая честь, избранник, — сказала королева, обращаясь к Ариэлю. — Будь счастлив…

И рука королевы понесла Ариэля к лицу — к открывающейся пасти, полной острых клыков…

— Пауки… — прошептал Иван с равнодушной брезгливостью. Ему почему-то было интересно, собирается ли королева сожрать эльфа целиком или ограничится гениталиями.

Но он почему-то был уверен, что не узнает ответа.

Ариэль болтался в руке королевы, приближаясь к пасти, попасть в которую мечтал любой эльф.

Любой правильный эльф, не живший столетиями среди людей.

Ариэль был уже у самого рта, когда из его безвольно болтающихся рук выскользнули-выстрелили длинные когти.

— Ненавижу! — закричал Ариэль, взмахивая руками.

Когти пропороли шею королевы и слева, и справа. Секунду ничего не происходило и Иван испугался, что артерии проходят слишком глубоко даже для эльфийских когтей.

А потом из шеи королевы ударили фонтаны голубовато-зеленой крови.

От рева сотряслись стены. Взмахом руки королева швырнула Ариэля через весь зал — прямо в толпу орущих эльфиек, сомкнувшихся над предателем. Огромное тело, сотрясая пол, шагнуло вперед. Закрутилось, давя кинувшихся на помощь эльфов, заливая их потоками крови. Голова королевы запрокидывалась то на левый, то на правый бок, и кровь фонтанировала все сильнее. Эльфийка за спиной Ивана заверещала и кинулась к королеве, по пути небрежно отшвырнув портняжку к стене.

Стена была теплая, живая. Она вздрагивала, по ней шли судороги — будто корабль умирал вместе со своей госпожой. Иван, прижимая ладони к ребрам — при каждом вздохе грудь отзывалась болью, — подумал, что это оказалось бы совсем уж чудесным подарком эльфов.

Соль… железо… мед…

Какая ерунда.

Мечты и желания — вот самая ядовитая отрава на свете.

Жалко, что Лёня так и не узнает, насколько хорошим портным оказался Иван…

Королева упала и теперь билась в затихающих конвульсиях. Руки ее колотили по пытающимся подойти эльфам, и огромные, будто сабли, когти разрывали их на части. Из толпы вдруг выскользнул Ваминэль — Иван с удивлением увидел, что лицо эльфа залито не только кровью, но и слезами. Младший Командующий что-то высматривал. Увидел Ивана — и побежал к нему.

Иван, до последнего вглядываясь в разодранный мундир, досадливо подумал, что отложные карманы все-таки надо притачивать двойной строчкой.

## Вадим Панов. Дипломатический вопрос[14]

Странная все-таки штука — человеческий мозг.

Многим ученым кажется, что они отлично разобрались в его устройстве, знают, как он функционирует и что означает пульсация каждой клетки. Ученые уверены, что хитрые формулы и термины, которые они щедро рассыпают в статьях и монографиях, дают ответы на все вопросы.

Есть еще шарлатаны, которые заявляют, что познали все нюансы сознания, что овладели глубинными законами, связывающими каждого человека — и миллионера, и бродягу — с Великим Космосом. И многие люди им верят.

А сгусток серого вещества, что прячется в хрупкой оболочке из кости, продолжает делать свое дело. В автономном режиме управляет сложнейшей биологической машиной под названием «человек», механикой и химией жизнедеятельности, реагирует на внешние раздражители, подает предупредительные сигналы хозяину. И оберегает психику от слишком сильных потрясений.

Любой произошедший с тобой кошмар забывается, сглаживается, ретушируется. Иногда этот процесс отнимает некоторое время, иногда он происходит практически мгновенно. Иногда память о пережитом ужасе возвращается, иногда он исчезает из твоей жизни навсегда. Заложенная в мозг программа требует, чтобы сознание хозяина оставалось ясным и спокойным, ибо психическое здоровье является одним из важнейших показателей нормальной работы всего организма, и мозг делает все, чтобы завуалировать кошмар. Превратить трагедию в кино…

В кино, которое случилось не с тобой.

Бор думал, что ему будет сниться завал. Мягкая тяжесть, сковавшая тело. Неподвижность. Думал, что ему будет сниться исчезающий воздух и та красная лампочка аварийного освещения, что тускло моргала где-то справа. Ведь на то оно и аварийное, это освещение, чтобы работать даже тогда, когда помещения бункера сдавило, словно гигантским прессом. Бор думал, что ему будет сниться безнадежность. Не паника, а тоскливое понимание приближающегося конца, символом которого стали вспышки справа. Отключить лампочку Бор не мог, отвернуться тоже, поэтому он почти сутки смотрел, как его могила периодически освещается красным. Несколько раз он проваливался в забытье. Несколько раз плакал, принимался кричать, надеясь привлечь внимание спасателей. Два раза начинал считать вспышки.

Когда его вытащили, Бор был без сознания, в себя пришел через трое суток, и, осознав, что жив, почти сразу подумал, что каждую ночь будет видеть во сне пережитое: неподвижность, уходящий воздух и красные вспышки лампочки аварийного освещения…

Ничего подобного.

Ему действительно снились сны о трагедии. Но сны, больше похожие на кино. В этих снах он видел город с высоты птичьего полета. Или корабельного полета? Он видел разноцветные крыши домов, видел подметенные улицы, одетые в зеленое деревья, неспешно ползущие по мостовым машины и большой фонтан на главной площади. Он видел людей… А потом он видел приближающиеся ракеты. Серебристые, с красными головками сигары, стартовавшие из далекого пригорода. Он видел белесые следы, что оставляли они в голубом небе, и взрывы. Он видел, что ни одна ракета не достигла цели. А потом он видел накатывающуюся на город волну…

Странный сон видел Бор. Правдивый, но странный. Похожий на кино, что случилось не с ним. Он не должен был видеть этот сон, потому что находился в бункере. Не мог видеть крыши домов, потому что сидел глубоко под ними. Это был не его сон.

Но Бор смотрел его каждую ночь.

И оставался спокоен.

Ведь кино случилось не с ним.

Странная все-таки штука — человеческий мозг.

Бор отбросил одеяло и встал с кровати. Потянулся. Подошел к окну, открыл жалюзи и улыбнулся солнцу.

«Я жив!»

«Я жив!!!»

Корабль вынырнул из-за Луны и достиг орбиты Земли быстрее, чем операторы, получающие информацию с разведывательных спутников, успели понять, что происходит. Не то чтобы доложить начальству о чрезвычайной ситуации, а просто — понять. Не было у них на это времени, не осталось. Слишком быстро двигался внезапно появившийся на мониторах объект. Невозможно быстро для земной техники, невозможно быстро для кометы или астероида. А потому все операторы, все без исключения, замерли, ошарашенео наблюдая за приближением корабля. Да и то, что речь идет именно о корабле, о космическом корабле — о ВНЕЗЕМНОМ космическом корабле! — операторы сообразили чуть позже. И только потом они узнали, что в приблизительном переводе с двиарского этот корабль назывался «квадрантный крейсер второго ранга». Но это было потом.

Вызванная изумлением пауза длилась около пятнадцати секунд. И в тот момент, когда первый пришедший в себя оператор выкрикнул: «Черт! К нам прилетели!», Корабль уже входил в плотные слои атмосферы. А когда у главнокомандующих различных армий зазвонили телефоны, когда они одинаково хмурили брови, пытаясь понять, что именно им пытаются сообщить, крейсер двиаров завис над озером, вокруг которого раскинулся город.

Двиарская техническая мысль развивалась без участия Голливуда и любителей НЛО, а потому квадрантный крейсер второго ранга не был похож ни на блюдце, ни на диск, ни на творения дизайнеров фантастических телесериалов. У него были крылья для маневрирования в атмосфере, его формы отличались плавностью линий, и он казался огромным. Вот и все, что могли сказать задравшие головы жители города.

Примерно десять секунд корабль висел в тысяче ярдов над поверхностью, а затем в его днище открылся огромный люк, послышалось громкое гудение, и из озера стал расти огромный водяной столб. Вверх. К кораблю.

Вода обычно спокойного озера забурлила. Лодки и яхты, на которых коротали летний день многие жители города, потеряли управление и были захвачены гигантским водоворотом. Раздались первые крики ужаса. До главнокомандующих, которым сбивчиво излагали ситуацию, наконец-то дошло, что происходит.

А из расположенной в пригороде базы ПВО вылетели четыре ракеты…

В столовой оказался только Цвейг. Седенький старичок, как обычно, одетый в черный костюм с обязательным черным галстуком, белоснежную сорочку и блестящие туфли, допивал кофе, поглядывая в разложенную на столе газету. Увидев Бора, он улыбнулся и вопросительно поднял брови, что означало приглашение. Бор ответил на улыбку и присел за столик старика. — Доброе утро, профессор.

— Доброе утро, Бор. Как вы спали?

— Неплохо.

— Видели сон?

— Да.

С первого дня знакомства между Цвейгом и Бором установились теплые отношения. Профессор не скрывал, что молодой мужчина напоминает ему сына, Бору, в свою очередь, импонировали ум Цвейга и внутренняя сила, что позволяла старику держаться. А потому единственным человеком, помимо врачей, которому Бор рассказал о своем странном сне, стал именно Цвейг.

— А вот мне ничего не снится. — Старик сделал маленький глоток кофе. — Абсолютно ничего…

Ответить Бор не успел. Цвейг вернул чашку на стол и, снова улыбнувшись, постучал пальцами по развернутой газете:

— Забавно наблюдать, как журналисты высасывают статьи из пальцев. Почти два месяца двиары находятся на Земле, а ничего нового в прессе так и не появилось. Все статьи в той или иной форме повторяют то, о чем говорилось в течение первой недели.

— Служба безопасности каждый день отлавливает репортеров, пытающихся пробраться на базу, — заметил Бор. — Последний переоделся солдатом.

— Им нужна информация. Люди хотят знать, что происходит.

— Они думают, что правительства засекретили данные.

— Вот именно.

— И не верят правде.

— Человек хочет верить в то, во что он хочет верить, — обронил старик.

Информационный вакуум раздражал общество, раздражал журналистов и раздражал правительства. Картинки висящих на орбите четырех двиарских кораблей давно приелись. Немногие изображения самих двиаров были изучены под микроскопом. Ученые и уфологи забрасывали журналистов своими теориями и домыслами, высказывали предположения, откуда взялись двиары, что представляет собой их общество и к чему приведет встреча. В первое время ученых и уфологов внимательно слушали, затем интерес к ним пошел на спад. Общество желало выслушать самих двиаров или, на худой конец, правительство, которое обязано провести переговоры и доложить. Общество желало знать правду.

А правда заключалась в том, что информации не было.

Двиары молчали. Общество злилось. Правительства лепили хорошую мину при плохой игре.

— Полагаю, рано или поздно все встанет на свои места, — протянул Бор, вчитываясь в меню.

— Согласен, — кивнул Цвейг.

И покосился на официанта, терпеливо ожидающего заказа Бора.

Кормили в столовой великолепно. Тот деятель из правительства, фамилии которого Цвейг не запомнил, заявил на всю планету, что «мы ничего не пожалеем для тех, кто пережил ужасную катастрофу», и слово сдержал. Апартаменты, в которых разместили выживших жителей города, не уступали люксам лучших отелей. Многочисленные горничные следили за порядком. За здоровьем горожан наблюдала целая рота медицинских светил. А в столовую командировали высококлассных поваров, способных приготовить любое блюдо.

На этой же базе находились и четверо двиаров, являвших собой временное представительство на Земле. Четверо инопланетян, которые с любопытством выслушивали истории землян, но молчали о себе.

Бор захлопнул меню, строчки которого переливались французскими, английскими, русскими, китайскими и японскими названиями, и попросил:

— Сначала грейпфрутовый сок, затем большой стейк с жареной картошкой, большую кружку кофе и два круассана.

Официант записал и удалился.

Цвейг, заказавший еще одну чашечку кофе по-турецки, отложил в сторону газету и внимательно посмотрел на Бора.

— Друг мой, я хочу вам кое-что сказать…

— Я не верю! Висящий на стене телевизор невозмутимо демонстрировал снятую с вертолета картинку горящего города. Города ли? Ни одного уцелевшего здания, ни одного уцелевшего дерева, ни одного автомобиля. Лишь черная смесь, в которую сплавились камни, сталь и стекло. Местами еще горит. Местами дымит.

И ни одного человека.

— Я не верю!

— Придется поверить, господин президент.

А над черным пятном, некогда бывшим городом, неподвижно завис чужой корабль. Как автограф злого художника, написавшего беспощадную картину.

— Согласно последней переписи, там жило около четырехсот тысяч человек…

— Энергетическая вспышка огромной мощности…

— Мы не можем понять, чем они ударили…

— Размеры инопланетного корабля составляют…

— Они не выходят на связь…

— Это Голливуд, мать вашу! — прорычал президент. — Голливуд договорился с CNN и гонит эту чушь! Это реклама нового блокбастера!

Сжав кулаки, он сидел за столом и не сводил взгляд с телевизионного экрана. Звук отключили — чтобы все понять, достаточно было видеть.

— Боюсь, господин президент, это не Голливуд, — тихо произнес стоящий позади Гендерсон.

— Это вторжение! — рявкнул генерал. — Война!

— Инопланетяне более не предпринимают враждебных действий и не выходят на связь, — по-прежнему негромко напомнил Гендерсон.

— Ну и что?

— На то, чтобы появиться в нашей системе, достичь Земли и уничтожить город, у них ушло меньше пяти минут. С тех пор прошло еще двадцать, а они ничего не предприняли. Я полагаю, наши гости пребывают в некоторых сомнениях…

— Чушь! Это вторжение!

— Срочное сообщение! — В Овальный кабинет ворвался офицер. — Приближаются еще три корабля!

— Когда они будут здесь?

— Если сохранят свою скорость, то не меньше, чем через два часа.

— Первый удар продемонстрировал мощь, — немедленно отреагировал генерал. — Теперь не спеша подтягиваются главные силы. Они знают, что мы их видим, и не торопятся. Дают нам возможность осознать, что война проиграна.

— Проиграна? — Президент жестко посмотрел на военного. — Она еще не начиналась!

— Так отдайте приказ!

Их взгляды встретились на фоне картинки горящего города. Четыреста тысяч погибших. Черное месиво из камней и стали.

Гендерсон покачал головой и чуть склонился, намереваясь прошептать президенту несколько слов, но тот уже принял решение:

— Что у нас есть в этом районе?

Генерал расцвел в улыбке.

— Неподалеку стоит ударная авианосная группа. План уже разрабатывается…

— Сколько времени потребуется истребителям, чтобы достичь цели?

— Полчаса.

— Мы атакуем!

— Им потребовалось пять минут, чтобы уничтожить целый город, — напомнил Гендерсон.

— Мирный город, — отрезал генерал. — Теперь им предстоит встретиться с военными.

— Приступайте к операции!

— Но это территория другой страны, — бросил свой последний козырь помощник президента. — Суверенитет…

— Что за страны? — поинтересовался президент, но прежде, чем Гендерсон произнес название государства, продолжил: — Впрочем, не засоряйте мне голову деталями. Генерал, вы получили приказ!

— Есть!

— Гендерсон, немедленно тащите сюда CNN и напишите мне короткую речь. Что-нибудь о том, что наша страна встает на защиту мировой цивилизации, дает отпор агрессорам и бла-бла-бла в том же духе. Пусть госдеп свяжется с туземным правительством и сообщит, что через десять минут его границу пересекут наши истребители. — Президент покосился на телевизор. — И принесите мне диск с «Днем независимости»!

— Я знаю, вы бы никогда не спросили, что заставило меня изменить решение, — медленно произнес Цвейг. — Вполне возможно, вы бы подумали бог весть что о мотивах или… обо мне. А для меня очень важно, Бор, чтобы вы, именно вы, думали обо мне так, как я того заслуживаю. — Поверьте, профессор, я бы никогда…

Но старик выставил перед собой ладони, останавливая молодого собеседника:

— Бор, прошу вас, позвольте мне закончить. Для меня это очень непростой разговор.

— Извините, — пробормотал Бор. — Конечно…

И отвел взгляд.

Цвейг взял со стола чайную ложечку, повертел ее, собираясь с мыслями, и продолжил:

— И ни в коем случае не думайте, что этот разговор я провожу по чьей-либо просьбе.

— Не буду.

На этот раз старик не отреагировал. Но паузу выдержал и, помолчав, произнес:

— Я изменил решение, друг мой.

— Я уже понял.

Профессор вновь не услышал собеседника. Он вертел чайную ложечку и твердил ей:

— Я изменил свое решение… Изменил…

А Бор смотрел на чистую льняную скатерть и хотел выпить джина. Без тоника. Без ничего. Чистого, неразбавленного джина.

В тот день Цвейг в одиночестве отправился в загородный гольф-клуб. Попрощался с женой, с внуками, пообещал на обратном пути заехать в супермаркет, вышел из дома, что стоял почти в самом центре города, сел в машину и поехал. Он не слушал радио, предпочитая управлять машиной под записанного на CD Листа, а даже если бы и слушал, то это ничего бы не изменило — по радио не успели ничего сказать. Он не видел зависший над городом корабль двиаров. И, разумеется, не заметил старта ракет.

Он радовался летнему дню, предвкушал интересную партию со старыми друзьями и слушал любимую классику.

А в какой-то момент вдруг почувствовал, что машину поднимает в воздух и несет. Вот и все, что Цвейг успел почувствовать до того, как взрывная волна швырнула «БМВ» в чей-то бассейн.

Профессору невероятно повезло. Как впоследствии выяснили эксперты, его подбросило первой волной, воздушной, и то, что машина оказалась в укрытии, в итоге спасло ему жизнь. Старик отделался несколькими переломами, ожогами и сотрясением мозга. А вот владельцы бассейна, находившиеся в этот момент в доме, сгорели заживо во второй волне, огненной.

А еще сгорели сын Цвейга, невестка, жена и три внука.

И еще четыреста тысяч человек.

— Какое-то время я жалел, что уехал из дома в тот день, — продолжил Цвейг. Считал, что должен был остаться. Или присоединиться к своим близким. В шестьдесят два года трудно смириться с тем, что жизнь… что все, чего достиг… — Старик чувствовал, что говорит не то, что к достижениям его беда не имеет никакого отношения, что если он не скажет правду, то исповеди не получится. Но как же трудно сказать правду! Трудно. Но можно. Цвейг сделал усилие и закончил: — Трудно смириться с тем, что остался совсем один. — Поднял взгляд на Бора. — Не сочтите кощунством, но мне кажется, что вам легче. Ведь я знаю, кого потерял. Помню сына в пеленках… помню, как привезли внуков из родильного дома. Все помню.

А Бор не помнил ничего. Вот только никто не давал гарантию, что однажды он не вспомнит… и никто не давал гарантию, что тогда случится.

— Вы молоды, вы можете начать… не с чистого листа, конечно, но заново. А я… А я обречен умереть, окруженный лишь своими воспоминаниями.

Исповедь Цвейга пока не объясняла причину, по которой он поменял свое решение, но Бор молчал, не пытался направить разговор в нужное русло. Захочет — скажет, не захочет… в конце концов, это его решение.

— Как я уже сказал, подобные мысли заставили меня подумать о том, чтобы присоединиться к близким. Как вы понимаете, я не делился этим замыслом с психологами, наоборот, старался делать вид, что их труды приносят успех, а сам разрабатывал план… Но… Но наша миссия заставила меня отложить его реализацию. У меня появилось дело, которое нужно довести до конца. В память о тех, кто жив только в моих воспоминаниях. О тех, кого я люблю. И то решение, что я принял на предварительных слушаниях, показалось мне правильным. Теперь же мне кажется, что оно стало результатом эмоций.

— Только под влиянием эмоций мы и принимаем решения, за которые потом не стыдно.

— Почему?

— Потому что все остальное — это результат договоренностей и компромиссов.

— Нет, — покачал головой Цвейг. — Нет. Все не просто так. Не просто так я уехал в тот день. Не просто так нам дали этот месяц. Мы должны обдумать. Успокоиться. Прийти в себя. Забыть об эмоциях. И понять…

— Что? — не сдержался Бор. — Что понять?

— Что жертва не только приносит горе, но и демонстрирует хрупкость и ценность человеческой жизни.

— Жертва? Или убийство?

— Мы заплатили огромную цену. Но нас ждут звезды. К ним полетит кто-то другой, не мой сын, не мои внуки, но ведь полетят. И я подумал, что злость — не самый лучший спутник в этом путешествии. Мир изменится, обязательно изменится, и, вполне возможно, именно наше решение станет одним из первых толчков к этому. Возможно, нам суждено еще раз напомнить людям, что нужно ценить жизнь и уметь прощать ошибки.

— Я не буду с вами спорить, — едва слышно произнес Бор.

— Я и не собирался, — с грустной улыбкой ответил Цвейг. — Повторюсь, Бор, я не пытаюсь перетянуть вас на свою сторону и навязать свою точку зрения. Я просто хотел, чтобы вы думали обо мне так, как я того заслуживаю, чтобы между нами не было недопонимания. Для меня это очень важно, поскольку в мире осталось не так уж много людей, которые меня знают.

— Я уважаю ваше решение, профессор, — вздохнул Бор. — И немного завидую: вы обрели душевный покой.

— А вы?

— Я не знаю, что у меня отняли, не знаю, за что должен прощать. И это незнание гнетет меня. Иногда мне кажется, что мне повезло. Иногда, я чувствую себя самым несчастным человеком на земле. Вы умрете, зная, кто вы. А я, даже если проживу долгую счастливую жизнь, так и не вспомню своих родителей. Я не могу найти равновесие, а потому не буду менять своего решения.

— И я уважаю его, — кивнул Цвейг. И поднялся со стула. — Я, пожалуй, схожу в библиотеку. Не присоединитесь ко мне после завтрака?

— Возможно.

— С удовольствием встречусь с вами.

Старик ушел, прихватив с собой газету, в которой не было новостей. Официант принес мясо с картошкой и забрал пустой бокал из-под сока.

А Бор сидел и комкал в руках салфетку.

Случайно так получилось или нет, так и осталось загадкой, однако скорость трех приближающихся к Земле кораблей резко увеличилась в тот самый миг, когда первый истребитель оторвался от палубы авианосца. А когда эскадрилья приблизилась к границам государства, крейсера двиаров уже зависли над Вашингтоном, Пекином и Москвой. Просто зависли в шести милях над столицами, не предпринимая никаких действий, но этот молчаливый жест был весьма красноречив. Выбранная пришельцами высота не позволяла разглядеть корабли простым гражданам, об их присутствии знали только военные, а потому паники удалось избежать. Однако сами военные уже получили информацию о том, что новые объекты в разы превосходят первый, и можно было только догадываться, какое вооружение они несут.— По-прежнему молчат?

Президент с надеждой посмотрел на генерала, тот пожал плечами.

— Мы пытаемся связаться…

— Как вы пытаетесь? Как?! Вы ведь не знаете, какая аппаратура у них стоит?!

— Наверняка они имеют понятие о радиоволнах…

— Заткнитесь!

В кабинет вошел Гендерсон. Как обычно, спокойный и, как обычно, незаметный.

— Господин президент, я сказал журналистам, что пресс-конференция откладывается.

— Отменяется? — вскинулся генерал.

— Откладывается, — невозмутимо повторил Гендерсон. — Я полагаю, через некоторое время нам будет что сообщитьнации.

— Ах, вы полагаете…

— А сейчас, я полагаю, было бы разумным отозвать истребители, — продолжил помощник президента. — Продемонстрировать, так сказать, жест доброй воли.

— Они уничтожили город!

— И вы надеетесь, что наши истребители с ними справятся?

Генерал покраснел. Гендерсон перевел взгляд на президента.

— Тревога объявлена, войска приведены в полную готовность, мы можем атаковать в любой момент, а потому, я полагаю, необходимо проявить выдержку.

— Они держат нас за горло, — прошептал президент. И покосился на потолок кабинета, имеющего форму неправильного круга. — Я не хочу умирать.

— И не надо, — мягко произнес Гендерсон. — Тем более что поведение инопланетян кажется мне несколько странным для тех, кто собирается воевать. За исключением удара по городу, они не предприняли никаких действий.

— Генерал, отзывайте истребители, — распорядился президент. Высказанные помощником предположения насчет пришельцев явно придали ему уверенности. — Подождем.

— Чего? — хмуро поинтересовался военный.

— Переговоров, — пожал плечами Гендерсон. — Не сомневаюсь, что инопланетяне выйдут на связь.

Он не ошибся.

Через пять минут после того, как истребители легли на обратный курс, последовал краткий сеанс связи с повисшим над Вашингтоном кораблем двиаров. А затем президент вышел в прямой эфир и сообщил землянам, что пришельцы не вынашивают планов порабощения планеты, глубоко сожалеют о жертвах и готовы принять участие в спасательной операции.

В первые дни на базе было очень тихо, как на кладбище. Как на кладбище для живых, точнее — для выживших. И хозяева базы — военные, и медики, которых перебросили на помощь горожанам, — изо всех сил старались быть незаметными. Переговаривались вполголоса, не включали телевизоры и радио, и даже солдатский бар, прежний центр веселья, превратился в зону тишины. Специальных приказов начальство не издавало, люди сами понимали, что довелось пережить горожанам, а потому вели себя соответственно. Почти на две недели главными звуками на базе стали сдавленные или громкие рыдания, истерические крики да тихий шелест многочисленных психологов.

А потом, постепенно, горожане стали возвращаться к жизни. К нормальной жизни. К спокойному восприятию реальности. Голоса становились все громче и громче, в апартаментах заработали радиоприемники и телевизоры, причем настраивались они не только на новости, но и на развлекательные программы. Во время Суперкубка по футболу двое мужчин из выживших присоединились к солдатам в баре и отчаянно болели за своих любимцев. А после шумно обменивались впечатлениями. Смеялись.

Жизнь брала свое.

Воспоминания о пережитой трагедии смазывались, боль утраты притупилась. Люди стали задумываться над тем, что будет дальше.

И полностью сосредоточились на миссии, которую им предстояло исполнить.

— Чертова железяка!

— А я выиграла!

— Я тоже выиграю!

Голоса перекрыли даже музыку, что лилась из «игровой» гостиной — большого помещения, в котором несколько недель назад администрация расставила различные автоматы. Жетоны бесплатно, выигрыши — теми же жетонами, которые ничего не стоили, однако пребывание в «игровой» стало одним из любимейших занятий горожан.

Сквозь грохот популярной группы Бор сумел различить характерное гудение заработавшего автомата, а затем звон посыпавшихся жетонов.

— Я снова выиграла!!! Айвен, милый, я тебя делаю!

Мужчина ответил неразборчиво.

Бор поколебался, но затем все-таки вошел в гостиную.

— Привет, ребята! Как дела?

— Полтора килограмма против двух, — буркнул Айвен, недовольно кивая на весы. — Она меня обыгрывает.

— Просто сегодня мне везет, милый, — отозвалась Линда.

— Гхкм… — кашлянул мужчина.

— Милый… — Девушка покинула свой автомат, подошла к Айвену и обняла его за шею. — Ты ведь не обижаешься, правда?

И легонько укусила его за ухо.

Мужчина довольно улыбнулся.

— Конечно, нет.

— Вот и славно. — Линда перевела взгляд на Бора. — Будешь играть?

— Не хочу. Просто посижу с вами. Может, принесу Айвену удачу.

— Может быть. — Она вернулась к своему «однорукому» и закурила сигарету. Рассмеялась. — А может быть, и нет.

Вдавила жетон в железное нутро и дернула за рукоять.

Линда и Айвен пришли в себя первыми. Самые молодые из выживших. Ему двадцать четыре, за плечами неудачный брак с сокурсницей и вялое начало карьеры на научном поприще. Семья жила вдали от города, в провинции. Ей едва исполнился двадцать один. Она рыдала, вспоминая родителей, но рядом оказался Айвен. Примерно через неделю после трагедии Линда осталась ночевать в его апартаментах, и с тех пор молодые люди не расставались.

И свое решение они изменили первыми. И не стали делать из этого секрета, сообщили всем, что месть, на их взгляд, не красит землян перед галактическим сообществом. А еще через пару дней Бор накачал Айвена виски в баре, и тот проговорился, что, изменив решение, стал миллионером.

«Не будь дураком, мужик, наших не вернешь, а нам надо жить дальше».

Бор не стал упрекать парня и не стал никому рассказывать о том, что узнал причину перемены решения. Тем более что секретом это вряд ли осталось. В течение следующей недели аналогичное предложение поступило некоторым другим выжившим. Не всем — опытные психологи не рекомендовали, в частности, обращаться к Цвейгу и Бору, но перед остальными зашуршали наличные, заманчиво замельтешили цифры на банковских счетах, и сладким медом потекли в уши слова: «страховка» и «возмещение ущерба».

Кто-то очень хотел, чтобы горожане поменяли принятое на предварительных слушаниях решение.

— Это история! Мы творим историю! — Не в силах сдержать возбуждение, президент метался между помощниками и повторял, повторял, повторял: — Я войду в Историю!! Галстук слегка сбился, прическа слегка растрепалась, в руке зажат стакан с виски. Но это все ерунда: перед встречей президента поправят, причешут, отнимут алкоголь. К тому же где-то в соседних комнатах прихорашивали первую леди, а она имела на муженька колоссальное влияние и могла одним взглядом заставить его вернуться к соблюдению этикета.

— Обо мне будут помнить поколения! — Президент глотнул виски. — Обо мне!!

Два подхалима немедленно затрещали насчет «величайшего вклада в развитие цивилизации», что внес нынешний хозяин Белого дома. Президент благожелательно внимал. Остальные помощники улыбались дежурными улыбками, демонстрируя, что разделяют радость руководства. Они в Историю не войдут. Ни те, кто уговорил власти государства допустить к месту трагедии обширный десант американских военных спасателей, а затем — перевезти выживших на американскую военную базу. Ни те, кто давил на правительства других стран, заставляя их «объединиться ради общего блага», под главенством белоголового орлана, разумеется. Ни те, кто вел предварительные переговоры с двиарами, обсуждая место и время первой официальной встречи.

Об этих людях общество помнить не будет. Зато вознесет на пьедестал раскрасневшегося ковбоя, у которого давно пора отнять стакан с виски.

— Трансляция будет идти в прямом эфире?

— Разумеется, господин президент, — подтвердил Гендерсон.

— На все страны?

— Абсолютно на все.

— Хорошо.

Первоначально двиаров думали встретить на лужайке перед Белым домом, однако, подсчитав количество приглашенных, от этой идеи решили отказаться. На первый официальный контакт с инопланетным разумом пожелало приехать несметное количество важных, суперважных и суперсуперважных персон. Президенты, премьер-министры, канцлеры, председатели, диктаторы и царьки. И каждый — со своей свитой. Американские сенаторы и американские конгрессмены, куда же без них? Ведущие бизнесмены планеты. Бюрократы из ООН и Евросоюза. Высшие офицеры. Все хотели приобщиться к Главному Событию В Жизни Планеты.

Помощникам президента удалось сделать невозможное — удержать число непосредственных участников церемонии в пределах трех тысяч голов. Однако от лужайки перед Белым домом пришлось отказаться, и потому мероприятие решили провести в…

— Господин президент. — Гендерсон посмотрел на часы. — Наш выход.

— Сейчас… — Лидер демократических сил планеты потянулся к графину с бурбоном.

— Господин президент…

— Дорогой, я готова! — В комнату впорхнула первая леди. — Идем!

— Конечно, милая. — Стакан молниеносно исчез в руках кого-то из подхалимов, а вокруг президента засуетились гримеры. — Через минуту я буду готов.

Гендерсон быстро обвел взглядом присутствующих: сосредоточенный госсекретарь, мрачный генерал, как всегда, вальяжный директор ЦРУ… Все в порядке. Все готовы.

Изначально сценаристы церемонии, с подачи CNN, надо полагать, предлагали обставить появление двиаров максимально эффектно, хотели, чтобы инопланетяне спустились на площадь на каком-нибудь летающем аппарате и вышли из него в космических скафандрах. Однако Гендерсон отказался даже обсуждать эту чушь с инопланетянами. Вместо этого четверо пришельцев просто вышли из кулис под гром оваций и захлебывающиеся вопли ведущих прямую трансляцию репортеров. Все жители планеты припали в экранам телевизоров, жадно разглядывая двиаров, а те, нисколько не смутившись — Гендерсон давно отметил, что инопланетяне весьма сдержанны — переждали приветственный шум и только после этого церемонно поздоровались с президентом, сотворив, таким образом, Великий Исторический Акт.

Следующим шагом, согласно сценарию, должно было стать обращение к жителям Земли. Главный из пришельцев подошел к микрофону, отпустил очень вежливое, но и очень скупое приветствие, состоящее всего из трех предложений (и трижды прерванное овациями), а затем, выдержав небольшую паузу, неожиданно произнес:

— Нам всем тяжело думать о том, что первая встреча двиаров с жителями планеты Земля омрачилась ужасной трагедией.

Президент состроил скорбную мину, ожидая, что последует предложение почтить память погибших горожан. Первая леди вздохнула. Гендерсон насторожился.


— Нам тяжело думать о том, что в ней виноваты мы. Кровь и смерть не могут стоять между теми, кто планирует жить в дружбе и согласии. А потому, прежде чем между нашими державами начнутся официальные переговоры, необходимо судить офицера, виновного в случившемся несчастье.

Президент вздрогнул. Гендерсон поджал губы, догадавшись, что у него появилась еще одна головная боль.

— Согласно принятым у нас законам, судить нашего офицера будут выжившие жители города, и только они. И если хоть один человек из них потребует смерти, офицера должны казнить.

Три тысячи важных, суперважных и суперсуперважных голов задвигались, обмениваясь удивленными взглядами.

— Он шутит? — шепотом поинтересовался у Гендерсона президент.

— Боюсь, что нет.

— А теперь мы должны удалиться, — спокойно закончил инопланетянин. — Мы не имеем права находиться среди официальных лиц до тех пор, пока не будет улажен этот дипломатический вопрос.

В этот день Бор так и не добрался до библиотеки. Он не хотел общаться с Цвейгом. Исповедь старика еще бередила душу, и Бор знал, что не сможет нормально общаться с профессором. Должно пройти время. Примерно час Бор наблюдал за играми Айвена и Линды, а после того, как в гостиную подтянулись остальные товарищи по несчастью, покинул ее, намереваясь вернуться в свои апартаменты, но в коридоре повстречал офицера, который препроводил Бора в комнату для переговоров — роскошный кабинет, где выжившие общались с официальными лицами.

— Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче?

— Я недавно позавтракал.

— Разве я предлагаю еду?

— Я ничего не хочу, — буркнул Бор.

— Как знаете.

На этот раз американцев было двое. Генерал Поттер, которого Бор знал по нескольким предыдущим визитам, и невысокий плотный мужчина с цепким взглядом — этот явился впервые.

— Называйте меня мистер Гендерсон, — сообщил он, наливая себе коньяк. — Я работаю на правительство.

— Какой страны?

— Догадайтесь.

Бор хмыкнул. Мужчина мгновенно ответил дружелюбной улыбкой и поинтересовался:

— Может, все-таки будете коньяк?

— Давайте, — сдался Бор.

— Вот и славно.

Генерал от спиртного отказался. Нахохлился, наблюдая за непринужденно текущим разговором. Ему явно не терпелось перейти к делу.

— Как вам здесь, мистер Бор?

— Ваше правительство сделало все, чтобы было хорошо.

— Но…

— Но понятия «хорошо» для меня еще долго не будет существовать. И вы в этом не виноваты.

— Понимаю, — кивнул Гендерсон. — Тем не менее рано или поздно это произойдет. И вы в это верите.

— Во что?

— Что когда-нибудь вам станет хорошо.

— Верю, — поколебавшись, ответил Бор.

— Это главное, — серьезно произнес Гендерсон. — Это то, ради чего стоит жить. Надеяться на лучшее. Верить в то, что когда-нибудь вы снова станете сильным.

— Разве сейчас я слаб?

— Вы переживаете непростой период.

— Это верно. — Бор опустил голову.

И не заметил, как блеснули глаза собеседника.

— Сейчас…

Но Поттер, которому надоело молчать, не позволил Гендерсону продолжить:

— Ты не изменил свою точку зрения?

Бор покачал головой.

— Инопланетянин должен умереть.

— Мы не говорим «инопланетянин», мы говорим «гость», — попытался вклиниться в разговор Гендерсон.

— Вот и говорите, — отрезал Бор.

Расслабленность, в которую его начал погружать Гендерсон и которая должна была привести к сомнениям, исчезла. Он вновь замкнулся в себе.

— Что ж, парень, в таком случае тебя ожидают весомые неприятности. Для начала…

— Генерал, не будем забегать вперед, — раздраженно оборвал Поттера помощник президента. — У вас еще будет возможность объяснить мистеру Бору, в какой именно блин вы его раскатаете. А глядя на вашу манеру вести разговор, я сомневаюсь, что мистер Бор понимает всю тонкость момента.

— О тонкостях момента мне рассказывали едва ли не сотню раз, — предельно вежливо ответил Бор.

— Но не я, — уточнил Гендерсон.

— Не вы.

— Выслушаете?

— Почему нет?

— Спасибо. — Гендерсон добавил коньяка себе и Бору, сделал маленький глоток, вернул бокал на стол и начал: — Глупо говорить пошлыми фразами, но именно они, как ни странно, наилучшим образом описывают ситуацию: человечество вступает в новую эпоху. Заканчивается детство. Фантастические книги стали реальностью. Нас ожидает колоссальный рывок вперед и вверх, к звездам. Двиары держат слово, ничего не рассказывают, но даже поверхностный анализ показывает, что теорию относительности можно выбрасывать в корзину. Во всяком случае, требуется пересмотр основных постулатов…

— Какое отношение это имеет к нашему вопросу?

