Лучшие романы Андрея Ливадного в серии «Абсолютное оружие. Коллекция»!
Судьба земной колонии на спутнике Юпитера Ганимеде висит на волоске. Члены экипажа крейсера ВКС США, тайно прибывшего к планете для поиска артефакта внеземной цивилизации, не выдержав длительного перелета, один за другим сходят с ума. Джон Кински, командир корабля, уже готов нажать на ядерную кнопку и уничтожить Ганимед...
Столкновение отряда Андрея Логинова с караваном контрабандистов в горном ущелье неожиданно превратилось в сражение с кораблями сразу двух инопланетных рас. Этот бой стал лишь началом драматических странствий Андрея, посланного в глубокий космос на выручку колониальному транспорту «Первопроходец»...
Содержание:
Андрей Ливадный. Восход Ганимеда (роман), стр. 5-288
Андрей Ливадный. Смертельный контакт (роман), стр. 289-605
Космический корабль, парящий на фоне бледной, серо–голубоватой облачности, издали казался похожим на гигантское тусклое веретено, — но только издали.
При приближении восприятие веретенообразной формы начинало распадаться — слишком много деталей рукотворной конструкции бросалось в глаза, и все они представлялись внушительными, значимыми и немного непостижимыми.
Трудно было поверить, что это, сделали люди, а когда осознание данного факта все же приходило, то вместе с ним просыпалась гордость.
Представьте себе матово–черный цилиндр, с чуть серебрящейся, тусклой поверхностью, диаметр которого превышает километр, а совокупная длина, вместе с полусферическими выступами на торцах, равняется пяти тысячам метров, и вы получите представление о той основе , на которой монтировались множественные дополнительные секции транссистемного космического корабля «Альфа».
Этих дополнительных секций было ровно пятнадцать, и они опоясывали среднюю часть цилиндра, как туго набитый гильзами патронташ охотника.
Каждая такая «гильза» в миниатюре повторяла центральный стержень «Альфы».
Поверх монолитной конструкции из шестнадцати цилиндров и двух полусфер располагалось множество более мелких надстроек различных корабельных служб; в некоторых местах тонкой серебристой щетиной возвышался целый лес антенн, часть из которых была вынесена далеко в космос на специальных опорных штангах. И все это жило своей размеренной, загадочной жизнью. Помимо вращения всего корабля вокруг оси главного цилиндра, независимо от него вращались и все пятнадцать опоясывающих центральную часть «Альфы» грузопассажирских секций, на обшивке которых то и дело мерно вспыхивали голубые и красные прожектора, обозначая габариты конструкций, лениво поворачивались вогнутые плоскости параболических антенн систем навигации, иногда из неприметных диафрагменных отверстий в космос вырывались крохотные облачка пара, которые тут же замерзали, превращаясь в кристаллики льда, — казалось, что огромный корабль дышал, медленно и ровно, как чудовищных размеров животное, что прилегло отдохнуть возле серо–голубоватого шарика планеты…
Как ни странно, но на борту столь внушительной конструкции находилось очень мало людей, которые занимались обслуживанием и пилотированием «Альфы».
Штатный экипаж бодрствующей смены составлял всего двадцать человек, и столько же находилось в резерве, погруженные в низкотемпературный сон.
Именно поэтому многокилометровые секции космического корабля во время долгого перелета между Землей и Юпитером практически пустовали, отданные во власть компьютеров и других автоматических систем управления.
Попав в глубокий космос, или, как еще по–другому называли удаленные просторы Солнечной системы, в Дальнее Внеземелье, люди впервые по–настоящему почувствовали, сколь ничтожны они сами по сравнению с бесконечностью необъятного мрака и сколь велики, раз все же сумели переступить порог планетных орбит и бросить дерзкий вызов этой БЕЗДНЕ…
И еще. Создав прецедент межпланетных перелетов, человечество осознало, что вторглось в область совершенно новых условий выживания и соответственно технологий.
Первый экипаж, достигший лун Юпитера и совершивший посадку на Ганимед, Ио и Европу, не выдержал обратного пути.
Тридцать пять из сорока — таков оказался счет, выставленный Дальним Внеземельем за вырванные у него тайны.
Тридцать пять членов экипажа не выдержали трехлетнего полета в пустоте — их психика навсегда осталась там, среди великого ледяного НИЧТО…
Люди внезапно поняли: компьютер и сама технология, связанная с этим термином, то есть идея автоматических управляющих и исполнительных систем, куда более значима для человечества, чем то предполагалось при земном использовании электронных машин и механизмов.
Дальний космос оказался по плечу только им.
Пока…
Люди не привыкли расписываться в собственном бессилии, и в истории Земли есть множество тому подтверждений, но в сложившейся к середине 30–х годов XXI века ситуации ставку пришлось сделать именно на машины.
Их «мозг» не уставал от постоянного бодрствования, они, как правило, не ошибались в математических расчетах, тусклые линзы видеосенсоров не слепли и не терялись взглядом в бездонных глубинах пространства. Они не были подвержены ни клаустрофобии, ни агрофобии — двум видам психических расстройств, ставших буквально бичом первого пилотируемого транссистемного перелета, машины сколь угодно долго могли работать рядом друг с другом — для компьютеров критерием совместимости являлась лишь адекватность программного обеспечения, а никак не родство душ, которое, как выяснилось, в узких и тесных каморках космического корабля запросто может перерасти в неприятие и откровенную ненависть за смехотворно короткий срок…
Таким образом, не было ничего удивительного или же ненормального в том, что многокилометровые переходы космического транссистемного корабля «Альфа», совершавшего очередной регулярный рейс между Землей и Ганимедом, оказались в этот час пусты и безлюдны.
Корабль только что закончил суборбитальный маневр сближения с планетой и теперь повис как бы между двух пространств: с одной стороны простиралась еще достаточно разреженная, новорожденная атмосфера планетоида, которая только недавно начала набирать свою голубизну, а с другой — тускло светился отраженным светом огромный, подавляющий своими размерами бело–коричневый шар Юпитера.
За краем планетного диска Ганимеда разгоралась ослепительная серпообразная аура — это из–за планетоида медленно поднималось, двигаясь по орбите навстречу вращению луны, маленькое термоядерное солнце, обогревшее своими лучами этот дикий ледяной мир, чтобы сделать его пригодным для жизни людей.
В некоторых отсеках «Альфы» не горело даже дежурное освещение. Во мраке терялись очертания стен и принайтовленного[1] к ним и к полу оборудования, предназначенного для разгрузки на Ганимеде.
В одном из таких отсеков и произошло совершенно неординарное для космического корабля событие.
В полнейшем мраке, который окутывал помещение всю дорогу от Земли до Юпитера (а длился перелет без малого девять месяцев), все же присутствовал небольшой, едва заметный проблеск света. Он проникал наружу через небольшие дырочки, которые остались на месте отсутствующих крепежных элементов клепаного шва одного из контейнеров.
Внутри контейнера происходило нечто необычное. Мало того, что вопреки всем инструкциям внутрь массивного кубического ящика тянулись от стены два толстых кабеля энергопитания, но плюс к этому на месте их соединения со стеной оказался установлен небольшой прибор с тускло светящейся индикационной шкалой. Окажись тут специалист–электронщик из ведомства контрразведки, он бы без колебаний заявил, что кто–то ворует энергию из бортовой сети «Альфы», вводя при этом в заблуждение все системы контроля.
Внутри контейнера присутствовал неяркий, приглушенный, зеленоватый свет. Его источником могло быть все, что угодно, но резкое шипение и неприятный запах медицинских препаратов, который ощущался в затхлом, давно не вентилированном воздухе трюма номер 123, говорили в пользу того, что там работает какая–то система жизнеобеспечения…
Сверившись с декларацией бортового груза «Альфы», можно было легко получить подтверждение данной догадке — в контейнерах трюма перевозилось аварийное оборудование для строящегося в колонии убежища, а именно: в кубических ящиках, что располагались в два яруса по всей площади трюма 123, транспортировались криогенные камеры для низкотемпературного сна. По спецификациям, хранящимся в долгосрочной памяти бортового компьютера «Альфы», они все были отключены и законсервированы.
Однако свет, шипение, острый запах медикаментозных препаратов и наличие силовых кабелей свидетельствовали об обратном.
Внутри кубического контейнера раздался характерный щелчок, будто там отскочил какой–то фиксатор, и тут же свет, пробивающийся в дырочки, оставленные на месте отсутствующих заклепок, сменил свой спектр, превратившись из зеленоватого в бледно–желтый. Одновременно из щелей нарушенного уплотнения транспортного контейнера начал просачиваться неприятно пахнущий молочно–белый газ.
После данного инцидента на некоторое время все стихло.
Прошло без малого несколько часов, в течение которых газ успел полностью улетучиться, оставив после себя лишь слабый, раздражающий обоняние запах, прежде чем в отсеке произошли очередные события.
Внутри контейнера ясно прозвучал какой–то скрип, затем тихий стон, и наконец раздались невнятные звуки возни, будто там шевелилось что–то мягкое.
Боковая стенка ящика, на которой по всему периметру отсутствовали заклепки, вдруг вздрогнула от приложенного изнутри усилия и отделилась, плашмя упав в проход между контейнерами.
Свет мгновенно стал ярким, неприятным…
Внутри открывшегося кубического пространства действительно оказался заключен медицинский саркофаг, предназначенный для низкотемпературного сна.
Прозрачный колпак камеры был поднят, а рядом, на полу, сидела, скорчившись в болезненной позе, молодая женщина.
Ее тело сотрясала крупная непроизвольная дрожь, кожа была бледной, если не сказать — пепельно–серой.
Лицо женщины в данный момент больше походило на тотемную маску смерти, чем на нормальную человеческую физиономию.
По обнаженному телу медленно скатывались крупные капли неприятной на вид, чуть желтоватой, маслянистой жидкости.
Несколько минут женщина просидела не шевелясь, видимо, не в силах двинуться. Потом сотрясавшая ее рефлекторная дрожь вдруг прошла, совершенно внезапно и беспричинно, — температура в отсеке едва ли отличалась от ноля градусов по Цельсию, и по стенам тут и там ползли замысловатые узоры изморози от замерзшего конденсата. Прошло еще некоторое время, и женщина разогнулась, затем поднялась на ноги одним плавным, тягучим движением, будто в ее теле отсутствовали все кости.
Красивое лицо с правильно прорисованными чертами еще сохраняло болезненное выражение, но ее стройное, прекратившее дрожать тело, казалось, не имело ничего общего с лицом, — оно жило по своим правилам, и никакая дисфункция больше не присутствовала в движениях, а землисто–серый цвет лица загадочной женщины, резко диссонировавший с порозовевшей кожей тела, лишь усиливал ощущение того, что они не являются частями единого организма.
Очевидно, и ее внутренние органы не очень–то ладили с внешней оболочкой, — сделав несколько движений, она вдруг вскинула руки, зажав ими рот…
Наконец, простояв согнувшись некоторое время, она нашла в себе силы подавить дурноту и протянула руку к криогенной камере, на ощупь выудив оттуда одноразовое полотенце, в которое оказался заботливо завернут какой–то пакет.
Из него на свет был извлечен комплект нижнего белья и тонкая серая униформа, без каких–либо знаков различия. В нагрудном кармане одежды нашлись заранее приготовленные пилюли, которые она проглотила с жадностью, а потом опять застыла на некоторое время, зажав обеими руками рот…
Постепенно кожа ее лица тоже начала приобретать нормальный цвет.
В отсеке стоял жуткий холод, и если бы не маслянистость той жидкости, что капельками покрывала тело, то женщина бы уже наверняка окоченела.
Однако она не обращала на это ни малейшего внимания, — казалось, что тело не только не заботит ее, но и не причиняет никаких физических неудобств. Гораздо критичнее она отнеслась к собственной голове, — первое, что она сделала, немного придя в себя, — это вытерла лицо и волосы. И только потом торопливыми, но достаточно тщательными движениями вытерлась вся.
За весь период этого загадочного действа в стылой тишине отсека не раздалось ни звука, за исключением сдавленного, бесконтрольного стона в самом начале процесса, — женщина, видимо, обладала огромной волей, и сейчас, несмотря на холод и явные неудобства, в гробовой тиши был слышен лишь звук прерывистого дыхания, вместе с которым из ее рта вырывался пар…
Одевшись, она подошла к контейнеру, вытащила из его глубин объемистый кофр, раскрыла и извлекла оттуда белоснежный скафандр с характерным для ранцевого реактивного двигателя вздутием на спине.
В этот момент ее губы вдруг тронула совершенно неожиданная легкая улыбка.
«Господи, неужели получилось?..» — говорили ее разгладившиеся, сбросившие напряжение черты.
До полной свободы, до исполнения самой сокровенной мечты оставался всего один шаг…
Порывисто расправив скафандр, она отложила в сторону гермошлем с дымчатым поляризованным забралом и начала торопливо экипироваться для выхода в открытый космос.
Она не знала и не могла знать, как много изменилось на Ганимеде за те восемь с небольшим месяцев, что космический корабль «Альфа» провел в глубоком космосе.
* * *
К этому моменту на борту «Альфы», помимо штатных членов экипажа и той загадочной женщины, что скрывалась в грузовых трюмах, бодрствовал еще один человек.
Он только что вышел из реабилитационной камеры, где получал массаж и душ после длительного сна. Растершись грубым, шероховатым полотенцем, которое приятно согрело кожу, полковник Военно–космических сил России Виктор Сергеевич Наумов натянул комплект униформы и покинул медицинский модуль.
Его уже ждали.
— Сюда, пожалуйста, — пригласил офицер корабля, обменявшись с Наумовым рукопожатием.
— Что–то случилось? — сдержанно поинтересовался Виктор Сергеевич, вслед за офицером входя в тесный тамбур, по стенам которого ровно светились пластины сканеров.
— Сейчас капитан сам все объяснит, — ответил его провожатый, ожидая, пока их личные карточки, его и полковника, выскочат из узкой прорези сканирующего устройства.
— Все в порядке, можем идти, — произнес он, возвращая Наумову унифицированное удостоверение личности.
Собственно, помещение, куда они попали, не являлось постом управления, — пять или шесть лениво перемигивающихся огнями терминалов, пустые кресла за ними да внушительный обзорный экран, демонстрирующий истыканную точками звезд черноту, в которой величественно застыл грязно–коричневый шар Юпитера, — вот все, что заметил Наумов. Секунду спустя он понял, что ошибся, — за средним терминалом кто–то сидел.
Услышав, что кто–то вошел, командир корабля повернулся вместе с креслом.
— Полковник Наумов? — поинтересовался он, встав навстречу вошедшим. Его русский оставлял желать лучшего, но Виктор Сергеевич не обратил внимания на акцент — сам он изъяснялся по–английски много хуже.
— К вашим услугам, сэр. — Наумов произнес эту фразу сознательно и обдуманно. «Не в вашем распоряжении», а к вашим услугам. И, несмотря на выдержку, вновь покосился в сторону огромного экрана обзора.
К горлу вдруг подкатила тошнота, а внутри, там, где обычно находится желудок, стало пусто и холодно.
Огромный коричневато–желто–белый шар планеты Юпитер оказал на разум Наумова мгновенное шокирующее и болезненное воздействие, словно те самые окружающие корабль миллиарды километров пустоты промелькнули перед ним, вытянувшись одной черной бесконечной лентой…
Впрочем, шок длился ровно столько, сколько Наумов смотрел на экран, — одно мгновение.