— Мерзавец, — проворчал генерал.

— Я же велел заткнуться, — очень ровно и очень спокойно произнес мистер Гендерсон.

В комнате воцарилась тишина. Поттер покраснел, но не пикнул. И Бор понял, что на этот раз разговаривает с действительно большой шишкой.

— Очень хорошо, что вы сказали именно так: наш вопрос, — как ни в чем не бывало продолжил Гендерсон. — Это действительно наш вопрос. Проблема, которая касается каждого жителя Земли.

— Проблемы нет, — пожал плечами Бор. — Капитан А-Рруак совершил преступление и должен понести наказание.

— Капитан А-Рруак раскаялся.

— Погибших людей его раскаяние не вернет.

— Но ваше упорство может привести к тому, что гибель города окажется… напрасной.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Бор.

Гендерсону вновь удалось зацепить его.

— Двиары, как я уже говорил, слово держат, однако из их обмолвок и случайных оговорок можно сделать вывод, что Земля находится довольно далеко от наиболее заселенных областей Галактики. Мы на отшибе. К тому же мы не достигли уровня развития, способного заинтересовать соседей. Грубо говоря, мистер Бор, мы нуждаемся в них гораздо больше, чем они в нас. Мы обязаны добиться того, чтобы этот контакт не оказался единственным. Чтобы двиары не покинули Солнечную систему навсегда. Мы обязаны использовать выпавший нам шанс на сто процентов.

— Двиары сами предложили судить своего офицера.

— Двиары чтят закон. Но есть буква, а есть дух. И у нас есть выбор: отомстить, показав всей Галактике, что мы еще не вылезли из пещерного века, или проявить разумный гуманизм, понять, что каждый может ошибиться, и простить капитана А-Рруака.

— Почему вы решили, что знаете, чего хотят двиары? — устало поинтересовался Бор.

— Я не знаю, чего ждут от нас гости, — признался Гендерсон. — Но считаю, что мы должны проявить свои лучшие качества.

— И поэтому покупаете присяжных?

— И поэтому делаю все, чтобы люди разделили мою точку зрения.

— Деньгами память не заглушишь!

— А не боитесь, что вам придется помнить только о том, что некто до основания разрушил ваш город? И тоскливо смотреть на звезды, до которых человек самостоятельно доберется через бог знает сколько веков?

«Кто-то должен заплатить за исполнение мечты!»

«Кажется, я знаю, кто пообщался с профессором…»

К психологам, которые аккуратно его прощупывали, Бор оставался равнодушен. Резкого генерала возненавидел после первых же минут знакомства. А вот к Гендерсону почувствовал уважение. И Бору было не важно, верит ли Гендерсон в то, что говорит. Перед ним поставили задачу, и он ее выполняет. Профессионал.

— Не надо перекладывать на мои плечи ответственность за будущее Земли.

— И не надейтесь, мистер Бор, — улыбнулся Гендерсон. — Никто на вас эту ношу не взвалит. Я просто показал вам, насколько она велика.

— Настолько велика, что жизнь четырехсот тысяч человек ничего не значит?

— Трагедия осталась в прошлом, — помолчав, ответил помощник президента. — Теперь это дипломатический вопрос.

Двиары обладали замечательно эффективным оружием: из жителей четырехсоттысячного города уцелело всего девять человек. Девять счастливчиков. Шестерых из них вытащили из расплавленных руин сами инопланетяне, оказали медицинскую помощь, одного буквально вернули с того света. В течение следующих суток спасатели обнаружили еще трех выживших. Дальнейшие работы результата не дали. Какое-то время горожане находились в лучшем столичном госпитале, затем их перевезли на военную базу, которую выбрали своим временным пристанищем и двиары — инопланетяне пожелали находиться рядом с выжившими.

Горожан лечили замечательные врачи, с ними работали великолепные психологи, и только после того, как состояние несчастных перестало вызывать опасения, объясняли, что им предстоит побыть присяжными. Вынести приговор офицеру, разрушившему их родной город. Новость всколыхнула горожан. Никто из них не сомневался в том, какое слово скажет, и на предварительных слушаниях, ставшими репетицией суда, каждый выживший твердо произнес: «Виновен!», приговаривая капитана инопланетного корабля к смерти.

С тех пор многое изменилось.

В посвященных двиарам телевизионных программах неоднократно говорилось об их феноменальной мимике, куда более богатой, чем у людей. Немногочисленные участники редких встреч с пришельцами подчеркивали, что очень легко привыкали к внешнему виду двиаров и почти сразу переставали путать собеседников. Возможно, так оно и было. Однако Бор, как ни силился, не мог ни отличить одного инопланетянина от другого, ни распознать их чувства по выражениям лиц. Пришельцы казались ему одинаковыми, а их лица — застывшими масками. Бесстрастными, ничуть не угрожающими, но мертвыми, как пески Сахары. И тех «гостей», к которым его привели, Бор распознавал исключительно по нашивкам на одежде: левое предплечье первого пересекали три синие полоски, второго — четыре. Что они означали, Бор не знал и узнавать не собирался.

— Клик-млык-шмыг-стык, — прощелкал первый.

— Уважаемый адмирал больших путей А-Ззал, — механическим голосом сообщил автоматический переводчик.

Голосовые связки двиаров, по всей видимости, существенно отличались от человеческих, времени на освоение языка пришельцев у землян не было, да и учить двиары пока никого не собирались, а потому на переговорах приходилось пользоваться переводчиками инопланетян. При этом титулы свои двиары перевели буквально, и потому звучали они, мягко говоря, странно.

С другой стороны, может, инопланетяне сознательно выбрали именно такой способ представления?

— Дык-вжик-зык-рык, — прочирикал второй.

— Дипломированный капитан больших путей с правом воевать и торговать А-Ккрум.

Инопланетяне уставились на человека.

— Полагаю, вам известно, как меня зовут, — усмехнулся тот. — Бор. Просто Бор. Я не знаю, кто я и кем буду.

— В ближайшее время вы будете судьей, человек Бор, — сообщил адмирал. — Вы будете тем, кто вершит судьбы.

— Одну судьбу.

— Согласен, — не стал спорить инопланетянин.

— Важную для вас?

Адмирал выдержал недлинную паузу, после чего медленно прощелкал:

— Нет ничего более важного, чем закон. Если мы забудем о нем, то обратимся в зверей.

— Законы бывают жестоки.

— Но только их соблюдение гарантирует обществу будущее.

Бор кивнул, но через мгновение, подумав, что инопланетяне могут неправильно истолковать его жест, произнес:

— Согласен с вами.

А-Ззал снова помолчал.

— Наша встреча, человек Бор, вызвана тем, что вам дано судить.

— Не сомневался в этом.

— Сейчас мы будем говорить об этом, но прежде вы должны дать слово, что то, что мы вам расскажем, останется между нами.

— Звучит интригующе.

Двиары не ответили. Продолжили смотреть, ожидая ответа Бора.

— Я обещаю, — после паузы произнес человек.

Переводчик прочирикал, однако адмирал не удовлетворился:

— Недостаточно. Вы должны произнести более сильное слово.

— Клянусь, — буркнул Бор.

На этот раз инопланетяне остались довольны. В дело вступил молчавший до сих пор А-Ккрум.

— Вы должны знать, человек Бор…

— Можно сначала я спрошу? — перебил его человек. — Кто знает, куда зайдет наша беседа, а для меня важно узнать кое-какие подробности.

Инопланетяне не стали переглядываться. Капитан замолчал. Адмирал помедлил, но все-таки поинтересовался:

— Что вы хотите знать, человек Бор?

— Как получилось, что ваш корабль оказался на Земле? Вы ведь знали о нас?

— Знали.

— Но не прилетали.

— Вы не были нам интересны.

— Что же произошло?

Двиары молчали.

— Я ведь поклялся, — напомнил Бор. — О нашем разговоре никто не узнает.

— Крейсер капитана А-Рруака серьезно пострадал во время боевого столкновения, — сообщил А-Ззал. — В системе функционирования наших кораблей большую роль играет вода. Крейсер капитана А-Рруака потерял ее почти всю. Возникла угроза взрыва. Корабль мог погибнуть, и поэтому капитан А-Рруак принял решение идти к Земле. Он спас крейсер и экипаж.

— Почему он не забрал воду в океане?

— Нужна пресная вода.

— На ночной стороне?

— Капитан А-Рруак не успевал.

— В безлюдной местности? — почти выкрикнул Бор.

— Теперь уже не важно, — прочирикал двиар. — Получилось так, как получилось. Капитан А-Рруак спас крейсер, но уничтожил ваш город. — Пауза. — Полагаю, если бы речь шла об обычной поломке, капитану А-Рруаку хватило бы выдержки не отвечать на жалкие выстрелы ваших военных. Однако капитан А-Рруак только что вышел из боевого столкновения и…

Четыреста тысяч погибших.

— Получилось так, как получилось, — пробормотал Бор, опустив голову.

Переводчик прочирикал его слова на двиарском. Инопланетяне переглянулись. Впервые.

— Теперь, человек Бор, вы должны узнать вот что, — вернул себе слово капитан А-Ккрум. — Внутренний суд Одиннадцатой автономной флотилии признал дипломированного капитана А-Рруака виновным в массовом убийстве. Практика апелляций на решения внутреннего суда отсутствует, приговор вступит в силу в том случае, если дипломированный капитан А-Рруак покинет планету Земля.

— Хотите сказать, что ему все равно не жить?

— Все гораздо хуже, человек Бор. Если вы сохраните дипломированному капитану А-Рруаку жизнь, он будет лишен диплома и изгнан из флотилии без права на работу в космосе. Его имя и имя его рода будет опозорено. Он пройдет церемонию лишения всего и, как показывает история, покончит с собой в течение следующих двух или трех суток. Униженный и отвергнутый всеми.

— Вы серьезно?

— Мы абсолютно серьезны, — подтвердил адмирал. — Мы очень уважаем дипломированного капитана А-Рруака и только поэтому пришли к вам, человек Бор. Если вы приговорите его к смерти, дипломированный капитан А-Рруак будет погребен с почестями как офицер, погибший при исполнении своих обязанностей. Пятно не ляжет на его род, в его личном деле не появится информация о совершенном преступлении, а решение внутреннего суда будет аннулировано.

— Почему?!

— Потому что между нашими планетами еще не существует официальных отношений. Истории еще не существует. Мы находимся за обложкой этой вечной книги.

Дипломатический вопрос.

Бор потер лоб. Очень хотелось выпить, но признаваться в этом пришельцам Бор не желал.

Теперь понятно, почему двиары не идут на контакт с земными правительствами: пытаются спасти честь мундира. Или честь своего друга? Интересно, нарушает ли адмирал какие-нибудь пункты своих законов?

— Почему вы просто не улетели? Ударили и улетели бы. Ведь так проще всего. И не было бы никакой истории.

— Запись о посещении Земли обязательно бы сохранилась.

— И вы, адмирал, не могли ее удалить? Ведь вы можете отменить решение внутреннего суда! На которые невозможно подать апелляцию!

Ему показалось, или в выражении лица двиара действительно отразились какие-то чувства? Ему показалось, или в глазах адмирала действительно мелькнула боль? Ему показалось?

— Корабль, которым командовал дипломированный капитан А-Рруак, обладал достаточной мощью, чтобы уничтожить вашу планету, — твердо прощелкал А-Ззал. — Мы очень внимательно следим за тем, чтобы такое оружие находилось в надежных руках. Это закон. Руки дипломированного капитана А-Рруака оказались ненадежными.

— В конечном итоге все свелось к деньгам, — самодовольно сообщил Поттер. — Разумеется, наши предложения были завуалированы, речь шла о страховках, возмещении ущерба и прочей чуши, но горожане прекрасно понимали, что от них требуется, и меняли решения. Генерал светился так, словно заслуга в этом принадлежала лично ему, а не команде психологов, которые медленно, но упорно подводили выживших к нужному поступку.

— И во сколько нам это обошлось? — поинтересовался президент.

— Двадцать миллионов каждому.

— Не так много.

— Согласен, — кивнул Поттер и продолжил: — Но есть две проблемы: Цвейг и Бор.

— Цвейга можете исключить, — буркнул Гендерсон. — Завтра я его дожму.

— Уверен?

— Абсолютно.

— А Бор?

Гендерсон покачал головой.

— Сложный случай.

— Я тебя не узнаю, — усмехнулся президент. — Вы, человек, способный решить любую проблему, пасуете перед каким-то уродом?

— Мне нужно время.

— А его у нас нет. Суд состоится через два дня.

— У меня есть мысли насчет Бора. — Поттер презрительно посмотрел на Гендерсона. — Я решу эту проблему.

— Каким образом? — осведомился президент.

— Двойник.

— Бред, — скривился Гендерсон.

— Продолжайте, генерал, — улыбнулся президент. — Что вы имеете в виду?

— Двиары не предприняли ничего, чтобы идентифицировать горожан, — отрубил Поттер. — Не сняли отпечатки пальцев, сетчатки глаза или еще чего-нибудь. Ориентируются, судя по всему, только по внешнему виду. Если вместо Бора на скамье присяжных окажется другой человек, выглядящий точно так же, как Бор, но думающий иначе, это решит нашу проблему.

— А сам Бор?

— Оставлять его в живых было бы неразумно.

— Рискованно, — бросил Гендерсон. — Если все вскроется, мы окажемся по горло в дерьме.

— Рискованно, — медленно кивнул президент. — Но и выхода у нас нет.

— Дайте мне время!

— Суд состоится послезавтра в шестнадцать… — Президент задумчиво оглядел сначала генерала, затем помощника. — Если до двенадцати часов этого дня у тебя, Гендерсон, ничего не получится, генерал проведет замену.

* * *

— Время идет, а мы в тупике! — Гендерсон яростно посмотрел на членов своей команды. — Бор закрылся наглухо, а этот чертов Поттер помешал мне его вскрыть!

— Генерал желает получить все лавры, — пробормотал один из психологов.

— Плевать на лавры! Он все испортит! — Гендерсон выругался. — Если он ошибся, и двиары все-таки идентифицировали присяжных, мы получим грандиозный скандал.

— Думаете, двиары расскажут обо всем прессе?

— При чем здесь пресса? Плевать на прессу! Мы окажемся в лапах пришельцев. И наше положение будет еще хуже, чем если бы мы шлепнули их капитана.

— А может, двиары оценят наш жест? В конце концов, речь идет о жизни их соплеменника.

— А если не оценят? В любом случае у них окажется мощный козырь… — Гендерсон перебрал лежащие на столе бумаги. — Начнем сначала. Что мы знаем о Боре?

— Практически ничего, — тут же ответил один из помощников. — Кроме того, что его вытащили из развалин военной базы, а значит, он или офицер, или солдат.

— С той самой базы, — уточнил второй помощник.

— Он потерял память. Помнит только некоторые эпизоды катастрофы и все.

— Он выбрал себе имя в честь собаки, которая его почуяла.

— На нем не было личного жетона.

— Его внешность изменена. Он был сильно обезображен, пришлось сделать несколько пластических операций.

— Оригинальные отпечатки пальцев отсутствуют, руки сильно обгорели, ему пересадили кожу.

Гендерсон прищурился, обдумывая пришедшую в голову мысль.

— Его вытащили с той самой базы?

— Да, — подтвердил помощник.

Гендерсон улыбнулся. Члены команды прекрасно знали эту улыбку, она означала, что шефу пришла в голову любопытная мысль.

— Его вытащили с той самой базы, он потерял память, и его невозможно идентифицировать… Скажите, друзья мои, наш Бор посещал библиотеку?

— Да. Он заказал альбом с видами города.

— Единственный из всех, — добавил психолог. — Полагаю, надеется, что фотографии помогут ему вернуть память.

— В библиотеке есть видеокамеры?

— Разумеется.

— Я хочу знать, — медленно произнес Гендерсон, — разглядывает ли Бор все фотографии с равным интересом, или некоторые привлекают его особое внимание?

Операцию по замене Бора генерал Поттер продумал до мелочей. В конце концов, недаром же он некогда входил в комитет начальников штабов. Артист, которого подобрали на роль несговорчивого присяжного, прибыл на базу под видом морского пехотинца, к тому же слегка загримированный так, чтобы его сходство с Бором не бросалось в глаза. Ему рассказали и показали, как Бор двигается, как говорит, как себя ведет. Замкнутость горожанина оказалась Поттеру на руку: двойнику не придется много играть. Убедившись, что артист справляется с ролью, его отпустили спать, а с утра передали в распоряжение опытных гримеров, которым надлежало осуществить главное превращение.

— У тебя остался час, — напомнил Поттер. — Если ты будешь молчать, я справлюсь, — усмехнулся Гендерсон.

Он впервые назвал генерала на «ты». Тот не стал поправлять помощника президента. Лишь проворчал:

— Любопытно будет взглянуть.

— В конце концов, мы делаем общее дело, — неожиданно серьезно произнес Гендерсон. — Не мешай мне. Сейчас не время для личных амбиций.

— Я не верю в тебя, — отрезал Поттер.

— А я не верю двиарам, — в тон ему отозвался Гендерсон. — И боюсь, что ты все испортишь.

Несколько мгновений мужчины яростно смотрели друг на друга, взгляд никто не отвел.

— Час, — буркнул Поттер и вошел в комнату. — Добрый день, Бор.

— Добрый день, генерал.

— Добрый день, мистер Бор.

— Добрый день, мистер Гендерсон.

— Волнуетесь?

— Нет.

Поттер уселся на стул, стоящий в самом конце стола.

— На вас будет смотреть вся планета.

— Я знаю, что должен делать.

— Вы, наверное, думаете, что я в последний раз попробую вас переубедить?

— А разве нет?

— Не совсем… — Гендерсон уселся напротив Бора, встретился с ним взглядом, удержал его и через два удара сердца спросил: — Скажите, майор, тяжело чувствовать ответственность за гибель четырехсот тысяч человек?

И увидел самое главное — увидел, как на долю мгновения расширились зрачки Бора.

— Вы с ума сошли?

— Майор Кристиан Кристофер Холмс, — холодно улыбнулся Гендерсон. — Тридцать семь лет, женат, трое детей. Впрочем, вы это знаете и без меня. Вы ведь симулировали потерю памяти, не так ли?

— Чушь! — Бор попытался взять себя в руки. Попытался вскочить.

— Сидеть! — Гендерсону удалось остановить его окриком. — Улица Плотников, парк Белого мыса — эти фотографии вы разглядывали чаще всего, майор. Думали, никто ничего не заметит? Не поймет? Вы не подумали о том, что копии личных дел офицеров хранятся в столице, в главном военном архиве. — Гендерсон вытащил из кейса лист бумаги. — Вы жили на улице Плотников, Кристиан Кристофер Холмс. В доме номер девятнадцать. А в расположенный неподалеку парк водили гулять детей!

— Заткнитесь!

— О чем вы думали, разглядывая фотографии? Вспоминали их лица? Так я могу напомнить. Вот ваша жена со старшим сыном!

На стол полетела карточка.

— Остановитесь!

Бор закрыл лицо руками.

Поттер, торопливо набравший номер, лихорадочно зашептал в телефонную трубку:

— Господин президент…

— Трое детей, Кристиан, трое чудесных малышей. Жена… Почему ты решил о них забыть? Почему ты решил забыть о своем имени? Почему ты выбросил жетон? Да, Кристиан, я поговорил со спасателями, и один из них вспомнил, что видел на твоей шее жетон, когда вытаскивал тебя из бункера. Куда же он делся?

— Меня зовут Бор! Меня зовут Бор и никак иначе!! Я не помню, кто я такой!!!

— Гендерсон! Президент приказывает тебе остановиться!

— Меня зовут Бор!

— Президент приказывает немедленно провести обмен!

— Это ты сидел за пультом, Кристиан, ты выстрелил в двиаров! А когда понял, что натворил, — испугался.

— Гендерсон, я тебя арестую!

— Генерал! — В кабинет заглянул адъютант. — Господин генерал, сюда идут двиары!

— Какого черта?!

— Ваша хваленая самонадеянность, — рявкнул Гендерсон. — Они лучше нас знают, что творится на базе! Забудьте о двойнике!

— У меня приказ президента!

— Я не помню, кто я такой!

— Смотри на фотографию, Кристиан, смотри и вспоминай: Элизабет Холмс, в девичестве — Пинолли. А у нее на руках твой старший сын — Кристиан-младший.

— Меня зовут Бор!

— Это ты убил их, майор, ты, а не капитан А-Рруак. Ты выстрелил первым и превратил в руины свой город и свою семью.

Бор уткнулся лицом в колени.

— Как звали твоего второго сына?

— Не впускать сюда двиаров, — прохрипел Поттер.

— Как? — поинтересовался адъютант.

— Как звали твоего второго сына, Кристиан? — Гендерсон рванул мужчину за плечо, заставил поднять голову и уставился в его глаза взглядом, в котором смешались ненависть и презрение. — Какой же ты подонок, Кристиан! Убил своих детей и отказался от них. Испугался ответственности? Трусливая мразь!

— Я не убивал!

— Теперь ты хочешь убить А-Рруака! Но ведь ты, и только ты, виновен в смерти своих детей! Ты, майор, никто больше! Признайся! Оставь капитана в живых! Ведь убийца ты!

— Я не убивал! Нет!

Но парк стоял перед глазами Бора. Парк Белого мыса. И дом на улице Плотников. И те, чьи фотографии лежали сейчас на столе.

— Нет…

В кабинет вошли А-Ззал и А-Ккрум. Вошли, и остановились у дверей.

— Как звали вашего второго сына, майор Холмс?

— Энтони, — прошептал Бор. — Энтони.

— А третьего?

— Стефан.

Гендерсон отпустил плечо офицера, и тот вновь уткнул лицо в колени.

— Стефан… Стефан…

Двиары молчали.

Гендерсон поправил галстук, повернулся к инопланетянам и негромко произнес:

— Добрый день, господа, чем я могу вам помочь?

Поттер, ожидавший чего угодно, кроме подобного вопроса, издал сдавленный звук.

— Что здесь происходит? — прочирикал А-Ззал.

— Внутреннее расследование, — спокойно ответил Гендерсон. — Вас оно не касается.

Ответил как отрезал, тоном, каким обращаются со случайно заглянувшим в неподходящий момент слугой.

— Вы считаете этого человека виновным в трагедии? — Адмирал посмотрел на сломленного Бора. — Это он открыл огонь?

— Гендерсон, отдай им Холмса, — подал голос Поттер. — Это приказ президента! Отдай им Холмса! Убийца не имеет права быть судьей.

Но тот не ответил генералу, даже не показал, что услышал.

Гендерсон не был уверен, что сломал Бора, не знал, как тот проголосует на суде, но понял, что оказался на развилке, на перекрестке, определяющим, на каких условиях человечество войдет в Галактику. Как станут смотреть на людей звездные соседи, как станут относиться. Приказ президента позволял решить возникшую проблему, однако… Есть разница между тем, чтобы уговорить и даже заставить Бора изменить решение, и его выдачей двиарам. Большая разница. Прогибаться в угоду партнерам — это не дипломатия, это поражение.

— Отдай им Холмса…

— Расследование еще не закончено, — невозмутимо произнес Гендерсон. — У нас нет достаточных улик, и они вряд ли появятся до суда над капитаном А-Рруаком. Но… — Его взгляд стал жестким, очень жестким. И направлен он был не на продолжавшего вопить о решениях президента Поттера, а на двиаров, которые, общаясь с политиками и учеными, уже успели отвыкнуть от недружелюбных взглядов. — Но хочу предупредить: если выяснится, что майор Холмс действительно виновен в гибели четырехсот тысяч человек, отвечать он будет перед нами. И только перед нами.

— Президент считает, что вина Бора доказана! — Генерал выставил перед собой трубку. — Послушайте! Это говорит президент!

Однако в наступившей тишине раздались лишь короткие гудки.

— Плохая связь, — заметил дипломированный капитан

А-Ккрум. — Отсталые технологии.

И отвернулся. Генерал переводил растерянный взгляд с трубки на инопланетян и обратно.

— Полномочия человека Гендерсон подтверждены вашими бумагами, — произнес адмирал А-Ззал. — Мы принимаем его заявление как окончательное и больше не будем поднимать этот вопрос.

— Гендерсон, — прохрипел Поттер. — Ты уволен. А ты… — Он перевел взгляд на Бора. — А ты…

— А ему предстоит стать судьей, — жестко отрезал А-Ззал. Адмирал вплотную подошел к Бору, и следующие слова механический голос переводчика произнес только для присяжного: — И попытаться искупить свою вину перед капитаном А-Рруаком.

* * * Процесс над капитаном А-Рруаком прошел достаточно быстро. Никто не желал лишний раз травмировать зрителей ужасающими кадрами трагедии, а потому судья просто зачитал обвинительный приговор и поинтересовался мнением присяжных. Бор оказался единственным, кто произнес слово: «Виновен».

Тем же вечером дипломированный капитан А-Рруак был казнен.

Ничто в этой жизни не дается даром. Тем более — исполнение мечты. Тем более — исполнение мечты миллионов людей. Нужно работать. Нужно чем-то поступаться. Нужно платить. Чаще всего платить за исполнение своей мечты приходится самому. Иногда за твои желания платит другой. Военный трибунал признал майора Кристиана Кристофера Холмса виновным в косвенной гибели четырехсот тысяч человек и разрушении города. Подсудимый был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме через семь лет.

Алоиз Гендерсон был уволен со своей должности. Через два дня после казни А-Рруака, когда стало ясно, что переговоры все-таки состоятся, ему предложили вернуться в аппарат президента США, но он отказался. Гендерсон не принимал участия в исторических переговорах с двиарами и подписании Межзвездного договора. В настоящее время он возглавляет дипломатическую миссию в столице двиаров.

На месте города был построен первый — и самый крупный — на планете космодром.

## Александр Зорич. Четыре пилота[15]

Когда вылетали, был вечер по универсальному времени и утро на орбите. Над Киртой, космодромом назначения, входила в силу ночь.

Взвизгнула катапульта.

Перегрузка в шесть g волнующе ударила в голову и быстро отпустила. Волна крови прошлась по рукам и ногам, упруго отозвалась печень, мгновенно поднялось настроение.

К положительным перегрузкам Тихон относился положительно.

Краем глаза он успел схватить искристую вспышку — это иней и пыль, выплюнутые из авианосца вместе с его «Орланом», заиграли в лучах местного солнца.

Солнце звалось Асклепием.

Вслед за выходом из катапультного порта последовали семь мгновений невесомости. Затем планетарные двигатели дали отводной импульс. Авианосец в камерах заднего вида испуганно отпрыгнул назад.

— Доклад, — потребовал капитан-лейтенант Саржев, командир их пилотажной группы и заодно комэск-3.

Машина комэска шла впереди по курсу, справа. Еще два «Орлана» отирались где-то за кормой. Об их успешном старте можно было судить по зеленым иконкам на тактическом экране.

Первым доложился Тихон:

— Здесь борт три-семь. Все в норме, товарищ капитан-лейтенант.

В строевую эскадрилью он попал меньше месяца назад и к рутинной механике радиообмена относился бережно.

— Три-два, норма.

— Три-три, иду плавно.

— Рад за всех. Поставить автоматику на отработку навигационной задачи, — приказал Саржев.

Включили автопилоты, снова доложились.

С этого момента и до перехода на горизонталь в районе космодрома назначения можно было мечтательно курить. Автопилот везет!

Курить, впрочем, запрещалось. Впереди простирался битый час ничегонеделания.

— Так вот история, — сказал Ниткин. — Если командир разрешает, конечно.

— Исполняй, — соблаговолил Саржев.

Историю свою Ниткин начал на борту авианосца. И он не был бы Ниткиным, если бы не нашел для этого самое неподходящее время и самое неудобное место: в ангаре, за полминуты до подачи на катапульты.

Истории Ниткина подчинялись строгому драматическому канону, которому позавидовал бы и Аристотель.

В экспозиции присутствовали лирический герой (Ниткин), девушка и некий барьер, препятствующий взаимному и бурному проявлению чувств. Чаще всего барьером служили прилавок магазина, кассовая выгородка или барная стойка. Но случались и экзотические коллизии: например, рухнувший истребитель. (Ниткин в отличие от Тихона воевал.)

Главным элементом завязки служили взгляды, которыми обменялись герой и героиня. Затем следовало стремительное развитие сюжета: ловкая острота, благосклонное девушкино мяуканье, борьба с трудностями, преодоление препятствий, хитроумное уклонение от патрулей во время комендантского часа… Карабканье по лозам декоративного винограда на восьмой этаж общежития… Прыжки в ласточкино гнездо диспетчерской под городским куполом при помощи импровизированного реактивного ранца из двух пожарных баллонов — благо на Луне такое возможно; гипотетически.

А один раз Ниткин — или, точнее сказать, его лирический герой — оставил кабину своего пассажирского флуггера на второго пилота и полетел через открытый космос к воздушному шлюзу орбитальной гостиницы, где дожидалась его очередная ненаглядная.

Кульминация у произведений ниткинского разговорного жанра была катастрофическая. Виноградная лоза лопалась. В пожарных баллонах заканчивалась смесь. В системе охлаждения скафандра открывались течи.

Благодаря находчивости и сметке герою удавалось спасти свою драгоценную жизнь и даже не покалечиться, но вот соединение сердец каждый раз срывалось. Так что мораль у ниткинских историй выходила неожиданная, неуловимая. Можно было даже признать, что его истории — это само христианское «не прелюбодействуй» в химически чистом виде…

Однако в тот вечер история выбилась из канона, как истребитель «Орлан» — из техзадания Генштаба.

Когда они надевали летные гермокостюмы (в военное время ими стали бы боевые скафандры «Гранит-2», но сейчас ограничились легкими «Саламандрами» жизнерадостного желтого цвета), Ниткин спросил:

— Кстати, мужики, а знаете, как называется праздник?

— День Колонии. — Пейпер пожал плечами; дескать, «ты бы еще про дважды два спросил».

— А на самом деле? — уточнил Ниткин.

— Что значит «на самом деле»?

— На самом деле — День Мутанта.

— Чего-о?

— Там целая история. Махаон заносили в Реестр очень давно, по упрощенной процедуре. Недообследовали планету наши ученые в погонах, недоглядели. Прислали сюда колонистов, они тут поселились, начали города строить, рожь с кукурузой сеять. Тритий вырабатывать, литий… Влюбляться, жениться. Дети пошли… Местного розлива, так сказать. Лет через двадцать — тридцать у детей тоже дети образовались…

«Пилотажной группе готовность номер два», — объявил офицер-диспетчер.

— Кончай трепаться. Присядем на дорожку. — И Саржев первым подал пример, опустившись на массивный стопорный башмак под носовым шасси своего «Орлана».

Ниткин попал на флот из-за войны, по мобилизации. До этого он десять лет отлетал пилотом пассажирского флуггера на линиях Солнечной системы. Имел благодарности, пользовался авторитетом в коллективе. Но после очередной своей истории с неуловимой моралью был все-таки выпорот на общем собрании летного отряда и переведен на Екатерину, где получил малопрестижную должность орбитального перевозчика.

Там, на Екатерине, его застала война.

Ниткину повезло ускользнуть из-под клонского десанта, попасть на борт последнего транспорта и вернуться на Землю. Потом — Подольская летная школа (специальность — пилот-штурмовик), звездочки лейтенанта, два месяца войны, «Отвага» за Паркиду…

Под ожидаемое сокращение летного состава после войны Ниткин не попал. Хотя Конкордия подняла лапки кверху, о сокращении поговорили-поговорили, да и забыли. А когда в штурмовом полку Ниткина провели конкурс на лучший пилотаж, он неожиданно показал звездные результаты, легко перефигуряв всех сослуживцев, включая комполка.

За это Ниткину предложили перевод в истребители.

Пилотирование истребителя считалось в ВКС, конечно, работой очень престижной, но всё же — с некоторыми оговорками. Скажем, пилотам-штурмовикам платили больше, наградные листы на них составляли охотнее, и в конечном итоге их рост по служебной лестнице шел быстрее.

И все-таки Ниткин согласился.

Почему? Да потому что «на гражданке» в таких нюансах никто не разбирался и ни о каких штурмовиках слышать не хотел. Военный пилот непременно летает на истребителе с красивой, агрессивной эмблемой. Под носовым обтекателем его боевой машины — распахнутая акулья пасть. Полфюзеляжа залеплено звездочками — по одной за каждого сбитого супостата. Вот это пилот! Ну а Ниткину только того и надо было.

Подводя итог, Ниткина можно было охарактеризовать так: личность, полностью поглощенная своей личностью. И Тихон подумал, что лучше бы Ниткин снова про полет к девчонкам на воздушном шаре рассказал. А он вместо этого — «День Мутанта»…

Как бы чего не вышло.

— И вот когда у колонистов на Махаоне пошли внуки, — продолжил Ниткин, — обнаружилась напасть. У каждого второго новорожденного — два сердца. Одно сердце слева, где обычно. А другое — симметрично ему справа.

— Так ты про антроподевиантов. — Безразличию Пейпера не было предела. — Про них все знают.

— И что же ты про них знаешь? А, Ваня? — ядовито осведомился Ниткин.

Пейпер носил имя Иоганн, но Ниткин всегда звал его на русский манер.

— Что они существуют. У них два сердца. И, кстати, живут они очень-очень долго. Еще знаю, что адмирал Канатчиков родом с Махаона. И он тоже антроподевиант.

— А еще?

— По-моему, достаточно.

— Ага. «Достаточно»… «Живут долго»… Это они теперь, Ваня, живут долго. А тогда мерли как мухи. Поэтому ты бы лучше слушал старшего товарища и не того. Не особо тут.

— Давай ближе к делу, Ниткин, — попросил Саржев. — Нам в атмосферу скоро входить. Мусор в эфире во время этой ответственной операции я не потерплю.

— А пусть он не перебивает.

— Старший лейтенант Ниткин, приказываю продолжать рассказ!

— Есть!.. Так вот, образовалась у них проблема. Серьезная-пресерьезная. Потому как дитё, у которого два сердца, жить не хочет. Там внутренний конфликт в нервной системе выходит. И получилось, что колонисты на Махаоне не могут нормально размножаться. Любая пичуга махаонская — может, любая мышь завозная — может, а они — нет. Обидно!

— А я вроде читал, что были случаи на Земле, когда люди с двумя сердцами рождались, — вставил Тихон. — Давно еще. Тысячу лет назад! И жили ведь как-то.

Ниткин шумно вздохнул.

— Не знаю, где ты это читал. Но только на Махаоне всё было именно так, как я рассказываю… Взрослые вы люди и сами понимать должны, что возникло много вопросов. Как научного, так и организационного свойства. Научные вопросы все были «как?», «почему?» и «что делать?», а организационные — «кто виноват?», «кого сажать?» и «на сколько?». С оргвопросами кое-как разобрались, а с научными… Стала наша медицина думать, как победить слепые силы природы. И, между прочим, думала двадцать лет. А пока она думала, колония Махаон успела поднакрыться медным тазом. В социальном и астрополитическом смысле. Кирта, говорят, стала похожа на Чикаго двадцать второго века — ряды брошенных домов и одинокая милицейская машина перед горсоветом. И уже почти-почти Совет Директоров подписал указ о ликвидации колонии как постоянного человеческого поселения… Когда некто Зиновий Щербат, уроженец, между прочим, Махаона, но в первом, немутантном, поколении, наконец завершил возню в своей лаборатории с генетическими цепочками и математическими моделями. И была у него супруга, Софья Щербат-Растова. К слову сказать, сестра одного из прапрапрапрадедушек Председателя Растова. Но последнее, впрочем, никак к нашей истории не относится. И вот… Пошли Зиновий и Софья на научный подвиг и зачали ребенка. Безо всякого искусственного оплодотворения, самым прямым и естественным образом. Так сказать, во имя науки и человечества.

— Мораль давай, — потребовал комэск. — Атмосфера уже на носу.

— А какая тут мораль? Смех один! Делают они ребенка — рождается нормальный. С одним сердцем. Делают второго — снова нормальный. Ищут добровольцев — добровольцев нет. В общем, только четвертый отпрыск этих самых Щербатов получился правильный… То есть с точки зрения научного эксперимента правильный, а так — антроподевиант. О двух сердцах. И вот на нем Зиновий Щербат свою методику опробовал — и всё получилось! Мальчик выжил. И вообще оказался очень здоровым. Назвали, кстати, Махаоном. В честь родной планеты и одноименного мифологического персонажа, который тоже был сыном врача. И сам врачом стал, кстати.

— Махаон Щербат, — произнес Пейпер, как бы пробуя имя-фамилию на вкус.

Тихон с Саржевым хихикнули.

— Ну и Махаон, ну и Щербат. Ничего смешного. День Мутанта, короче, отмечают в день его рождения. А та методика, которую изобрел его отец, была потом стандартизована. Выживаемость антроподевиантов стала почти стопроцентной. И на Махаоне снова все закрутилось-понеслось, потому что колонисты уже ничего не боялись.

— Что же там за методика, а?

— Ну не методика… Генно-нейронная технология, если точно. Щербат придумал, как при помощи специальных, полезных таких вирусов перепрограммировать нервную систему антроподевианта. Таким образом, чтобы организм воспринимал оба сердца как родные.

— Наука сия зело генна и вирусна есмь, — подражая в интонации старообразным муромцам, заключил Саржев. — Закрываем радиовахту, товарищи, атмосфера пошла.

Гашение скорости в атмосфере прошло нормально, но на эшелоне двенадцать тысяч местная весна показала норов. Их группа в пологом пикировании как раз проходила утренний сегмент терминатора, направляясь на ночную сторону планеты. Асклепий по подбородок ушел в курящуюся недобрыми рыжими хвостами облачную квашню.