— Сядем, полковник, — сухо произнес капитан «Альфы», указывая на два расположенных друг возле друга кресла.
Патрика Гормана, его напарника Андрея Столетова, как, впрочем, и капитанов второго транссистемного космического корабля «Бета», знал весь земной шар. Сменные капитаны «Альфы» пилотировали ее по очереди. У каждого был свой экипаж. Смена на борту происходила один раз в два месяца. Остальное время «отдыхающая вахта» проводила в камерах низкотемпературного сна.
— У нас большие неприятности, господин полковник, — глухо и немного раздраженно сообщил Горман терпеливо ожидавшему объяснений Наумову. — Я не разбудил смену, хотя должен был это сделать. Вместо этого я разбудил вас.
Наумов только слегка приподнял бровь, внимательно слушая капитана корабля.
Он понимал — случилось нечто выходящее из ряда вон. К неосознанному пока чувству тревоги примешивались и другие ощущения, ни одно из которых нельзя было назвать приятным. Сама обстановка космического корабля действовала на нервы — Наумову, как и большинству людей, никогда не покидавших свою планету, был абсолютно чужд этот мир, а та бездна, что расплескалась на экранах внешнего обзора, вызывала ощущение сродни животному страху.
Человечество еще слишком недолго осваивало космическое пространство своей системы, чтобы люди перестали бояться космоса и успели свыкнуться с ним.
— Я нахожусь на действительной военной службе, — сдержанно напомнил он Горману, давая понять, что в любой ситуации он связан прежде всего воинским долгом перед своей страной.
— Я знаю. Но мне необходимо ваше содействие. Речь идет о чрезвычайной, нештатной ситуации… — Командир «Альфы» говорил, глядя в пол куда–то между своих ног. — Нас не пускают на Ганимед, — наконец медленно, тяжело произнес он.
Несколько секунд Наумов не мог ничего ответить — для этого попросту не нашлось слов. Сказать, что он был потрясен, означало очень мягко обрисовать то внезапно вернувшееся ощущение пустоты, что на мгновение просто затопило его разум… И только волевое усилие дисциплинированного сознания смогло вернуть способность рассуждать здраво, но глаза полковника остались прежними — не просто встревоженными, а даже немного растерянными.
— Не пускают? По какой причине? — подавив в себе эмоции, спросил он. Только появившаяся на лице бледность да резко обозначившиеся скулы выдали смятение чувств русского полковника.
То, что сообщил ему Патрик Горман, казалось абсолютно невозможным. Слишком много значил Ганимед для всех живущих на Земле людей. И чтобы корабль, который преодолел бездну пространства и нес на своем борту столь необходимое колонии оборудование и новых поселенцев, вдруг отказались пускать на планетоид… Это был какой–то бред, нонсенс!.. Наумов мог предполагать все, что угодно, но только не это…
— Я не знаю… — откровенно признался Горман, отвечая на заданный вопрос. — Поначалу они плели какую–то чушь о профилактических работах на космодромах. Но это абсурд — начинать такие работы именно в тот момент, когда должно произойти очередное прибытие «Альфы»! А потом колония замолчала вовсе и не выходит на связь, сколько мы ни пытались! — внезапно взорвался он, дав понять Наумову, что ситуация длится уже не один час…
— А что говорит Земля?
— Ничего… — несколько тише произнес капитан. — С ней у нас тоже нет связи… Радиограмма на ваше имя — это последняя весточка, что мы получили оттуда. — Он повернулся, нашел глазами офицера, что привел полковника в этот зал, и произнес, чуть повысив голос: — Сэм, мне нужна шифровка на имя полковника Наумова.
Офицер кивнул, исчезая в двери по ту сторону поста управления.
— Вот она, сэр, — минуту спустя доложил он, протягивая Наумову сложенный вчетверо листок.
Виктор Сергеевич кивнул офицеру, развернул сообщение и быстро пробежал глазами короткий шифрованный текст.
— Это имеет какое–то отношение к возникшей ситуации? — напряженно поинтересовался Горман.
— Нет, — не колеблясь, покачал головой Наумов. — Здесь идет речь об одном из членов моей группы. У него возникли проблемы семейного плана, — сдержанно сообщил он, видя, как проблеск надежды в усталых глазах Гормана сменяется разочарованием.
— Жаль… — негромко произнес капитан. — Я думал, вы сможете прояснить хоть что–то в этом змеином клубке. Выходит, что я зря приказал вывести вас из гиперсна…
Наумов посмотрел на Гормана. Его серые, неживые щеки, блеклые, будто выцветшие глаза, подернутые мутной красноватой поволокой недосыпания, говорили о состоянии капитана гораздо больше, чем он сам хотел бы. Полковник частенько испытывал на себе последствия стрессовых перегрузок, и для Наумова не составляло труда понять, что он видит перед собой человека не просто уставшего — капитан находился под диким прессингом непреодолимых обстоятельств и пребывал на волоске от срыва. Это Наумов мог утверждать точно.
— Подождите, Горман, может быть, я сумею что–то сделать? Расскажите, что случилось? Почему отсутствует связь? Как долго это все длится?
— Связи нет трое суток. Сейчас между нами и Землей находится Солнце. Вполне нормальное явление, которое будет продолжаться еще несколько дней, но я не могу столько ждать! А Ганимед в одностороннем порядке прекратил всякие сношения с бортом «Альфы»… — удрученно повторил он.
— Почему?! — настаивал Наумов. Он привык мыслить логически, а в такой сфере, как Дальний космос, по его понятию, были задействованы люди без исключения умные и последовательные. Поэтому полковнику казалось, что капитан «Альфы» попросту что–то недоговаривает.
— Я не знаю… — вновь повторил Горман, и в его голосе проскользнули нотки отчаяния и обреченности. Затем, посмотрев на Наумова, капитан, еще секунду назад давший понять, что разговор окончен, вдруг откинулся на подголовник кресла. Видимо, он изменил свое мнение. Наумов не был лично знаком ни с ним, ни со Столетовым, но знал, что оба являются профессионалами очень высокого класса и кадровыми офицерами. В период своей службы на «Альфе» они подчинялись исключительно ООН и не раз подчеркивали в своих интервью, что находятся вне политики и вне интересов каких–либо государств.
— Мы в крайне затруднительном положении, господин Наумов… — после протяженной паузы наконец произнес Горман. — Если экипаж «Альфы» не начнет пробуждение колонистов и их транспортировку на поверхность Ганимеда в ближайшие трое суток, то наше возвращение к Земле окажется под большим вопросом.
— Почему? — задал вполне закономерный вопрос полковник. Он не являлся экспертом ни в космической навигации, ни в теории небесной механики.
Патрик Горман тяжело вздохнул.
— В межпланетной навигации задействованы не только двигатели нашего корабля, но и множество других составляющих, — терпеливо пояснил он. — «Альфа» не может нести на своем борту безграничный запас топлива — поэтому все этапы полета строго рассчитаны во времени и в пространстве. Для набора скорости и торможения производятся очень сложные вычисления, и траектория, по которой мы летим, позволяет использовать силы тяготения планет для торможения или разгона… это понятно?
— Да, — утвердительно кивнул Наумов.
— Тогда я скажу следующее — существуют временные рамки, в которых взаимное расположение небесных тел позволяет нам совершить расчетные действия. Если мы нарушим этот регламент, то «Альфа» никогда не достигнет Земли, — в той точке, куда мы стремимся, ее уже не будет — она уйдет дальше по своей орбите вокруг Солнца А смещение других планет, в частности Марса, исключит возможность экономии топлива. Космос достаточно жесток, полковник, и законы небесной механики не учитывают проволочек или несостыковок…
— По вашему мнению, на Ганимеде произошло что–то серьезное? — уточнил Наумов.
— По первым сеансам связи у меня создалось впечатление, что там настоящая паника… — устало пожал плечами Горман. — Судя по наблюдениям с орбиты, российский сектор освоения, в котором расположены космодромы, оборудованные для приема колонистов, полностью покинут. Но хуже всего не это… — Голос капитана внезапно стал жестким и сухим, как шуршащий по асфальту скрученный осенний лист. — Наши приборы зафиксировали необычайную активность в американском секторе. Мы провели подробное сканирование и обнаружили на низких орбитах Ганимеда… — Он вдруг запнулся, словно пребывая в нерешительности, имеет ли он право сообщать эту информацию русскому полковнику и каковы будут последствия ее передачи… — Мы обнаружили там «Гарри Трумэна»… — решившись, произнес он.
На этот раз лицо Наумова побледнело настолько, что никакое усилие воли не могло скрыть испытанного им потрясения.
После китайского кризиса этот корабль Военно–космических сил США знали все — даже те, кто никогда не слышал про Хиросиму и Нагасаки…
— Разве Ганимед не «зона безопасности»? — наконец спросил он.
— Выходит, что нет… — вздохнул Горман. — Вы–то летите именно туда, полковник. По приказу своего правительства.
— Но я — это всего лишь один человек! — резонно возразил Наумов. — Все в рамках соглашения ООН. Смена состава, так сказать. А по тому же соглашению военным кораблям запрещено пересекать орбиту Марса.
— Я знаю это не хуже вашего, полковник. Сейчас вопрос не в том, кто и как нарушил постановления ООН. У нас на борту две тысячи человек. Ресурсов «Альфы» попросту не хватит, чтобы доставить их назад, на Землю. По крайней мере всех… — понизив голос, добавил он.
— А почему вы сами не начнете разгрузку? Почему не пошлете на планету «шатл»?
— У нас нет челноков, — сокрушенно покачал головой капитан. — Слишком дорогое удовольствие — возить через всю Солнечную систему транспортные «шаттлы». Разгрузку «Альфы» производят «Бураны». Они базируются на космодромах российского сектора освоения. На борту «Альфы» имеется лишь два десятка аварийных спасательных капсул, по количеству членов экипажа, включая спящую смену. Но я не могу рисковать своими людьми. Что бы ни творилось на Ганимеде, потеря любого члена экипажа окажется невосполнимой для «Альфы» и еще более снизит наши шансы на возвращение.
Наумову не составило особого труда понять, куда клонит Горман. Капитан космического корабля мог попросить у него только один вид помощи…
Поначалу ему стало немного не по себе — одно дело прыгать с парашютом с борта самолета, а другое — кувыркнуться с орбиты в утлой, по его мнению, спасательной капсуле. Но, собственно говоря, был ли у него выбор?
— Нужно спуститься вниз?
Горман пристально посмотрел на Наумова и медленно кивнул.
— Я смогу положиться на вас, полковник?
— В чем? — в свою очередь, прищурился Наумов. Он еще не вполне оправился от дурмана низкотемпературного сна, но внезапная шокирующая информация быстро приводила его в чувство.
Горман вдруг покачал головой.
— Вы должны понять, что тут не Земля, — устало произнес он. — Некоторые основополагающие понятия и моральные ценности тут становятся зыбкими… Я уже давно стал космополитом, — при этих словах он почему–то усмехнулся. — Возможно, тем, кто находится сейчас внизу, кажется, что у них проблемы. Возможно… — повторил он. — Но настоящие проблемы у «Альфы», вернее, у тех ничего не подозревающих пассажиров, что лежат сейчас в криогенных модулях!
— А «Гарри Трумэн»? Почему он находится здесь? Вы не пытались установить связь с ним?
— Они не отвечают. Как и весь Ганимед. Черт побери, полковник, я понимаю, что прошу от вас достаточно много, но поймите и меня! Капитану «Альфы» нет дела ни до «Гарри Трумэна», ни до тех событий, что происходят внизу! Это ДАЛЬНИЙ КОСМОС, ВНЕЗЕМЕЛЬЕ, если вы еще не осознали смысла данных терминов… Здесь нет права на ошибку, неточность, проволочки, межгосударственные прения… Я же не идиот и понимаю: будь у них там внизу НАСТОЯЩИЕ проблемы, передатчики «Альфы» верещали бы без умолку! Нет, они молчат! Значит, внизу можно жить, и, поверьте, для меня этого достаточно, чтобы не найти оправдания их действиям!
— Хорошо. — Наумов согласился с командиром «Альфы» так просто, что тот недоверчиво покосился на русского полковника.
— Вы спуститесь вниз?
— Да, капитан.
* * *
Переговорив с Наумовым, Патрик Горман прошел в главный пост управления «Альфы».
Капитана тяготила неопределенность их положения — больше того, он был взбешен и озадачен происходящими вокруг событиями. За то время, что он руководил сменным экипажем «Альфы», Патрик действительно успел стать космополитом — он жил, начисто отрицая такие понятия, как «расовая принадлежность» или «государственная граница».
Если бы колония Ганимеда внезапно и необъяснимо умолкла, он бы первым ринулся туда выяснять, в чем дело, потому что знал, что такое КОСМОС и как беспощаден он бывает. Но нет. С ним НЕ ХОТЕЛИ разговаривать. Словно он прилетел сюда по собственной инициативе, незваным, нежданным гостем…
Внезапно в тяжелые мысли капитана вплелся резкий и неприятный сигнал тревоги.
Горман вздрогнул, привстав с кресла.
— Что еще стряслось, Джон?! — резко спросил он у дежурившего за главным пультом оператора.
— Старт с правого борта, сэр! — потрясенно воскликнул офицер. — Но это невозможно! Там никого нет! Пусковая шахта номер семь только что произвела выброс аварийно–спасательной капсулы!..
— Следите за ее траекторией! — приказал Патрик, мгновенно пересев в свое рабочее кресло и быстрыми движениями пальцев активируя расположенный перед ним терминал. — Мне нужны координаты ее входа в атмосферу!
Самопроизвольное срабатывание автоматики?
«Господи, если весь мир сошел с ума, убереги хотя бы бортовой компьютер…» — со страхом и смятением подумал он, глядя в засветившийся экран.
Горман вдруг осознал, что с того момента, как «Альфа» десять лет назад впервые покинула орбиту Земли, он еще ни разу не испытывал столь унизительного, отравляющего душу страха.
Это был страх, рожденный осознанием собственной беспомощности и бессилия перед необъяснимой чередой загадочных событий и странным, неоправданным эгоизмом находящихся внизу людей.
Мучительно размышляя над создавшейся ситуацией, капитан «Альфы» следил за падением капсулы в атмосферу Ганимеда. Откуда он мог знать, что корни возникшей проблемы, молчание колонии, самопроизвольный, по его мнению, старт автоматической капсулы, присутствие внизу «Гарри Трумэна» и идиотское поведение администрации Ганимеда — все это имело под собой реальные корни. Однако связующих нитей было несколько, и тянулись они не только на Землю.
Здесь, на Ганимеде внезапно сплелись в тесный клубок совершенно разные судьбы и события…
Колония Ганимеда. Российский сектор освоения. 25 августа 2029 года по летосчислению Земли…
Многоэтажное здание рушилось, тяжко оседая вниз, к тому месту, где у его основания несколько секунд назад блеснула ослепительная вспышка подрубившего несущие опоры взрыва.
Сверкающим водопадом брызнули закаленные тройные стекла верхних этажей. В тусклом, отраженном свете Юпитера падающие вниз осколки казались малиново–серебристым туманом, который медленно опускался в черное ущелье улицы. Потом здание содрогнулось, будто кто–то дал пинка стотысячетонной конструкции, и начало оседать, так же медленно, нереально, как это происходит при замедленной съемке. Стены задрожали и разломились, низвергая в теснину улицы громадные куски бетона, из которых торчали уродливые прутья обнажившейся арматуры. Здание покосилось, его контуры размыла взвихрившаяся в стылом ночном воздухе пыль, сопровождавшая замедленное падение бетонных обломков, устремившихся вслед за звонким хрустальным крошевом стекла, что уже покрывало собой тротуары и проезжую часть на всем обозримом пространстве улицы
Сила тяжести на Ганимеде в пять раз меньше, чем на Земле.