— Внимание, турбулентность, — почти хором предупредили Ниткин и Саржев.

Через секунду уже невооруженным глазом стало видно, что хвосты над облаками колышутся, как водоросли на дне беспокойной речуги.

Удар по днищу — будто огромной влажной тряпкой.

Всполошились цифры на указателе угла пикирования.

Да, турбулентность.

— Оставаться на автопилоте! Строго!

Тихону уже доставало опыта, чтобы понимать, что этот приказ адресован в первую очередь ему, ведь Саржев знает: именно опыта Тихону и недостает. Если его «Орлан» сейчас круто заштопорит, только кристальное сознание автопилота сможет вытянуть машину на горизонталь.

Сам Саржев сделает это играючи и вручную. Почти наверняка из любого положения выведет свою машину Ниткин. Скорее всего и достаточно опытный лейтенант Пейпер тоже. А вот относительно Тихона уверенности нет. И не только у Саржева, но и у самого Тихона.

Автопилот, как и ожидалось, в своей спонтанности, непредсказуемости и безупречности мог бы соперничать с лучшими мастерами старорусской борьбы самбо. А потому автопилот поначалу поддался враждебному натиску. Он не ринулся без оглядки в схватку с аэродинамическими силами, но временно вверил «Орлан» под их начало.

Потворствуя стихии, флуггер вошел в пологий плоский штопор.

С глухим хлопком на бронестекло фонаря навалилась глухая мгла — машина ввинтилась в облака. Мир почернел решительно и бесповоротно.

— Вдобавок еще и гроза… — пробормотал кто-то в наушниках.

Автопилот больше не желал довольствоваться скоростью пикирования в какие-то жалкие двести метров в секунду. Он рывком поднял тягу двигателей.

Тихон непроизвольно охнул. Отрицательные перегрузки он, как и любой нормальный человек, ненавидел.

— Три-семь, что там?

— Норма… товарищ капитан… лейтенант.

— Автопилот ведет?

— Несет.

— Молодца. Доложишь, когда будешь на горизонтали.

— Так точно.

Когда скорость поднялась до трехсот, автопилот на очередном витке штопора поймал момент оптимального распределения сил с учетом направления ветра. Присвистнули газодинамические рули, и одновременно с ними, хорошенько встряхнув флуггер, включились маневровые дюзы. Яркая вспышка подсветила изнутри тучевую трясину, которая привиделась Тихону жирной и комковатой, как чернозем.

Разомкнув кружение смертного вальса в размашистую дугу, «Орлан» некоторое время продолжал снижение. Они (Тихон именно так думал — «они»: он, «Орлан», автопилот; их трое) нащупывали нижнюю кромку облаков, которую метеосводка из Кирты обещала довольно высоко, на полутора километрах.

То, что они уже пробили облачность и перешли в горизонтальный полет, Тихон понял только по показаниям приборов, с заметным запозданием. По ощущениям, «Орлан» двигался вверх и притом с креном на правый борт. Это был типичный вестибулярный фантом, ничего страшного. Но Тихону стало обидно: их ежедневно потчуют сеноксом и прочими снадобьями ценой в среднюю медсестринскую зарплату, а в конечном итоге тело всё равно из раза в раз обманывается.

— Здесь три-семь, иду один двести, строго по горизонту.

После того как Саржев справился о делах у Ниткина и Пейпера, а затем, не дождавшись второго ответа, десятикратно повторил запрос в адрес Пейпера, стало ясно, что лейтенант исчез. По крайней мере из эфира.

Вот так: вошли в облачность четыре борта, а вышли — три.

Наклевывалось ЧП. И притом серьезное.

Тихон попробовал вспомнить, что на этот счет гласят инструкции о групповых полетах. Не вспоминалось ничего.

Но Саржев был на то и комэск, чтобы знать и помнить побольше Тихона. Он приказал стать на круг ожидания и включить боевые радары.

Затем командир связался с авианосцем и Киртой. По правилам, их группу должны были вести. Соответственно, не одно, так другое всевидящее око здешней противокосмической обороны сопровождало флуггер Пейпера — и могло точно указать место, куда он упал; не дай бог, конечно.

Треть часа Тихон провел на нервах. Остервенело переключал режимы радара, пробовал докричаться до флуггера Пейпера через запросчик «свой-чужой», нащупать его обломки на земле инфракрасными сенсорами.

Без толку.

Ему было очень неуютно. С одной стороны, Пейпера уже могло не быть в живых. Сорвался в штопор, психанул, взял управление на себя, попробовал вывести машину вручную, где-то ошибся и… вошел в землю со скоростью звука. А учитывая, сколько здесь, под ними, рек, озер и болот… Можно и обломков-то никогда не найти. Эхе-хе.

С другой стороны, есть варианты. Например: сорвался в штопор, психанул, взял управление на себя, попробовал вывести машину вручную… понял, что черта с два… катапультировался… нормально парашютировал до земли (нормально? с таким-то ветром?)… а теперь сидит на кочке, вполголоса матерится, курит, заслонив огонек сигареты от дождя… впрочем, он не курит. Да и насчет кочки вопросы — учитывая, сколько здесь рек, озер и болот…

Но не от этого было Тихону неуютно. А от того, что до Кирты еще под тысячу кэмэ, это значит если без фанатизма — минут сорок лета, а сказать «погода дрянь» значит ничего не сказать. И что себе вообще думали флотские метеорологи, которые давали разрешение на вылет? А главное, кто утверждал маршрут снижения прямо через грозовой фронт?

Кто-кто… Кавторанг Жуков, замкомкрыла по летной подготовке.

— Здесь Саржев. Есть контакт с Пейпером. Его запрос о помощи принят одним из наземных узлов связи. Триста километров от нас на восток. С ним все в порядке, катапультировался, сидит на кочке, курит, ждет спасателей.

— Ну его и занесло, — вздохнул Ниткин.

— Пейпер не курит, — не удержался Тихон.

— Но это еще не все, братцы, — продолжил капитан-лейтенант. — Погода над Киртой резко портится. Окно над космодромом закроется минут через сорок — сорок пять. Я принял решение поднажать. Рванем туда на двух с половиной «эм». Так — успеем. Иначе придется идти на запасной. Это далеко. И погода там тоже не ахти.

— Разрешите вопрос?

— Ну.

— Неужели мы в Кирте можем не сесть? Мы. В Кирте. А, командир?

Ниткин, конечно, намекал на то, что «Орлан», с его великолепными посадочными характеристиками, и Кирта, с ее первоклассным космодромом, были созданы друг для друга. Представить себе ненастье, при котором Кирта закроется на прием, было… было за пределами воображения опытного пилота.

— Предлагаю смотреть на вещи по мере их овеществления, — ушел от ответа Саржев.

Кирта их не приняла. Над космодромом ярился шквал. Ливень зарядил такой, что земля, которая в окрестностях Кирты на мгновение выдала себя ниточкой огней вдоль шоссе, сразу же исчезла.

Конечно, привести вслепую флуггер на посадку можно было. Да он и сам пришел бы — для автопилота подобная задача не составляла труда. Но: сцепление колес с полосой в такую погоду было никудышным. При сильных порывах бокового ветра (а порывы были, и еще какие) даже «Орлан» в точке касания мог закапризничать. Закозлить, перевалиться со стойки на стойку, зачерпнуть консолью полосу…

Убиться, может, и не убьешься, но машину угробишь запросто.

— А кому оно надо? — рассудил Саржев. — Можно подумать, война.

Не война, это точно. В войну садились и не на такое. Тихону, конечно, не довелось, но наслушался бывалых и учебных фильмов насмотрелся…

— Идем на запасной.

— А может, лучше обратно на орбиту? — предложил Тихон. — Там-то погода всегда летная.

— Обратно на орбиту нам уже топлива не хватит, извини… — Ответ Ниткина прозвучал вызывающе-весело, и по этому признаку Тихон безошибочно определил, что дела действительно плохи.

Он хотел было уточнить насчет топлива, но бросил взгляд на приборы, прикинул, что они далековато от экватора (где первая космическая чуть-чуть меньше, но этого «чуть» им, пожалуй, сейчас и не хватает для бегства на самую низкую, плохонькую орбиту), и промолчал.

Запасных космодромов было два. У одного полоса была подлиннее, но ветер на маршруте обещал быть встречным, что означало лишний расход топлива. Пришлось выбирать вариант похуже, какую-то дыру с названием «Нерская Губа», с короткой полосой и пометой на карте возле названия населенного пункта нежил ., то есть «нежилой».

Саржев связался с Киртой, запросив разъяснений.

— Они на карте еще законсервир . забыли написать, — сказал он через минуту. — Есть там полоса и приводные маяки, сесть можно. Но космодром выведен из регулярной эксплуатации.

— И что из этого следует? — с обстоятельностью литературного героя полюбопытствовал Ниткин.

— Отставить следует, — проворчал капитан-лейтенант. И, посуровев, сказал: — Группа, слушай приказ…

Персонал законсервированного космодрома ВКС «Нерская Губа» состоял из восьми человек. В их распоряжении имелись шестнадцать машин: буксировщики, топливозаправщики, оружейные транспортеры, один снегоуборщик и один трофейный клонский вездеход для поездок в тундру. Таким образом, ровно по две машины на человека.

— Механизация двести процентов. — Ниткин одобрительно постучал по колесу оружейного погрузчика носком гермоботинка.

На погрузчике их приехал встречать комендант, некто капитан Маканьковский.

Казалось бы, рутинный перелет… Казалось бы, Тихон, по сути, ничего не делал, никаких решений не принимал… Но он так вымотался, что почти не воспринимал окружающий мир.

Путь от «Орлана» до столовой Тихон провел в полудреме.

Повар космодрома встретил их как родных: обогрел, накормил и чаем напоил.

После ужина милейший Маканьковский предложил «пропустить по сорок капель», но комэск, игнорируя умоляющий взгляд Ниткина, отбоярился:

— Спасибо за предложение. Но я должен провести инструктаж. А потом будем спать, наверное. Сильно из графика выбились…

— Тогда, может, молочка горячего, с имбирем? — Маканьковский из кожи вон лез, хотел быть полезен родным ВКС. — У нас на складе целые залежи, никто не пьет.

Насчет молочка — одобрили.

Маканьковский ушел.

Саржев обвел тяжелым взглядом присутствующих.

Точнее, он попытался изобразить «тяжелый взгляд», но на самом деле его незлое лицо было чуть обиженным и очень усталым. Обижался он на глупого Пейпера, а устал от всего вместе.

— Значит, так. ЧП с Пейпером — это ЧП с Пейпером. А праздник — это праздник. Из-за того, что Пейпер слез с автопилота когда не просили и угробил свою машину, праздник никто отменять не собирается. Новый «Орлан» перегонят с авианосца в Кирту как только позволят метеоусловия. Поэтому завтра нам все равно надо отлетать программу. И притом отлетать на «отлично». Давайте еще раз пройдем по всем пунктам… Слово предоставляется младшим товарищам. Доложи-ка нам, Тихон.

— Праздник состоит из двух частей. Первая часть атмосферная, вторая — космическая. Мы начинаем над Киртой в девять тридцать пять. Крутим каскад фигур высшего пилотажа. В конце каскада ставим «свечу», набираем высоту и выходим на параболическую орбиту. Вторую космическую мы должны иметь в десять ноль три. К этому времени Эфиальт будет в ракурсе, обеспечивающем оптимальное решение задачи встречи. Таким образом, зоны низких эллиптических орбит Эфиальта мы должны достичь уже в двенадцать двадцать одну. После чего мы производим окончательное торможение, снижение и переход в горизонтальный полет над дневной стороной спутника. Берем курс на плато криовулканов, которое называется… Называется… — Тихон начал краснеть. Больше недели, понукаемый Саржевым, зубрил он эту показушную программу! И все равно!

— Да не важно как, — успокоил его капитан-лейтенант. — Как оно по астрографии — в туристическом буклете написано. А на летных картах плато — это три номерных квадрата сетки. Автопилот везет, прочее — детали… Ну, валяй дальше, Тихон. Что там над криовулканами-то?

— Там у нас запланирован показательный бой с шестеркой «Горынычей» модификации ПР. Это перехватчики из Махаонского Крепостного полка ПКО. Местные, значит. Мы изображаем «синих», то есть коварного условного противника. «Горынычи» — «зеленые», то есть благородные условные наши. Мы обнаруживаем их первыми и подкрадываемся на предельно малых, используя фон местности и маскировочные свойства ледовых вулканов…

Заслышав о предельно малых высотах и вулканах, Ниткин мрачно улыбнулся, но в ответ на вопросительный взгляд Саржева только махнул рукой. Дескать, ничего по существу.

— А какие у них маскировочные свойства, кстати? И что это вообще такое? — спросил Саржев, обращаясь к Ниткину.

Бывалый космический волк относился к инструктажу без пиетета. Поэтому ответил капитан-лейтенанту не как командиру, а как умненькому, но тем и докучливому ребенку.

— Криовулкан — это тот же гейзер. Ну, фонтан воды, который бьет под давлением из дырки в земле. Однако, поскольку действие происходит на небесном теле с очень слабой гравитацией, этот фонтан поднимается на огромную высоту. Также, из-за особых условий, а эти условия называются «жуткая холодина», вода успевает замерзнуть прямо на лету. Откуда и маскировка.

Ниткин замолчал. Похоже, счел свой ответ исчерпывающим.

— Так откуда же? — переспросил Саржев.

— Оттуда, что из земли торчит такая сосулька высотой километров пять. А то и все пятьдесят. И ширины соответствующей. Это уже от тяготения планетки зависит и прочей физики. На Энцеладе вот, возле Сатурна, бывает и шестьдесят километров, и выше. А на Эфиальте, где мы завтра летать будем, от трех до пятнадцати.

Ниткин снова замолчал.

— Да что я все должен из тебя клещами тянуть?! — Саржев вспылил. — Докладывай, старший лейтенант, как положено! Про маскировочные свойства!

— Виноват, товарищ капитан-лейтенант, но десять раз уже все это жевали… Летит толстый столб воды в космос, летят брызги, разные твердые фракции. Песок, вулканический туф, соли, окислы металлов… Одним словом, непрозрачные для средств обнаружения субстанции, если говорить с точки зрения тактических свойств, — уточнил Ниткин с нескрываемым ехидством. — Из столба воды, как я уже сказал, получается сосулька высотой с Эверест. Если таких сосулек много, они сами по себе неплохо затеняют флуггер от средств наблюдения. Также случается, что тучи замерзших брызг образуют гигантские завесы, которые оседают очень медленно из-за низкой гравитации. В общем, если грамотно маневрировать, то под прикрытием криовулканов можно подойти к целям довольно близко, оставаясь незамеченным. После чего внезапно атаковать и сбить к чертовой матери!

— Вот. Это по существу. Спасибо за доклад, старший лейтенант. А теперь…

— И вот там, на плато ледовых вулканов, могло бы начаться самое интересное! — перебил Ниткин. — Но не начнется, шкимушгар им в нюх солидоленный!

— Потише. — Саржев предупредительно выставил ладонь.

— А чего потише, я и так тихо! — Ниткин вдруг разошелся не на шутку. — Хорош праздник! У них праздник, а мы мало того что противника изображаем, так нас еще всех собьют по сценарию! Бой должен быть честным! Это значит — без всяких сценариев! Даже если он показательный!

— Ну что я, снова прописные истины разъяснять должен? Сам сказал: десять раз уже жевали. Пресс-служба флота верно рассудила. Тут одно из двух: либо бой будет похож на реальный, либо бой будет красивый. Ясное дело, что по случаю праздника он должен быть красивым… Для этого каждый маневр обязан подчиняться точному расчету. Такой расчет сделан, все летно-боевые эволюции заложены в автопилот… И точка. Больше я к этому вопросу возвращаться не намерен… Точнее, нет. К этому вопросу мы сейчас и переходим. Расскажи-ка нам, Мамонтов, про особенности летно-боевой программы…

Они поговорили еще минут десять.

Потом Саржев разрешил разойтись.

Ниткин отправился спать. Тихон тоже хотел было отправиться в койку, но вместо этого вышел на улицу.

Было холодно, но ему так даже нравилось.

Спустя минуту за его спиной раздались шаги. Мимо прошел комендант космодрома.

Тихон запоздало отдал честь. Тот не заметил.

Еще через минуту появился Саржев.

— Там комендант молока принес. Говорит, имбирь согревает. Будешь?

— Буду.

— Ну пойдем тогда.

— Вообще-то действительно обидно, товарищ капитан-лейтенант, — деликатно начал Тихон.

Саржев вздохнул.

— Чего обидно? Чего тебе обидно-то? Скажи вообще спасибо, что тебя в пилотажную группу ввели!

— Спасибо, — согласился Тихон для протокола. — Но я вот думал: планету посмотрю, Кирту, показательный бой проведу…

— Ну так и посмотришь. Уже смотришь.

— Да на что здесь смотреть?! На тундру? На панель автопилота?!

— Вам, молодым, не угодишь.

— Понимаете, Леонидвасильич, когда я в пилоты шел… Я о чем-то другом думал, другого хотел…

— Ну и о чем ты таком думал?

— Думал, буду Родину защищать… И тэдэ.

— Уверен? — Капитан-лейтенант внимательно посмотрел на Тихона. — Прямо так? Родина и тэдэ?

— Ну не совсем так…

— А как?

— Вначале я служить не хотел. Вообще. У меня отец — металлист, технолог субмолекулярной сшивки сплавов. Он мне такие вещи рассказывал! Из сборки центроплана «Горыныча» умел приключение сделать, роман! «Капитанская дочка» рядом не лежала… Ну или только она и лежала.

Саржев улыбнулся.

— Смеетесь?

— Да нет, своего батю вспомнил. Он у меня нормировщик Минкульта. Но тоже как увлечется, начнет руками махать… Глаза горят! Утверждается проект сценария для детского утренника, а он так в тему уходит, будто это «Жизнь за царя» в новой экспортной постановке. Энтузиаст, одним словом…

Тихон вежливо улыбнулся. Он думал, что на том их разговор и закончится.

Обычно ведь как: обратишься к командиру с какой-нибудь душевной тягостью, он тебя послушает минуты полторы, потом задаст для проформы ничего не значащий вопрос, ты ответишь, он быстро уведет разговор подальше, потом еще минута — и он уже бодро напутствует тебя дежурными словами вроде «Не раскисай, пилот, на то и служба!». После чего следует уже официальное «Можете идти, товарищ лейтенант» — и конец разговору.

Удивительно, но на этот раз Саржев тему держал и объявлять Тихону отбой не спешил.

— Ладно, служить ты не хотел. Хотел в гражданский вуз. Инженера получать. Верно?

Тихон кивнул.

— И что помешало? Не поступил?

— «Не поступил»… У меня еще в девятом классе было приглашение на льготное поступление. Из питерского политеха! В десятом, кстати, дослали такое же из Харькова. Там авиакосмический очень престижный. Так что без вопросов все было. Но после десятого класса вызвали меня в райвоенкомат…

— Зачем?

— Так всех вызывают же.

— А! Всеобщая! Точно…

— А вас что — не вызывали?

— Нет. Обязательный призыв через год после моего выпуска ввели… Так что мимо меня… А что там, кстати? Я не особо в курсе.

— Да такое… Медкомиссия, собеседование, определение наклонностей, симуляторы…

— Симуляторы?

— Упрощенные армейские и флотские тренажеры. Сильно упрощенные. Это я сейчас понимаю. А тогда казалось, что очень сложно. И очень непривычно было.

— И что, много?

— Много, целое крыло райвоенкомата под них отведено. И они, как наши, тоже трансформеры. Вот, скажем, военком спрашивает: «Где хотел бы служить?» Допризывник отвечает: «На авианосце, конечно». Тогда тебе включают симулятор, скажем, ангарного техника. А потом еще и пилота… А на закуску — вахтенного офицера…


— И вахтенного?

— Если попросить — могут. Ну, я от нечего делать тоже брякнул «хочу на авианосце». Не все ли равно, что говорить, если служить не собираешься? А авианосцы часто по визору показывают…

Дверь за Тихоном мягко затворилась, и он вновь очутился в прохладном вестибюле военкомата. Затравленно огляделся. Возле буфета кишмя кишели такие же, как он, — старшеклассники. Но ни одного знакомого лица Тихон не приметил. Впрочем, оно и понятно, его родной 10-«Б» уже отстрелялся, в зале симуляторов он был предпоследним.

После симуляторов Тихон чувствовал чудовищную усталость.

Голова гудела — как на годовой контрольной по алгебре. Мышцы натруженно ныли, ну прямо тренажерный зал. Хотелось пить.

Тихон подошел к автомату с напитками и сунул в щель мамину платежную карту. Девичий голос автомата («Почему у автоматов с минералкой всегда женские голоса, а у сигаретных — мужские?» — пронеслось в голове у Тихона) невпопад пожелал приятного аппетита.

Но не успел он насладиться текучей прохладой «Ангары», как его тронула за плечо женщина с голубой военкоматовской нашивкой на рукаве.

— Мамонтов? Тихон?

— Да, так.

— Вам пора на собеседование. — Не глядя на него, женщина протянула Тихону несколько листков, еще теплых после принтера. — Вот ваши результаты. Если майор Крячко спросит, покажете ему. Пойдемте.

Они шли по узким кофейно-белым коридорам к кабинету майора Крячко, который располагался в самом дальнем закуте северного крыла, на первом этаже.

Женщина впереди привычно стучала каблуками-конусами. Ноги у нее, и это Тихон сразу заметил, были довольно полными, и даже черные чулки полноты этой не скрадывали. Тусклые волосы были стянуты в тривиальный конский хвост. Синяя прямая юбка, белая блуза мужского покроя. Никаких украшений, не считая золотых часиков на пухлом запястье.

«Небось супруга какого-нибудь тутошнего майора. Жена, мать и все такое», — с тоской подумал Тихон. Ему нравились совсем другие женщины. Те, что водились на страницах журнала «Мир балета».

— Здесь. Присаживайтесь, ожидайте. Майор скоро вернется. Туалет — в конце коридора.

Женщина ушла. Еще некоторое время затухал мерный звук ее шагов.

Тихон огляделся. Кабинет майора Крячко имел номер 112 и располагался в уютном тупичке.

В тупичок выходили еще три двери.

Одна с перечеркнутым человечком — «не входить», рядом туалет и еще один кабинет — некоего майора Тулина.

Если верить светящемуся электронному табло возле двери, майор Тулин, как и майор Крячко, на рабочем месте отсутствовал.

Напротив стояли четыре стула. Тихон уселся на тот, что был крайним справа.

Закрыл глаза. Он не чувствовал волнения.

Множество раз во сне и наяву он репетировал, что скажет майору на собеседовании.

Мол, приглашение из политеха, хочу быть инженером. Уверен, что буду полезен Родине в этом качестве…

Он даже с отцом советовался, как лучше сказать, хотя обычно обращений к отцу избегал, поскольку каждый раз выходило, что тот во всем, даже в мелочах, разбирается лучше, и это Тихона уязвляло… Отец уверял, проблем быть не должно. В общем, собеседование — чистая формальность.

Дальнейший жизненный путь виделся Тихону подозрительно отчетливо. Поступление. Пять лет студенчества — с дальними туристическими походами, дружескими попойками и зубодробительными сессиями. Потом диплом. Он постарается, чтобы его разработка запомнилась всей комиссии. Распределение на престижный оборонный завод. Интересная работа с высоким окладом. По выходным — на велосипеде в лес, вечером — оперный театр. Он будет ходить в театр обязательно с цветами и однажды все-таки прорвется за кулисы…

Неведомыми тропами мысль Тихона спустилась с балетных высей к майору Крячко. Какой он? Сколько ему лет?

Почему-то Тихон представлял себе майора родным братом школьного военрука Анатолия Казимировича по прозвищу Козявыч. Наверняка такой же тугодум, подкаблучник и завзятый читатель иллюстрированного еженедельника «Жизнь и ловля пресноводных рыб»…

Вдруг Тихон с неудовольствием осознал, что начинает волноваться.

Со стороны коридора послышался гулкий звук шагов.

«Майор Крячко. — Тихон невольно напрягся. — Сходил кофейком заправился… Небось нелегко целыми днями одно и то же талдычить…»

Однако Тихон ошибся. Это был не майор.

Высокий, осанистый, с правильными чертами лица незнакомец ненадолго остановился возле кабинета «111», где обитал загадочный майор Тулин.

Вполголоса бросил «Добрый день» и сел — через два стула от Тихона. Форменную фуражку он положил рядом.

На Тихона повеяло туалетной водой. Знаток парфюмов различил бы в легком ветерке запахи базилика и зеленого мандарина в начальной ноте, ароматы шалфея, пачули и сандала в «ноте сердца», а также беспризорные летучие излучения кокосового молока, аниса и бергамота, а различив, экзальтированно воскликнул: «Да это же „Яр для мужчин“! Диких денег стоит!»

Тихон в ароматах не разбирался, ничего такого не воскликнул, но все же почуял: перед ним щеголь.

— Добрый день, — пробормотал он в ответ.

Некоторое время они сидели молча. Тихон с мнимой непринужденностью покачивал носком спортивной туфли. Тем временем его сосед извлек из портфеля папку с фотографиями формата 20Ч30 и принялся вдумчиво их изучать, чему-то улыбаясь.

Пользуясь тем, что сосед поглощен своим занятием, Тихон принялся украдкой его разглядывать.

Нашивка с загадочной аббревиатурой «ОАКР 9»…

Погон с одной звездой между двумя просветами (Тихон не знал, что эта звезда означает; лейтенант? майор? капитан первого ранга? уроки Козявыча не шли впрок)…

Красивая темно-синяя форма…

Китель, брюки, рубашка — с иголочки, тщательно выглажены (стараниями матери, которая с детства приучала его к самостоятельности, Тихон знал: это нелегко — выгладить брюки и особенно рубашку!).

На правой руке офицера — часы, механический хронометр «Стрельников и сыновья». По странному совпадению именно эта модель красовалась на рекламном щите напротив школы № 50, родной школы Тихона, уже полгода.

«А ничего они там зарабатывают, в своих… окопах? танках?»

Тихон как раз задумался над тем, к какому виду вооруженных сил принадлежит офицер, когда тот неожиданно оторвался от фотографий, обернулся к Тихону и вперился в него цепким, но в то же время располагающим взглядом.

— Не желаешь взглянуть? — предложил он.

— Давайте, — сразу согласился Тихон. — Скучно тут ужасно! Все жду, жду…

Офицер передал ему снимки. На них озорная русоволосая девочка лет семи, а с ней женщина — вот такие как раз нравились Тихону, худощавая, с умным лицом и волнистыми каштановыми локонами, — покоряли ледовый дворец «Юбилейный». Вот они фланируют по диагонали катка, крепко держась за руки. На девчоночьем лице — умильная печать сосредоточения. Следующий снимок: женщина шнурует девочкины коньки. А вот малышка делает пистолетик на исчерченном чужими спиралями льду.

— Мои, — горделиво произнес офицер. — Жена, Евдокия, тренер по фигурному катанию. Международного класса, между прочим! А дочка еще только учится, малявка.

— Красивые фотки, — признал Тихон, возвращая снимки. — Вселяют оптимизм…

— Они? Они да… вселяют… А ты чего такой кислый? Оптимизм закончился?

— Собеседования жду.

— С пониманием… Куда метишь? Можно угадаю? Небось в войска связи? Уж больно у тебя лицо умное! Или на звездолет, в экипаж? — Бездонные серо-голубые глаза офицера лучились неподдельным интересом. Теперь, когда он повернулся к Тихону вполоборота, тот смог рассмотреть бляху с цифрой «10» на левой стороне груди, орден Боевого Знамени и крылатый значок.

«Крылышки… Пилот?… Ага, военно-космические силы!.. Значит, космический волк…» На подобные умозаключения его скромных познаний в фалеристике еще доставало.

— Мне свояк, майор Тулин, я его как раз дожидаюсь, как-то жаловался: призывники, дескать, в пехоту категорически не хотят. А ведь там хорошие условия! Бытовые — так вообще отель четыре звезды по формуле «все включено». А пацанам подавай космодромы! Ну да что это я… Не даю тебе рта раскрыть… Так все-таки куда хочешь?

— Да я… Я, собственно, никуда не хочу… — Тихон почему-то опустил глаза.

Офицер озадаченно нахмурился.

— В смысле?

— Ну, в смысле не могу… Поступать буду. В политехнический.

— Тогда понятно, — сдержанно кивнул офицер.

После ответа Тихона он как будто потерял к нему интерес — изменил положение тела, сложил руки на груди и смолк.

Вначале офицер критически рассматривал носки своих безупречно вычищенных ботинок, неожиданно элегантных, с вытянутым, как морда каймана, носком. Затем принялся устраивать в добротном замшевом портфеле уже виденные Тихоном фотографии. После вынул офицерский планшет с двуглавым орлом на крышке, как будто намереваясь поработать, но потом отчего-то открывать его раздумал и пристроил на сиденье рядом с собой, подложив под фуражку. Вперился в стену.

Тихон чувствовал себя разочарованным. Ему так хотелось поговорить со статным, интеллигентным космолетчиком, женатым на тренере международного класса. Даже профиль у офицера был располагающим — смелая линия носа, классическая линия скулы, загорелые округлости щек, густые брови…

— Извините, а какое у вас звание? Одна звезда на погоне — это много? Такая у меня неосведомленность…

— Если подумать, к чему тебе осведомленность в этих делах? — заметил офицер подчеркнуто толерантно. Словно хотел намекнуть, что хотя вот лично он считает, что разбираться в знаках различия следует всякому грамотному человеку, но своего мнения никому навязывать не станет. — Ты же служить не собираешься… Но если интересно, то капитан третьего ранга.

— Ого!

— Между нами, ничего особенного. Да и не за званиями я в армию шел.

— А за чем? — не сдержался Тихон.

Офицер наморщил лоб.

— Знаешь… Трудно припомнить точно, что я там думал в свои восемнадцать лет, но кое-что я помню отчетливо. Очень хотелось мне, брат, нестандартной биографии… Чтобы не как у всех. А как в фильмах. И чтобы с оттенком высшего значения.

— «Не как у всех»? — удивленно переспросил Тихон. Для него армия ассоциировалась в первую очередь с уравниловкой, с презрением к личности, с приматом безликого, бездушного, над особенным и подлинным, то есть именно со стандартом. О чем это он, о какой нестандартной биографии? Тихон спросил об этом у офицера без обиняков.

— Уравниловка, говоришь? Презрение к личности, говоришь? — Офицер оживился.

Тихон кротко кивнул.

— А вот я тебя спрошу: твоя личность когда-нибудь рассекала вакуум со скоростью сто километров в секунду?

— Нет.

— А ледяные вулканы твоя личность видела? А восход семи лун одновременно?

— Ну… Что-то такое… По визору.

— А в подводных гротах Вибиссы твоя личность бывала?

— Вибиссы? Но как?! Она же еще не колонизирована! — Тихон лихорадочно вспоминал, что он знает об этой сравнительно недавно открытой чудо-планете. О ней писали все научные и научно-популярные журналы, включая даже «Свиноводство и овцеводство», мол, несравненное богатство фауны, цивилизация разумных земноводных, феерические атмосферные эффекты, лагуны с розовой водой…

В седьмом классе закадычный приятель Тихона Лёха Коровин, отличник и зубрила, даже реферат подготовил по географии: «Планета Вибисса. Затерянный рай»…

— Вот именно. Не колонизирована. И никогда не будет, между прочим. Потому что населена разумными существами. А мы все равно с мужиками там по ведомственным путевкам каждый год отдыхаем. Имеется на Вибиссе одна база, специально для нас, для военфлотских, рядом с исследовательским комплексом… Охота там, правда, запрещена. Зато на скутерах по розовым волнам погонять, в гротах понырять — это сила!

Капитан заулыбался, поправил кобуру на поясе и принял вальяжную позу.

— Или вот, допустим, будни. Возьми рабочего. Идет он каждое утро на свой завод. Что его там ждет? Ну сенсоры-датчики, ну кнопочки-окошечки, ну рожа управляющего, да еще, пожалуй, в столовой официантка Люба подмигнет, но это по праздникам. И все. А у нас? А у нас небо. Величественные шлейфы туманностей. Громокипящие метеоритные потоки. Романтика покорения. Буйство скоростей. Космическое одиночество и космическое братство. И кажется, Бог — он тут… прямо тут… Страх и трепет. Восторг!

— Ну… это ведь не у всех, наверное… — проронил Тихон и с тревогой посмотрел на табло возле кабинета майора Крячко. А вдруг хитрюга-майор незаметно прокрался в свое логово, и теперь на табло вопит красная надпись «Входите»? Больше всего Тихон боялся, что этот веселый разговор оборвется на полуслове.

— Кто смел — тот и съел. Знаешь такую поговорку?

— Да.

— Просто понимаешь… Люди делятся на смелых и несмелых. Смелым в армии хорошо, несмелым — не очень…

— Я, наверное, несмелый по характеру, — сказал Тихон с грустной усмешкой.

— Откуда информация?

— Ну… я сам так думаю…

— «Сам думаю…» — передразнил его офицер. — Это у тебя что там за бумажки? Результаты?

— Тестирование. Симуляторы. Весь фарш.

— Дай-ка сюда, — попросил офицер и вперился в распечатку. — Так-с… Ну, это понятно… Это тоже. Ага, вот они, данные… Кстати, чувство габарита у тебя отменное, хоть сейчас в пилоты… Координация тоже ничего. Реакцией впечатлен. Спортом занимаешься?

— Да… Ну, то есть как сказать… Ходил в секцию настольного тенниса… Семь лет занимался латиноамериканским танцем, даже на чемпионат России ездил, — сообщил Тихон и зачем-то покраснел. Он был уверен, это не впечатлит офицера. Но он ошибся.

— Румба-сальса? Ух ты! «Анита-креолка, по кромке прибоя пойдем мы с тобою, с тобою!» — напел офицер. Это был мотивчик самой популярной ламбады сезона, ее с утра до ночи крутили на канале «Мелодии и ритмы Западного полушария», на школьных дискотеках и даже в общественном транспорте. — Уважаю! Теперь и ежу понятно, откуда у тебя координация и чувство габарита… Так… Что тут у нас дальше? Опять какая-то ерундистика… А-а, вот они, результаты психологического тестирования. Смотрим… Та-а-ак… Что ты говорил, со смелостью проблемы у тебя? Не правда это! Аллертность — восемь из десяти, быстрота принятия решений — семь из десяти. Самостоятельность мышления — о-о, девять из десяти. Что такое КУР, напомни? Ах, этот… коэффициент умственного развития… Целых сто восемьдесят! Логично, ты же в политех намылился… Это я к чему веду? К тому, что не надо на себя наговаривать, Мамонтов Тихон. Объективно, с точки зрения науки, все у тебя в порядке с характером. Уж поверь, у меня в эскадрилье разные субчики попадались, в характерах я разбираюсь.

— Ну… может, не в смелости дело… — замялся Тихон. — Просто не нравится мне почему-то армия.

— Что ж… Насильно мил не будешь, — вздохнул офицер. — Да я тебя и не агитирую. В военно-космические академии и без тебя конкурс такой, что мама дорогая… Просто хочется, чтобы ты понял. Что-то такое, важное…

Тихон кивнул. В голове у него было пусто и гулко. В тот момент он ничего не понимал. Кроме одного: если бы у него был старший брат, похожий на этого офицера, жить ему было бы в миллион раз легче.

Он так увлекся своими мыслями, что не заметил, как в тупичке появились двое: майор Тулин и майор Крячко. Тулин тепло обнялся с капитаном и пригласил его в кабинет. Крячко юркнул в свой.

Тихон замешкался. Разговорчивый капитан устраивал в портфеле планшет, выполненный по последнему слову технодизайна, мурлыча под нос «Аниту-креолку».

— А как зовут-то вас? — набравшись храбрости, спросил Тихон. Он уже держался за ручку двери, но какая-то неведомая сила его не отпускала.

— Михаил… Бугримов! — Серо-голубые глаза офицера лучились жизненной силой и необоримым природным обаянием. — Приятно было познакомиться, — добавил он, сделал два шага к Тихону и… протянул ему свою широкую руку для рукопожатия.

А потом было собеседование у майора Крячко, апатичного бледного сухаря лет сорока пяти. Никаких неожиданностей на собеседовании не случилось, кроме одной: дочка майора, художественная фотография которой томилась на стене кабинета, оказалась учительницей рисования в школе № 50, Тихоновой родной школе. «Посмотгите на эту чагующую аквагель», — говорила она, трогательно картавя. Все у нее было «чагующим», даже мятные леденцы за семнадцать копеек.

Нетвердым шагом Тихон шел домой через сквер имени Первого Салюта, а вокруг цвел сиренями и щебетал соловьями дивный майский вечер.

Волосы его были взлохмачены, узел галстука комично болтался на груди, как у пьяницы с карикатур, сумка едва не волочилась по земле.

Но Тихону было не до того. Он думал о том, какой трудный ему сейчас предстоит разговор. Шутка ли дело, убедить мать и особенно отца в том, что поступать не в политех нужно, а в Военно-Космическую Академию имени Савицкой.

«Вот войду — и прямо из прихожей скажу, твердо так: поступаю в Академию!»

— В общем, товарищ капитан-лейтенант, — сказал Тихон, — я пошел в армию за чудом. — За чудом?

— Да.

— Ну и как?

— Пока никак.

— Ясно. Вот что я тебе скажу, Мамонтов… — Саржев запрокинул голову и влил в рот последние капли молока из кружки. — Впрочем, нет. Ничего не скажу. Считай, что я скучный, унылый карьерист и сказать мне нечего.