Именно поэтому здесь так просто удалось воплотить в жизнь многие технологии и конструктивные решения, которые до определенного времени ждали своего часа, томясь в черной глуби секретных сейфов или застыв недвижимыми и невостребованными байтами данных на жестких дисках компьютеров министерств обороны разных стран.
Ганимед — третий спутник Юпитера — стал средоточием всех помыслов, очередной надеждой на светлое будущее многих и многих народов изгаженной и перенаселенной Земли.
…Свет, внезапно пробившийся со стороны невысоких гор, сопровождался равномерным стрекотом и вибрирующим гулом вертолетных лопастей. Машина шла на небольшой высоте — вровень с плоскими крышами домов, и укрепленный на ее носу прожектор ворочался из стороны в сторону, облизывая стены зданий жадным, ищущим языком света. В красноватой юпитерианской ночи он походил на нездоровый, чуть желтоватый глаз циклопа…
— Морган, что это было, дьявол тебя раздери?! — пришел гневный вопрос на радиочастоте.
Пилот вертолета облизал пересохшие губы.
— Там что–то двигалось, сэр…
— Я не спрашиваю, что там двигалось, я спрашиваю, что за взрыв?
Глаза пилота были пустыми и блеклыми, словно в них сейчас вместо человеческого, живого блеска сконцентрировалась чернота бездонного космоса, чуть подкрашенная фантомным светом гигантского серпа Юпитера, что тяжкой дугой нависал над горизонтом.
— Ракета, сэр. «Томагавк–2000».
— Ты сошел с ума!
— Я здоров. Там что–то двигается. Я не могу больше, сэр… Они повсюду.
— Это сектор русских, идиот! Приказываю возвращаться к спускаемому модулю! Прекратить полет!
— Да, сэр… — Пустота продолжала заполнять глаза пилота. Казалось, что если приблизить взгляд к его молодому бледному лицу и пристально всмотреться, то можно будет заглянуть внутрь черепной коробки и увидеть там только ее пустоту…
Палец Ричарда Моргана, лейтенанта Военно–космических сил США, оторвался от мокрой пористой поверхности управляющего джойстика и заученным движением скинул скобку предохранителя с гашетки залповой установки «Смерч».
— Ты слышишь, Морган, ответь мне!
Капитан Джон Кински, который застыл с перекошенным лицом в обзорном отсеке транссистемного космического крейсера «Гарри Трумэн», старался зря. Лейтенант Морган был безумен. Его мозг сожрала та пустота космоса, что расплескалась вокруг на миллионы световых лет. Прессинг пляшущих вокруг сюрреалистических теней вкупе со знанием того, ЧТО явилось причиной этой пустоты и заброшенности зданий внизу, сделали свое дело.
Он больше не мог смотреть, как ползут от стены к стене, от здания к зданию эти неясно очерченные, изломанные сгустки серой субстанции.
Тупоносый армейский вертолет на секунду завис, чуть накренясь в сторону ущелья улицы, и внезапно его темный силуэт вспыхнул, взорвался остервенелым огнем, словно во тьме кто–то чиркнул пригоршней спичек, одновременно ударив в сотню тамтамов…
Шквал снарядов обрушился на стены близлежащих домов, огласив притихшие окрестности оглушительным, сливающимся в вой стаккато.
Морган непроизвольно подался вперед, насколько позволили ремни пилотского кресла.
Тени исчезли, растворились в оранжево–черных вспышках разрывов, их не стало, и лишь жалобный, переливчатый звон выбитых стекол осыпался на изуродованный тротуар…
«Ублюдки…» — мелькнула в его сознании злая, истеричная и неизвестно кому адресованная мысль.
Пилот нервно озирался, уже едва справляясь с управлением тяжелой машиной.
Язык света вновь потек по искалеченным стенам, выискивая… ЧТО?
На этот вопрос не мог ответить ни Ричард, ни Кински, ни президент США, ни сам господь бог…
А ведь там действительно что–то было…
Липкий пот прошиб молодого лейтенанта, когда в ослепительном конусе света мелькнула и исчезла сгорбленная человеческая фигура.
Его палец уже жил своей, самостоятельной жизнью.
Прожектор метнулся вслед за стремительным силуэтом, и шквальный огонь бортового вооружения хлестнул по фасаду жилого здания, внизу которого располагались магазин и несколько офисов. Ураган подметающих улицу снарядов вышиб дверь, разбив ее в уродливую пластиковую щепу, пробежал по стеклу витрины, оставляя в нем окруженные сетью трещинок дыры величиной с кулак, и замолотил по стене, поднимаясь к окнам второго этажа…
Пилот не заметил, как в одном из них появился серый силуэт в скафандре.
Человек, казалось, тоже не видел и не слышал сокрушительного огня вертолетных пушек.
Резким движением приподняв раму окна, он спокойно припал на одно колено, целясь в разорванный прожекторным огнем мрак из странного оружия, внешне похожего на гибрид снайперской винтовки и автомата Калашникова.
На лицевом щитке гермошлема злобно и тревожно вспыхнул квадратный огонек, обозначивший работу термальной оптики.
Палец человека несколько раз сжался, словно разминаясь, и только потом лег на спусковой крючок.
Два плавных движения слились почти в одно.
Выстрел, легкий поворот ствола, выстрел…
Прожектор погас, но пушки бесновались еще пару секунд, пока рука пилота не соскользнула с гашетки.
В выпуклом триплексе вертолетной кабины красовалась небольшая дыра, проделанная бронебойным зарядом.
Лейтенант Морган был мертв. Вертолет, лишившись управления, чуть покачнулся и вдруг начал падать, неловко заваливаясь на один борт. Его работающие лопасти чиркнули по стене здания, со скрежетом зацепили какой–то выступ, издав зубовный звук ломающегося металла, и многотонная машина рухнула на обезображенную мостовую.
Через несколько секунд там полыхнул еще один взрыв, и к свинцово–фиолетовому небу взметнулись языки пламени, жадно пожирающие внутренности подбитой машины.
Человек, который только что сбил вертолет точным снайперским огнем, присел на пластиковый подоконник, отстегнул забрало гермошлема и застыл, глядя вниз.
Пальцы, затянутые в жесткий, неподатливый гермопластик перчаток, мяли неприкуренную сигарету.
Из–под обода забрала выбился локон длинных волос. Лицо молодой женщины, освещаемое отблесками пожара, хранило сумрачное спокойствие.
* * *
— Ничего не трогайте, сэр, — предупредил техник, протянув руку к приборному щитку, что выступал из потолка посадочной капсулы прямо над головой Наумова.
Щелк… Щелк… Щелк… — проворные пальцы перекидывали тумблеры достаточно примитивной, но надежной панели управления в рабочий режим, а вокруг таинственно оживали какие–то огоньки, тускло вспыхнуло несколько крохотных, размером со спичечный коробок, экранов, по которым тут же побежали плавные синусоиды графиков, очевидно, отражавших работу каких–то систем посадочной капсулы.
— За вас все сделает бортовой компьютер, — дошел до сознания Виктора Сергеевича голос техника. — Вы знакомы с системами скафандра?
Наумов, который лежал в неудобной позе внутри толстого, многослойного, напичканного электроникой цилиндра капсулы, не имея возможности толком пошевелиться, просто скосил глаза, поймал взглядом лицо провожавшего его человека и кивнул, насколько то позволило свободное пространство внутри гермошлема.
«Вот это называется — влип…» — саркастически усмехнулся он.
Конечно, Наумов был знаком с системами индивидуального выживания в космосе. Теоретически. На практике попробовать не успел — слишком скоропалительным оказалось его назначение сюда, на Ганимед…
Пальцы техника потянулись к его шлему, надвинули на лицо дыхательную маску и опустили забрало.
Сухой щелчок, чавкающий звук расправившегося под давлением уплотнителя, первая порция горьковатой воздушной смеси из плотно облегающей мышцы лица маски, и тишина… Глубокая, всеобъемлющая тишина, в которой медленно, как крышка гроба, опускается массивный овальный люк посадочной капсулы.
По телу Наумова пробежала невольная дрожь. Он лежал, туго схваченный ремнями, что пристегивали его к жесткому пластиковому каркасу, который имитировал собой некое подобие кресла. Свет внутри капсулы внезапно моргнул и сменился на красный.
Тишина раскололась.
— «ZERO–FIVE… ZERO–FOU… ZERO–THREE… ZERO–TWO… ZERO–ONE…»
Мягкий голос бортового компьютера, выговаривающий цифры обратного отсчета на безукоризненном английском языке, подействовал на Наумова шокирующе.
Он вдруг ясно понял, сколько миллионов километров отделяет его от Земли…
Его душа, которая, как ему казалось, очерствела в боях и разучилась испытывать иррациональный страх перед неизбежными событиями, на этот раз взбунтовалась. Полковник был и оставался отличным солдатом, прекрасным, закаленным и проверенным в боях командиром, но этого оказалось мало — он был хреновым космонавтом, а это сейчас вдруг стало главным.
Он привык управлять стропами парашюта, делать все своими руками и, случись что, пенять лишь на себя. Но, как выяснилось в эти секунды, он не верил ни компьютеру с мягким, явно женским голосом, ни любой другой системе посадочной капсулы.
В эти секунды Наумов ощутил себя уложенным в гроб, ящик с бронированными стенками, который спустя секунду кувыркнется с орбиты…
Цепь замкнулась.
Внезапное ускорение неприятно отозвалось во внутренностях ощущением их щекотливого зависания — это капсула, освободившись от магнитных захватов, начала свой разгон по стволу стартовой катапульты, будто пуля, — только что не вращалась по нарезам этого самого ствола…
Воздух, насильственно вдуваемый в его сжавшиеся легкие, имел горьковатый привкус.
Полковник зажмурился.
Он знал, что уже не в силах что–либо изменить, — оставалось лежать, дыша часто и равномерно.
Что он и делал.
«Какого черта они послали сюда именно меня?»
Наумов впервые задал себе этот вопрос. Всю жизнь он подчинялся приказам, убеждая себя, что только так и нужно поступать настоящему офицеру… Но сейчас, падая в бездну космического пространства, отделенный от нее лишь утлой скорлупой брони, он вдруг осознал, что его назначение на Ганимед выглядело по меньшей мере абсурдным. Он не имел никакой специальной космической подготовки, не был ни полиглотом, ни космополитом, — при желании он мог бы назвать еще с десяток критериев, по которым его кандидатуру должны были неизбежно отвергнуть…
Единственное, что он умел, — это грамотно воевать на земной тверди.
Ощущение невесомости пришло подкатившей к горлу тошнотой. Затем он почувствовал, как в недрах капсулы что–то завибрировало, задрожало, и динамик внутренней связи вдруг выдал какой–то отчет о производимом действии. Мозг полковника не отреагировал на это сообщение. Словарного запаса его английского не хватило, чтобы осознать смысл доклада бортовой системы.
Зато он осознал нечто другое — его вызов в Москву и назначение на Ганимед выглядели так странно и скоропалительно, что не оставалось сомнений — он понадобился тут именно в силу своих военных навыков, и этот критерий перевешивал все остальные.
Полковник падал в бездну, не видя, но ясно ощущая ее. Чтобы не концентрироваться на этом пагубном чувстве свободного падения среди необъятной пустоты, он попытался вызвать в своем воображении какие–нибудь воспоминания, но добился лишь того, что перед мысленным взором встал тот самый злополучный день, когда его, вырвав из боя, отправили в Москву…
Ганимед. Российский сектор освоения. 25 августа 2029 года…
Рывок парашютной системы Наумов мог отличить от тысяч других внезапных динамических перегрузок.
После рева двигателей, выматывающей, тошнотворной невесомости и столь же изнурительной тяжести при коротких включениях тормозных сопел замедленное куполами падение показалось ему чуть ли не райским ощущением.
Однако в данный момент полковника продолжало заботить несколько другое.
Могло ли его командование на Земле предвидеть ту ситуацию, в которую сейчас попала «Альфа», еще девять месяцев назад, когда его внезапно откомандировали на борт?
Логика подсказывала ему: предвидеть могли, но только в том случае, если «Гарри Трумэн» покинул орбиту Земли чуть раньше, чем «Альфа», и направился к Ганимеду с вполне определенной целью…
Он не успел закончить свои логические выкладки — на выступающей приборной панели капсулы одна за другой начали загораться зеленые искорки индикаторов.
Очевидно, спуск подходил к концу.
Точно…
Удар о землю, вернее — о Ганимед, показался ему сопоставимым с падением в металлической бочке с высоты нескольких этажей. Каркас под полковником просел, принимая на себя часть удара, но и ему досталось изрядно — казалось, в теле перетряхнуло все кости.
На индикационной панели вспыхнуло еще несколько предупреждающих искр, что–то пробубнил динамик внутреннего оповещения, а затем раздался неприятный, протяжный скрежет, вслед за которым на скафандр Наумова посыпалась окалина.
Люк над его головой открывался.
Электромагнитные замки ремней щелкнули и отключились.
Он был на месте…
* * *
Двигаться в скафандре оказалось крайне неудобно. Наумов провозился несколько минут, прежде чем сумел освободиться от захватов амортизирующего каркаса и вылезти из капсулы.
«Да, на бравого космодесантника не тяну…» — с внутренним раздражением подумал он, оглядевшись по сторонам.
Как показалось Наумову, скафандр не только стеснял движения, но и ухудшал видимость — дымчатое стекло гермошлема видоизменяло мир вокруг, сглаживало тени и пропорции, скрадывало расстояния. Возможно, он просто не привык к такой экипировке…
Вокруг было пусто и тихо. В прозрачном фиолетовом небе царил яркий серп Юпитера. Из немногих познаний в астрономии Виктор Сергеевич помнил, что Ганимед всегда повернут к планете–гиганту одной своей стороной, точно так же, как спутница Земли — Луна.
Впрочем, имело ли это сейчас какое–то значение?
«Скорее всего, что — нет…» — мысленно решил Наумов, продолжая изучать местность, одновременно стараясь свыкнуться с таинственным сумраком и мягкими, размытыми тенями, что отбрасывали хаотичные нагромождения каменных глыб, раскиданные повсюду, насколько хватало глаз.
Рельеф Ганимеда, сформированный вторжением сюда людей, имел весьма удручающий и крайне незамысловатый вид. Прежде этот спутник Юпитера был покрыт толстым панцирем ископаемого льда, а теперь, когда на его орбите зажглось маленькое термоядерное солнце, лед растаял, превратившись поначалу в разреженную и ядовитую атмосферу, а уж потом, после запуска процессоров переработки, — в пригодный для дыхания человека воздух. В результате таяния льдов каменные глыбы, которые на протяжении миллиардов лет были впаяны в толщу ледников Ганимеда, просто опустились до уровня твердой поверхности, образовав хаотичные непроходимые нагромождения.
Капсула Наумова совершила посадку меж таких каменных торосов и сейчас лежала на боку, полузарывшись в острый щебень, совсем не похожий на лунный реголит. Борта посадочного аппарата были обожжены до такой степени, что броня казалась изъеденной каким–то фантастическим грызуном, — местами она отслаивалась, опадая вниз черными хлопьями окалины.