Встретив разочарованный взгляд Тихона, Саржев улыбнулся и добавил:

— Не обижайся. Спать пошли. Вставать рано придется.

И действительно, поспать удалось хорошо если часа четыре.

Для начала им пришлось перелететь из «Нерской Губы» на космодром Кирты. Садились они перед рассветом, поэтому города толком не рассмотрели.

Кроме топлива, их «Орланы» принимали в Кирте учебно-боевые ракеты, лазерные пушки и имитаторы поражения. Без всего этого вторая часть выступления — показательный бой над Эфиальтом — был бы лишен главного: зрелищности.

Озаренный вспышками проблесковых маячков, на летное поле выкатил ЗИСовский вездеход «Буян». Лавируя между могучими заправщиками и станциями комплексного обслуживания, он затормозил возле борта три-один — командирского «Орлана».

На «Буяне» приехало начальство: зампред горсовета Карина Бессмертная и Юрий Языкан — комментатор канала «Русновость».

Тихон, который на время заправки сошел на бетон размяться и подышать свежим воздухом, видел, как те о чем-то коротко переговорили с Саржевым.

Через пару минут «Буян» тронулся с места и заехал навестить на стоянке «Орлан» Ниткина. Затем пришла очередь Пейпера, и, наконец, высокие гости подъехали к Тихону.

— Юрий Языкан. — Комментатор протянул Тихону маленькую, но крепкую ладонь.

— Бессмертная, — представилась женщина в коротком кремовом плаще и тоже по-деловому пожала ему руку.

— Младший лейтенант Мамонтов. Извините, что в перчатке, — смущенно улыбнулся Тихон. — Скафандр разбирать не имею права.

— А вы галантный, — сказала зампред горсовета; получилось это у нее как-то на удивление неигриво, серьезно. Тихон не нашелся что ответить, но от него и не требовалось, потому что зампред сразу взяла быка за рога.

— Мне ваши коллеги уже много чего рассказали, теперь ваша очередь. — Она покосилась на экран своего крошечного планшета. — Вот этот Пейпер — это же он вчера разбил свой флуггер?

— Да.

— Но все-таки для него прислали новый флуггер? И его не побоялись поставить в программу? Он ведь полетит сейчас с вами, да?

— Да… Полетит, наверное.

— А вы считаете, что это правильно?

— Я считаю, что раз командование так решило, значит правильно.

— Вот видите, — Бессмертная обратилась к Языкану, — они все в сговоре.

— Военфлот. — Бывалый комментатор пожал плечами. — Там это называется не сговор, а субординация.

— Так вы считаете, Пейпер не убьется прямо на наших глазах? — Вопрос зампреда был адресован Тихону.

— У нас такие разговоры не приняты, извините. — Тихон построжел (это удалось ему не хуже, чем комэску).

— Да не волнуйтесь вы, Карина Евгеньевна, — вступился за военфлот Языкан. — Они же все время на автопилоте…

Тихон метнул на Языкана испепеляющий взгляд. Хотя комментатор был, по существу, прав, сейчас он допустил серьезную оплошность. Ну нельзя непосвященным гражданским так прямолинейно и грубо раскрывать тайны высшего пилотажа!

— Что? — не поняла зампред.

Языкан, к его чести, безошибочно расшифровал сообщение, закодированное во взгляде Тихона, и поспешно сдал назад:

— На автоприводе, я хотел сказать! Здесь, на космодроме, стоят приводные маяки. Другие источники опорных сигналов находятся на орбите. Вместе они создают идеальные навигационные условия…

— И погода сейчас отличная, — ввернул Тихон. — Не та, что была ночью.

— Ну хорошо. То есть вы обещаете, что праздник пройдет четко по сценарию?

— Лично я буду стараться, — уклончиво ответил Тихон.

— В таком случае, — строгое лицо Карины Бессмертной неожиданно озарилось белозубой улыбкой, — с праздником вас, младший лейтенант Мамонтов! С Днем Колонии! По этому случаю от лица всех граждан колонии я вручаю вам памятный подарок — глобус Махаона, отлитый из осколков конкордианских бомб и снарядов!

К счастью, глобус оказался куда меньше, чем средний школьный. Вещица из темного металла размером с теннисный шарик весила ровно столько, чтобы ее приятно было держать в руке.

Всякая железка была способна поднять Тихону настроение — это качество он унаследовал от отца.

— Спасибо! — искренне поблагодарил он, улыбаясь в ответ.

Взлетели. — Что эта суровая особа сказала, командир? — спросил Ниткин у Саржева.

— Как обычно. День Колонии — хорошо, срыв программы — плохо. На нас надеются и так далее.

— А тебе, Ваня?

— А я вообще не слушал. Только кивал и умное лицо делал.

— А мне сказала, что я галантный, — похвастался Тихон.

Ниткина это задело за живое.

— Ничего себе! — возмутился он. — Почему это ты галантный?

— Потому что молодой и красивый, — рассудительно заметил Саржев. — А мы с тобой старые военфлотские жопы, нас под слоем космической пыли уже не видно.

— Вот-вот. — Чувствовалось, что Ниткин на удивление рад такой квалификационной оценке. — Вот-вот. Не салаги какие-нибудь.

Кирта, столица колонии Махаон, была начисто разбомблена клонами во время войны. Жители успели уйти из города. Там остался только окруженный танковый полк, отклонивший предложение о почетной сдаче в плен.

Ради красоты жеста клоны уничтожили этот полк авиаударами такой силы, что их хватило бы на целый танковый корпус.

Теперь, тоже ради красоты жеста, Кирта не только отстраивалась по довоенным чертежам с точностью до цвета кровли, до фонтанчика для питья перед подъездом, но сверх того опоясывалась новым кольцом бульваров. Их названия прославляли звездолеты-герои: Трехсвятительский бульвар, Ушаковский бульвар, бульвар «Резвого», бульвар «Камарада Лепанто». Там намеревались поселить семьи военфлотцев восьмой эскадры, которую перебазировали на Махаон после таинственного исчезновения планеты Грозный.

Чащоба разновысоких строительных кранов была разграфлена просеками восстановленных проспектов, вдоль которых поднимался подлесок законченных, но еще не заселенных домов. Там, в самой Кирте, пока никто не жил — кроме строителей и всевозможных монтажников. Коренное население довольствовалось огромным временным лагерем в районе космодрома.

Всё это они увидели, пока по широкой дуге обходили город, направляясь к своим благодарным зрителям.

Наконец за северной окраиной Кирты открылась гигантская пустошь, обнесенная яркой разборной изгородью. Толпы горожан колыхались вдоль ограждений, алкая зрелищ.

И зрелище пришло.

Четыре титанировых чудища крылом к крылу закрутили над пустошью такую программу, что Языкан едва успевал выплевывать в комментаторской скороговорке названия фигур высшего пилотажа и групповых эволюций.

И ничего не случилось. Ровным счетом ничего страшного. А только — волнующее, чарующее и зовущее в небо.

А потом «Орланы», первыми поддавшись собственному зову, вонзились в синеву, прошили ее без труда и — исчезли.

— Я никогда не видела такой… такой красоты, — пробормотала Карина Бессмертная.

Микрофон зампреда по чьей-то халатности оставался включенным, и потому ее слова слышала вся Кирта.

Смех и аплодисменты.

— А наш праздник продолжается, друзья! — напомнил Языкан. — Не спешите расходиться! Сейчас вы увидите выступление скоростного театра на колесах «Кубанские автоказаки», а затем при помощи телепроекторов мы сможем наблюдать!.. настоящее!.. космическое!.. сражение!.. над ледяными вулканами Эфиальта!

За первой точкой либрации системы Махаон-Эфиальт к их пилотажной группе прицепился пестрый кортеж. Стая флуггеров-репортеров телевизионных компаний, невесть чья прогулочная яхта, разная спортивная мелюзга и два планетолета пограничной охраны. Репортеры профессионально притерлись к «Орланам» почти вплотную.

— Снимают нас, да? — спросил Пейпер.

— Еще бы! — В два коротких слова самолюбивый Ниткин умудрился вложить столько гордости, будто снимали исключительно его. В Колонном Зале Дворца Собраний — как минимум.

— А что они будут делать, когда мы выйдем на плато криовулканов?

— Мне плевать, честно говоря.

— А мне любопытно, — вклинился Тихон. — Товарищ капитан-лейтенант, как они съемку вести собираются? Там даже просто лететь рядом опасно. А уж ракурсы выгодные искать…

— Не следишь ты, Тихон, за событиями в мире, — с командирским снисхождением в голосе заметил Саржев. — А между тем после войны наш флот сдал в аренду с правом выкупа несколько тысяч единиц специального оборудования. В числе прочего Комитет Информации приобрел разведзонды «Пеленгас». По военным меркам они уже устаревшие, но оптика на них — отличная. Этими беспилотниками нас и сопроводят. Если репортерам ума достанет зондов не жалеть и запустить побольше, я думаю, со съемкой всё у них склеится.

Незадолго до перехода на эллиптическую орбиту планетолеты погранохраны отогнали телевизионщиков и праздных летунов в сторону.

Истребители изменили траекторию.

Скользнули по орбите Эфиальта.

Снова подработали маневровыми.

В свободном падении просели до высоты сто десять…

Высота семьдесят…

Уполовинили скорость.

Сорок…

Эфиальт перестал быть ярко блестящим шариком. Больше не был Эфиальт и перевернутой крутобокой миской с абстрактными узорами: голубое черт знает что на белом фоне.

На них надвигалась серо-синяя твердь. Иссеченная моренами, битая метеорами, закопченная вулканами — в пределах видимости не ледяными, а самыми настоящими, с огнем и серой. Всё это страшное, чуждое, внечеловеческое, забытое Богом на второй день Творения, вырастало из пустоты неохватной стеной и загораживало «Орланам» полмира.

Сохраняя текущую скорость, флуггеры должны были разбиться вдребезги в ближайшие три минуты.

Страшное — страшно, пугающее — пугает.

Хуже всего стало, когда передние маневровые дюзы снова дали тормозной импульс. Минус четыре g .

Падение серо-синей стены на голову бедного Тихона рывком замедлилось. Но очередной каприз вестибулярного аппарата внушил лживое: флуггер пришпилен булавкой к центру Вселенной, и по беспомощной четырехкрылой козявке вот-вот прогуляется ледяное пресс-папье Эфиальта.

Еще один тормозной импульс, длинный.

Минус шесть g .

Полубочка.

Нос вверх. Маршевая тяга. Короткий подскок.

Коррекция по крену.

Коррекция по тангажу.

Малая тяга на всю посадочную группу.

И только после этого виртуозного арпеджио, сыгранного автопилотом на многочисленных дюзах, «Орлан» перешел из отвесного падения в горизонтальный полет, продолжая при этом держать свое место в строю. Справа впереди — Саржев, еще правее — Ниткин. Слева сзади — Пейпер.

Картина мира от перехода в горизонталь изменилась разительно.

Из падающей стены Эфиальт превратился в более-менее приемлемую местность под крылом. Трехмерная карта на навигационном экране проросла сопками, искривилась древними расщелинами, развернулась скатертями промерзших до дна озер.

Тихон включил поиск внешнего целеуказания. Навестившая его мысль была проста до наивности: если телевидение действительно использует для съемок флотские разведзонды, их видеосигнал должен уверенно декодироваться «Орланом».

И действительно, парсер почти мгновенно обнаружил восемь новых источников информации и зарегистрировал их под временными псевдонимами.

«Интересно, додумался еще кто-нибудь до этого или нет? Саржев если и додумался, то не стал. Ребячество, дескать. А ребячества от Саржева не дождешься… Ниткин? Ниткин ушлый, Ниткин может. Пейпер? Пейпер сейчас, наверное, вообще заснул».

Совсем скоро над близким горизонтом Эфиальта выросли верхушки ледяных вулканов.

На самом деле это были никакие не «сосульки», а скорее плюмажи из страусовых перьев. Каждое перо поднималось над поверхностью Эфиальта на несколько километров и распушалось ближе к вершине.

Описать картину можно было двумя словами: неустойчивое великолепие.

Но неустойчивость, хрупкость, эфемерность ледяных колоссов были обманчивы. Каждый из них мог простоять и несколько лет, и несколько веков.

Залогом тому служили малая сила тяжести и почти полное отсутствие атмосферы. Вулканические выбросы формировали в приземном слое Эфиальта разреженный газовый бульончик, но он быстро улетучивался. По этой причине «переменная атмосфера» Эфиальта хотя и существовала в статьях астрографов на правах одного из потешных казусов мироздания, но служить рашпилем для выступающих частей ландшафта уж никак не могла.

Внезапно обрушить ледяное перо было по силам только могучему удару. Такие коллизии обещались либо со стороны сравнительно крупных метеоритов, либо от близкого криоизвержения. Но и в этом случае падение подрубленного ледяного ствола растянулось бы на несколько часов.

Что же касается «плановых» падений, то они происходили под влиянием корпускулярной и микрометеоритной эрозии. Потоки крошечных частиц материи годами подтачивали ледяные столпы. Рано или поздно в самом сокровенном, одному лишь сопромату наперед известном месте ледяной массив своим весом наконец-то одолевал собственную же прочность, и вот тогда колосс низвергался. Но снова же: низвергался беззвучно, сонно, долго-долго.

«Орланы» сбросили скорость и, подчиняясь летной программе, развернулись в строй фронта.

— Группа, внимание! Мы выходим на рубеж. Всех прошу еще раз проверить основные бортсистемы.

Ниткин, Пейпер и Тихон доложили, что все у них хорошо. Саржев, однако, настаивал:

— Если у кого-то малейшие неполадки — еще не поздно попроситься домой. Справимся втроем. И даже вдвоем, если потребуется.

— Да полная норма, сказали же. Полетели, командир! — Ниткину не терпелось.

— В таком случае даю обратный отсчет на активацию боевой программы. Код восемь восемь ноль. Пять… Четыре… Три… Два… Один… Поехали!

Тихон набрал 8-8-0, и началась война.

Вся их четверка, которая к исходному рубежу подползала на черепашьей скорости, резко прибавила тягу и устремилась вперед.


Причем, непрерывно набирая скорость, они одновременно с этим начали споро снижаться. Выражаясь незамысловатым языком бытовой физики, они падали.

Показания альтиметра прошли отметку «полкило» и продолжали уменьшаться.

Теперь стало видно, что ледовые поля расчерчены вдоль окраин плато широкими оранжевыми и лиловыми полосами. Какое астрофизическое чудо стоит за этим, оставалось только догадываться, и Тихон догадывался: никакого чуда нет, а есть скучная объяснительная теория насчет естественных фотосолей, выброшенных извержениями и неравномерно меняющих цвет под лучами Асклепия.

Альтиметр показал «катеньку» — высоту в сто метров. По понятиям иных планет и иных флуггеров это означало гарантированное крушение аппарата.

Не будь Тихон кадровым пилотом, он бы замандражировал. Но его учили, первое: командир всегда прав. Второе: наша техника — ой какая надежная. Третье: пока автопилот катает, можешь спать, потому как автопилот самая наинадежная техника и есть. Вдобавок он правее любого командира.

Днищевые дюзы заработали, вычитая из скорости снижения расчетные доли. Некоторое время «Орлан» продолжал проседать, пока вертикальная скорость не вышла аккуратно в ноль. К этому моменту альтиметр показывал треть сотни — усредненно. Бугры и всхолмья, которые проносились под ними, заставляли цифирьки быстро скакать туда-сюда.

Это был классический проход на сверхмалой. Несмотря на мизерную плотность химеры, которая именовалось переменной атмосферой Эфиальта, реактивные выбросы двигателей сформировали мощный спутный след и выбили тучи ледяной пыли. Тучи эти вздыбились за кормой, да так и остались висеть эффектными пышными куртинами. Чтобы рассосаться, им требовались долгие часы.

— Красиво катаешь, командир, — оценил Ниткин.

— Стоило иначе огород городить. — Саржев, кажется, наконец-то начал получать удовольствие от полета и оттаял после вчерашней размолвки с Ниткиным. — Смотри внимательно, дальше будет лучше.

Тихон принялся перебирать картинки, которые транслировались «Пеленгасами».

Сейчас он видел то же самое, что уходило на борт флуггеров телеканала «Русновость», а оттуда отфутболивалось в Кирту. В Кирте технические редакторы, подглядывая в текст сценария и прислушиваясь к конферансу Языкана, на лету ловили лакомые куски видеоряда и передавали их в эфир на публичных частотах «Русновости».

На первой камере — неразборчивая туфта. Куда-то не туда этот «пеленгасик» заплыл-залетел… А может, и сломался вовсе. Он, конечно, флотский разведзонд, но длительное складское хранение кого хочешь доконает…

Вторая камера, описывая плавную дугу, давала общую панораму плато. Зрелище познавательное, но сейчас Тихон искал нечто вполне определенное, а это нечто в поле зрения камеры отсутствовало.

Третья и четвертая камеры дублировали вторую.

Пятая и шестая показывали их группу, которая четко, «по нитке» входила в створ, образованный двумя ледяными перьями.

Приятно, конечно, полюбоваться собой со стороны, но… Тихон переключился дальше.

А вот и искомое. Камеры седьмого и восьмого «Пеленгасов» вели объект атаки. «Горынычи» беспечно фланировали вдоль противоположной, восточной стороны плато, изображая полнейшее неведение о приближении агрессора.

Тихон прочесал эфир и нашел частоту «Русновостей». Кабину наполнил бархатистый, державный голос Языкана.

— …на предельно малой высоте. Как видим, «синие» показывают завидное летное мастерство.

Под «синими» проходила их группа «Орланов».

— А это наш истребительный патруль. Он держится средних высот, чтобы увеличить зону радарного покрытия. Но плато криовулканов служит плотной преградой! Это позволяет «синим» подкрадываться к противнику незаметно. Предоставит ли внезапность решающее преимущество шайке воздушно-космических разбойников?…

Тихон выключил аудиоканал. Скучно. Пока — скучно.

— Начинаем выход на боевой курс, — предупредил Саржев.

«Орланы» энергично подпрыгнули, стали на правое крыло (сугубо ради внешнего эффекта, никакого аэродинамического смысла в маневре не было) и повернули на три румба.

Не возвращаясь в горизонтальное положение, они дошли до следующей узловой точки и прокрутили замедленную полубочку. То есть: сперва перевернулись полностью, подставив брюхо лучам Махаона, а затем довернули еще на девяносто градусов вокруг продольной оси. В итоге получилось, что «Орланы» перевалились с правого крыла на левое. Затем изменили курс на семь румбов и только после этого начали горизонтироваться.

Дистанция до объекта атаки в ходе всех этих маневров сокращалась и теперь составляла сто километров. С ма-аленьким хвостиком. Через пару секунд хвостик отвалился.

Саржев прокомментировал:

— Легли на боевой. Прошу выполнить поиск, опознавание, распределение и захват целей.

Логично. Тихон вручную перевел радар в боевой режим, остальное проделала автоматика.

Пошло питание на учебно-пиротехнические ракеты «Гюрза-УП». Их головки самонаведения быстро вышли на штатную мощность, пообщались с бортовой электроникой и произвели собственный захват целей.

Но чтобы это случилось, предварительно поработала система «свой-чужой». Будь «Горынычи» истребительного патруля опознаны как «свои», автоматическая блокировка запретила бы захват целей.

Однако же истребители над плато были «чужими», «гостями», «бандитами», «нарушителями», «аспидами». Для цели, игнорирующей кодированный импульс бортового запросчика, существовало много названий, но суть была одна: это недруг, это — чужой.

Теперь достаточно было одного нажатия кнопки, чтобы четыре ракеты понеслись к «Горынычам» — ради все той же пресловутой зрелищности они заранее договорились стрелять только щедрыми залпами.

Саржев:

— Ну что, у всех есть захват?

— Да.

— Да, товарищ командир.

— Есть захват.

— В таком случае… приготовиться к пуску!.. Пуск!

Ракеты рванули к «Горынычам», как зачуявшие добычу борзые.

Теперь, насколько Тихон помнил сценарий, должны были произойти одно за другим следующие события.

Пару-тройку «Горынычей» они «сбивают» первым залпом. Те, распыляя облака яркого аэрозоля из подкрыльевых имитаторов, изображают беспорядочное падение.

Затем «Орланы» выпускают вторую порцию ракет.

Находчивые пилоты уцелевших истребителей каскадом противоракетных маневров условно спасают свои неусловные жизни. Ракеты проходят мимо.

После этого группа «Орланов» должна отвернуть в сторону, в глубь плато криовулканов. По условиям игры они делают это для того, чтобы избежать обнаружения с борта «Горынычей».

Однако те, оправившись от неожиданности, их быстро вычисляют, накрывают ракетными залпами и, догнав уцелевших, добивают из пушек.

В итоге все «Орланы» считаются сбитыми. Уцелевшие геройские «Горынычи» под одобрительный конферанс Языкана крутят свою небольшую пилотажную программу. Исполняют, так сказать, танец победы над поверженными врагами — и на этом лётная часть праздника считается благополучно законченной.

Всё это Тихон усвоил в ходе многочисленных инструктажей. Выходило, он приобрел память о будущем, память, которой в настоящем бою нет и не может быть. И это, казалось бы, должно было расхолодить его, расслабить, превратить в безучастного надзирателя над автопилотом.

Однако нет. Бой был ненастоящим, но — боем. Сверхвнимательность, чувство габарита, «многомерное зрение», позволяющее видеть разом весь тактический организм боя, включились одно за другим, подчиняясь вбитым за годы обучения рефлексам.

Выпустив вместе с остальными вторую четверку ракет — от чего «Орлан» стал легче примерно на одну двухсотую, — он ощутил спинным мозгом, как скорость машины приросла столь же малозаметными долями. Но этого хватало, чтобы маячащий впереди чуть слева по курсу ледяной столб, покрытый яркими лиловыми потоками фотосолей, перестал смотреться экзотической красивостью и начал восприниматься как реальная опасность. Если курс не изменить в течение… прямо сейчас его надо менять, немедленно!..

Автопилот, впрочем, знал это не хуже Тихона. Их группа мягко повернула, оставляя препятствие слева. При этом реактивная струя из дюз пейперовского «Орлана» резанула по стволу ледового пера, ствол вздрогнул и начал едва заметно крениться.

— Внимание! Только что с авианосца передали: к Эфиальту приближается метеор. Он идет не к нам, ударит в ночную сторону планетоида. Сделать ничего нельзя, предлагаю никому не дергаться, оставайтесь на автопилоте. Авось пронесет.

«Да подумаешь, метеор, — отмахнулся Тихон. — Вся толща Эфиальта нас от него закрывает. Мы и ухом не поведем».

Его внимание всецело поглощали каналы седьмой и восьмой камер, по которым сейчас шли самые сливки боя.

На «Горынычах» летали настоящие мастера фигуряжа и выпендрежа из Махаонского Крепостного полка перехватчиков. Пилоты-перехватчики действовали только на ручном управлении, благодаря чему каждый был волен лихо импровизировать на свободную тему. При этом все они делали примерно одно и то же. «Сбитые» падали и кувыркались, потому что считались сбитыми, а уцелевшие падали и расшвыривали ловушки, потому что изображали противоракетные маневры.

Языкан растерял всю степенность и державность. Теперь он вещал в нарочитой, захлебывающейся манере спортивного комментирования. Нагнетал интригу и пафос.

— Борт пятьдесят восемь теряет высоту!.. Он падает! Пилот не может запустить двигатели!.. Все магистрали разорваны осколками!.. Вы можете видеть, как топливо вылетает в пустоту! Его прямо выбивает в вакуум под страшным давлением!.. Оранжевый шлейф за машиной — это и есть топливо! Пусть меня поправят наши асы, но это конец!.. Это полный коллапс! Он выходит из кадра… И мы возвращаемся к борту пятьдесят два… Он все еще цел… Вы помните, ему повезло, ракеты взорвались далеко за кормой! Сейчас мы можем видеть с каким искусством, с каким мастерством, я бы сказал — с филигранной точностью он уходит от последних ракет, выпущенных агрессором… Кстати! Посмотрим, чем же сейчас занят агрессор!

А что «агрессор»? Истребители группы Саржева, сбавив скорость, плыли через заколдованный ледяной лес, сквозь мир молчания, резких теней, черных провалов и белых прогалин.

— Даже нашим камерам нелегко отыскать их… Вот они! Вот! Они в нашем видеозахвате! Феноменально! Четверка воздушно-космических бандитов, сохраняя строй, на большой скорости выходит из боя! Неужели они уйдут безнаказанно?! Неужели наши соколы не поквитаются за сбитых товарищей?!

Да уж, «на большой скорости»…

«Орланы» ползли черепахами. Здесь, в самой гуще окаменевших фонтанов, было тесновато, не разлетаешься.

К тому же от них требовалось подставиться под ответный удар «Горынычей» и притом подставиться поскорее — не стоило размазывать бой во времени. Драматургия живого эфира штука требовательная, против нее не попрешь.

Если бы не сценарий шоу, если бы шла война, если бы вместо «Горынычей» они имело дело с клонскими «Абзу», группа Саржева действовала бы иначе. Используя замешательство противника, «Орланы» свечой поднялись бы над белыми метелками криовулканов. Оттуда, с высоты, они в пологом пикировании вышли бы на флуггеры врага — и расстреляли их почти в упор еще до того, как пилоты успели сообразить, кем и откуда они атакованы.

— Нет, наши асы не из тех, кто отказывается от преследования! Три исправных «Горыныча» делают «горку»… Я уверен, они включили поисковые радары на полную мощность! Ну-ка послушаем их рабочие частоты…

После этих слов Языкана в эфире раздался настойчивый, громкий треск.

— Да, так и есть! Вы слышали «голос» поисковых радаров наших истребителей! Клонские пилоты во время войны называли его «шепотом смерти»! Это потому… Вы уже, наверное, догадались, дорогие товарищи!.. Потому что «если ты слышал его, если ты слышал этот шепот, значит, ты труп» — так говорили мне немногие выжившие клонские пилоты, которых я интервьюировал на прошлой неделе!

«Ну артист! — восхитился Тихон. — На ходу ведь сочиняет! Ну не могли, никак не могли пресс-офицеры пропустить в сценарий такую чушь».

— Они догоняют… Уверенно догоняют агрессора! Да оно и неудивительно! На наших «Горынычах» установлены новейшие двигатели эм сто девятнадцать! Равных этим двигателям нет ни у одной державы мира! Так что легко понять, отчего агрессор не может оторваться от преследования наших перехватчиков!

Такие же точно двигатели стояли и на «Орланах». Тихон ухмыльнулся. Языкан ему не нравился, но вдохновенность заливистого вранья впечатляла.

— Дистанция стремительно сокращается! Я полагаю, можно стрелять! Чего ждут пилоты? Стреляйте, товарищи офицеры! Стреляйте!!!

Языкан был прав. Станция защиты задней полусферы предупреждала о том, что «Орлан» Тихона сопровождается чужим, недоброжелательным радаром.

— Конечно, они не слышали меня, но ракеты запущены! — ликовал Языкан. — Для тех, кто не успел заметить, как это произошло, мы сейчас показываем пуски в замедлении. Вот эти вспышки — результат срабатывания вышибных зарядов. Ракеты «Гюрза» упакованы в специальные…

— Импакт, — коротко передал Саржев то, что ему сообщили с борта флотского флуггера-разведчика.

Тихон от неожиданности вздрогнул. Заслушавшись Языкана, он совсем забыл, что поступала информация о подходе метеора.

— Хорошая у него скорость была, — сказал Ниткин. — Не успели предупредить, а он уже грохнулся.

— Да, быстрый метеор. Наверное, интерстелларный… Кстати, прошу обратить внимание, что «Горынычи» применили по нам оружие. Имитаторы поражения сработают на условно подбитых машинах автоматически, но на всякий случай сообщаю, что по сценарию сейчас собьют борт три-два и борт три-три. Борт три-два мы вчера потеряли, сегодня вместо него три-восемь, но сути дела это не меняет.

«Три-два, три-три, три-восемь… Значит, я пока еще живой!» — обрадовался Тихон.

Бац!

Бац!

Все взрывы в вакууме были искусственно озвучены для телетрансляции ради вящего эффекта. Поэтому Тихон слышал, как ракеты «поразили» флуггеры Ниткина и Пейпера.

— Ракеты настигли агрессора! Прекрасное зрелище! Вы, конечно, знаете, что вероятность прямого попадания ничтожна! Ракеты поражают цель готовыми убойными элементами, которые разлетаются при взрыве! Поток таких элементов накрывает цель! Сейчас вы видели, как были смертельно ранены два флуггера-бандита! Через пробоины они теряют воздух!.. Тритий!.. Рабочие жидкости реактора!.. Я думаю, их пилотам сейчас несладко! И правильно! Так и должно быть с каждым, кто посягнет на истребительный патруль Российской Директории!

«Мы с Саржевым — на очереди». Тихон вздохнул.

Флюктуацию в движении «Орлана» он почуял еще до того, как о ней сообщили скачки показаний курсового контролера. На пол-ладони вверх, на полпальца вбок. А ведь среда, способная внести такое возмущение в траекторию флуггера, теоретически отсутствовала.

«Что это было? Прямое попадание учебной ракеты? Очень сомнительно…»

На самом деле виноват был метеор, который разбился на ночной стороне планетоида. Скоростные ударные волны прошли через твердую кору Эфиальта и через жидкую горячую мантию.

Гидравлический удар выбил ледовые пробки в районе старых извержений.

Плато вспотело облаками пара и водяной пыли.

«В одном из таких облаков меня и тряхнуло, — определил Тихон. — Странно, что не случилось ни одного свежего криоизвержения».

И вот пожалуйста.

Прямо по курсу — необъятный фонтан воды, пронизанный красными и охряными змеями! От основания веером разлетаются темные комья чего-то горячего. Упаси Бог столкнуться с ними! Плоскость оторвет — глазом не успеешь моргнуть! Ну а если такая лепешка угодит в лобовое стекло, так и вовсе пиши пропало.

Саржев перепугался не на шутку:

— Всем сняться с текущего режима автопилота! Это категорический приказ! Выходим на вертикаль!

Комэск стремился немедленно убрать всех своих подчиненных с плато. Сделать это по-настоящему быстро можно было лишь одним способом: лететь строго вверх, оставляя зону природного бедствия за кормой.

Языкану об импакте ничего не сообщили. А может, и сообщили, но он решил не отвлекать внимания зрителей. Комментатор продолжал вытягивать разваливающийся репортаж на чистой импровизации. На то и профессионал.

Две «сбитые» машины больше в кадр не давали, сосредоточились на пока еще уцелевших истребителях Саржева и Тихона.

— «Горынычи» пустили в ход лазерные пушки! Но агрессоры достаточно опытны для того, чтобы не подставляться! Еще бы! Каждый пилот хочет подороже продать свою жизнь! Даже если этот пилот служит неправому делу и нападает исподтишка!

Тихон, выполняя приказ Саржева, поставил своего «Орлана» на дыбы. Он хотел сразу дать максимальную тягу. В этом случае он оказался бы над самыми высокими ледовыми перьями через несколько секунд. Однако на фоне звездного неба — там, где распушались верхушки замерзших фонтанов, — творились пугающие безобразия.

Мириады обломков — многотонные кружева, раскидистые ветви-щупальца, ажурные пластины, тонкостенные пузыри, волокна — расползались в стороны от «родительских» стволов.

Обломки эти не летели, они именно ползли. Тихону показалось, что он всматривается во тьму глубокого провала — там, на дне, стоит черная вода, отражающая звезды, и в этой воде плавают невесомые белые хлопья.

Резонанс разнес вершины ледяных перьев вдребезги — вот что это было. Но какая разница, что было, если то, что есть, можно назвать как угодно — небом в алмазах, или сном наяву, или чудом, — но как ни назови, ради этого стоило жить, это было началом того, ради чего стоит жить, и у Тихона захватило дух от восторга.

Восторг восторгом, а он все же оставался пилотом — или, точнее, стал в тот миг настоящим пилотом, — и Тихон прибавил тягу. Плавно, на две десятых. Ворваться в роенье обломков на космической скорости — самоубийственно.

— Тут пошли помехи… — Языкан изворачивался из последних сил. — Вероятно, незапланированный сюрприз космоса. Что ж, бывает… Мы плохо видим агрессоров… Нет! — Комментатор воодушевился. — Камеры захватили одного из них! «Горынычи» тоже видят его! Выстрел! Еще выстрел! Невероятно! Попасть из такого положения! Вы видите, подбитый бандит движется вертикально вверх, это явно по инерции! Можно с уверенностью сказать, что пилот убит! Великолепно! Остался только один! Где же он?!

«Убит» был Саржев.

А электроника Тихонова «Орлана» между тем продолжала трудиться.

Парсер предупредил Тихона об опасности на выбранном курсе.

Затем поставил в известность о захвате одной цели… Двух целей… Трех целей… Определил все три цели как «чужие»… Ну еще бы!

«Горынычи», которые только что расстреляли флуггер Саржева и продолжали по инерции двигаться вперед, оказались почти точно в зените над Тихоном. По космическим меркам они находились невероятно близко.

Парсер «Орлана» обнаружил их по факелам двигателей и взял на сопровождение. Это было надежней любого радара, точность такого захвата была самой высокой, и промахнуться было невозможно.

Об этом парсер тоже Тихону сообщил. А также и о том, что его флуггер, похоже, облучается бортовыми радарами «чужих». Однако устойчивого захвата у них нет.

Пока нет, а в любую секунду появится — это Тихон даже не подумал, это он просто знал. Равно как и то, что над Наотаром, Паркидой, Землей, Цандером, Сатурном, Махаоном — везде — долг русского пилота: убить чужого.

Он нажал на гашетку лазерных пушек.

Имитатор первого «Горыныча» выбросил желтый шлейф.

Имитатор второго «Горыныча» выбросил красный шлейф и прибавил порцию пиротехнических шутих.

На третью цель Тихону просто не хватило лазера. Он разрядился полностью, следующих выстрелов следовало ожидать лишь через несколько секунд.

— Не верю своим глазам! Я не верю! — Пожалуй, это был первый случай в практике Языкана, когда профессиональная наигранность аффекта соединилась с искренним «охренеть-можно». — Какой предательский, подлый, но и красивейший удар! Несколько снайперских выстрелов — и два истребителя «зеленых» выведены из игры! Мы обязательно посмотрим этот эпизод в замедлении, но сейчас давайте дождемся конца поединка! Один на один! Кто — кого? «Синий» или «зеленый»? Пилот «Горыныча» или пилот вражеского флуггера?…

«Теперь меня выгонят из военфлота. Я сорвал программу. Меня точно выгонят».

Конечно, это еще не повод для самоубийства. Вовсе не повод! И все же Тихон сделал то, от чего отказался всего несколько секунд назад, — с предельно возможным ускорением бросил машину вверх, к звездам, засыпанным ледяной крошкой.

Риск — смертельный. Но только так Тихон получал шанс сбить третьего и последнего врага.

— А вот и он! Наши камеры отыскали его машину! «Синий» мчится вверх! Что он делает?!

Отсчитав до пяти, Тихон убрал тягу и положил «Орлан» набок.

— Что он творит?!. Не могу поверить! О, да это настоящий ас! Вы поняли его маневр? Он ориентировал машину в сторону противника! Теперь он изготовился стрелять! Сразу же, как только поднимется над верхушками криовулканов! Пилот «зеленых» только сейчас сообразил, что происходит, он поворачивает свой флуггер на противника… Кто выстрелит раньше?! Кто быстрее?!

Удар-хлопок по корпусу и громкое шуршание — будто «Орлан» волокут за крыло по галечному пляжу.

Значит, машина прошла через облако ледяного крошева. И ее, конечно же, зацепило.

Они выстрелили одновременно.

— Немыслимо! Последний «Горыныч» сбит! Он сбит! Но сбит и нападающий! Абсолютная ничья!

«Нападающий сбит? Я сбит? — поразился Тихон. — С чего это он взял?»

Ему пришлось повозиться с опросом бортовых систем, чтобы понять: одна из ледяных глыб пробила четырехметровую сардельку подвесного имитатора, что и привело его в действие. И теперь за его «Орланом» тянется широкий пушистый хвост ядовито-зеленого цвета.

Саржев отделался лишь самыми формальными фразами. Поздравил всех с благополучным окончанием показательного боя.

Порадовался за Пейпера и Ниткина, которые увели свои «Орланы» с плато криовулканов без единой царапины.

Когда Тихон доложил, что все системы работают нормально, но поврежден имитатор, что привело к его несанкционированному срабатыванию, Саржев сдержанно сказал: «Это я вижу».

— А так вообще-то сбить меня ему не удалось, — добавил Тихон без тени раскаяния.

— Поздравляю, — выдавил Саржев.

Но Тихон понимал: вот сейчас сядут они на авианосец — тут-то он и огребет. На всю катушку огребет.

И вот они сели.

Из кабины Тихон выбирался поначалу неохотно. Но потом пожурил себя за малодушие, споро перебросил оставшиеся тумблеры в положение «выкл», лихо выехал из-под днища кабины, не покидая пилотского кресла, и спрыгнул на ангарную палубу.

Капитан-лейтенант Саржев уже дожидался его. Он смерил Тихона пресловутым «оценивающим взглядом», после которого иногда дают в морду. Чаще, правда, не дают — все-таки русские, все-таки офицеры.

— Михаил Бугримов, значит… «Нестандартная биография»… Интеллигентный щеголь… — сказал Саржев. — Так называемый кап-три по фамилии, так сказать, Бугримов… Вот что, Мамонтов, я тебе скажу: я этого субъекта знаю. Никакой он не кап-три. Полагаю, на Вибиссу он никогда не летал, в заповедных гротах не плавал.

— Да я… — начал Тихон, но Саржев остановил его резким жестом и продолжил:

— Я в танковую академию поступал. Омскую танковую. Там сидел Михаил Бугримов. В такой же форме. С теми же фотографиями жены… Правда, вместо лапочки-дочки у него сынишка-конкурист был… Это потому, что я лошадьми интересовался. Поговорил я с ним, а потом плюнул на танки и пошел в пилоты.

— Так вот они, герои!

Оба — Тихон и Саржев — оглянулись. К ним своей особенной подкатистой походкой приближался кавторанг Жуков, замкомкрыла по летной подготовке.

— Мамонтов! Саржев! Лясы точите?! А что Ниткин? А Пейпер? Сколько вас всех ждать прикажете?!

Тут же к ним подбежали Пейпер с Ниткиным. Четыре пилота вытянулись перед Жуковым по стойке «смирно», отдали честь, Саржев доложил по форме о возвращении пилотажной группы.

— Вольно…

Тихон обнаружил, что Жуков смотрит на него. Но не так, как минуту назад смотрел Саржев, а с тщательно скрываемой гордостью.

Начал он, конечно, с разноса.

— Вот что, Мамонтов. Отстранить бы тебя на недельку от полетов… И отстраним, будь уверен! И устный выговор тебе! Ас нашелся!.. Но так… — Жуков сменил тон, и глаза у него сразу стали озорными, ребячьими. — Так оно правильно, конечно. Давно пора было этому Махаонскому Крепостному полку выдать! Хорошенько выдать! Больно нос дерут! Шапкозакидательские настроения распространяют! Так что пусть шлифуют… Тактику ближнего боя… Хе-хе.

Выдержав короткую паузу, Жуков снова построжел.

— Только не думай, что самый умный. Всё, разойдись.

В дверях ангара Тихон все-таки нагнал Саржева.

— Да я догадался, товарищ капитан-лейтенант. Насчет Бугримова Михаила, интеллигентного щеголя. Давно уже догадался.

январь — июль 2007 Харьков

## Роман Злотников. Одинокий рыцарь[16]

### 1

ОГОНЬ! Жар, проникающий не просто в плоть, а в самую сердцевину костей и глубже, туда, где уже, кажется, нет никакой плоти. И нечему гореть. Но и это ничто тоже горит и корчится в этом всепроникающем и очищающем пламени. Очищающем от всего — от горечи поражения, от грехов, от бренных мыслей и забот, еще так недавно казавшихся важными и нужными, от самой жизни… но только не от боли. Боль была, как и при любом аутодафе, непременной спутницей огня. Боль корчила и выворачивала еще сильнее, чем огонь. Потому что тот нес в себе хотя бы очищающее начало, а боль просто тупо грызла и грызла каждую клеточку измученного тела… И ее еще только предстояло сделать очищающей и возрождающей. Если найти в себе для этого силы…

Когда Всеслав вынырнул из омута небытия, он еще некоторое время лежал, не шевелясь и не открывая глаз. Он проиграл… И не имело никакого значения, что он и не мог выиграть. Ибо Враг был слишком силен. И даже лучший из них не смог бы победить его. Он — проиграл! И горечь этого поражения останется теперь с ним навсегда. И только от него, от Всеслава, зависело теперь, чем она станет для него — всего лишь болью, выгрызающей его изнутри, лишающей сил, застилающей мутной пеленой взгляд, или… той же болью, но заставляющей с еще большей яростью истязать свое тело, свой разум и свою душу в попытке стать еще сильнее, еще крепче, еще выносливее, чтобы следующая схватка обошлась бы Врагу гораздо дороже. Если Господь пошлет ему новую встречу с ним. Вернее, когда Господь пошлет ему новую встречу…

Всеслав медленно приподнял веки. Прямо в глаза ему рухнула синь небес. Яркая и, как это было сказано у поэта, сосущая… Он чуть повернул голову. Похоже, он врезался в этот мир как яркий болид. Всеслав лежал на дне воронки глубиной метров в сорок и диаметром не менее шестидесяти. Лес за пределами земляного вала, был повален еще метров на сто. И сильно обгорел. Ощущения огня и жара были вызваны не столько завершающим ударом Врага, сколько этим… А впрочем, какая разница. Он давно уже собирался испросить у Собора права на очищение огнем, а получается, получил его без испрашивания. Прямо здесь. Конечно, совершаемое по установленным канонам и с поддержкой молящихся братьев аутодафе дает больше шансов возродиться к жизни, но с тем, что он претерпел, разница не слишком большая… Огонь — он и есть огонь. Огонь фальши не терпит. И если твоя пожранная им плоть возродилась на твоих костях, значит, Господь еще не готов принять твою очищенную душу. Ибо уготовил тебе в этом мире новые испытания…

Всеслав медленно сел и поднес к глазам свою обугленную руку. Да уж, если он весь выглядит так… Кажется, это называется ожогом первой степени. Причем ста процентов поверхности тела. А что творится внутри… Он судорожно вздохнул, и легкие буквально взорвались дикой, острой болью. Нет, лучше пока не дышать… да и вообще не покидать эту воронку. Всеслав попытался улыбнуться, но сгоревшие губы не выдержали и лопнули. По подбородку потекла липкая сукровица…

Из воронки он выбрался только на следующий день. Когда тело немного поджило и посреди одного сплошного ожога, уже слегка подсохшего и кое-где даже покрывшегося струпьями, начали появляться пока лишь только намеки на новую, еще очень тонкую и нежную кожицу.

Первые метров двадцать дались ему достаточно легко (конечно, насколько слово «легко» могло быть применимо в его состоянии). Ибо он прошел их по спекшейся, стекловидной поверхности, в которую превратилась почва после удара. Да уж, удар был неслабым. Страшно было представить, что было бы с этим лесом, если бы энергия удара не саккумулировалась бы своей большей частью внутри тела Всеслава, а оказалась бы вся выброшена в этот мир. Сорокаметровой воронкой дело бы не ограничилось, а лес бы оказался повален на десятки километров в окружности. Да еще скорее всего начался бы жуткий лесной пожар, а не этот легкий пал…

Выбравшись из воронки, Всеслав присел на гребень земляного вала, слегка морщась оттого, что мелкие крупинки почвы больно впиваются в его ожоги, от которых при движении отвалились все засохшие струпья. На самом деле это была не боль, а так, легкое неудобство. Хотя обычный человек, испытывая ее, наверное, орал бы и матерился, а спустя пару минут вообще потерял бы сознание. Но он не был обычным человеком…

Отчего-то всплыло в памяти, что боевые киберы Республики Эхиат, Содружества и Соединенных миров, когда-то создаваемые с отчаянной и страстной надеждой сотворить нечто способное противостоять хотя бы Воинам, были в состоянии отключать излишне сильные болевые ощущения. Скажем, от оторванной руки или ноги… Всеслав улыбнулся. Глупцы. Разве можно, впихивая в человеческое тело сонмы технологических устройств и этим лишь коверкая его, создать кого-то, способного противостоять тем, чья сила в воле , духе и вере . Человеческое тело само по себе уникальный инструмент, позволяющий сотворять с собой и миром все, что доступно разуму человека и воле Его. Нужно только уметь его соответствующим образом настроить , привести в верное соотношение с духом и волей. И тогда не требуется ничего иного… Но те цивилизации, что пошли технологическим путем, наоборот, делали все, чтобы затруднить своим гражданам даже саму возможность подобной настройки. Избавляя их от холода, жары, жажды, страха, боли, то есть от всего того, что можно было бы использовать как камертоны, как… опоры, как рычаги, как раз и помогающие осуществить эту настройку. И превращая такой уникальный инструмент, как человеческое тело, всего лишь в жалкую машинку по подержанию более-менее бесперебойного функционирования крайне ограниченного и тупого сознания, замусоренного оборванными кусочками кусочков, оставшихся от обрывков, оторванных от обломков Великого целого. Ибо технологическая цивилизация способна не только развиваться, совершенствовать свои технологии, но и просто существовать , лишь дробя это самое целое, разделяя его на кусочки, частички, атомы. И, раздуваясь от гордости, все глубже, как это говорится, проникать в тайны органа, клетки, молекулы. Но не замечая при этом, что все более безвозвратно теряет возможность когда-нибудь суметь объять целое … И потому умеет поддерживать лишь такой, дробный тип сознания .

Причем эта машинка оказывается крайне убогой, способной без поддержки технологий существовать не во всей огромной Вселенной, созданной волей Отца всего сущего, а лишь в крайне узком диапазоне высот, давлений и температур, каковые требовалось воссоздавать везде, где бы ни появлялось это примитивное ограниченное существо, воспроизводимое все новыми и новыми технологическими цивилизациями. Впрочем, и они когда-то шли этим путем…

И тут Всеслав услышал соловья. Вообще-то он уже давно слышал этот мир. Но не ушами. И вот теперь тонкие барабанные перепонки наконец обрели необходимую целостность и упругость, добавив восприятию этого мира еще толику восхитительного разнообразия. И полноты… Всеслав улыбнулся. Этот мир ему нравился. А присутствие соловья доказывало, что в нем живут люди. Соловьи существуют только там, где живут люди. Это незыблемый закон мироздания…

### 2

— Чумной… чумной!

Дети, игравшие на околице деревни, завидя его, бросились по грязной улице, оглушительно вопя. Всеслав остановился. Негоже было входить в деревню, сопровождаемым такой нелестной характеристикой. В этом случае взрослые обитатели сего населенного пункта вполне могли попытаться его прикончить, прежде чем им пришло бы в голову разобраться, насколько верным является это утверждение…

Взрослые появились на околице спустя минут десять. Полностью подтверждая его предположения. Поскольку все они были мужчинами, и каждый был вооружен вилами, оглоблей или дубьем.

Всеслав мог бы попытаться улыбнуться, но его губы все еще не восстановились в достаточной степени, чтобы исключить риск, что они могут опять лопнуть. А созерцание существа, обнажающего в улыбке зубы сквозь распавшуюся на кусочки верхнюю губу, никак не способствует установлению взаимопонимания…

— Ну ты, чумной… — недобро начал дюжий чернявый мужик, нервно сжимающий в своих лопатообразных лапищах черенок огромных, как раз по нему, вил. — Шел бы ты отсюда… Пока не прибили.

Всеслав вслушался в незнакомый язык. Тот был звонким, почти без шипящих, зато с явно различимыми отличиями по тону. С пониманием у него проблем не было. Все, кто шел Путем воли, духа и веры, на определенном этапе обучались слышать не звуки, а смыслы сказанного. И тогда мир наполнялся сонмом речей, извлекаемых не только языком и гортанью, но и… треском погремушки на хвосте, жужжанием крылышек, фигурами танца над цветком, свистом вздыбленных перьев, испускаемыми флюидами, либо зашифрованных в частоте радио- и рентгеновских лучей, а также во многом, многом другом… Но вот так сразу воспроизвести звуки незнакомой речи, да еще в его нынешнем состоянии, было еще той задачей.

— Тебя что, подогнать? — вновь подал голос дюжий и угрожающе взмахнул вилами.

Всеслав вздохнул. Да, самое время вступать в диалог, но как же тяжело, что он, в нынешнем состоянии, не обладает и тысячной долей своих обычных возможностей… Впрочем, Господь ВСЕГДА посылает нам испытания по нашим силам. И только ты сам виноват, если не сумел их преодолеть. Значит, где-то поленился, недостарался, недопонял, чего-то недоучил, кого-то недооценил…

— Я… не чумной.

Слова дались ему нелегко. Что, впрочем, при его нынешнем внешнем виде должно было быть вполне объяснимым.

— Поговори еще! — прорычал дюжий и вновь угрожающе махнул вилами.

— Не чумной… Огонь. Пожар.

Последние два слова были новыми, еще им не слышанными, но он сумел сконструировать их возможное звучание, исходя из нащупанных им правил соотношения уже слышанных слов и уловленных смыслов.

— А ведь и правда, Убол… Помнишь, той неделей, когда тушили Баглодов овин, Игай сильно руки пожег. Так у него, ежели тряпицы размотать, так все так же…

— Поговори еще! — вновь рыкнул дюжий, но уже на встрявшего и гораздо менее грозно. А затем всмотрелся в лицо Всеслава. После чего опустил вилы остриями вниз, воткнул их в землю и оперся локтем на черенок. — Огонь, говоришь? И где ты такой огонь нашел-то?

Всеслав махнул рукой назад.

— Там. Шел. Лес. Потом — бах! И все гореть. Больно, — закончил он, чуть добавив в голос жалостливых ноток. Обычный человек боится боли. Он бежит от нее, даже не подозревая, что боль — это важнейший ресурс, немыслимая драгоценность, урановая руда истинного человека. Лишь боль дает возможность воспитать, выковать в себе две благодати, позволяющие сформировать и отшлифовать множество важнейших граней духа человеческого, а именно: смирение и терпение. И закалить волю. А без них истинный человек вообще невозможен…

Крестьяне переглянулись. В деревне все слышали, как третьего дня где-то на востоке сильно грохнуло. А затем оттуда сильно тянуло гарью. Так сильно, что староста даже велел наполнить водой все свободные бадьи и бочки и выставить пожарную стражу.

— Зовут-то тебя как? — уже почти добродушно спросил дюжий.

— Всеслав.

— Всеслав? — удивленно повторил мужик, удивляясь даже не столько звукам незнакомого имени, сколько тому, что сам сумел произнести его верно и точно с первого раза. Он даже не подозревал, что Всеслав одновременно со звуками собственного имени послал ему и его смысл . Поэтому у дюжего не было ни малейшего шанса произнести его неверно. Он ведь действительно узнал, кто такой Всеслав на самом деле . Ну, в той мере, в которой был способен узнать и понять.

— Чужак! — несколько настороженно произнес кто-то за спиной дюжего. Но тот не обратил на этот возглас никакого внимания.

— Меня зовут Убол, Всеслав, — негромко произнес он и решительным жестом протянул ему руку. — Буду рад видеть тебя своим гостем.

Народ замер. Вот так, с бухты-барахты, зазывать в гости чужака было в этой деревне отнюдь не в обычае. Максимум, на что мог рассчитывать усталый путник, это дозволение провести ночь в заброшенном покосившимся овине, что стоял сразу за околицей. А что — трактиров у них нет и отродясь не бывало, а в избах и самим тесновато. Ну, может, если кто из путников слишком стар либо, наоборот, ребенок, вынесет какая сердобольная селянка краюху хлеба и кружку молока. И все… Но спорить с Уболом никто не решился. Как-никак самый сильный мужик в деревне.

Так что когда Всеслав протянул руку и слегка сжал в своей, еще сочащейся сукровицей ладони протянутую ему ладонь Убола, этот символический жест состоявшегося контакта людей двух миров был встречен полным молчанием. Крайне неодобрительным молчанием, кстати…

### 3

— А потом они сказали, что никакого Господа нашего Светозарного нет. И это все обман и это… как его… суетверие. Во! Суетверие, значить. А потому церкву закроють. А заместо нее будет этот… как его… Храм наук и искусства… А батюшку увели в Грыран. Чтобы, значить, судить его там по всей строгости… А за что судить? Батюшка у нас был добрый. И грехи отпускал. И требы служил. И ежели исповедать кого, так он завсегда и в дождь, и в снег…

Всеслав лежал в сене и лишь самым краешком сознания впитывал все, что говорил ему старик, сидящий на доске в передней части телеги. Остальная часть его сознания была занята другим…

Он прожил в этой деревне почти две недели. В семье Убола, занимавшего большую хату у околицы деревни, противоположной той, где Всеслав появился, было шестнадцать человек. Сам Убол. Его жена Играя, все еще статная и крепкая, несмотря на двенадцать рожденных детей, десять из которых выжили. Эти самые десять детей: от старшей, восемнадцатилетней Ирги, пошедшей в мать статью и красотой и сейчас являющейся предметом воздыхания всех деревенских парней, и до младшего Гая, весело пускающего слюни в своей деревянной колыбели. А также его отец, мать, дед, все еще крепкий восьмидесятилетний старик, тянущий нелегкую крестьянскую долю наравне со своим сыном и внуком, и мать Играи. В отличие от своего ровесника деда Убола (Убол был в семье старшим, первенцем, в отличие от Играи, бывшей в своей семье последкой) мать Играи была уже совсем дряхлой, способной только сидеть на завалинке, греясь на ласковом весеннем солнышке и ворчать на внучат, возящихся во дворе.

И несмотря на то, что с деньгами у Убола всегда было неважно, Всеслав знал , что это богатая семья. Богатая дружбой, любовью и возможностями взрослых умножать эти богатства, собственным примером и всем укладом семейной жизни воспитывая в младших любовь и уважение к старшим. И потому имеющих право рассчитывать на подобное отношение детей и внуков уже к себе самим.

В мирах, уже далеко ушедших путем развития технологий, практически нигде не встречаются такие богатые семьи. Там семьи бедны и скудны. Впрочем, чего еще можно ждать от людей, вообще не способных жить в мире и потому отгораживающихся от него толстыми стенами домов, асфальтом дорог, герметичными капсулами самолетов, автомобилей и даже искусственным климатом кондиционеров… Те миры были наполнены испуганными, издерганными и по большей части несчастными людьми. Эти люди пытались спрятаться от своего одиночества в толпе, забивающей грохочущие чрева ночных клубов и дискотек, площадок рок-концертов и светских тусовок, элитных пати и ревущих чаш стадионов. И многим из них казалось, что им это удается, что именно там, в клубах, на тусовках и стадионах, и проходит их настоящая жизнь. А все остальное — постылая работа, убогий быт, склоки с приятелями, родителями или детьми — лишь промежутки между настоящей жизнью. И если бы у них было чуть больше чего-нибудь — денег, возможностей, связей, свободного времени, либо они жили бы не в этом, а в другом городе, стране, на другом континенте, — все непременно было бы иначе. По-настоящему… Они даже не понимали, что у человека уже есть все, чтобы быть счастливым. Как этого не понимают дети, у которых тоже есть все, чтобы быть счастливыми, но они страшно, до слез, огорчаются, что мама не купила им именно вот эту куклу или машинку… Впрочем, чего можно было ожидать от тех, кто до самой гробовой доски так и не сумел вырваться из собственной инфантильности. Ведь можно быть модно одетым, разбирающимся в винах, архитектуре, тенденциях современной музыки или литературы либо просто напивающимся до чертиков по пятницам и официальным праздникам, но… всего лишь ребенком. Ибо женщина, например, даже физиологически завершается только после того, как родит ребенка. А в тех мирах многие женщины так и проживали всю свою долгую жизнь, ни разу не рожав. Ну а психологически человек получает шанс сформироваться не тогда, когда станет богатым или знаменитым. Ведь могут же люди зарабатывать большие деньги и быть знаменитыми, всего лишь используя свой слишком малый для взрослого человека рост или, скажем, возникшую в результате какого-то генетического сбоя третью руку либо вторую голову… То есть то, что большинство других людей считает уродством. Вот так же можно разбогатеть или попасть на первые полосы газет и журналов, используя иное уродство, не видимое глазом. Но стать человеком это никак не помогает. Как видимое отличие, считаемое иными уродством, не может помешать это сделать. Шанс стать обычный человек получает гораздо ближе , чем возможность обрести такой призрачный, но такой манящий и застилающий глаза блескучей мишурой сиюминутный вариант успеха. (В разные времена имеющий разные формы воплощения: гражданство богатого города, дворянство, владение землей, фабрикой или банком, известность…) В семье. Взрастив, взлелеяв ее. Перенеся ради нее и бессонные ночи, и период временной материальной скудости, но… создав, построив ее. Свое лучшее возможное творение! А не убогий суррогат, которым в технологических мирах все время придумывают разные название: гражданский брак, гостевой брак, пробный брак… Ну а семья получает шанс на завершение , только когда в ней появляются дети. Причем не один и даже не два.

Всеслав как-то читал работу одного, способного к озарению (что вообще-то большая редкость среди обычных людей) человека из технологического мира. Он там считался психологом. Так вот он писал, что человек способен завершиться психологически только в семье, причем имеющей не менее троих детей. Что означает не только присутствие в семье бурно формирующихся и развивающихся особей обоих полов, но и сдваивание, дублирование одного из них. Ибо лишь практические навыки и умения по построению подобных разновозрастных и разнополовых взаимоотношений, в пределе выстраивающиеся уже в самофункционирующую и самоподдерживающуюся, взаимно развивающую коммуникационную машину, способны доформировать человека до его зрелости.

Забавный язык… Но в главном он, пожалуй, прав. Настолько, насколько вообще способен быть прав человек технологического мира…

— …и вот даже и не знаю, как быть, — уныло закончил старик.

— И что, в округе никакого священника не осталось? — вступил в разговор Всеслав.

— Так ить откуда им быть-то? Ежели сам епископ ныне в етом самом Комитете. Он же всех своих наперечет знал. Вот всех и подгребли. Сказывают, в Мугоне-то шибко хотели своего сохранить. Делегацию в Грыран посылали с просьбой оставить батюшку. Просили поспособствовать. Чтоб остался. Пусть и не при церкви. Но там не позволили. Да еще и церкву спалили. Ох, времена…

Всеслав молча кивнул, соглашаясь. Этот мир вступал… а скорее уж сваливался на путь развития технологии. И эти люди вот-вот должны были уйти из мира лесов, полей, поющих птиц и оленей, продирающихся сквозь чащу, в темные, дымные, наполненные гарью, окалиной или взвесями чеса корпуса мануфактур. Удержать людей в которых могли только солдаты. Во многом именно поэтому армии мануфактурных и начально-индустриальных эпох из сословных становились массовыми. Нужно было слишком много таких солдат, которые бы не ставили честь выше повиновения…

— Значит, говорите, никак нельзя ребенку без первого причастия?

Старик вздохнул.

— Новая власть говорит, что так оно вполне… только как же это можно-то? — недоуменно закончил он.

— Ну что ж, — задумчиво ответил Всеслав, — в этом я постараюсь вам поспособствовать…

### 4

С телеги старика он слез еще перед городскими воротами. По его просьбе. Ибо с каждого ехавшего на телеге или ином транспорте за вход в городские ворота стража брала по медяку. А пешие могли следовать бесплатно. И если прежняя власть спрашивала за это не слишком шибко, позволяя слезать с телеги прямо перед воротами, то нынешние стражники следили за этим куда как бдительнее. И требовали плату даже с тех, кого заметили слезающими с телеги еще за милю от ворот. Деньги любят счет! А деньги становились для новых властей новым божеством. Как и в любом мире, поворачивающем на технологический путь…

Пройдя ворота, Всеслав вышел на привратную площадь и остановился, оглядываясь. В двух шагах от вратной башни находилась небольшая часовенка. Сейчас превращенная в конюшню стражи. Да… здешние революционеры начали гораздо раньше, чем в его мире. И сразу радикально. На его родине сначала усовершенствовали веру. Так, чтобы она не мешала поклоняться новому идолу — золотому тельцу. Хотя, впрочем, все новое — хорошо забытое старое. Ибо еще Христос предостерегал от поклонения ему. Но те, кого потом начнут именовать протестантами, сделали вид, что ничего такого не было. Наоборот, Господь отмечает избранных Им именно богатством… Так что все началось как раз с усовершенствования веры. А уж потом разучили человека верить вообще. Солгав, что вера запрещает и ограничивает что-то знать и что-то уметь. А вера всего лишь требует от человека сначала стать достойным следующего шага познания. Чтобы у того, кто получит в руки, скажем, разрушительную силу атома или всепожирающее пламя аннигиляции, не могло возникнуть и мысли обрушить их на мирные города. Причем всего лишь потому, что это «очень удобные для данной технологии цели». Куцый осколочек веры по имени протестантизм уже не смог бы исполнить эту задачу. И он не смог…

Но здесь новые власти пошли по еще более радикальному пути. Сразу отринув всякий намек на пусть и куцее, но все же допустимое существование Господа. И отдав трон «человеческому разуму». Именно поэтому священники здесь объявлялись тунеядцами, жирующими на человеческих суевериях, а церкви подлежали преобразованию в хлевы, склады, цеха и… Храмы наук и искусства. Так, пожалуй, вскоре дойдет и до некоего варианта социализма. Национал или интернационал… А там уже придумают ГУЛАГ, высшую форму мануфактур, или Освенцим, с максимальной утилизацией «биологического материала». Золотые зубы пойдут на переплавку и затем — в госрезерв, волосы — на ткацкие фабрики, кожа — на портмоне и абажуры, а кости — на муку.

Всеслав помрачнел и двинулся вперед.

Выйдя на центральную площадь, он ничуть не удивился той картине, которую обнаружил. Революции везде и всегда одинаковы. Начиная с лозунгов добра и справедливости, они быстро устанавливают виселицы и гильотины. В этом мире столь сложное техническое устройство, как гильотина, изобрести еще не успели…

Всеслав вздохнул, покачал головой и, сопровождаемый настороженными взглядами трех дюжих охранников, облаченных в кожаные куртки, стальные шлемы и держащих щиты, на которых красовался девиз новой власти: «Наносить пользу и причинять добро», проследовал в кабачок, как обычно притаившийся на углу.

— Чего изволите?

— Арчаты… — негромко бросил он. Служанка тут же поскучнела. Посетитель, начинающий с безалкогольного напитка, не слишком перспективен… Но серебряный, подброшенный и тут же пойманный ловкой рукой, заметно поднял ее настроение. Это были все деньги Всеслава, да и те вручил ему Убол. От общества. За помощь в заготовке леса. Раны Всеслава затянулись еще к исходу первой недели, породив подозрительность селян. Всех, кроме Убола. Тот и сам не мог понять, почему этот чужеземец вызывает у него такое доверие. А дело было лишь в том, что только он один действительно знал Всеслава. Всем остальным не удалось даже научиться правильно произносить его имя. Они его звали Эслау. Косые взгляды селян он отвел, объяснив, что еще в утробе матери получил благословение святой девы-непорочницы Идары, к которой его мать совершила паломничество будучи беременной. Это объяснение хоть и не развеяло недоверие, но градус настороженности снизило сильно. Ибо было привычно. Новая власть существовала еще слишком недолго. И пока не успела пропустить массы молодежи через идеологические машины типа всеобщего среднего образования, университетов Лиги плюща, молодежных или партийных организаций либо призывной армии… А после того как он славно поработал на лесоповале, в одиночку таская бревна, которые из всех деревенских были под силу разве что Уболу, недовольство так и вообще сошло на нет. Наоборот, некоторые «справные хозяева» начали исподтишка заводить с ним разговор о своим дочерях, явно лелея мысль заполучить в хозяйство столь могучего работника…

— А скажи-ка, милая девушка, — заговорил он, когда служанка поставила перед ним запотевший, только что с ледника, стакан, — кто это вон там, на площади?

— Это-то… — лицо служанки брезгливо скривилось, — Гуг-насильник да двое его дружков — Грам и Агорб. Раньше по подворотням кошельки отбирали да девок насильничали, а теперь гляньте — власть.

Всеслав понимающе кивнул. Все верно. Революции нужны слуги, отринувшие всю прежнюю мораль. Либо… никогда ее не принимавшие. Эти не станут думать и рассуждать, а будут лишь повиноваться и действовать. Особенно если им прикажут творить то, что и раньше они проделывали с удовольствием. Правда, тогда это считалось преступлением…

— Понятно. Но я спрашивал не об этих… А о том, кто висит на виселице.

— Да кто ж его знает, госп… то есть соратник, — едва не оговорилась она. И тут же бросила на Всеслава испуганный взгляд. Но он ничем не выдал, что заметил ее прокол. — Их, почитай, тут кажную неделю вешают, — слегка успокоившись, поведала она. — Вообще удивительно, что ноне один висит. А то — сразу по пятерке.

— А в чем была его вина-то? Неужто не огласили?

— Так это… знамо дело — рыцарь, — равнодушно бросила она и, окинув его вопрошающим взглядом, не нужно ли еще чего, повернулась и двинулась к другому столику.

Всеслав сделал глоток арчаты и задумчиво уставился на виселицу. Пожалуй… этому миру надо было немного помочь. Тем более что до того, как Всеслав окончательно восстановится и сможет его покинуть, у него еще было некоторое время. Ну и… он обещал старику разобраться с его проблемой. А ни в этом, ни в каком ином мире не было человека, который мог бы сказать, что Всеслав не сдержал своего слова. Ибо истинный человек не способен ни на какую ложь…

### 5

— Эй, ты чего это делаешь?

Рев, раздавшийся за его спиной, прозвучал на пару мгновений позже, чем он рассчитывал. Однако такое отступление от расчетов не имело для его планов никакого значения. Поэтому Всеслав не обернулся, продолжая упорно резать веревку, на которой висело уже начавшее вонять мертвое тело. А чего еще ожидать? Трупный запах — запах любой революции…

— Эй, тебе говорят!

В этот момент труп с жутким грохотом рухнул на помост.

— Это вы мне, уважаемый? — произнес Всеслав, опуская руки с тупым обломком кухонного ножа, который получасом ранее потребовал и получил в кабачке. Причем демонстративно. Показав всем, кто в тот момент там находился, что собирается есть свиную отбивную ножом и вилкой .

В технологических мирах многие, кто считает себя историками , любят описывать, как пировала в своих замках знать — обжираясь жареной дичью, разрываемой сальными пальцами, и бросая под стол обглоданные кости. Забывая при этом, что именно знать и создала то, что впоследствии назвали хорошими манерами. Каковые лишь заметно позже переняли и все остальные… Как, впрочем, и то, что пиры знати были делом не слишком частым. Ибо в те времена считалось недопустимым кормить гостей дичью, не добытой лично. И царские, королевские, княжеские охоты были не только развлечением, но и заготовкой продуктов для пира. А также проверкой и тренировкой воинского мастерства и умения управляться с лошадью. Самыми главными занятиями той знати, чьим долгом, зафиксированным и в обете, даваемом как при посвящении в рыцари, так и при вступлении в права владетеля домена или престола, было защищать и оберегать. И она вполне справлялась с этим. Не требуя для сего миллионных армий…

Но здесь пока еще не забыли об этом. И потому уставились на Всеслава со смешанными чувствами. Кто с ужасом. Кто с интересом. А кто и со злорадством. Ибо в то, что среди обслуги и посетителей кабачка не найдется ни одного, кто не бросится к новым хозяевам с доносом, что в таком-то месте появился очередной благородный , который к тому же ведет себя крайне вызывающе, не верил никто.

Но до того момента, как в кабачке должна была появиться стража, все еще оставалось некоторое время. И Всеслав употребил его со всей возможной пользой. Во-первых, съел отличную отбивную, а во-вторых, из непринужденного разговора выяснил кое-что об устройстве нынешней власти…

После революции городом заправлял так называемый Комитет общественного благоденствия. Во главе с бывшим епископом. Что, впрочем, было вполне объяснимо. Никогда революции не совершаются там, где церковь и знать достойно исполняют свое предназначение. А вот там, где люди, властвующие по праву или по духу, мельчают и превращаются в обывателей , просто обладающих большими возможностями потакать своим страстям и мелким желаниям, там жди бури… Вот только ее плодами, как правило, пользуются самые хищные, злобные и беспринципные представители рода человеческого, как раз и выплывающие наверх вот в такие мутные времена.

И этот бывший епископ тоже оказался из таких — обывателей с возможностями. Немало сделавший для того, чтобы при виде клира люди с отвращением отворачивались и плевались втихомолку. Такие в достаточном количестве встречались и в мире Всеслава. Как, например, папа Климент VI, решивший поправить истощенную неуемным сласто- и властолюбием пап казну престола святого Петра торговлей индульгенциями. В прейскуранте, в соответствии с которым и началась торговля, были пункты, просто приведшие в ужас тех, кто верно и честно нес людям слово Божие.

Изнасилование священником девушки — 2 ливра 8 су. Прелюбодеяние священника с родственницами — 67 ливров 12 су.

Грех монахини с несколькими мужчинами — 131 ливр 15 су.

Разрешение священнику жить с родственницами — 76 ливров 1 су.

Грабеж, кража и поджог всем желающим — 131 ливр 7 су.


Простое убийство — 15 ливров 4 су (если в один день совершено несколько убийств, то оплата взимается лишь за одно)…

Епископ был уже заключен в церковную тюрьму и находился на грани отлучения, но тут удачно подвернулся государственный переворот… и пострадавший от прежнего режима злобных церковников и живодеров-аристократов вновь выплыл на поверхность, вернув себе власть и возможности… Но сейчас его не было в городе. Что вполне соответствовало планам Всеслава. Впрочем, если бы он и был, то Всеславу требовалось бы просто придумать другой план…

Так что он спокойно доел свою отбивную. И, спокойно подхватив обломок ножа, вышел на площадь с виселицей…

— Тебе, урод! Ты что это такое сделал?

— Я? — Всеслав соскользнул с виселичного столба, на который взобрался, чтобы добраться до веревки. — Я снял это тело, потому что собираюсь похоронить его по-божески, а не оставить гнить здесь, распространяя трупную вонь и служа пищей падальщикам.

— Ах ты, — заорал громила по имени Гуг-насильник (а может, это был Грам или Агорб), вскарабкиваясь на помост, — да кто ты такой, чтобы не повиноваться приказу Комитета общественного благоденствия?

— Я? — вновь переспросил Всеслав и бросил взгляд на толпу, уже собравшуюся на площади для того, чтобы поглазеть на явно намечавшуюся здесь развлекуху. И на стражу, уже нарисовавшуюся у входа в кабачок.

Среди обслуги и посетителей отыскались-таки люди, на наличие которых он так рассчитывал. И по пути в околоток (или как у них тут это называлось) они не преминули сообщить всем повстречавшимся, что тут появился новый кандидат на виселицу…

— Я — рыцарь. И сейчас поступаю согласно своему обету, — спокойно и гордо заявил Всеслав. И это не было неправдой… После чего склонился над лежащим телом, совершенно точно зная, что сейчас произойдет.

— А-а, рыцарь? — глумливо прорычал за его спиной Гуг (или Грам, или Агорб), и в следующее мгновение затылок Всеслава взорвался острой болью…

### 6

Очнулся он в камере. Она представляла собой каземат крепости бывшего герцогского замка, перегороженный прочной деревянной решеткой. Всеслав приподнял голову и осмотрелся. Во-первых, он был гол. Вернее, на нем были только кальсоны… В деревне он появился, покрытый лишь ожогами и струпьями. Но потом Убол, с которым они оказались почти одного роста и ширины плеч, отдал ему свои старые башмаки, штаны и крутку. И кальсоны. И вот теперь ни башмаков, ни штанов с курткой на Всеславе не было. Зато они обнаружились на типах, которые вольготно расположились у самой бойницы, собрав туда всю солому, как видно до того застилавшую пол камеры. Типов было пятеро. И выглядели они весьма живописно. Главарь был одет в добротные кожаные сапоги, кожаную же жилетку на голое тело и бархатные штаны. Еще двое были обряжены в дорогие камзолы с вышивкой, правда, ужасно грязные и засаленные, а из двоих оставшихся один надел куртку и башмаки Всеслава, а второй — его штаны, болтавшиеся на них, как отцовская рубаха на ребенке.

— Не стоит сожалеть о своих вещах, добрый человек, — послышался сбоку печальный и тихий голос. — Эти люди готовы прирезать человека просто так, для развлечения, не говоря уж о вещах. Так что я бы не советовал тебе пытаться вернуть свое имущество.

Всеслав повернул голову. Рядом с ним сидели два благообразных старичка, являвших собой прямо-таки зримый образец добропорядочности и благочестия. Старичок был одет в простую рубаху, панталоны и полосатые чулки, а старушка — в плюшевый капор. Сразу видно, что старенький, но чистый и аккуратно заштопанный.

— Тем более, — улыбнулся старичок, — что ты вряд ли успеешь сносить свое имущество.

— Кто они? — спросил Всеслав, садясь.

— Это — шайка Громилы Глуба. Он известен по всему Западному пределу своей жадностью и жестокостью. Рассказывают, что однажды, добиваясь от одного из мельников ответа, где тот спрятал свой кошель, он разрезал живот его беременной жене и, выбросив из него еще нерожденное дитя, хохоча, засунул туда свои ноги в сапогах. А у мельника и не было никакого кошеля. Он только что заплатил за обучение своего старшего сына у благочестивых монахов монастыря Святого Гыгада…

— Странно, — усмехнулся Всеслав, — я считал, что все подобные типы служат новой власти.

— Глуб — извечный конкурент и личный враг Гуга, правой руки бывшего преподобного Игроманга, — пояснил старичок, — нынешнего главы этого непотребного Комитета общественного благоденствия. А то бы он, скорее всего, и действительно… — махнул он рукой.

Всеслав понимающе кивнул. Да уж, скорпионы в одной банке не уживаются.

— А остальные?

— Вон там — отец Заграмиг, священник соседнего с нашим сельского прихода. Почему он здесь, тебе, я думаю, объяснять не надо. Вон тот добрый человек — конюх. Он чем-то не угодил Агробу, подручному уже упомянутого Гуга. А там, — он указал на еще одну семейную пару: худого болезненного мужика среднего возраста и столь же худую женщину с лошадиным лицом землистого цвета, испуганно забившихся в самый темный и дальний угол, — ткач и его жена. А уж они чем провинились перед соратником Игромангом — я не знаю…

— Ну а вы, достойный господин? — спросил Всеслав.

— Я министерий церкви в Мугоне. И пытался защитить мой храм от уничтожения этими нечестивцами.

— А ваша жена?

Старичок повернул голову и окинул свою половину ласковым взглядом, а она в ответ погладила его по руке.

— Она, когда мне стали вязать руки, подхватила ухват и разбила голову одному из стражников.