Нельзя сказать, чтобы вид посадочного аппарата подействовал на Наумова ободряюще. Тем не менее, осмотрев местность, он вернулся к нему, заглянул внутрь, нашел прибор связи и попытался вызвать «Альфу».
К его удивлению, борт ответил практически сразу.
— Полковник, это вы? — спросил коммуникатор голосом Гормана. Не было слышно ни позывных, ни установленных формулировок — создавалось ощущение, что его выхода в эфир ждали на всех мыслимых частотах.
— Да, Наумов на связи. Что нового, господин Горман?
— Зовите меня Патрик, хорошо? — неожиданно попросил командир «Альфы», и Наумов заметил, что напряжение в голосе капитана не убавилось.
— Что–то случилось? — спросил он.
— Очередные проблемы, — скупо ответил капитан. — Я рад, что вам удалось сесть без приключений. Мы вели вашу капсулу с борта по каналам телеметрии, но я все равно волновался.
— Назовите мои координаты, — попросил Наумов. — И сообщите, что за новые проблемы.
— Да, конечно. У нас произошел сбой в системе автоматического выброса, и буквально перед вами к Ганимеду отправилась еще одна посадочная капсула. Мы не знаем, был ли кто–то на ее борту…
— Вы подразумеваете, что там мог кто–то быть? — не совсем тактично перебил его Наумов, сделав ударение на слове «мог».
— Нет. Практически это невероятно, — поспешил рассеять его опасения Горман. — Скорее всего самопроизвольное срабатывание автоматики. Такое, к сожалению, иногда происходит. Однако я бы хотел, чтобы вы обследовали ее, полковник. Капсула, по данным наблюдения, лежит в двух километрах к северу от места вашей посадки. Это направление совпадает с дорогой к ближайшему населенному пункту. Вы находитесь в семи километрах южнее границы русского и американского секторов освоения. Ближайший космодром в тридцати километрах севернее вас, двигаться нужно в глубь российской территории.
— Здесь есть магнитное поле и полюса? — осведомился Наумов, взглянув на циферблат вшитого в рукав скафандра компаса. Стрелка действительно придерживалась строго определенного направления.
— Да, хотя тут нет естественного геомагнитного поля, но зато присутствует искусственное. На полюсах Ганимеда смонтированы специальные генераторы, — объяснил Горман. — Без магнитного щита, отклоняющего часть излучения, жизнь на поверхности была бы затруднительна.
— Ясно. — Наумов сориентировался. — Мой передатчик в скафандре сможет вызывать вас?
— Пока что нет. Мы уже выбросили над российской зоной спутник–ретранслятор, но он еще не занял отведенную ему точку на геостационарной орбите. Приблизительно через два часа он выйдет на позицию и тогда перекроет зоной своего действия весь российский сектор. Любой сигнал будет ретранслирован им на «Альфу».
— Хорошо. — Наумов еще раз взглянул на компас и начал искать подходящий проход между каменными глыбами. — Будем поддерживать связь по мере возможности.
— О’кей. Как заработает спутник, вызывайте немедленно.
— Вот еще что, Патрик, — произнес Наумов, прежде чем отойти от своей капсулы, — на всякий случай, хоть они и молчат, оповестите эфир о моем появлении. Не хочу, чтобы меня воспринимали как неожиданный сюрприз.
— Вы опасаетесь конфронтации, полковник? Но на Ганимеде, насколько мне известно, нет никакого вооружения, только несколько десятков человек полицейской службы колонии.
— Зато оно есть на «Гарри Трумэне», — мрачно напомнил Наумов.
— Да, конечно, вы правы. Я попытаюсь оповестить всех, по крайней мере, выпущу эту информацию в эфир.
— Тогда до связи, господин Горман. И не психуйте, я сделаю все, что в человеческих силах.
— Спасибо, полковник. Я… Мы все надеемся на вас.
* * *
Первые шаги по каменистой почве Ганимеда дались Наумову с трудом. Скафандр здорово стеснял движения, но он не решился снять его и оставить в капсуле. Фиолетовое небо над головой, унылый лунный ландшафт вокруг без каких–либо признаков человеческого присутствия — все это здорово давило на психику, постоянно напоминая о том, что он не на Земле.
Впервые в жизни.
Это утверждение имело для Наумова особый смысл. Человеку, который хоть раз менял климатическую природную зону, должно быть хорошо знакомо это ощущение — когда вокруг тебя вдруг оказывается непривычный мир. Не те звуки, другая растительность, животные, о повадках которых можно только догадываться, люди, чей язык, поведение и нравы — тайна для тебя, — все это в первый момент сильно действует на нервы… Здесь же, сделав несколько шагов, Наумов вдруг поразился ирреальности своих ощущений. Будто то самое, много раз испытанное им чувство морального одиночества вдруг усилилось в сотни раз…
Казалось бы, война на Кавказе сделала из него неплохого альпиниста, так что валуны, раскиданные тут и там вокруг места посадки, для него не проблема. Тишина в эфире? Не страшно. Тем более он был предупрежден о ней заранее.
И тем не менее он чувствовал себя словно новобранец, заброшенный в глубокий тыл противника без соответствующей подготовки…
Найдя проход между валунов, он преодолел первое препятствие и увидел перед собой пространство огромного кратера, точно такого, какие во множестве присутствуют на Луне. Освещенная тусклым светом Юпитера, перед ним лежала равнина желтовато–коричневого цвета. Границы кратера терялись вдали, обозначая себя сумеречными, серыми линиями у самого горизонта.
Дикую красоту этого ландшафта нарушало несколько явных следов человеческой деятельности. Во–первых, широкая многополосная автомагистраль, черной ниткой перечеркивающая дно кратера, а во–вторых, далекие, призывные огни каких–то многоэтажных строений.
Сверившись с компасом, Наумов повернул на север. Это направление совпадало с ведущей к далеким строениям дорогой.
Над головой по–прежнему плыл исполинский серп Юпитера. Видимо, до рассвета было еще далеко. Расстояние до угадывающихся в сумраке ночи огней он определил как пять–шесть километров по прямой, но, учитывая разреженность атмосферы и непривычные глазу освещение и рельеф, он допускал, что мог ошибиться в своей оценке.
Давала знать о себе и иная сила тяжести. Шаг Наумова, несмотря на громоздкий скафандр, был размашистым, и идти не составляло особого труда.
Все эти ощущения сливались в нем, тревожили, вызывали чувство оторванности от всех и вся — какого–то совершенно необъяснимого, глобального одиночества.
Наумов хмурился, стараясь как можно чаще смотреть по сторонам, хотя был уверен — проявись в этой немой пустоте какое–то движение или звук, он бы заметил его сразу…
И тем не менее вид второй посадочной капсулы, чей контур внезапно появился из–за кучи придорожных валунов, заставил его вздрогнуть, а сердце — часто забиться, прежде чем Наумов совладал с не в меру напряженными нервами.
Продолговатый посадочный аппарат длиной около трех метров — эдакое обугленное ископаемое яйцо динозавра — торчал из небольшой конической воронки, образовавшейся при его падении. Рядом бессильными белыми языками протянулись опавшие парашютные купола системы окончательного торможения.
Подойдя ближе, он понял, какая деталь встревожила его.
Люк посадочной капсулы был открыт.
Он подошел сбоку с таким расчетом, чтобы лежащий внутри аппарата человек не смог увидеть его приближения, и заглянул за край откинутого люка, откуда истекал мягкий, приглушенный свет.
Мышцы Наумова окаменели от напряжения — он был готов к любому обороту событий, однако спускаемый аппарат был пуст.
От борта посадочной капсулы к дороге, что тянулась к недалеким уже огням высотных зданий, уходили едва заметные, слабо отпечатавшиеся в мелком, остром гравии следы подошв.