Всеслав неверяще покачал головой.

— И вас никто не попытался защитить? Даже дети?

Старичок нахмурился.

— Наши дети тут ни при чем. Мы заранее знали, что произойдет, и запретили им вмешиваться.

— И они послушались?

Старичок сердито мотнул головой.

— Наши дети ни в чем не виноваты! — После паузы он попытался пояснить: — Нам уже недолго осталось, и я бы не хотел уходить в могилу, зная, что мог бы воспрепятствовать Злу, но даже не попытался ничего сделать. А им еще жить да жить…

Всеслав промолчал. Бедный старик… Где-то внутри он осознавал, что поступает, может, и правильно (в соответствии с теми правилами, которые были когда-то вбиты в его тогда еще молодую голову), но совершенно неверно . И мучался от этого… Он, считающий невыносимой СМЕРТЬ с грехом на душе, обрек детей на ЖИЗНЬ с еще большим грехом. Ей-богу, одиночная камера на двадцать пять лет была бы для любого, кто хотя бы способен стать человеком, гораздо меньшим наказанием…

— Эй, ты, чухшка, а ну подь сюды! — прервал его размышления зычный голос Громилы Глуба. Всеслав повернулся. Все пятеро бандитов выжидающе смотрели на него. А что? Подойдет — сделаем «шестеркой», нет — изобьем и поглумимся. Опять же развлечение…

Всеслав тихонько вздохнул. Да уж, послал Господь испытание… Но он собирался преподать этому миру урок. А любой урок всегда включает в себя демонстрациб смирения и терпения. Даже если являть их становиться необходимо перед теми, кого хочется раздавить как таракана. Особенно перед такими…

— Ты чего, оглох?

— Иду, господин… — отозвался Всеслав, поднимаясь на ноги. — Что вам будет угодно?

— Понимает, — одобрительно отозвался Глуб. И захохотал. И тут же к его хохоту присоединилось еще четыре голоса. А их новоявленный «шестерка» вновь исподтишка окинул взглядом камеру. Одиннадцать… Не хватало еще одного. Или, если учесть, что кем-то из бандитов в одном из примеров , которые им нужно будет преподать, во время этого урока придется пожертвовать, — двоих. Двенадцать и учитель — классическое соотношение. Конечно, можно обойтись и меньшим количеством, но, учитывая, что он не собирался так уж сильно задерживаться в этом мире, лучше было бы его соблюсти. Ну что ж, подождем. Эти двое обязательно появятся…

### 7

— Эх, сейчас бы бабу… — тоскливо протянул Гыгам и почесал мошонку.

— Да вон — бери, — со смехом отозвался Игуб и швырнул обглоданной костью в сторону жены ткача.

— Сам бери, — огрызнулся Гыгам. — От этой зеленой рожи меня только блевать тянет… Эй, как там тебя, Эслау, вот ведь наградил бог имечком… А ну прибери все здесь.

— Да, господин, — отозвался Всеслав.

— О! — вскинулся Игуб, считавшийся среди бандитов самым изощренным шутником. — Мне в обед стражник наплел, что ты вроде как того, — он сделал замысловатый жест рукой, — рыцарь?

— Ры-ыцарь, — оживился главарь. — Вон оно как… — Он окинул взглядом являвшую собой яркий пример смирения фигуру Всеслава и расхохотался. — Да ты хоть меч-то в руках держал, рыцарь?

— Да, господин, — мягко отозвался Всеслав.

— И где ж ты его потерял?

— Нигде, господин. Мой меч всегда со мной.

— Это где, в штанах, что ли? — тут же встрял Игуб. И бандиты дружно расхохотались. Как и предполагал Всеслав, они оказались самыми сложными из его учеников. Они были глупы, развращены насилием и похотью и жутко ленивы. Причем и душой, и телом, и разумом. Они даже еще не догадывались о том, что были его учениками. Между тем как все остальные уже знали или хотя бы предполагали это.

Тюрьма — почти идеальное место для школы. Конечно, не для той, в которой преподают счет, чистописание или интегральное исчисление. А для настоящей … Всеслав провел в этой камере уже неделю. Убираясь за бандитами. Вылечив старику растянутую руку. Излечив ткачу уже давно мучавшие его боли в желудке. Исцелив и успокоив душу Гурада, конюха, который попал сюда за то, что посмел отказать Агробу, пришедшему к нему в дом не просто взять, а просить руки его дочери. И уговорив бандитов позволить священнику вновь служить ежедневную мессу в дальнем закутке их общей камеры…

— Меч — это не сталь. Это — орудие веры и справедливости. И он обнажается лишь тогда, когда наступает для этого время, время укрепить веру и вернуть на трон справедливость…

Бандиты переглянулись и снова расхохотались. Уж больно забавно было слышать столь гордые слова в устах человека, безропотно согласившегося на роль «шестерки». И старательно величающего их «господами». Они не знали, что есть господин и Господин. Тот, кто властвует над тобой сейчас и неправедно, и Тот, кому ты сам, своей волей, вручаешь собственные веру и верность. И между этими двумя нет ничего общего…

— А бабу бы сейчас было бы неплохо, — мечтательно протянул Громила Глуб. И в этот момент загремели ключи. Все повернули голову в сторону открывающейся части решетки. Там в окружении стражи стояли двое — юноша и девушка. На взгляд им было лет по шестнадцать-семнадцать. Юноша, похоже, был сильно избит и еле держался на ногах, и девушка заботливо поддерживала его под руку…

— Баба… — обрадованно прошептал Гыгам, а Глуб восторженно цокнул языком…

— Приляг, Играмник, — со страданием в голосе произнесла девушка, когда их грубо впихнули внутрь.

— Не бойся… за меня… Даграйя… — в ответ просипел юноша. — Со мной… все… будет хорошо…

Всеслав покачал головой. Да уж, парню сильно досталось…

Девушка помогла юноше прилечь у стены и, повернувшись, подошла к бандитам.

— Господа, вы не могли бы дать мне немного соломы. Моему брату… ай! — вскрикнула она, когда Гыгам, пуская слюни, ухватил ее за ягодицу.

— Соломы, — вкрадчиво начал главарь, обнимая ее за талию и притягивая к себе, — дадим, красавица. Обязательно… И с братиком твоим все будет хорошо. Ежели только ты будешь с нами ласковой. А иначе он у нас быстро… — И Глуб мотнул головой. Девушка бросила на него взгляд затравленного зверька. А главарь показательно стиснул свою лапищу перед ее испуганным личиком, как будто обхватывал шею ее брата, и приказал: — Гыгам, Игуб, а ну пощекочите дворянчика…

Девушка тут же вспыхнула.

— Нет! Не надо! Пожалуйста! Я… согласна, согласна!!!

Всеслав смотрел на нее и видел, какой… Великой утешительницей она могла бы стать. Каким образцом милосердия! Пройдя через боль, унижение, насилие и человеческую подлость, она не поддалась бы им, не превратилась бы в замаранную и загаженную ими, а, сделав их топливом для огня своей души, стала бы в этом мире великой Учительницей сострадания и милосердия. Он видел возможность этой судьбы в ее глазах. В ее душе…

— Даграйя… нет… не смей.

Всеслав повернул голову. Юноша, шатаясь, поднимался, опираясь на стену. А его глаза горели ненавистью. Всеслав вздохнул. Что ж, этот мир в этот раз не получит Великой утешительницы. Ибо парень явно не собирался, пока дышал, отдавать сестру на поругание. А она не перенесла бы одновременно и насилия, и его смерти, сломавшись под столь тяжким двойным ударом судьбы. Ну а Глуб совершенно не собирался миндальничать с юношей. Ибо бандитам, по большому счету, было совершенно наплевать, будет ли девушка покорной или нет. Покорная — прикольнее, а будет сопротивляться — так веселее. Насиловать визжащую даже привычнее…

— Оставьте ее, — произнес Всеслав.

Глуб изумленно повернулся.

— Ты гляди, у кого-то прорезался голосок…

Он по-хозяйски облапил грудь девушки и сильно стиснул, от чего она болезненно вскрикнула.

— Эй, Гыгам, Игуб, оставьте этого дохляка и ну-ка покажите нашей «служаночке», где ее место.

Оба громилы, уже забавлявшиеся с едва держащимся на ногах юношей, швырнули его на пол и, глумливо ухмыляясь, двинулись к Всеславу. Всеслав окинул их взглядом и вновь повернул голову к Глубу.

— Помнишь, я говорил, что мой меч всегда со мной?

Главарь продолжал молча насмешливо пялиться на него.

— И что он обнажается лишь тогда, когда наступает время укрепить веру и вернуть на трон справедливость? Так вот это время наступило…

А в следующее мгновение Гыгам дико заорал, опрокидываясь на спину, а Игуб отлетел в глубь камеры и, врезавшись в стену, сполз по ней, как тряпичная кукла. Глуб ошалело блымнул глазами, а затем отшвырнул в сторону девушку и вскочил на ноги.

— А ну, робяты… — кивнул он оставшимся двум бандитам. Но те остались сидеть, испуганно глядя на «шестерку», внезапно оказавшегося столь грозным.

— Ну все, тебе — конец, рыцаренок… — прошипел Глуб, извлекая из-под подошвы сапога короткую заточку. Уж обманывать тюремную стражу он, чай, научился…

— Жаль, — печально качнул головой Всеслав.

Глуб, восприняв это как страх, свирепо захохотал.

— Жаль, — продолжил между тем Всеслав, — мне придется тебя убить. Потому что иначе ты будешь мешать мне учить этих людей. А я не могу этого позволить и… не вижу, как еще воспрепятствовать тебе. И потому вынужден принять этот грех на свою душу…

— На-а-а! — заорал Глуб, резко перехватил заточку другой рукой и выбросил ее вперед. Это был стремительный и подлый удар. Он не раз отправлял им к праотцам людей, поднаторевших в уличной драке куда более, чем этот… рыцарь. Но его крик тут же перешел в хрип, вырывающийся из гортани, разорванной ударом пальцев, согнутых в виде когтей…

Всеслав спокойно дождался, пока дергающееся в конвульсиях тело затихнет, а затем повернулся к четырем парам глаз, испуганно пялившихся на него.

— Уберите труп, — коротко приказал он, — нагребите соломы и перенесите на него юношу. Я посмотрю, чем можно ему помочь.

— Да, хозяин, — подобострастно пробормотал Гыгам.

— Я — не хозяин. Я — Учитель, — поправил его Всеслав.

### 8

— Значит, это ты прикончил Глуба? — пренебрежительно кривя губы, спросил его соратник Игроманг. Он только вчера вернулся из инспекционной поездки по провинции, продлившейся почти полтора месяца. В целом все было спокойно. Правда, пришлось повесить человек сорок-пятьдесят, точную цифру знал его секретарь, но больше для профилактики, чем по необходимости. Чтобы люди чувствовали, что новая власть крепко стоит на ногах и недреманным оком выискивает крамолу. Хотя с повешением, пожалуй, пора было кончать. Каменный карьер задыхается от отсутствия рабочих рук. Да еще на востоке заложили две шерстяные мануфактуры… Впрочем, они без рабочих рук не останутся. Овечкам ведь надо где-то пастись? А земли заняты крестьянскими наделами. Так что представляется вполне возможным одним выстрелом решить сразу две задачи: и освободить земли от лишних людишек, и проявить милосердие, предоставив согнанным с отчих земель крестьянам угол в казармах новых мануфактур… даже если они совершенно не хотят туда. А куда деваться, прогресс — это великое создание чистого человеческого разума — требует все новых и новых рабочих рук…

— Да, господин.

— Хм…

Соратник Игроманг окинул стоявшего перед ним заключенного заинтересованным взглядом. Об этом странном чужеземце ему рассказал Гуг. И ему захотелось посмотреть, что же он собой представляет… А из него, похоже, получился бы неплохой стражник. Преданный лично ему. Конечно, у него есть Гуг. Но он невероятно глуп и ограничен. И потому способен только на роль мясника. Да и к тому же верных людей никогда много не бывает. А местные людишки — зашорены и трусоваты. Да еще и повязаны друг с другом всяческими родственными узами и давними отношениями. Так велишь кому вздернуть кого-нибудь, а тот его — давний друг или деверь. А здесь — иноземец. Ни друзей, ни знакомых. Чем не вариант?

— Хочешь выжить?

Всеслав пожал плечами.

— Если Господь еще не готов принять мою душу и собирается вновь подвергнуть ее испытанию…

— А вот этого не надо, — нахмурился глава Комитета, — ты подобные речи брось! Лучше… поступай ко мне на службу. Платить буду щедро — не обижу. И остальное… Я слышал, тебе та баба, что в твою камеру отправили, понравилась, — заберешь ее себе. И других можешь присмотреть… У нас с этим просто. Никакого венчания. Мы — свободные люди.

Всеслав молча смотрел на него. Пожалуй, он переоценил этого главу Комитета. Соратник Игроманг явно был хитер, коварен, но… непроходимо туп. Что, впрочем, было не редкостью среди тех, кто являлся рабом своих страстей. Они считали, что свобода — это избавление от каких-то правил и обременений. И отвергали те, что казались им ограничениями. Но истинная свобода — это не свобода от , а свобода для . Ибо для того, чтобы перестать болтаться в пространстве чужих воль , что на самом деле есть высшая степень не свободы, необходимо обрести свою. А обрести волю можно, лишь обретя цель, нечто, чему ты посвящаешь свое существование в этом тварном мире. Придавая ему смысл. Иначе при внешней видимости свободы ты скатываешься в гораздо большее рабство. Рабство своего брюха, своей похоти, своего сластолюбия и чревоугодия… рабство своего животного…

— Я — рыцарь, господин, — мягко произнес Всеслав. — И послан Им в этот мир, чтобы помогать и защищать. А не удовлетворять свои прихоти и похоти. И лишь Ему я готов служить…

Губы соратника Игроманга сложились в презрительную складку. Нет, ну какой дурак… впрочем, хорошо, что это выяснилось сразу. А то, если бы у этого идиота хватило бы ума держать язык за зубами, он, Игроманг, мог бы попытаться использовать его. И тот, из-за своего скудного умишки, зашоренного дурацкими этическими штампами, вбитыми в его головенку каким-нибудь дремучим приходским священником, не видевшим в своей жизни ничего, кроме задрипанного прихода в дальней деревне, где-нибудь его точно подвел бы… А жаль. Чужеземец мог бы стать очень перспективным вариантом…

Глава Комитета взял со столика колокольчик и позвонил. На звонок в кабинет просунулся стражник.

— Уведи этого… и позови Гуга.

Когда Гуг появился на пороге, Игроманг нахмурился.

— Хорошо же ты исполняешь мои поручения… Я искореняю крамолу в провинции, а она пышным цветом расцветает прямо в городе!

На откормленной роже подручного тут же нарисовался страх.

— Господин, я…

Но Игроманг прервал его небрежным движением руки.

— Готовь казнь, — сурово приказал он. — Пора напомнить этому городу, что власть вправе не только оделять, но и карать!

### 9

Их вывели на площадь, заполненную народом.

Прямо перед бывшим Домским собором, ныне ставшим главным Храмом науки и искусств, где юные граждане нового мира постигали механику и лепку, оптику и музыкальные лады, была устроена трибуна, на которой сидел Комитет общественного благоденствия в полном составе. В резных креслах. Наверное, когда-то стоявших в зале герцогского совета. Или городского магистрата. Одно кресло, выдвинутое слегка вперед, было несколько более вычурным. В нем сидел сам соратник Игроманг.

Перед трибуной возвышалась виселица, на помосте которой, именно по случаю присутствия среди приговоренных к назидательной казни Всеслава, назвавшегося рыцарем, возвышалась колода с воткнутым в нее топором палача. Эту привилегию для знати Комитет решил не отменять.

По периметру площадь была оцеплена арбалетчиками. За которыми волновалось людское море. Всеслав улыбнулся уголком рта. Да уж… похоже, слухи о его поступке разошлись далеко за пределы городских стен. И поглазеть на казнь столь наглого… или бесстрашного (уж как кому нравится) рыцаря-чужестранца собрались все, кто смог в этот день оставить дела и добраться до города.

— Подведите его ко мне, — послышался скрипучий голос Игроманга.

Всеслава грубо зацепили за кандалы и подволокли к подножию трибуны, где швырнули наземь рядом с креслом главы Комитета.

Гомон голосов слегка притух. Всеслав вскинул голову и посмотрел на Игроманга. Тот воздел вверх руку, призывая к тишине. А затем властно произнес:

— Ну что, чужеземец, можешь ли ты что-нибудь сказать в свое оправдание?

Вот так, без суда, даже без оглашения приговора. Все и так ясно и понятно…

— Да.

Его голос прозвучал тихо, но отчего-то его слова оказались услышаны всеми, кто стоял на площади. И люди замерли. Игроманг нахмурился и бросил быстрый взгляд исподлобья. Вот черт, этот придурочный чужеземец (а как, скажите, его можно еще охарактеризовать?) несколько сбил сценарий всего представления, которое должно было не только избавить Комитет от еще нескольких… нет, не опасных, но неприятных личностей, но и послужить еще большему укреплению авторитета и Комитета, и его главы.

— Поднимите его, — отрывисто бросил он, поправляя манжеты рубашки. Кафтан на нем был простого покроя, что соответствовало его образу Друга народа, а вот рубашки он предпочитал тонкие, батистовые. Чрезвычайно приятные коже. Несмотря на этот сбой, особого опасения он не испытывал. Ну что еще мог сказать этот чужестранец: «Пощадите» либо «Отпустите».

Всеслав с легкой насмешкой прочитал все мысли главы Комитета на его уже несколько обрюзгшем лице, а затем произнес:

— Я заявляю перед Богом и людьми, что не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением!

Толпа ахнула. Игроманг замер, тупо моргая и не понимая, что же теперь делать с этим оказавшимся столь глупо отважным чужестранцем. Но это был не конец. Это было еще только начало…

— И потому я требую Божьего суда!

Толпа ахнула еще раз. Игроманг еще раз тупо моргнул, но затем его лицо разрезала хищная усмешка. У него был очень коварный и изощренный ум. На что в принципе и был расчет Всеслава. «Что ж, рыцаришка, — читал Всеслав его мысли, — ты сам напросился…»

— Божьего суда? — вкрадчиво начал Игроманг.

— Да, — громко возгласил Всеслав, еще дальше загоняя его в ловушку, в которую тот и сам стремился с небывалым воодушевлением… потому что считал, что ставит капкан на Всеслава. По здешним правилам, настаивающий на Божьем суде должен был выходить на бой только лишь со своим оружием. А разве можно было считать оружием обломок кухонного ножа? Да и тот принадлежал на самом деле не Всеславу, а кабатчику…

— И… на чем же ты собираешься сражаться, благородный рыцарь?

— Рука, когда захочет, всегда найдет оружие, — уже чуть тише, но по-прежнему так, что его слова были слышны всем на площади, ответил Всеслав. Игроманг с сомнением покосился на него. Уж слишком уверен был этот непонятный чужестранец… Глава Комитета окинул цепким взглядом площадь перед собой.

— Уберите топор, — отрывисто бросил он, лишая этого придурочного шанса вооружиться хотя бы им, а затем махнул рукой, подзывая. — Гуг, подойди.

Из толпы арбалетчиков, отсекающих народ как от виселицы, так и от трибуны с креслами Комитета, вывернулся тот самый дюжий стражник, что избил Всеслава в первый день его появления в городе. Подходя, он глумливо ухмыльнулся Всеславу и с выражением предвкушения на роже извлек из ножен меч.

— Что ж, чужеземный рыцарь Эслау, — громко и слегка издевательски начал Игроманг, — я даю тебе возможность воззвать к этому несуществующему фантому. И хочу посмотреть, как он тебе поможет.

— Меня не раскуют? — спокойно спросил Всеслав. Совершенно не потому, что рассчитывал на это. Нет, все пока развивалось строго по его плану. И он просто давал возможность главе Комитета еще больше запутаться в сотканных им сетях.

— А зачем? — издевательски расхохотался глава Комитета. — Разве цепи — помеха исполнению Божьей воли?

И ему вослед грохнули остальные члены Комитета, палачи, арбалетчики и некоторые из толпы горожан… но, правда, очень некоторые. Поэтому Игроманг оборвал смех и кивнул Гугу. Эту комедию пора было заканчивать. Она и так начала развиваться по каким-то собственным, не слишком зависящим от главы Комитета законам и правилам. И это ему очень не нравилось…

Гуг хищно ощерился и, небрежно помахивая мечом, двинулся к Всеславу… Замах, удар, искры от лезвия, проскрежетавшего по звеньям вскинутых вверх кандалов, затем звон упавшего меча и… хрип Гуга, судорожного задергавшего руками и ногами, скребущего ногтями по цепи кандалов, обвившейся вокруг его шеи. И гробовое молчание площади, ошарашенной подобным исходом…

Всеслав спокойно стянул кандалы с мертвого тела, позволив ему сползти на булыжник, и негромко, но так, что его голос был слышен во всех уголках этой площади, произнес:

— Господь явил свою волю. Правосудие свершилось…

В глазах Игроманга заплясали лихорадочные огоньки. Этот проклятый чужестранец только что уничтожил почти двухлетние усилия всего Комитета. Этого нельзя было допустить! Но… он не знал как. Всеслав мысленно улыбнулся. Что ж, Враг, вот тебе еще одна ловушка, которую ты непременно посчитаешь шансом.

— Я заявляю перед Богом и людьми, что ни один из этих людей, — он махнул рукой в сторону тех, кто делил с ним камеру, — не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением! Либо уже искупил его неправедным судом и приговором… — Тут он сделал паузу и, заглянув в бегающие глазенки главы Комитета, закончил: — И потому требую Божьего суда, на котором готов быть их защитником…

Этого Игроманг допустить не мог. Он уже открыл рот, чтобы… никто так и не узнал, что он собирался сделать. То ли приказать убить на месте дерзкого рыцаря-чужестранца, то ли просто заткнуть ему рот и отволочь к колоде, где передать в руки палача. Потому что Всеслав добавил:

— И сражаться со всеми защитниками приговора одновременно!

Толпа вновь ахнула, а Игроманг захлопнул рот. Ибо этот безумец только что сам дал ему в руки решение всех его проблем. Сражаться с дюжиной воинов одновременно и победить… это было совершенно невозможно.

— Что ж, чужеземец, мы можем пойти тебе навстречу и на этот раз, — заговорил Игроманг. — Ты обманом убил одного из наших преданных слуг и самых верных и горячих граждан Нового мира. Пусть же ТЕПЕРЬ твой Бог поможет тебе выполнить твой безумный обет, — закончил он с легкой насмешкой.

— Я победил не обманом, а правдой, — спокойно ответил Всеслав, — ибо Господь зрит правду. И потому Он дарует мне победу и в новой схватке. Можешь не сомневаться, слуга сатаны…

Лицо Игроманга исказила ненависть.

— Раскуйте его, — хрипло приказал он, на всякий случай лишая этого рыцаря того, что он уже показал как оружие. — Он же теперь у нас свободен… — издевательски произнес глава Комитета.

Но теперь смешки на его вроде как шутку оказались гораздо более жидкими.

— Грам, Агорб… — начал выкрикивать он, вызывая Всеславу поединщиков. А Всеслав молча стоял и ждал, пока кузнец собьет с него кандалы…

— Ну, — спокойно спросил он своих противников, растирая натертые кандалами запястья, — готовы ли вы предстать перед ликом Господа нашего и дать Ему ответ за все свои прегрешения?

— Я тя щас самого к ему отправлю, — зло зарычал один из воинов, бросаясь на Всеслава с воздетым мечом.

Шаг вправо, удар тыльной стороной правой ладони по боковой поверхности клинка, а левой — короткий, но сильный подбив по шару навершия рукояти, перехват, разворот лезвия и… воин с располосованным лицом, визжа, будто недорезанная свинья, валится на камни площади.

Всеслав мысленно довольно кивнул. Ему удалось вывести из строя одного из бойцов, не убивая его, да еще и создать скользкое пятно на поле поединка… В этой схватке самым сложным было не столько победить, сколько сделать это так, чтобы никак не продемонстрировать своих необычных для окружающих способностей. Ведь Всеслав знал, что на самом деле не только сражается за правду Господню, но и противник у него не этот никчемный Комитет с его убогим главой, а истинный Враг. И потому здесь, на этом поле битвы, следовало явить людям не невозможное чудо, после которого люди расходятся по своим домам, хижинам и лавкам, качая головами и приговаривая: «Вот оно как бывает-то», будучи совершенно точно уверенными, что уж им-то ничего подобного не совершить. А чудо… натруженное, созданное не только волей Его, но и отвагой, силой, уверенностью в своей правоте обычного человека… ну или кажущегося таковым. Дабы любой, увидевший его, воспылал огромным желанием самому множить подобные чудеса!

— На! А-на!.. У-а-а-а-а!!!

Еще один свалился с отсеченной кистью, а второй запрокинулся назад, утробно рыча и вцепившись в наполовину разрубленное бедро. Всеслав отпрыгнул назад, разрывая дистанцию, и несколько картинно взмахнул отобранным мечом.

— Плохой меч, — задумчиво произнес он, — дрянная сталь и слабый баланс. — Он вскинул голову и обвел взглядом притихшую площадь. — Но ведь главное не это, а то, чтобы его держали честные и умелые руки. А в сердце того, кто им владеет, была бы Божья правда… не так ли люди?

И, не дожидаясь ответа, прыгнул вперед…

Когда с поля боя, скуля, уполз последний воин, Всеслав, который подгадал так, чтобы завершить схватку в самом центре площади, между трибуной Комитета и виселицей, опустил меч и повернулся к Игромангу, смотревшему на него затравленным взглядом. До последнего момента он надеялся, что хоть один из его воинов покончит с этим проклятым чужестранцем… Всеслав специально поддерживал в нем эту надежду, позволяя своим противникам то полоснуть по плечу, то задеть кончиком меча обнаженную грудь, то коснуться лезвием спины. И сейчас его тело было покрыто множеством порезов, сочащихся кровью…

Некоторое время над площадью висела тишина. Все смотрели на двоих — рыцаря-чужеземца и того, кто еще не так давно, в самом начале церемонии, считал себя самым могущественным человеком в городе.


— Я… — негромко начал Всеслав.

И вся площадь затаила дыхание, опасаясь упустить хоть звук из речи этого удивительного человека, только что своей жизнью и своей кровью доказавшего свое право обращаться к людям. Впрочем, разве не этим доказывается любое истинное право…

— …обвиняю! — Он вскинул руку с мечом и вытянул ее по направлению к Игромангу. — Я обвиняю этого человека по законам Божьим и человеческим в том, что он совершил множество грехов и преступлений, и требую Божьего суда над ним! — С этими словами Всеслав сделал шаг вперед, затем другой…

— Стреляйте! — отчаянно завизжал Игроманг, подавая команду своим арбалетчикам. И те суматошно вскинули арбалеты, наводя жала болтов на одинокую фигуру, грозно и неотвратимо приближавшуюся к их хозяину и повелителю… Наступил самый шаткий момент действа. Ибо люди, собравшиеся на площади, могли помешать залпу, а Всеславу нужно было, чтобы арбалетчики успели выстрелить… И они успели!

Толпа взревела и кинулась на солдат, вцепляясь им в руки, ноги, шеи, опрокидывая их на спину и обрушивая на них кулаки и палки. Люди были готовы разорвать этих тварей, только что укравших у них чудо…

— Господи! — внезапно разнеслось над площадью.

Толпа замерла. Люди медленно разворачивали головы и благоговейно замирали, узрив своего героя. Живого! И с молитвенно сложенными руками опустившегося на колени перед перекрестьем воткнутого в щель мостовой меча (они не подозревали, что он не опустился , а поднялся на колени, ибо за мгновение до того, как его тело должны были пронзить арбалетные болты, плашмя упал на камни площади).

— Да святится имя Твое! Да приидет царствие Твое!!!

И сначала один, потом другой, а потом уже все начали опускаться на колени и складывать руки в уже слегка подзабытом, но в таком с детства знакомом жесте смирения и покаяния. Каковых так не хватало в этом мире последнее время… И поплыли над площадью слова молитвы, произносимые уже всеми — и людьми, пришедшими поглазеть на казнь, и остатками арбалетчиков, и палачами, так и не дождавшимися сегодня работы, и даже выжившими членами Комитета…

Только его бывший глава продолжал сидеть в своем кресле и смотреть на молитву, вернувшуюся в этот мир, мертвыми глазами, пришпиленный к спинке кресла несколькими дюжинами арбалетных болтов, пронесшихся над упавшим на мостовую Всеславом… Ведь траектории полета болтов, не закончившиеся на цели, на которую был наведен арбалет, имеют свойство продолжаться до тех пор, пока не достигнут другой цели…

### 10

Всеслав стоял на скале, одиноко возвышающейся над покинутой им равниной, и смотрел на город. До него было почти шестьдесят миль, и он не был различим со скалы взглядом обычного человека. Но Всеслав видел его достаточно хорошо. Он видел не только стены. И Храм, вновь засиявший отмытыми витражами и оглашающий округу звоном колоколов, которые вернули на колокольню. Праздничную толпу на площади. Своих учеников…

Он улыбнулся и счастливо вздохнул. Что ж, он вполне достойно прошел ниспосланное ему Испытание. И поверг Врага. Здесь и сейчас. Причем отнял для победы всего лишь девять жизней. Глуб, Гуг, Агорб и еще один стражник из той дюжины, с которой он сражался во втором судебном поединке, Игроманг… и еще четверо членов Комитета, убитых случайными болтами сильно промазавших арбалетчиков. Впрочем, возможно, даже не промазавших, а нарочно избравших для своих болтов иную цель… Большинство поверженных явно уже загубили свои бессмертные души. И дальнейшее их существование в этом мире вряд ли бы повернуло их на путь искупления… Так что можно надеяться, что епитимья за их смерти будет для Всеслава не слишком долгой и строгой…

Всеслав вздохнул. Глупые надежды. Смерть — это смерть. И не ему решать, сколько и кому отведено Господом в этом мире. А если он принял на себя бремя этого решения, то должен и искупить сей грех полной мерой. Ибо епитимья назначается не в наказание, а чтобы помочь душе справиться с бременем греха, обрушивающимся на нее в момент убийства, чтобы помочь излечить ее. Ибо не бывает убийства во благо, и любая смерть — грех. Каким бы справедливым ни казалось умерщвление кого бы то ни было другим людям или тебе самому…

Всеслав снова вздохнул. Его время в этом мире истекло. Нет, он вряд ли вернул его на путь истинного человека. И этому миру скорее всего еще предстоит сначала стать миром технологий и лишь затем, спустя долгое время — время проб и ошибок, накопления знаний и опыта, успехов и неудач — все-таки обрести себя. Такова извилистая дорога истины. Может быть, существует и другая, но Господь пока не явил им ее ни в одном из тех миров, в которых они уже побывали. Но… возможно, благодаря его уроку этот мир преодолеет испытание технологиями немного спокойнее. Мягче. Не испепелив в топке прогресса множество жизней, как на родине Всеслава. Возможно…

И, не исключено, он еще появится в этом мире, чтобы помочь ему…

Пора. Всеслав поднял руку, и из нее вырвался луч ослепительного света. Воин взмахнул рукой, открывая дверь , бросил прощальный взгляд и шагнул в открывшийся проем…

## Алексей Пехов. Лённарт из Гренграса[17]

Конь погиб, когда холодный шар солнца начал клониться к горизонту, предупреждая о скором приближении ночи. Черный налет внезапно покрыл ноги жеребца, он оступился, упал и больше не смог подняться. Лишь, хрипя, бился в судорогах.

Лённарт из Гренграса, которого многие знали под прозвищем Изгой, отошел подальше и хладнокровно наблюдал, как умирает его надежда догнать беглеца. Сиплое дыхание животного постепенно стихло, из ноздрей уже не валил пар, а стекающая по бокам едкая пена остывала на морозе. Черные крупицы плесени тем временем добрались до шеи, и последовала краткая агония.

Другой на месте Лённарта высказал бы какое-нибудь проклятие или воззвал к богам, требуя справедливости. Но мужчина лишь зло сплюнул себе под ноги. В том, что конь пал, винить приходилось только себя. Тот, за кем он гнался последние два дня, преподнес совершенно неожиданный сюрприз. Как оказалось, грабитель обладал куда большими талантами, чем можно было предположить. Ему хватило сил и знаний соорудить и спрятать ловушку так, что Изгой заметил ее лишь в самый последний момент.

Откинув тяжелый меховой капюшон, Лённ подставил морозному ветру скуластое лицо, заросшее русой бородой. Колючие льдисто-голубые глаза враждебно и пронзительно смотрели из-под густых бровей — охотник за головами искал опасность среди растущих по обе стороны дороги заснеженных елей. Но лес оставался спокойным и безмолвным. Никто и ничто его не тревожило.

Удостоверившись, что засады нет, Изгой выпустил рукоять короткого широкого меча, висящего на поясе. Присел на корточки и, сдерживая ярость, вновь отругал себя. Две ошибки за один день. Давно такого не случалось.

Отпечатки раздвоенных копыт исчезали в стелющейся поземке. Словно таяли… А ведь последние несколько часов они выглядели совсем свежими, потому он и продолжил погоню, не останавливаясь на ночевку в Хуснесе и решив успеть добраться до Федхе. Желательно вместе с пойманным беглецом.

Но неизвестный оказался терпелив. Ему хватило выдержки придерживать способности целых два дня, и теперь, оставив преследователя с носом, он с каждой минутой становился все недоступнее.

Тусклое солнце скатывалось по свинцовому небесному своду, на востоке появился бледный лик полной луны. Лённарт знал, что будет, когда над стынущими от холода землями выглянут первые звезды: настанет Отиг, самая длинная ночь в году.

При всем бедственном положении, в которое угодил Изгой, он не мог не восхититься тем, как беглец все ловко провернул. Заставил поверить в свою уязвимость, отвел глаза и нанес удар с таким расчетом, чтобы охотнику стало невозможно добраться до жилья прежде, чем стемнеет.

Нечего и думать, чтобы вернуться в Хуснес до начала темноты. Если идти не останавливаясь, в городе будешь не раньше следующего утра. Поселение Федхе гораздо ближе и к тому же лежит на пути Лённарта — при должной удаче он доберется туда сразу после полуночи. В какой-то мере это обнадеживало. Но все равно Отиг застанет охотника задолго до того, как он окажется рядом с жильем.

Изгой вернулся к мертвому коню и, стараясь не касаться почерневшей, изъеденной язвами шкуры, расстегнул седельную сумку. Тащить с собой все, что в ней было, он не собирался. Лишний груз в такое время губителен. Мужчина остановил свой выбор на огниве, фляге с крепкой черничной настойкой да мешочком, в котором находилась смесь красного толченого перца, чеснока и крепкого табака.

Развязав зубами тесемки, он снял варежку и, оставшись в шерстяной перчатке, высыпал немного порошка на снег. Затем убрал вещи в переброшенную через плечо кожаную котомку. Прикрепил к унтам старенькие охотничьи лыжи и плотнее запахнул длинный плащ из барсучьих шкур. Уже на ходу Лённарт вернул капюшон на голову и побежал по пустынной дороге, больше ни разу не оглянувшись.

Он не видел, как мертвый конь, приподняв голову, смотрит ему в спину и скалится страшной желтозубой улыбкой.

Так повелось с начала сотворения мира. В северных странах, где лето всегда было поздним и белоночным, а зима ранней и тягуче-долгой, где в бесконечно-спокойных водах фьордов спали ушедшие боги, а люди уже много веков жили порознь с народом Мышиных гор, Отиг считался особенным праздником. О нем начинали говорить задолго до холодов и приступали к приготовлениям осенью, как только на осинах желтели первые листья, а салака уходила от скалистых берегов Гьюнварда далеко в море. Его ждали и боялись, потому что, когда наступала самая длинная ночь, граница между миром людей и миром тьмы стиралась, а существа, которым в обычное время не было места на земле, до самого утра становились полновластными хозяевами.

Лишь тот, кто сидел дома, заперев двери на засов и подбрасывая хворост в огонь, мог чувствовать себя в безопасности, вслушиваясь в яростный вой ветра за окном.

Прежде чем уйти, боги, чьи имена давно уже забылись, установили закон — люди у очага неприкосновенны. И темные сущности, даже такие могучие и непредсказуемые, как Расмус Углежог, Проклятый Охотник, Дагни Два Сапога или Ледяная Невеста, неукоснительно его соблюдали.

К Отигу все старались запастись хворостом, чтобы пламя не гасло до рассвета. В бесконечную ночь люди собирались за одним столом, ели мороженую бруснику, кислую сельдь, подслащенную оленину, пили пахнущий миндалем и гвоздикой глёг и слушали рассказы стариков о тех, кто вышел за порог, чтобы никогда не вернуться, а также о тех, кто смог обмануть судьбу и пережить страшное время.

Лённарт был не робкого десятка, за свою жизнь он многое успел повидать, но никогда не желал искушать богов, предпочитая проводить Отиг за безопасными стенами, а не в глуши под открытым небом.

Уже больше часа Изгой бежал вперед и за это время позволил себе лишь одну кратковременную остановку. Иногда он бросал за спину щепотку смеси из перца, чеснока и табака, которые на какое-то время должны были отпугнуть мелкую нечисть, если она шляется где-нибудь поблизости. Солнце уже висело над самым горизонтом, вот-вот должны были наступить сумерки. Зимой на севере темнело рано и быстро. На землю начали падать редкие снежинки. Лённарт с досадой фыркнул. Ему был знаком и этот снег, и этот ветер, и эти наползающие с запада облака. Погода портилась.

Зимний лес наблюдал за одиноким путником с высоты своего огромного роста с безучастной усмешкой. Застывший, безмолвный, с острыми грядами заструг[18] возле древесных стволов, тусклым настом и пушистыми белыми лапами мрачноватых елей.

Одинокие снежинки недолго летели охотнику под ноги, спустя несколько минут начался настоящий снегопад. Но мужчина упрямо продолжал продвигаться вперед, хотя мог бы переждать ненастье. Вырыть лежбище в сугробе не сложно и без лопатки. Или, на худой конец, используя плащ и нижние, самые густые, еловые лапы, построить укрытие. Надо лишь следить, чтобы подтаявший с ветвей снег не упал в костер, который не трудно развести даже в такую погоду. Огонь даст тепло. Но привлечет к себе внимание. Так что останавливаться во время Отига вне дома — верх глупости. Лённарт не желал, чтобы к нему нагрянули в гости ни звери, ни… кто-то еще.

Трижды охотнику чудилось, что за ним кто-то идет. Он слышал то быстрые шаги, то приглушенный стук лошадиных копыт. Каждый раз приходилось останавливаться, отступая поближе к деревьям. Лённ сбрасывал капюшон и, не обращая внимания на холод, подолгу прислушивался. Но дорога оставалась пустой, никто не спешил показаться из-за поворота, и меч, наполовину вынутый из ножен, отправлялся на покой.

Мороз, и без того сильный, продолжал крепчать. Изгой вытянул из-под теплой куртки с овчинной подстежкой ворот оленьего свитера и натянул на подбородок. Затем закрыл шарфом лицо, оставив только прорези для слезящихся глаз. Разыгравшийся ветер сразу же перестал сбивать дыхание, идти стало легче.

Добравшись до развилки, отмеченной невысоким каменным крестом, шершавым и накренившимся, охотник остановился. Отсюда в Федхе вели две дороги.

Одна из них, короткая, была давно заброшена. Несколько лет назад Лённарт проезжал по ней, и выигрыш по времени оказался очень заметным, хотя путь напрямик, через Йостерлен, не пользовался популярностью у местных жителей. Изгой вдоволь наслушался историй о покинутом становище, о горящих в ночи кострах и свирепых пожирателях человечины. Эти рассказы ничем не отличались от тех, что ходили в Гренграсе, где он родился и вырос. В каждой земле есть свои страшные сказки. Крестьяне, оленеводы и лесорубы любят их сочинять и с легкостью в них верят.

Разумеется, в любой лжи может оказаться доля истины, поэтому, отправляясь по неизвестному пути первый раз, охотник за головами держал оружие под рукой. Но так и не встретил ничего опасного. Лес оставался лесом, точно таким же, как везде. Даже заброшенное среди полян морошки становище с покосившимися хижинами, крыши которых поросли мхом и папоротником, оказалось безопасным для ночевки.

Снега намело столько, что путь едва угадывался. Лыжи спасали, но даже на них идти было нелегко. Ели придвинулись вплотную, нависли над охотником, а затем раздались в стороны, отбежав на несколько сотен ярдов, и открыли взору большую прогалину, заваленную крупными, высотой в два-три человеческих роста, базальтовыми глыбами. Они походили на убитых солнечным светом, запорошенных троллей. Ветер, больше не скованный деревьями, разыгрался и устроил настоящие салки со снежинками.

«Летом здесь гораздо приятнее», — подумал Лённарт, переживая очередной ледяной порыв.

Окончательно стемнело. Полная луна неслась наперегонки с облаками, то и дело с разбегу ныряя в них и вновь выглядывая через разрывы. Ее бледного света было вполне достаточно, чтобы не сбиться с пути.

У кромки леса мужчина остановился. На дороге вокруг так и не разведенного костра лежали трупы. Чуть дальше, ярдах в шести от них, валялись дохлые лошади.

Лённарт подошел к ближайшему мертвецу, рукавицей смахнул с его лица снег и удивленно хмыкнул, увидев застывшую счастливую улыбку. Изгой не сомневался, что еще час назад незнакомец был жив, но создавалось впечатление, будто он несколько недель пролежал на холоде. Белый, с посиневшими губами, покрытыми инеем волосами и тонкой корочкой льда, сковавшей кожу, он превратился в стылое изваяние.

Охотник склонился над следующим покойником. Тут было то же самое. Счастливый оскал, ледяная корка и распахнутые белесые глаза.

— По мне, лучше бы вы умерли как-нибудь иначе, — обратился Лённарт к мертвецам, но те не собирались отвечать и продолжали блаженно лыбиться.

В народе гуляли истории о Ледяной Невесте, появляющейся на пустынных дорогах в самые холодные дни в году и целующей приглянувшихся ей путников. Говорят, поцелуй этот сладок, словно горный мед, и, отведав его, человек улыбается даже после смерти.

Лённарт поспешно осмотрел землю и на самом краю истоптанного участка нашел то, что до последнего мгновения не ожидал увидеть, — едва различимые следы босых девичьих ступней. Они исчезали ярдах в десяти от того места, где он стоял, — словно женщина растаяла в воздухе. Возможно, так оно и было.

— Извините, ребята, за то, что мне придется сделать, — сочувственно произнес Изгой, обнажив меч. — Но выбора у меня нет.

Насколько он помнил, люди, погибшие от встречи с Ледяной Невестой, не имели дурной привычки бродить после смерти, но рисковать и оставлять за спиной трех упырей, особенно в Отиг, — настоящее самоубийство. Поэтому скрепя сердце Лённ сделал то, что диктовал ему трезвый расчет.

Больше всего пришлось повозиться с последним из мертвецов. Кровь, превратившаяся в лед, мерзко скрипела под клинком. Смерзшаяся плоть была твердой, словно мореный дуб, которым обшивают борта королевских фрегатов. Приложив немало упорства, охотник все-таки смог отделить голову от тела.

Убрав оружие, он достал фляжку и сделал скупой глоток. Жидкость славно обожгла горло, по языку растекся приятный вкус свежей черники.

— Пусть боги смилостивятся над вашими душами и примут их в свои благословенные чертоги, — пожелал он мертвым.

Изгой не стал обыскивать карманы незнакомцев, несмотря на богатую одежду и дорогое оружие. Он не любил обирать умерших, хотя о нем и ходили такие слухи. Однако Лённ не спешил их опровергать. Они были ничуть не хуже тех, где ему приписывалась особая, изощренная жестокость по отношению к убийцам и душегубам, на которых он имел привычку охотиться. У него была репутация серьезного человека, которому лучше не попадаться под руку. Особенно когда за это обещана хорошая награда.

Спустя несколько минут после того, как Изгой покинул прогалину и скрылся в лесу, из снежной пелены неспешно выступил его конь. Он подошел к людям, наклонив голову, обнюхал тела и, разочарованно всхрапнув, направился к лошадям. Копнул снег копытом, коснулся мордой каждой из них. Призывно заржал.

Животные, зашевелившись, начали подниматься. Лед на их шкурах лопался и с легким, едва слышным приятным звоном осыпался. Через несколько мгновений ожившие отправились той же дорогой, что и Лённарт.

Изгой торопился вперед.
Полная ушла, веселись, ралан хей!
Полная ушла, ралан хей! Ралан хей!
А тот, кто полную не взял,
Тому Расмус Углежог лишь половинку дал.
Полная ушла, веселись, ралан хей!

Эту песню часто пели в Строгмунде, и теперь она вертелась у Лённарта в голове, помогая бежать. Ему то и дело приходилось перебираться через большие сугробы и наносы либо спускаться с какой-нибудь горки. Местность была неровной, в складках, и если летом, на лошади, путешествие не становилось обременительной задачей, то теперь даже двужильный Изгой чувствовал усталость. Однако старательно ее не замечал.

Луна скрылась, снег валил не переставая. Темные стены деревьев вырастали по обе стороны дороги, сжимая ее в колючие тиски и не давая возможности рассмотреть, что скрывается за ними.

Впереди что-то оглушительно лопнуло, тоскливо и протяжно застонало, раздался нарастающий треск. Огромная ель, дрогнув, начала крениться к земле, падая все быстрее и оставляя за собой шлейф слетающего с ветвей снега.

Могучее дерево рухнуло ярдах в шестидесяти от напряженного мужчины, перегородив дорогу. Лес заходил ходуном, словно через него продиралось нечто огромное, неуклюжее и неповоротливое.

— Хум! Хум! Хум! — раздалось сквозь треск низкое, недовольное ворчание.

Очередная ель не выдержала натиска и, надломившись, словно сухая веточка, упала следом за первой.

Лённарт, не став дожидаться, когда его увидят, бросился в лес. Бежать оказалось нелегко: густой валежник хватал за лыжи, перегораживал путь. Снежные шапки срывались с потревоженных ветвей, падали на голову, плечи, спину. Плащ цеплялся за острые сучья. Но постепенно треск и раздраженное «хум-хум» затихли вдали. Изгой прислонился к шершавому, едва уловимо пахнущему смолой и хвоей дереву. Перевел дух.

Кажется, пронесло.

Он хорошо знал местность и решил сделать небольшой крюк, чтобы обойти опасный участок.

Охотник вышел к скованной льдом реке. Здесь властвовало безветрие. Но путник не обольщался. Все могло измениться в любое мгновение и отнюдь не в лучшую сторону. От Йостерлена до моря рукой подать, и капризы погоды тут ничуть не лучше капризов смазливой девчонки из Солвика, которую он знал, когда был совсем молодым. Лённарт старался не подходить к правому берегу — высокому и скалистому. Течение там было быстрым, оно подмывало лёд изнутри, и мужчина не желал рисковать попусту. Когда через шестьсот с лишним шагов река резко повернула на восток, Изгой, оставив ее, вернулся к тракту.

Здесь не было даже намека на «крушителя елей». Однако вдали послышался волчий вой. Тягучий и тоскливый. Судя по перекликающимся голосам, стая вышла на охоту. До серых хищников пока было довольно далеко, но Лённарт знал, как быстро они умеют бегать и как опасны в это время года. Поэтому не стал мешкать и кинулся прочь, надеясь успеть к становищу раньше, чем хищники доберутся до него.

Подгоняемый приближающимся воем, он вышел на поляну, окруженную со всех сторон белесыми березами, редкими для этой местности, и с удивлением остановился. Путь все так же вел на северо-запад, но от него отходила довольно широкая, ровная, а главное — прекрасно расчищенная дорога на запад.

Лённарт не помнил, чтобы раньше здесь было что-то подобное. Кроме того, похоже, новоявленный тракт чистили совсем недавно. Опасаясь странного места, он повернул на северо-западную тропу, но внезапно из-за деревьев выскочили десять волков. Двое из них были матерыми, четверо переярков и столько же прибылых. За спиной мужчины завыли те, кто гнал его до тракта.

«Вполне хватит по мою душу и этих», — пробормотал Изгой, не спуская глаз с осторожно приближающихся зверей.

Обнажив меч и длинный нож, он начал пятиться.

Однако волки не бросились на него. Они остановились, едва он ступил на западную дорогу, и, поджав хвосты, легли в снег, пронзая человека голодными взглядами. Еще девять хищников появились на поляне и, недовольно ворча, присоединились к сородичам.

Охотнику хватило нескольких секунд, чтобы сообразить: стая опасается того же, что и он. Необычной дороги. Но теперь ему придется попытаться дойти до западных окраин леса Йостерлена, держась этого нового странного тракта.

Невообразимо далеко. Невообразимо долго. Невообразимо глупо.

Он двинулся вперед, поминутно оглядываясь, но его так и не решились преследовать.

* * *

Лённарт шел уже больше часа. Лес купался в серебре лунного света, напоминая застывшую сказку. Спокойную, отрешенную и величественную.

Вокруг властвовало полное безветрие и абсолютная тишина. Даже снег под ногами не скрипел. Лённарт кашлянул, чтобы убедиться, что никто не посмел похитить звуки, и тут же ощутил себя полным идиотом.

Изгой не обольщался насчет странного поведения стаи. Раз звери не решаются сюда заходить, значит, есть чего опасаться. На перекрестке выбор его был очень прост — умереть сейчас же или рискнуть, надеясь, что повезет.

В Отиг возможно все. Он уже успел в этом убедиться.

Снег искрился на притихших ветвях и огромных сугробах, словно топазовая крошка. Лённарта окружала одна сплошная драгоценность — завораживающая, непостижимая и гораздо более прекрасная, чем все, что он когда-либо видел. Даже ледяные гроты Кунстардана с изумрудными стенами, огромными многогранными голубыми сосульками и зеркальными куполами не потрясали его так, как ночной Йостерлен Отига.

Звездный Всадник — еще одно топазовое колье, только не на земле, а в небе, — пульсировал постоянным бледно-голубым мерцанием, порой наливающимся густой синевой. Созвездие, казалось, приблизилось и, заняв всю западную половину неба, пыталось догнать ускользающую луну. Полную, огромную, ярко-желтую, с черно-лиловыми прожилками на поверхности. Напоминающую Лённарту сыр из южных областей страны.

Горизонт на севере вспух и лопнул салатовым сиянием. Разрастаясь, оно сменило цвет на изумрудный, жадными пальцами захватило половину неба, но, словно обо что-то обжегшись, испуганно сжалось.

Лённарт удивленно нахмурился. В этих областях никогда не было полярного сияния. Воистину Отиг продолжает безумствовать.

Под нижними ветвями ели, растущей чуть дальше по дороге, зажглись два желтых огонька. Мужчина, отбросив край плаща, положил руку на меч. Огоньки настороженно мигнули, но не пропали. Лённарт нерешительно прошел мимо, не спуская взгляда с любопытных изучающих глаз.

Ничего не случилось.

Кто бы это ни был, он не спешил нападать первым.

Желтые, голубые, красные огоньки замерцали под деревьями по обе стороны тропы. Неизвестные существа наблюдали за чужаком. Возможно, это были лесные духи, возможно, хозяева корней, быть может — проснувшиеся моховики.

Глаза настороженно мигали, когда Лённарт смотрел в них, но не спешили выбираться на лунный свет из густой тени еловых лап.

Наконец Изгой, не сдержав любопытства, подошел к краю заметенной тропы и заглянул под ветку, из-под которой за ним с опаской наблюдали бирюзовые светляки.

Тут же раздалось рассерженное шипение, словно кто-то плеснул водой на раскаленные камни, глаза отпрянули, и Лённарту в лицо угодил комок снега. Охотник выругался от неожиданности, отступил назад, вытирая рукавицей бороду, нос и щеки. Вокруг слышались возмущенные писки и уханье. Лесные жители, пораженные столь наглым поведением, высказывали грубияну все, что думают о нем и его немыслимом поступке.

Со всех сторон в Изгоя полетели снежки. Они отличались большой точностью и били в плечи, грудь, голову. Лённарт, рыча, выставил перед собой руку и бросился бежать. За спиной раздалось победное улюлюканье. Однако от него отстали.

Охотник посмотрел на небо, пытаясь определить время по звездам. До полуночи оставалось не больше часа.

Преодолевая усталость, Лённарт вновь двинулся вперед и вдруг услышал смех. Пытаясь определить, откуда он раздается, Изгой остановился, сдернул с головы капюшон и застыл, словно готовая к броску рысь. Задорный женский хохот звучал все ближе. Лённарт с удивлением задрал голову.

На фоне луны промелькнул темный силуэт. Один. Другой. Третий… Десятый…

Веселая кавалькада неслась по небу, купаясь в ледяном ветре и по дороге распугивая шарахающиеся звезды. Незнакомцы стремительно мчались с севера на юг. Лённарт сам не заметил, как с мечом в руках очутился возле дерева и, укрытый густыми ветвями, смотрел на беззаботную гурьбу, исчезающую в темноте неба вместе со смехом, криками, дудками и собачьим лаем. Оставляющую после себя едкий звон в ушах, учащенно бьющееся сердце и пересохшее от страха горло.

Наконец, решив, что опасность миновала, Изгой вышел из укрытия на тропу, но оружие убирать не спешил до тех пор, пока не убедился, что никто из Проклятой Свадьбы его не приметил.

Истории о ней были одними из самых востребованных в ночь Отига. Любой рассказчик был готов с удовольствием поведать всем желающим, кого, в какой год и при каких обстоятельствах затянула в свой развеселый хоровод Проклятая свадьба. В Гьюнварде не было ни одного города, ни одной деревни, где не пропало бы несколько человек. Рано или поздно кто-нибудь оказывался в Отиг вне дома, и рано или поздно кого-то из этих невезунчиков подхватывало летящее по небу веселье. Чтобы пить, петь, плясать, радоваться рядом с женихом и невестой. И больше никогда не возвращаться к родному очагу. Навеки быть скованному древним проклятием, отлавливать новых случайных путников, забирая их для вечной жизни.

Для себя Лённарт из Гренграса подобной участи не желал и, если бы его заметили, не собирался сдаваться так просто. Охотник не был уверен, что обычная сталь опасна для бездушных призраков, но то, что не дался бы им живым, не сомневался. Оставалось лишь поблагодарить богов, что чаша сия обошла его стороной.

Погода начала портиться, небо затянули облака. Луна исчезла, и ночь скрыла большую часть дороги. Йостерлен мгновенно перестал быть волшебным и сказочным, превратившись в нелюдимого мрачноватого затворника. Заметив впереди какое-то движение, Лённарт решил сойти с тропы. Но не успел. Его услышали. Гигантское существо в три огромных шага оказалось прямо перед оторопевшим Изгоем. Оно напоминало серую гору и было покрыто густой лохматой шерстью. Сизый нос, так похожий на еловую шишку, размером мог поспорить с целым комодом. Большие ореховые глаза с пушистыми ресницами прятались под густыми, словно грубая щетка, бровями. Охотник только теперь понял, что перед ним самый настоящий тролль.

— Хум-хум-хум! — знакомо пробормотал великан.

На голове у него была войлочная, порядком потрепанная шляпа с несуразно широкими полями, а в лапах деревянная лопата, с помощью которой он расчищал путь.

Чудовище скосило глаза на Лённарта и приподняло шляпу над головой, приветливо кивая и растягивая пасть в улыбке, сверкнув внушительным набором зубов.

Изгой, опешивший от такой вежливости людоеда, все-таки нашел в себе силы кивнуть в ответ.

Тролль отвернулся, взмахнул заступом и, отбросив на обочину целую гору снега, не спеша двинулся вперед. Он тяжело сопел, из его носа на мороз вырывались целые клубы горячего пара. Огромный, выдающийся вперед живот мерно колыхался в такт тяжелым косолапым шагам.

— Хум! Хум!

Лённарт обогнал гиганта и, стараясь не бежать, поспешил дальше, постоянно оглядываясь. Но тролль был занят делом — он чистил тракт и больше не смотрел на человека. Постепенно великан исчез за деревьями, и оттуда лишь изредка доносилось приглушенное «хум-хум».

Вновь пришлось идти по глубокому снегу, и теперь спасали только лыжи. Лённарт посмотрел под ноги, тихо выругался и присел перед отпечатками раздвоенных козлиных копыт.

Вне всякого сомнения — тот, за кем он так долго гнался, тот, о ком за время безумного Отига уже успел подзабыть, недавно проскакал этой же дорогой. Лённарт поспешил по четким следам. Кажется, он нагонял беглеца, несмотря на то, что тот был верхом.

Судя по глубоким и неровным отпечаткам, тарвагский козел очень устал и едва волочил ноги. Двухдневная гонка выпила его силы, и зверь, несмотря на сказочную выносливость, начинал сдавать.

Наступил первый час ночи — называемый часом Ведьмы.

Вьюга началась неожиданно. Теперь снежинки, словно назойливая мошка, лезли в глаза, липли к ресницам, мешая идти, и от них не спасал даже надвинутый капюшон. Изгоя окружила сплошная белая стена, хаотичная, прихотливая, где без труда мог затеряться кто угодно. Она была способна смутить слабого духом, заставить ходить по кругу, бежать в страхе, звать на помощь.


Ветер выл словно тысяча грешников. В снежной круговерти виделись тени и силуэты того, чего не могло там быть. Веселая пляска мужчин и женщин, четверка ковыляющих лошадей, бегущая стая волков, за которыми гонится одинокий снежно-белый пес. Рыбацкая лодка, взмывающая над волнами, чтобы превратиться в белого альбатроса, который легкой снежинкой падает вниз и через мгновение взмывает в вихре круговерти вместе с тысячами точно таких же, как он, братьев и сестер. Изгой слышал безумный свист дудок, разудалую песню, злой бездушный смех, безудержные рыдания, волчий вой, свист кнута, проклятия, исполненные лютой ненависти, робкие мольбы о пощаде, крики боли, ужаса и наслаждения.

Вьюга была всем и одновременно ничем.

Сгусток подчиненной Отигу стихии, поймавшей одинокого путника в паутину смертельного безумия. Духи зимы вились вокруг Лённарта, и их ледяные тритоньи хвосты то и дело проносились у него перед самым лицом. Они касались его тонкими, бесплотными руками, заглядывали в глаза, звали за собой туда, где гремели дудки и барабаны, звучали песни и крики о помощи.

Охотник боролся с ними. Согнувшись в три погибели под порывами ветра, он упрямо переставлял ноги и, сцепив зубы, шел вперед.

Нельзя останавливаться. Нельзя слушать голоса. Нельзя верить.

Ничто не могло уберечь его от ветра и холода, от режущих кожу ледяных кристаллов и того ужаса, что накатывает на человека каждый раз, когда в вое слышатся чьи-то крики. Жадная вьюга, точно прожорливая пиявка, пила из охотника силы, а вместе с ними и жизнь. Лённарт чувствовал, как она бежит из него беспрерывным ручьем, тает с каждой секундой. Что-то огромное, безжалостное навалилось ему на плечи, засопело в ухо, стало душить, мешая двигаться. Он давно не чувствовал пальцев, в глазах то и дело темнело, губы трескались, кровоточили, стыли на холоде и снова лопались.

Лённарт споткнулся, упал, зарычал, словно пойманный в ловушку зверь, упрямо затряс головой, встал на четвереньки, с усилием поднялся, дернув плечами, и тяжесть на несколько мгновений отступила. Он готов был поклясться, что услышал протестующий вопль сброшенного.

Не желая сдаваться, Изгой побежал вперед, проклиная и похитителя, и весь народ Мышиных гор.

Никто из них не стоил этого.

На плечи вновь навалилась усталость. Её вес был столь огромен, что ноги Лённарта не выдержали, он опять упал и на этот раз уже не смог подняться. Вьюга, сжалившись над человеком, запорошила его теплым, нежным, снежным шелком и ласково нашептывала колыбельную.

Лённарт из Гренграса, которого многие знали под прозвищем Изгой, проигрывал схватку за свою жизнь.

Ему снились нигири — народ Мышиных гор. Их ласковые, щебечущие, птичьи голоса. Беличьи уши с пушистыми венчиками кисточек. Синие, как тысячелетний лед Грейсварангена, глаза. Черные узоры татуировок в углах рта, на лбу и щеках. Украшения из моржовых клыков и бледных многогранных аквамаринов. Глухая одежда из тюленьих и оленьих шкур и, конечно же, магия. То, чем раньше владели и люди, и нигири, в полном объеме осталось лишь у последних. Так захотели давно ушедшие боги, но никто не помнил причин, почему они приняли такое решение.

Однако с тех пор маленькому народу не стало места среди людей. Зависть, злоба и недовольство соседей заставили их уйти далеко на север и запереться между ледяных скал и торосов. Они редко выходили в обжитые земли и еще реже пускали к себе гостей. Существовала граница, за которую таким, как Лённарт, без приглашения ходу не было…

Сквозь сон Изгой услышал собачий лай. Он становился все громче. С трудом подняв голову, сквозь метель и летящий в лицо снег охотник разглядел впереди отблеск костра. Все еще не веря в увиденное, он поднялся и направился на свет огня.

Его окружили старые, покореженные временем, занесенные осины с омертвевшими высушенными вершинами и обломанными нижними ветвями. Лённарту понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он оказался на кладбище. Судя по всему, старом и всеми давно забытом.

Невысокая ограда, сложенная из взятых на берегу реки камней, была порядком разрушена. От ворот осталось одно воспоминание, теперь на их месте возвышались два склонившихся друг к другу толстых дерева. Ветви крон переплелись между собой так, что получилась арка. За нею в красноватых отблесках костра виднелись покосившиеся могильные камни.

Огнище казалось огромным. Пламя не смущал ни поднявшийся ветер, ни валивший снег — оно не собиралось затухать от столь незначительных неудобств.

Лённарт задумчиво посмотрел назад, в лесной мрак.

Вьюга Отига крепчала. Все громогласнее становилось ее жуткое многоголосое пение. Стремительно холодало. Жгучий мороз обжигал ноздри, не давая дышать.

Изгой понимал, что сейчас опять находится между двух зол. Лес и непогода убьют его. С другой стороны, сидящие у огня — вряд ли простые люди. Те никогда не станут жечь костер на кладбище в такую ночь. Всем известно про Орвара Большое Брюхо. Погосты — это его вотчина.

Следовательно, тот, кто создал пламя, не боялся ни Орвара, ни кого-либо другого из тысячного сонма темных существ. И от него следовало бы держаться как можно дальше, если бы не одно «но».

Изгой не хотел умирать.

Огонь давал шанс выжить. И Лённарт не собирался его упускать.

Охотник решительно двинулся вперед, прошел под склоненными осинами и, едва миновал «ворота», как ему навстречу, перепрыгивая изуродованные ветром могильные камни, выскочили две огромные собаки.

Кобель и сука. Широкогрудые, с пушистой, густой белой шерстью, лобастыми головами и длинными лапами. Они ничем не напоминали ни свирепых мясницких псов Дуйтчьварга, ни серых волкодавов Клеверного острова, ни пастушьих сторожевых из южных областей страны.

Лённарт настороженно рассматривал животных. Сука встретилась с ним взглядом и насмешливо фыркнула. Глаза у нее были желтыми и безучастными, как плывущая по небу луна. Ее зеленоглазый спутник хватанул пастью снег, жадно прожевал, глубоко вздохнул и выжидающе посмотрел на Изгоя.

Тот благоразумно убрал руку с меча.

Словно подчиняясь чьей-то команде, собаки развернулись и потрусили к огню. Лённарт, поколебавшись, снял лыжи и направился следом.

Костер оказался даже больше, чем он предполагал. Выше человеческого роста. Пламя гудело словно в горне кобольдов и бросало тысячи рубиновых искр в облачное небо.

В шаге от границы тьмы и света Лённарт, замешкавшись, остановился. Вокруг него бушевала вьюга, а там было полное безветрие — ни одна снежинка не осмеливалась упасть рядом со стоянкой.

Вокруг огня на оленьих шкурах сидели люди. Шестеро.

Ближе всех к охотнику находился мужчина лет пятидесяти. В его густой черной бороде было полно седины. Орлиный нос и сросшиеся темные брови придавали незнакомцу грозный вид, в дубленую куртку и штаны въелась угольная пыль, лисья шапка-ушанка лежала рядом, на шкуре. Он беседовал с красивой рыжеволосой женщиной, несмотря на зиму одетой лишь в тонкое изумрудного цвета платье с алой полосой, идущей от низкого выреза на груди, и бархатные остроносые полусапожки, украшенные рдяными блестками.

Рядом в окружении трех белых собак восседал невысокий, щуплый сероглазый молодой человек с неприятным, несколько одутловатым лицом и редкой каштановой бородой. У его бедра лежало короткое копье с длинным наконечником и лук с неполным колчаном. Парень был занят тем, что трепал по холке синеглазого пса, и тот, словно кот, довольно жмурился.

Сразу за ним, подогнув под себя ноги, ссутулилась некрасивая молоденькая светловолосая девушка. Она что-то напевала и ласково гладила ладошкой оленью шкуру.

Еще дальше пристально наблюдал за пламенем, положив руки на гарду вонзенного в снег меча, высокий мужчина. Надвинутый капюшон скрывал от Лённарта его лицо.

По другую сторону костра в одиночестве расположился грузный толстяк. Чавкая, он ел печеную лосятину, разрывая мясо толстыми пальцами.

Синеглазый пес поднял уши и, посмотрев в сторону Изгоя, задумчиво склонил голову. Недавние знакомые Лённарта — желтоглазая сука и ее зеленоглазый спутник — оставили появление человека без внимания.

Охотник вышел на освещенное пространство и глухо сказал:

— Добрые люди! Пустите погреться.

Крупный и широкоплечий мечник встал, выдернув клинок из снега. Но чернобородый мужчина прервал беседу с красавицей в зеленом платье и едва заметно покачал головой. Воин без возражений опустился на прежнее место, положил меч на колени и, как прежде, уставился в огонь.

Чернобородый посмотрел на Изгоя:

— С добрыми людьми ты несколько поторопился, человече. Но к огню проходи. Негоже гнать путника прочь в такую ночь. Будешь моим гостем.

Приземистый жирный детина в подранной собачьей шубе, услышав эти слова, недовольно заворчал и, надсадно рыгая, принялся ковырять вымазанным жиром пальцем в гнилых зубах. Этот не понравился Лённарту сразу. Плоская рожа, низкий лоб, широко посаженные злобные глазки, всклокоченная борода цвета ржавчины.

Пригласивший Изгоя к костру не обратил на недовольство сидящего рядом ровным счетом никакого внимания.

Возле огня было тепло. Лённ расстегнул застежку барсучьего плаща и бросил его на шкуры. Рыжеволосая, повинуясь легкому движению черных бровей мужчины, изящно встала и подошла к чугунному котлу, стоящему на углях. Зачерпнув из него ковшиком на длинной ручке, налила в кружку и с улыбкой протянула ее гостю.

Прежде чем взять напиток, охотник задержал взгляд на лице женщины. Оно было прекрасно, словно выточено самым талантливым скульптором. Прямой нос, овальный подбородок, чувственные губы. Белоснежная кожа. Рыжие, красноватого оттенка волосы, брови и ресницы. И едва заметные бледные конопушки на высоких скулах. Разумеется, зеленые глаза. У таких рыжеволосых женщин, уроженок восточных островов Гьюнварда, цветом они походили на поделочный змеевик. Когда красавица улыбалась, в уголках ее глаз собирались крошечные морщинки, и Изгой понял, что она не так молода, как кажется.

В кружке оказался горячий глёг, остро пахнущий миндалем и какой-то неизвестной охотнику заморской пряностью. Он с сомнением покосился на напиток, почему-то ожидая, что тот в любой миг может превратиться в кровь, но не решился обидеть хозяев и сделал осторожный глоток.

Красное вино, дорогое, крепкое, душистое и ароматное, заставило сердце стучать быстрее, усталость отступила.

Светловолосая дева неожиданно подняла на Изгоя затуманенные бледно-голубые глаза. Стремительно встала и направилась к нему, осторожно, словно боясь наткнуться на рассыпанные иголки, ступая по снегу. Из одежды на ней была лишь тонкая, ничем не подпоясанная крестьянская рубаха, а ноги оставались босыми. Лённарт нахмурился. Отпечатки ступней заставили охотника вздрогнуть, но прежде чем он успел испугаться, на пути у девчонки встала рыжая красавица.

— Что такое, Сив?[19] — участливо поинтересовалась она.

— Он. — Босоногая указала на застывшего и забывшего дышать Изгоя. — Это мой жених?

Рыжая вопросительно посмотрела на чернобородого, и тот снова отрицательно покачал головой.

— Нет, милая. Это не он.

— Правда? — Та доверчиво смотрела на женщину.

— Правда, — мягко сказала она. — Этот другой. Чужой.

Девушка сделала еще один шаг, и рыжеволосой пришлось, обняв ее сзади, крепко сплести руки на талии.

— Он чужой, — шепнула она на ухо странной девчонке.

— Я поцелую его. Один раз. Ему понравится. Пожалуйста, тетя, — умоляюще попросила босоногая.

— Нет, Сив. Он наш гость. Идем. Идем со мной. Смотри, какой олешка. Нравится?

Ледяная Невеста задумчиво кивнула, рассматривая лежащий на снегу мех.

— Серебристый. Теплый.

Забыв о Лённарте, девушка легла на шкуру и свернулась клубочком. Рыжая села рядом, ласково поглаживая ее по волосам.

— Тетя?

— Да, милая?

— Я устала. Хочу туда. В пламя. Забыться.

— Перестань. Тебе запрещено.

— Знаешь… я сегодня снова искала его весь день. Но… каждый раз ошибалась. Почему они все застывают? Почему бросают меня?

— Они тебя недостойны. Пустые люди. Ты найдешь его. Когда придет время. А теперь спи. Это всего лишь сон.

— Сон? — пробормотала девчонка.

— Да. Закрывай глазки. Когда ты проснешься, он сам найдет тебя и будет рядом.

— Правда? — счастливо поинтересовалась Ледяная Невеста. — Обещаешь?

— Обещаю.

Трещали дрова в костре, противно чавкал плосколицый громила, загадочно улыбался человек с собаками. Чернобородый задумчиво посмотрел на истекающего потом Лённарта.

— Только не говори, что ты не знал, кто сидит у огня во время Отига.

— Я… подозревал.

— Но надеялся, что все же ошибаешься. — Тот покачал головой. — Так ты догадался, кто я?

— Нет.

— А Сив, как понимаю, догадался?

— Я понял, кто она такая.

— Тем лучше. Ты ей понравился, и девочка тебя так просто не забудет, Лённарт.

— Не помню, чтобы я представлялся. — Это прозвучало немного резче, чем он хотел.

Собеседник громко фыркнул:

— Даже я слышал о Лённарте из Гренграса. Лённарте Изгое. Лучшем охотнике за головами на всем Гьюнварде. Слава бежит впереди тебя, человек. И в большинстве своем — слава дурная.

— Не всему, что говорят, можно верить.

— Но прозвище Изгой ты получил вполне заслуженно. В Гренграсе тебя до сих пор поминают недобрым словом. Что ты там учудил, человече?

— Разве это сейчас важно?

— В общем-то нет, — усмехнулся чернобородый.

— Что ты с ним возишься? — прогудел пожиратель лосятины. — Не видишь, как он туп?! Отдай его мне!

— Помолчи, Орвар.

— Не затыкай мне рот! — рыкнул тот, и темные глазки блеснули красным. — Это моя земля!

— Не позорься, брат. И меня не позорь, — с презрением сказала рыжеволосая женщина, и это сразу охладило пыл забияки. — Мы — твои гости. Этот путник — тоже. Так что будь добр проявить себя радушным хозяином.

— Ну, положим, некоторых я к столу не приглашал, — проворчал Орвар Большое Брюхо, зло посмотрев на Лённарта. — Разве что только на стол.

Он рассмеялся собственной неказистой шутке, но никто его не поддержал, и повелитель кладбищ вновь занялся едой, выудив из воздуха на этот раз кусок оленины. Чернобородый обернулся к Изгою:

— У тебя потрясающий талант наживать себе неприятности. Вначале Сив, теперь этот бездонный мешок. Не советую тебе в следующий Отиг выходить из дома, человече. Меня и Дагни может не оказаться рядом, и никто не остановит ни девочку, ни Орвара.

Лённарт прищурился:

— Готов поспорить, тебя зовут Расмус.

— Ба! — Чернобородый сделал удивленные глаза. — С чего ты так решил?

Изгой пожал плечами:

— В народе говорят, Дагни Два Сапога и Расмус Углежог — неразлучная пара.

— Только зимой, малыш, — сказала рыжеволосая, продолжая поглаживать Сив по волосам. — Вот видишь, братец. Он не так безнадежен, как ты думал.

Орвар, не переставая жевать, пробурчал, что в гробу он таких видал. Сотнями. Лённарт в ответ отхлебнул глёга.

— Ты упомянул про следующий Отиг. По мне, так до него еще слишком далеко. Вначале надо пережить этот.

— Все зависит от тебя. — Настала очередь Расмуса пожимать плечами. — Мы дадим тебе шанс выжить.

Лённарт не горел желанием заключать сделки с темными силами.

— Еще? — улыбнулась Дагни.

Охотник за головами подумал, кивнул и протянул рыжей опустевшую кружку. Она вновь наполнилась глёгом, и Изгой не успел моргнуть, как перед ним прямо на земле появились глиняные миски с едой.

— Угощайся, — благодушно предложил чернобородый. — Ешь-ешь. Я отсюда слышу, какое эхо живет в твоем животе. Избавь меня от этих звуков. А после… поговорим.

Кислая салака, брусника, мед, грубый зерновой хлеб и мясо глухаря с пареным луком. Лённарт не заставил просить себя дважды. У него с раннего утра во рту не было ни крошки, и он надеялся, что еда не исчезнет у него из живота точно так же, как появилась. Орвар принюхался, презрительно скривился и начал остервенело обгладывать кость, скрежеща по ней зубами.

Молчаливый молодой человек подбросил в огромный костер еще немного дров, отчего в небо ударил очередной сноп искр. За границей света белой стеной бушевала вьюга.

— Почему вы спасли меня?

— Мы? Не говори ерунды! Мы не занимаемся спасением людей. Если честно, парень, в большинстве случаев нам наплевать, что будет с такими, как ты.

— И все же вы привели меня сюда.

— Вновь ошибка. Ты сам пришел. Мы просто приняли тебя, как случайного гостя. Ради скуки.

— К тому же собаки его пропустили, — сказал сероглазый, окруженный тремя белоснежными зверями. Голос у него оказался неожиданно высоким и звонким.

Дагни вопросительно подняла брови:

— Так, значит, это твои шутки, Охотник?

— Я им не приказывал. Просто Юрвьюдер[20] показалось, что будет забавно продолжить историю этой ночи. — На его лице блуждала загадочная улыбка. — Хьйорнтанд[21] был того же мнения.

Синеглазый пес, самый большой из трех, подошел к Лённарту и пристально посмотрел на него. Мужчина был готов заложить собственную руку, что в этом взгляде было больше разума, чем у некоторых людей.

— Ты нравишься Фирну,[22] - с удивлением сказал Охотник. — И Юрвьюдер не так просто привела тебя к огню. Мои друзья не к каждому подходят.

Пес так же молча отошел. Орвар, вытянув сальные губы трубочкой, едва слышно свистнул, привлекая к себе внимание зверя. Фирн его проигнорировал, зато зеленоглазый Хьйорнтанд решил проверить, в чем дело, и, несмотря на неодобрительно сведенные брови Охотника, направился к повелителю могил. Тот скорчил довольную рожу и швырнул в пса костью.

Он не попал, и в следующее мгновение на грубияна налетел страшный в своей ярости снежный буран. Возле горла Орвара грозно щелкнули клыки, и тот с удивленно-рассерженным воплем упал на спину. Зубы клацнули еще раз, но через секунду пес отпрыгнул в сторону, избегая удара грубого каменного молота, появившегося в руках брата Дагни.

Толстяк, рыча и страшно сквернословя, вскочил на ноги. Брызжа слюной, он двинулся на зверя, однако рядом с зеленоглазым встали Юрвьюдер с Фирном, и Орвар в нерешительности остановился. Троица заставила задуматься даже его.

— Пока гладишь — мил да хорош, не поладишь — костей не соберёшь, — рассмеялся Охотник.

Повелитель кладбищ в ответ свирепо сплюнул, в раздражении швырнул топор на землю и, резко развернувшись, ушел в темноту. Было слышно, как с грохотом разлетелись несколько памятников.

Дагни разочарованно покачала головой. Расмус кратковременную стычку проигнорировал. Лённарт допил остывающий глёг. Собаки вновь расположились у ног хозяина.

— Где такие водятся? — неожиданно для себя спросил Изгой, и Охотник впервые посмотрел на него.

Серые бесстрастные глаза напугали Лённарта. А ведь он никогда не считал себя трусом и не поверил бы, что не сможет выдержать взгляд человека. Впрочем, Охотник человеком не был. Сейчас на гостя смотрела сама смерть, и ее узкие, не больше игольного ушка, зрачки парализовали его. Заставили почувствовать запах сырой земли, услышать неспешное копошение червей, понять, что еще несколько мгновений — и он больше никогда не увидит солнце.

Наваждение накатило и исчезло. Лённарт осторожно перевел дух. Охотник отвел взгляд, улыбнулся, а затем нараспев продекламировал:

Я подарю тебе чудесную собаку, во Тьме которую добыл.
Огромен пес, да так, что с человеком сравниться может…
И, более скажу — как человек умен:
залает на врага иль распознает друга,
Недобрый взгляд прочтет, что хитро отведен,
И, даже на мгновенье не смутясь,
он за тебя и жизнь свою положит.[23]

Посчитав, что вполне ответил на вопрос, Охотник замолчал. Дагни, не гнушаясь ролью хозяйки очага, принесла Изгою третью кружку. Он взял, но решил больше не пить. В голове начинало шуметь. Напиток оказался гораздо крепче, чем можно было предположить. — Эти звери — духи зимы, — решил пояснить Расмус. — Во всяком случае, прими такой ответ. Он самый простой и понятный из всего, что я могу тебе предложить. Наелся? Согрелся?

— Да. Благодарю.

Ему действительно стало лучше. Мышцы больше не наливались свинцовой тяжестью, его укутало приятное тепло, в голове хоть и шумело, но лишь от выпитого глёга.

— Вижу, у тебя есть еще вопросы. Не стесняйся. Я отвечу на них, прежде чем задать свои, раз уж Юрвьюдер оказалась столь любезна, что тебя привела.

Желтоглазая собака протяжно зевнула. Из мрака выступила туша Орвара. Поостывший толстяк, ни с кем не разговаривая, тяжело отдуваясь, уселся обратно на кипу шкур, злобно зыркнул из-под насупленных бровей и, выудив из воздуха целую бычью ногу, начал неторопливо ее объедать. Мясо он запивал какой-то дрянью, после каждого глотка показательно морщась, словно ел кислые яблоки.

— Тот… человек. — Лённарт покосился на задумчивого мечника, который все так же не отрываясь смотрел в пламя, и, судя по его неподвижной фигуре, можно было подумать, что он задремал. — Кто он?

— А… — понимающе усмехнулся Расмус. — Он такой же чужак, как и ты.

— Приблудный гость! — выразил свое мнение Орвар, разговаривая с набитым ртом.

— Понимаешь ли, — чернобородый нагнулся поближе к уху Изгоя и заговорщицки зашептал, — он в отличие от нас из плоти и крови. Но у него большая проблема, парень. Гораздо более серьезная, чем та, что заставила тебя заглянуть на наши поздние посиделки. Он бессмертный.

— Разве это плохо? — удивился Лённарт.

— Для людей — да. Мы… хм… сущности, спокойно переносим вечную жизнь. А вот вы уже на третьем-четвертом веку теряете голову. То вам становится скучно, то начинаете страдать по любому пустяку, из-за любой смерти.

— Хлюпики, — безжалостно прокомментировал Орвар.

— Бессмертие, которое тебе кажется даром богов, на самом деле кара. Все зависит от того, сколько ты с ним прожил. Чем дальше, тем тошнее. Ингольф! — Он повысил голос. — Сколько лет ты приходишь к костру?

— Не помню, господин, — глухо ответил человек. — Долго.

— Веков семь. Или восемь, — сказал Орвар. — Каждый Отиг он здесь. Еще ни одного не пропустил. Когда тебе надоест его терпеть, Расмус?

— Ингольф не может умереть, — продолжил чернобородый, проигнорировав вопрос Большого Брюха. — И ты даже представить не можешь, человече, как ему надоело жить. О! Что он только не делал. Но самоубийством тут не поможешь. История, которая с ним произошла, на мой взгляд, очень поучительна. Он нарушил контракт. Вроде того, как ты сейчас нарушил свой. Поэтому какая-то добрая душа прокляла Ингольфа за его обман.

— Теперь он может найти смерть лишь в поединке. — Дагни накрыла Сив шерстяным пледом и вернулась на прежнее место.

— Не вижу с этим особых проблем, — недоуменно сказал Лённарт. — За восемьсот лет можно ввязаться в драку, из которой тебя вынесут вперед ногами.

— Это достаточно трудно сделать, особенно если Охотник стоит у тебя за спиной, — усмехнулся Расмус.

— То есть вы не даете ему умереть?

— Совершенно верно, — кивнула Дагни. — Его время еще не пришло. За все приходится отдать свою цену. Он пока не готов платить. А готов ли ты?

— Не понимаю.

— Какую цену ты готов заплатить, чтобы завершить дело, мальчик? — Ее темно-зеленые глаза смотрели серьезно.

— Вы и об этом знаете, — невесело улыбнулся Лённарт. — Видели его?

— Его? — состроил задумчивое лицо Расмус. — Да. Пожалуй, что видели. Он ушел за полчаса до того, как появился ты.

Изгой не ответил. Ждал продолжения.

— Ты человек не робкого десятка, Лённарт. Не испугался связаться с магом.

— Волшебники нигири редко выходят из своей страны. Я не рассчитывал на такую встречу.

— Да какой волшебник?! — Орвар с презрением выбросил кость в костер. — Недоучка. Делов-то! На одну ладонь положить, другой прихлопнуть. Ничего он не умеет! Единственный фокус использовал, и то неудачно.

— До Мышиных гор недалеко, но ты еще можешь успеть, — сказала Дагни. — Догнать беглеца возможно.

— И вы хотите мне помочь?

Охотник потянулся, лег, положив голову на спину Фирну, произнес:

— Если ты желаешь завершить дело, за которое взялся, я могу предоставить тебе такую возможность.

— Зачем вам это надо?

— Я могу задать тот же вопрос. — Громила Орвар презрительно выпятил нижнюю губу. — Зачем это надо тебе? Ты что, и вправду дурак, раз решил затеять гонки во время Отига? Когда такие, как ты, лишь помеха на нашем пути. Что заставило твою задницу оставить дом, очаг, жратву, баб, тупые басенки и пуститься в дорогу?

— Я покажу, если тебе это интересно, брат, — сказала Дагни, легонько хлопая в ладоши. Воздух замерцал…

Корчма в Гунсе оказалась казенной, и это полностью устраивало Лённарта, экономившего скудное содержимое своего кошелька. Несмотря на то что охотник был вольной пташкой, добрый приятель из магистрата Строгмунда справил ему надлежащую бумагу, благодаря которой, когда монеты заканчивались, Изгой быстренько «переходил» на службу к королю и, пока не появлялись деньжата, пользовался щедростью Его Величества. Впрочем, на этот раз слово «щедрость» было явным преувеличением. Гунс — маленький городишко, один из последних на тракте короля Густава, и ожидать от корчмы чего-то особенного, из ряда вон выходящего не приходилось. Маленькая, тесная, темная, плохо отапливаемая. С отвратительно вымытыми полами и столами, изрезанными ножами посетителей, она вряд ли кого-то могла к себе расположить. Особенно если остановиться на ночевку и поближе познакомиться с армией клопов, населяющих здешние матрасы.

Когда надо, Лённарт мог быть неприхотливым, но насекомые умудрились достать даже его. В итоге Изгой, выбравшись из клетушки, перешел в зал и, бросив плащ поближе к очагу, дотянул остаток ночи. Разумеется, когда наступило утро, он не преминул высказать хозяину заведения все, что думает о его домашних питомцах.

Теперь не выспавшийся, а оттого мрачный и не слишком склонный к общению, он сидел на грубой шершавой лавке и без всякого аппетита ел стремительно остывающий пивной суп. Дверь со скрипом распахнулась, и вместе с холодом в зал вошел корчмарь с сыновьями. Они сгрузили в углу несколько вязанок хвороста. Лённарт придирчиво изучил плавающие в супе лук и яйцо, деревянной ложкой отогнал к краю тарелки имбирь и, откусив от большого, но, увы, уже успевшего немного зачерстветь ломтя хлеба, продолжил трапезу.

— Вы останетесь на время Отига, господин? Огонь будет гореть всю ночь.

— Нет, — не поднимая глаз, ответил Лённарт. — Иначе твои клопы выпьют из меня оставшуюся кровь к обеду.

Корчмарь скривил физиономию, но оставил комментарии при себе и занялся более важными делами. Изгой тем временем расправился с завтраком и попросил подбросить хвороста в огонь. Холодало.

Дверь на улицу вновь распахнулась. В корчму вошел высокий худой человек. У него было грубое, обветренное лицо, густые седые усы и большой утиный нос. Встретившись взглядом с Лённартом, он приветливо кивнул, оббил снег с сапог и, сняв бобровую шубу и шапку, небрежно кинул их на ближайшую лавку. Цепкий глаз охотника за головами сразу приметил пояс незнакомца. Из лосиной кожи, с потемневшей от времени серебряной пряжкой и выбитой на ней королевской короной.

В гости пожаловал староста Гунса. Он переглянулся с корчмарем, подтащил свободную лавку к столу Лённарта и сел напротив него, даже не соизволив спросить разрешения. Изгой дернул бровью, но решил промолчать и посмотреть, что будет дальше.

Хозяин заведения поставил между ними две кружки с пенистым пшеничным пивом, не чета тому, из которого был приготовлен суп, и двумя тарелками пышущей жаром гречневой каши с сельдью.

— Вам бы почаще здесь появляться, — хмыкнул Лённарт, не спеша прикасаться к угощению. — Кухня улучшается на глазах.

Староста вежливо улыбнулся, и вокруг его серых глаз разбежались веселые морщинки. Он достал трубку с длинным мундштуком, сделанную из дорогого редкого в этих местах бриара. Вопросительно посмотрел на собеседника, дождался кивка-разрешения и извлек из внутреннего кармана жилета кисет. Тот был недешевым, добротно сделанным, украшенным золотым теснением. Старинная, памятная вещь.

Пока глава Гунса набивал трубку табаком, Лённарт налег на кашу и пиво. Староста прикурил от протянутого расторопным хозяином корчмы огонька, выпустил в воздух клуб едкого сизого дыма и прищурился.

— Меня зовут Халле. Как вы уже, наверное, поняли, город находится в моем ведении. Не буду ходить вокруг да около. Мне нужна ваша помощь. — Он помолчал и добавил: — И мне, и Гунсу, и всем его жителям.

— Даже не подозревал, сколь важная я персона.

— Не скромничайте.

— Мы знакомы?

— Нет. Но разве это что-то меняет? Вы Лённарт из Гренграса. Лённарт Изгой. Охотник за головами. Слава бежит впереди вас.

— А слухи о моем появлении, как видно, распространяются ещё быстрее.

— Что вы хотите от маленького городка? — Халле небрежно пожал плечами. — Здесь живут исключительно слухами. У вас репутация серьезного и честного человека. Мы готовы хорошо заплатить.

— За что?

— Сегодня утром произошла серьезная кража. Грабитель сбежал, прихватив с собой похищенное. Я бы хотел, чтобы вы нашли преступника, наказали и вернули пропажу её владельцу.

Лённарт отставил наполовину опустевшую кружку.

— Это задание не выглядит слишком сложным.

— Вор из народа Мышиных гор.

Изгой в ответ лишь дернул бровью, но староста поспешил продолжить:

— Наши люди уже бросились в погоню. Однако их немного. Да и не обучены они брать след и подолгу преследовать преступников. А вы человек умелый.

— Прошло уже несколько часов. Он, если не дурак, убегает на козле, а не пешком. Ведь так?

— Так, — нехотя признался Халле.

— Несмотря на небольшой рост, эти твари быстрые, проворные и легконогие. Не каждый конь за ними угонится. Думаю, вам придется забыть об украденном.

— Это дело принципа, господин Лённарт.

— Вашего принципа. Не моего. Когда он доберется до границы, люди окажутся бессильны. Нам нет входа в Мышиные горы. А он будет как у богов за пазухой, пускай те и спят последнюю тысячу лет. Благодарю покорно, но мне не интересна погоня, в которой нет никакой возможности выиграть.

— Город хорошо заплатит.

— И что с того? — Охотник за головами и ухом не повел. — Отиг на носу. Мертвецам деньги не нужны.

— До Отига еще два с лишним дня. Уверен, если вы поторопитесь, то догоните ворюгу еще до Хуснеса, куда, как я слышал, вы и так направляетесь. Согласитесь, двадцать эре серебра — хорошая сумма за плевую работу.

— Если бы работа была плевой, вряд ли бы вы ко мне обратились. Нет-нет! — Он вскинул руки. — Я не набиваю себе цену. Просто в преддверии Отига деньги мало что для меня значат. Не в этот раз. Спасибо за еду. Мне пора в дорогу.

Халле задумчиво выпустил колечко дыма, искоса наблюдая, как Лённарт забирает плащ.

— И вы вот так просто уйдете?

— А есть тот, кто меня остановит? — сухо бросил Изгой.

— Послушайте! Я заплачу сорок эре серебром. Сорок. Потому что это нелюдь. Тварь, осмелившаяся нарушить наши законы.


Изгой усмехнулся:

— Печально, конечно, но этого мало для того, чтобы я носился по морозу перед праздником. У меня свои дела. С вором вам придется справляться собственными силами, господин староста. Кстати, что такого ценного он украл?

— Ребенка.

Лённарт нахмурился. Иногда народ Мышиных гор воровал человеческих детей. Это происходило крайне редко, Изгой помнил лишь два подобных случая, и оба раза это было очень давно. Похищенные обладали редкой среди людей предрасположенностью к магии. К настоящей магии, а не тем балаганным фокусам, которыми обычно хвастаются местные чародеи.

— У него был дар?

— Насколько я знаю — нет, — неохотно ответил Халле.

— Хм… Нигири не ссорятся с нами из-за пустяков. Зачем одному из них надо было идти столь далеко, чтобы заполучить обычного младенца? Хуснес, Федхе и еще с десяток деревень гораздо ближе к его стране, чем ваш город. Что не так с этим ребенком? Чей он?

— Управляющего королевской труппой.

Лённарт снизошел до того, чтобы едва слышно присвистнуть.

— Вот именно, — кивнул староста. — Актеры, к которым благоволит Его Величество, по его приказу приехали на север, чтобы дать в наших городах несколько представлений. Развлечь подданных перед праздником. Они уже собирались возвращаться обратно в Строгмунд, когда это произошло. Владелец театра — уважаемый и влиятельный человек. Вот почему город обратился к вам и готов заплатить серьезные деньги. Мы не хотим, чтобы король прогневался, а о Гунсе пошла дурная слава.

Изгой задумчиво постучал пальцами по столешнице.

— Подумайте. Похититель с каждой минутой удаляется от нас все дальше и дальше. Так что? Беретесь?

Лённарт неохотно кивнул.

…Морок потускнел и исчез. Орвар рыгнул:

— Чем лично тебе досадил этот нигири? Мне просто интересно.

— Не люблю тех, кто крадет детей, — хмуро отозвался Лённарт.

Дагни сузила глаза. Охотник фыркнул и, не веря ушам, покачал головой. Орвар заржал во весь голос:

— Однако! Этот малый начинает мне нравиться! Вы слышали, а?!

— Мы слышали. Не буди Син, — попросил Расмус. — Ты испытываешь ненависть к народу Мышиных гор, Лённарт?

— Нет. — Он удивился вопросу. — Если бы похитителем был человек, я бы преследовал его точно так же, как нигири.

— И что будет, если поймаешь? — жадно прогудел Орвар. — Убьешь?

— Если не получится привести назад, к правосудию, то да — убью.

Обжора довольно хрюкнул:

— Я и мои друзья готовы предоставить тебе возможность догнать его.

— Как?

— Мы продадим тебе коня. Без него ты никогда не догонишь нигири.

— Я не вижу поблизости никаких лошадей.

— Ты слишком торопишься, мальчик, — пожурила его Дагни, огорченно цокнув языком. — Нет сделки, нет и лошади. Готов купить?

— Мне кажется, что вас не слишком заинтересуют деньги.

— Нет. Нас интересует твой меч.

— Что?! — вскричал Лённарт.

— Заметь, — спокойно продолжила женщина. — Только меч. Нож можешь оставить при себе. Согласись, клинок за коня — не слишком высокая цена. Мы не требуем от тебя невозможного. Это не рука, не жизнь и даже не… душа.

— Не в моем случае, — глухо сказал Изгой. — Оружие мне понадобится.

— Это не так, — возразил Охотник. — Если беглец пересечет границу и уйдет в горы, твой тесак будет совершенно бесполезен.

Лённарт напряженно сжал губы. Без клинка в этих местах выжить тяжело. Но если он откажется, вернуть ребенка будет невозможно, тот навсегда останется с народом Мышиных гор. Среди застывших водопадов, ледяного безмолвия и свинцового неба.

— А что купил у вас нигири?

— Соображает, — одобрительно осклабился Орвар.

— Я не скажу, что он приобрел, прежде чем ушел. — Расмус взял из рук Изгоя остывшую кружку, залпом выпил, смял ее, словно металл был бумагой, и швырнул в костер. — Но покажу то, чем он заплатил нам.

Углежог сунул руку за пазуху и на раскрытой ладони протянул Лённарту шарик — совсем небольшой, бирюзовый, с серебристыми искорками.

— Интересная безделушка, — безразлично заметил Изгой. — Не думал, что вас интересуют стекляшки.

— Открой глаза, человече! — возмутился Орвар.

— Он не может видеть, брат, — урезонила его Дагни. — Нигири заплатил нам остатками своей волшебной силы.

Почему-то Лённарт сразу ей поверил. Расмус между тем убрал шарик и хитро подмигнул:

— Как видишь, он дал нам гораздо более серьезную плату, чем мы просим от тебя. Отсутствие волшебства у нигири, на мой взгляд, вполне оправдывает потерю меча.

— Если знать, что вы ему продали.

— Тебе придется рискнуть.

Изгой помолчал, чувствуя на себе взгляды всех окружающих.

— Хорошо, — наконец кивнул он.

— Превосходно! — обрадовался Расмус, протягивая руку.

Изгой неохотно отстегнул меч, отдал его бородачу и тот небрежно бросил оружие себе под ноги.

— Выбирай. — Он, не глядя, махнул в сторону, и Лённарт, повернувшись, обомлел.

Из мрака неспешно выступили четыре тени. В одной из них Изгой узнал Свего — своего коня.

— Они… — Охотник сглотнул. — Не кажутся живыми.

— Не волнуйся, — улыбнулась Дагни. — Ты не заметишь ровным счетом никакой разницы между живым и мертвым.

— Тогда Свего.

— Ну вот и решили, — одобрительно кивнул Расмус. — С рассветом можешь отправляться. А теперь тебе надо поспать.

И Лённарт из Гренграса, не успев ничего возразить, провалился в забытье.

* * *

Изгой не понимал, спит он или бодрствует. Все казалось очень явственным, реальным и в то же время слишком кошмарным для того, чтобы быть настоящим. Звезды одна за другой скатывались с небесного свода и, оставляя за собой широкие золотистые полосы, с шипением падали куда-то за горизонт. Из-за деревьев поднималось зарево. Пламя костра ревело, словно вырвавшийся из бездны огненный дух.

В лесу заиграл рожок. К нему спустя несколько мгновений робко присоединилась волынка. Затем вплела свое «я» арфа Клеверного острова. Застучала колотушка по бубну… Музыка, веселая и стремительная, пронеслась над заснеженным погостом, бросилась прочь, но, запутавшись в голых ветвях старых осин, осталась.

Земля легко вздрогнула. Где-то лопнула могильная плита. За ней другая. Кто-то со злым шипением царапал мешавшую ему выбраться на волю преграду. Лённарт сидел ни жив ни мертв. Он слышал, как во мраке ходят, как стучат костями и радуются свободе, наблюдая за бесконечным падением звезд.

Теперь огонь лизал не дрова, а груду человеческих останков. Пламя горело мертвенным бледно-голубым светом, и все, что окружало Изгоя, внезапно изменилось.

Вокруг больше не было лесной чащи. Охотник находился на вершине огромного заснеженного пика с острым гребнем. Одинокая гора довлела над обезумевшим, бесчинствующим, стальным морем, глухо и грозно рокочущим где-то внизу. Деревья превратились в пораженные болезнью, исполинские, тянущиеся к небу высохшие руки, а звезды — в человеческие души. Они — жертвы Отига и прошлого, и нынешнего, и будущего — с криками падали в бездну, чтобы больше никогда не подняться и остаться забытыми до скончания веков.

Среди сидевших у костра теперь не было Ингольфа, а остальные стали меняться. Лённарт смотрел на них во все глаза и желал проснуться.

Лицо Орвара, и без того неприятное, огрубело, обросло жесткими складками, глаза ввалились, рот растянулся от уха до уха зубастой щелью. Из плеч и локтей, разрывая засаленную собачью шубу, вытянулись черные шипы. Кость, которую он с аппетитом грыз, оказалась не оленьей, а человеческой.

Невзрачный парень, Проклятый Охотник, стал крепче, мускулистее и выше. Кутаясь в черный балахон, он прятал лицо за берестяной маской. Его собак не было рядом, вместо них на земле свернулся тяжелыми толстыми кольцами серебряный змей с треугольной головой. Три глаза — синий, зеленый и желтый — немигающе уставились на Лённарта.

Син все так же спала и казалась бледной, прозрачной, призрачной, словно утренний туман, вот-вот готовый отступить перед поднимающимся солнцем. Подле нее расположилась Дагни. Лицо, фигура и одежда прекрасной женщины остались прежними, лишь волосы, брови и ресницы превратились в живое, буйное, непокорное пламя.

Расмус постарел и осунулся. Его нос выдался вперед, брови окончательно срослись, белым мхом нависнув над глазами. Волосы седыми неопрятными патлами выбивались из-под помятой кожаной шляпы, падая на спину и плечи. Он курил трубку, с прищуром наблюдая за падающими звездами.

Музыка стала оглушительной. Скелеты, взявшись за руки, танцевали безумную пляску вокруг вскрытых могил, гремя костями и сардонически ухмыляясь, а козлоногий пастух играл на свирели, все убыстряя и убыстряя темп. Мир начал дрожать и плавиться. Потом помутнел, потек красками и превратился в серое рубище…

Лённарт из Гренграса по прозвищу Изгой проснулся. Отиг завершился. Наступало раннее утро. Горизонт едва-едва побледнел, до восхода солнца оставалось меньше часа. Небо затянули низкие лохматые облака. Шел слабый снег, и стояло полное безветрие.

Было так тихо, что охотник слышал, как медленно и неохотно стучит его сердце.

Он лежал на снегу, завернувшись в плащ, и к своему удивлению, понял, что находится на поляне, окруженной молчаливыми елями, где-то на границе Йостерлена. Никакого забытого богами кладбища, развороченных могил, старых осин, разбросанных костей и погасшего кострища. Вокруг лежало ровное, никем не тронутое снежное полотно.

Лённарт сел. Поморщился — голова после сна все еще была тяжелой. Не удержался, достав флягу, сделал глоток. Скривился. Вкус показался ему отвратительным.

Изгой не страдал наивностью и не собирался убеждать себя, что случившееся всего лишь ему привиделось.

Не привиделось.

Он был уверен в этом. К тому же охотник не обнаружил меча. Ни на поясе, ни поблизости от себя. Коня, правда, тоже не было видно. Впрочем, Лённ радовался уже тому, что пережил Отиг. Не многие могли этим похвастаться.

Неожиданно за стеной деревьев тихо всхрапнули. Лённарт недоверчиво обернулся. На поляну вышел Свего и, остановившись рядом с хозяином, нетерпеливо фыркнул, выпустив из ноздрей целое облако горячего пара. Мужчина поколебался, но все-таки положил руку на шею коня. Она оказалась теплой, а жеребец — живым. На его шкуре не наблюдалось ни язв, ни черной плесени. Расмус Углежог вернул Изгою то, что обещал.

Охотник увидел, как на снегу один за другим появляются следы раздвоенных копыт, словно кто-то только что снял с его глаз пелену морока. Судя по скорости падающих снежинок и еще не исчезнувшим отпечаткам, козел проскакал здесь не больше трех-четырех часов назад.

И тут Расмус не обманул Лённарта. У охотника за головами оставался прекрасный шанс догнать похитителя, прежде чем тот пересечет невидимую границу и скроется в горах.

Больше не мешкая, Изгой прикрепил короткие лыжи к седельной сумке, потуже затянул ремешки и, оказавшись в седле, бросился в погоню, уже будучи уверенным, что сегодня она наконец-то завершится.

Йостерлен кончился, могучие ели остались позади, и Лённарт спустился в заросшую березами низину, продвигаясь вдоль едва угадываемого, скованного стужей речного русла. Места были незнакомыми, но он держался следов. Козел нутром чувствовал скрытую под снегом тропу, поэтому Изгой, двигавшийся по уже проторенной дорожке, ни о чем не беспокоился. Разумеется, о галопе он даже не думал — берег лошадиные ноги, но скорость продвижения его не тревожила. Преследователь знал, что движется быстрее лишенного магии нигири. Судя по все тем же следам, винторогий с каждой минутой терял силы. Он едва плелся, а не скакал, взлетая над снегом, и вряд ли мог продержаться достаточно долго.

Тусклое, бледно-серое ледяное солнце неохотно, словно по принуждению, выползло из-за горизонта и, не спеша, едва заметными шажками стало забираться на небо. Начались пустоши Рьякванда — граничащая с Мышиными горами холмистая область. Холмы — невысокие, покатые, расположенные далеко друг от друга — заросли хлипкими, почти невидимыми из-за снега вересковыми кустами. Тропа проходила далеко от склонов, петляя меж базальтовых каменных наносов, оставшихся здесь еще со времен прихода древних ледников.

Миновал еще час. Но, несмотря на сложную дорогу, конь оставался бодрым и полным сил, словно его напоили водой из мифического Источника Жизни.

…Охотник нашел тарвагского козла за очередной базальтовой грядой. Черный зверь с острыми, закрученными в спираль рогами, большой, косматый, едко пахнущий мускусом, лежал на земле. Снег уже припорошил лохматую шерсть, круглые темные глаза остекленели. Нигири загнал животное до смерти. От трупа на север уходила цепочка следов. Судя по их размеру и расстоянию между ними — беглец оказался невысокого роста. Ступал он тяжело, глубоко проваливаясь в снег, как видно, стесненный своей ношей.

Холмы сгладились, превращаясь в заваленную камнями равнину с застывшими блюдцами многочисленных озер. На горизонте показались молочные пирамиды Мышиных гор. Изгой, привстав на стременах, прищурился. Несмотря на тусклое солнце, снег все равно слепил глаза, и темную точку на белом полотне он увидел не сразу.

Зловеще усмехнулся, чмокнул губами, заставляя Свего мчаться вперед, но тот неожиданно уперся. Нахмурившись, Лённарт прикрикнул на него, ударил пятками, однако конь лишь укоризненно всхрапнул, не желая двигаться дальше.

Внезапный порыв ветра закрутил снег, спиралью поднял его в воздух, и Изгой увидел, что путь ему преграждает высокий мужчина. Широкоплечий, остроносый, рыжеволосый и сероглазый. Лённ никогда не видел его лица, но узнал одежду и меч в опущенной руке.

Ингольф — человек, которому не дают умереть.

Теперь стало понятно, за что нигири заплатил Расмусу. Можно не надеяться, что вставший на тропе боец так просто позволит пройти мимо себя. И, как назло, у Лённарта теперь нет меча, а конь стал совершенно бесполезен. Понимая, что случится дальше, охотник спрыгнул на землю.

Глядя в неприятные, бесстрастные глаза, он снял варежки и, оставшись в перчатках, взял в правую руку длинный нож, а в левую, расстегнув застежку, тяжелый плащ. Это хоть почти уравнивало шансы противников.

Лённарт не раз и не два принимал участие в кабацких драках и схватках в узких переулках Строгмунда, где нож был предпочтительнее меча, но сейчас ситуация сложилась совсем иная, поэтому он не собирался вести честный бой.

Изгой шагнул вперед, но в последний момент прыгнул в сторону, разминувшись с двумя локтями синеватой стали, которой Ингольф, не мудрствуя, ударил противника в живот. Охотник за головами оказался сбоку от начавшегося разворачиваться воина и дважды быстро ткнул ножом, метя в печень. Тут же проворно отпрыгнул назад, избежав рубящего удара снизу вверх.

На клинке Лённарта осталась кровь, но Ингольф не почувствовал ранения. На одно краткое мгновение Изгою показалось, что за спиной мечника мелькнул полупрозрачный силуэт в берестяной маске.

Бессмертному не давали умереть. Даже в поединке.

Лённарт затравленно зарычал. Он начал отступать перед рассекающим воздух клинком, все дальше и дальше отходя от коня, пока по колено не провалился в снег. Двигаться сразу стало тяжелее, впрочем, и врагу было не проще. Трижды Лённарту удавалось отбить меч, один раз он попытался набросить на голову Ингольфа плащ, но тот с легкостью уклонился.

Бессмертный молчал, на его холодном, каменном лице не проявлялось никаких эмоций. С грехом пополам, уже порядком запыхавшись, охотнику удалось выбраться на тропу. Он вертелся вьюном, каждый раз оказываясь всего на секунду быстрее, парировал ножом и наконец вновь перешел в атаку.

Тяжелый плащ змеей обвил ноги врага, Лённарт дернул его на себя, заставляя потерять равновесие, тут же оказался рядом, перехватив руку с мечом. Пырнул в подмышку, затем под грудину, провернул нож, навалился всем весом, рухнул сверху, подмяв под себя.

Ингольф не удержал клинок, тот выпал у него из руки, и оба мужчины покатились по снегу. Лённарт не переставая бил ножом, но, несмотря на обилие крови, текущей из ран соперника, тот не собирался умирать. Незримый Охотник крепко держал свою жертву.

Наконец Изгой пропустил сильный удар кулака, задохнулся, ослабил хватку и оказался сброшен на землю. Что-то твердое садануло теперь в челюсть. В глазах Лённа потемнело, мокрый от крови нож выскользнул из пальцев. Он пытался нашарить его в снегу, и к тому времени, как пальцы сомкнулись на деревянной рукояти, Ингольф успел сходить за оброненным оружием. Теперь воин возвращался назад с твердым намерением завершить дело.

В этот момент Изгой увидел, как человек в берестяной маске, словно дождавшись чего-то, внезапно отступает от бессмертного и исчезает. Ингольф вздрогнул, недоверчиво обернулся через плечо и в тот же миг рассыпался черным пеплом. Ветер подхватил его, закружил и развеял по снежной равнине.

Торопиться было некуда. Бессмертный искупил вину и освободился от проклятия, а значит, нигири достиг своей цели. Лённарт из Гренграса тяжело встал с колен и облизал разбитые губы. Он проиграл, но не чувствовал злости от того, что не убил беглеца. Лишь сожаление, что так и не удалось спасти ребенка. Убрав нож, он поднял плащ, отряхнул его от снега, набросил на плечи. Спрятал в седельную сумку пропитавшиеся кровью перчатки, надел варежки. Оказавшись в седле, Изгой в последний раз посмотрел на север — туда, где начинались Мышиные горы, — и недоуменно нахмурился.

Темная точка на белом полотне не слишком продвинулась к спасительной границе. С замершим сердцем охотник послал коня вперед, с шага заставив перейти на рысь и рискуя сломать животному ноги. Ему казалось, что горы приближаются ужасающе медленно, словно издеваясь над ним, и он не спускал глаз с неторопливо разрастающегося черного изъяна в белизне снега. Нигири не двигался.

Душераздирающий и бесконечный крик младенца Лённарт услышал задолго до того, как добрался до цели. Шагов за двадцать до лежащего на снегу тела он остановил коня, спрыгнул в снег, на ходу доставая нож. Ребенок орал не переставая. Нигири не шевелился.

Изгой присел на корточки, покосился на кричащий сверток и, не спеша прятать оружие, убрал опушку капюшона, скрывающую лицо беглеца.

Похитителем оказалась женщина.

Черный узор татуировки на лбу и впалых щеках совершенно не портил её застывшее, спокойное лицо. Глаза оказались закрыты, словно она спала. Обнаженной ладонью он осторожно прикоснулся к пушистой щеке одной из народа Мышиных гор — та была еще теплой. Изгою все-таки удалось расправиться с вором, за два дня бесконечной погони загнав того до смерти. Но отчего-то он был не рад, что победил в этой изматывающей гонке.

Закрыв мертвое лицо, он неумело взял горластый меховой сверток. Покачал в руках. К его удивлению, наступила тишина. А затем раздалось довольное щебечущее чириканье.

Сердце стукнуло и провалилось в ледяную бездну.

Стараясь унять дрожание пальцев, Лённарт развернул первый слой многочисленных одеял младенца и увидел беличьи ушки с пушистыми венчиками кисточек и синие, точно тысячелетний лед Грейсварангена, глаза. У него не было сил на то, чтобы выругаться.

Староста Гунса не врал. Но и всей правды не сказал.

Вор действительно украл ребенка, но своего ребенка. И теперь уже не важно, каким образом эта кроха попала в руки к людям, в королевский зверинец. Ничего нельзя исправить, даже если он возвратится в Гунс и выбьет из тех, кто его нанял, истину.

Возможно, он сделает это. Потом. Если получится вернуться.

А сейчас должен как-то исправить ошибку.

Лённарт из Гренграса по прозвищу Изгой взобрался в седло и, осторожно удерживая затихший сверток обеими руками, направился в сторону Мышиных гор.

# Notes

1

Здесь и далее отрывки из стихотворения Р. Киплинга «Бремя белого человека».

2

Г. Л. Олди и М. и С. Дяченко номинировались от Украины.

3

На взаимосвязь рассказов указывают сноски в начале каждого текста.

4

Взаимосвязан с повестью Александра Зорича «Броненосец инженера Песа». См. сборник «Спасти Чужого».

5

Взаимосвязан с рассказом Романа Злотникова «Не только деньги». См. сборник «Спасти Чужого».

6

Взаимосвязан с повестью Леонида Каганова «Гамлет на дне». См. сборник «Спасти Чужого».

7

Взаимосвязан с рассказом Евгения Лукина «Доброе-доброе имя». См. сборник «Спасти Чужого».

8

Взаимосвязан с повестью Владимира Михайлова «Ручей, текущий ввысь». См. сборник «Спасти Чужого».

9

Взаимосвязан с рассказом Алексея Пехова «Наранья». См. сборник «Спасти Чужого».

10

Н. Гумилёв.

11

Взаимосвязан с рассказом Иры Андронати и Андрея Лазарчука «Триггер 2Б». См. сборник «Спасти Чужого».

12

Взаимосвязан с повестью Александра Громова «Сбросить балласт». См. сборник «Спасти Чужого».

13

Взаимосвязан с рассказом Владимира Васильева «Спасти рядового Айвена». См. сборник «Спасти Чужого».

14

Взаимосвязан с рассказом Сергея Лукьяненко «И вот идут они на суд». См. сборник «Спасти Чужого».

15

Взаимосвязан с повестью Олега Дивова «Слабое звено». См. сборник «Спасти Чужого».

16

Взаимосвязан с рассказом Василия Головачева «Свой-чужой». См. сборник «Спасти Чужого».

17

Взаимосвязан с рассказом Вадима Панова «Четвертый сын». См. сборник «Спасти Чужого».

18

Заструга — нанесенная ветром снежная гряда возле деревьев и стен, как правило, с острым гребнем.

19

Сив — невеста (норв.).

20

Юрвьюдер — вьюга, метель (швед.).

21

Хьйорнтанд — клык (швед.).

22

Фирн — прошлогодний, старый, лежалый снег (старонем.).

23

Старая скандинавская песня.

24