«Значит, самопроизвольное срабатывание автоматики, господин Горман?..» — подумал он, потянувшись к прибору связи, который располагался на панели управления внутри капсулы, но в этот миг внешние микрофоны скафандра передали далекий, прозвучавший где–то на пределе слышимости звук, который заставил Наумова отдернуть руку и оглянуться.
Звук постепенно становился четче, явственнее.
Он был очень хорошо знаком полковнику Наумову. В разных ситуациях этот равномерный деловитый стрекот нес либо спасение, либо смерть…
Это был шум приближающегося вертолета.
* * *
В темноте покинутого здания резко, неприятно прозвучали шаги. Человек, что появился в дверном проеме брошенной жильцами квартиры, был экипирован точно так же, как и женщина–снайпер, только что поразившая вертолет Военно–космических сил США двумя точными, хладнокровными выстрелами.
Забрало его гермошлема оказалось поднято, и в сумеречном, пробивающемся через оконный проем свете от горящей на улице машины он казался немного старше своих сорока двух лет. Голографическая нашивка на грудной пластине скафандра выдавала его имя, звание и расовую принадлежность:
«Наумов Виктор Сергеевич. Полковник. ВКС России».
— Послушай, девочка, тебя как зовут? — спросил он, выглянув в окно.
Она не ответила. Помедлив несколько секунд, подняла руку, все же прикурив измятую сигарету. Выпустила дым и взглянула в глаза полковника.
Грохот на улице стих. Отзвенели последние осколки стекла, и в темно–фиолетовой ночи вдруг стали отчетливо слышны два звука: за окраиной города, на лысом каменном пригорке надсадно взвыл, набирая обороты, атмосферный процессор, автоматика которого уловила дым и теперь пыталась в экстренном порядке восстановить нарушенный взрывом химический состав воздуха. Вторя ему, на освещаемой пожаром, засыпанной обломками мостовой характерно и неприятно для человеческого слуха зазвучали сервоприводные моторы нескольких машин–уборщиков, которые выползли из вестибюлей неповрежденных зданий и теперь бестолково ползали по тротуару, натыкаясь на бетонные обломки разрушенного дома и горящий остов вертолета.
Женщина перевела взгляд с Наумова на улицу.
Машины, предназначенные для подметания улиц, не могли справиться с многотонными кусками мусора и жалобно выли сервоприводами, словно бы расписываясь этим заунывным звуком в собственном бессилии и недоумении.
«Вот так и будет, — вдруг с горечью подумала она, глядя вниз. — Мы исчезнем, оставив после себя руины зданий и бестолково ползающие машины…»
Прошлое…
Ее звали Лада…
Неудачное имя для колченогой девочки с заячьей губой.
Лада родилась в окрестностях Череповца, и соседство этого угрюмого, задымленного, насквозь пропитанного смогом города наложило жестокий отпечаток на гены новорожденного ребенка.
Впрочем, не только ядовитые выбросы в атмосферу от десятков промышленных предприятий города повлияли на обстоятельства ее появления на свет.
Так часто бывает в жизни: одних людей судьба при рождении одаривает сверх меры, а у других отнимает все, вплоть до надежды когда–либо выкарабкаться из бездонной ямы роковых обстоятельств.
Лада как раз оказалась причислена ко второй категории. Ее родители беспробудно пили, ютясь в старой, покосившейся хибаре на окраине города–гиганта.
Таким образом, дальнейшая судьба девочки казалась предрешенной в самый момент ее рождения, когда мать, растрепанная, без времени состарившаяся женщина с отекшим, изможденным лицом, корчась в родовых муках, наконец исторгла плод, лежа на полу подле старого дивана, произведенного, наверное, еще в эпоху социализма.
Если бы Лада родилась в роддоме, то, возможно, средь окружающего ее появление в мир мрака еще мог сверкнуть лучик надежды, но, увы, этого не случилось, — мать родила ее дома…
Кое–как поднявшись с пола, она, скорее подчиняясь инстинктам, чем разуму, вытерла мокрое тельце новорожденного ребенка краем скомканной, давно не стиранной простыни, да так и оставила орущего младенца лежать в смятой, дурно пахнущей постели.
— Ладно! Не вопи! — грубым, совсем не женским голосом крикнула она, едва посмотрев в сторону новорожденной, и пошла, держась за стену, к плотно притворенной двери, из–за которой доносились пьяные, неразборчивые голоса.
Облик нестарой еще женщины, которую качало от пережитых мук и доводящего до безумия желания выпить, говорил о полной деградации, как физической, так и духовной. Казалось, что она напрочь забыла о ребенке, который кричал, беспомощно откинув головку, как и у большинства новорожденных, непропорционально большую для крохотного тельца… Стремления матери оказались противоположны инстинктам самого примитивного животного — она пыталась уйти прочь от рожденного несколько минут назад ребенка на кухню, к заветной для ее тусклого сознания бутылке, содержимым которой ее сожитель со своим товарищем уже вовсю отмечал появление на свет новой жизни.
Из–за двери вдруг высунулась его всклокоченная голова.
— Как ты говоришь? — дебильно ухмыльнулся он, растянув рот в пьяной ухмылке. — Лада? Девочка, что ль?
— А пошел ты!.. — грубо оборвала его женщина, которой казалось, что она сейчас сойдет с ума, если срочно не примет необходимой дозы спиртного. — Я сказала не «Лада», а «ладно», дурак, отойди с дороги, видишь, мне худо!
Ее сожитель посторонился, глядя в сторону маленького живого комочка, что копошился в смятых, заскорузлых простынях.
— Ты, дура, сиську–то дай, слышь — орет, жрать хочет!
— Ты сделал, ты и корми!.. — огрызнулась она, оттолкнув его с дороги.
Сожитель покачал головой, еще раз посмотрел в сторону кровати и, шаркая ногами, пошел назад, на кухню.
— Ну Лада так Лада, мне то что… — опять глупо ухмыльнулся он, грузно опускаясь на табурет. — Давай обмоем это дело, слышь, Серега! — пьяно обратился он к молодому, заросшему щетиной бомжу, который сидел за столом, подперев голову обеими руками и что–то тихо выл себе под нос — не то от какого–то ведомого только ему удовольствия, не то от белой горячки…
За окном в знойном удушливом мареве плавилось асфальтовыми миражами жаркое лето две тысячи пятого года.
Ганимед. Российский сектор освоения. Настоящее…
— …Зовут Лада, — хмуро отозвалась она на пристальный взгляд Наумова. Окурок, прочертив огненную дугу, шлепнулся о мостовую, взметнув фонтанчик тускло–красных искр.
— Ты с «Альфы»? Это ты угнала спасательную капсулу? — спросил полковник.
— Да, — в ее лаконичном ответе прозвучала внезапная обреченность.
— Почему ты не в криогенной камере? — поинтересовался Наумов, опуская раму окна.
— Мне там нечего делать, — спокойно отозвалась она.
Ее ледяной тон задел полковника, но он сдержался, подавив в себе желание одернуть ее.
— Послушай… — ровным, может быть, чуть–чуть подрагивающим голосом произнес он. — Это ведь ненормально, согласись, — тут не Земля, а глубокий космос. Колония, понимаешь? Ты не на трамвае катаешься, чтобы вот так запросто спрыгнуть с подножки и идти по своим делам… Я уже не говорю о правомочности твоих действий против вооруженных сил США…
Она выслушала его слова, сжав губы в ровную жесткую линию. Отсветы пламени от горящего вертолета плясали по правильным, безукоризненным чертам ее лица, делая матовую кожу еще более бархатистой и привлекательной.
Наумов невольно отметил то нечеловеческое спокойствие, с которым держалась эта странная женщина. Казалось, что она полностью отдает себе отчет во всем, вплоть до мельчайших деталей…
— Скажите, полковник, а вот это, — ее взгляд красноречиво метнулся к окну, где еще клубилась пыль от рухнувшего дома и продолжал полыхать остов вертолета, — это нормально?
— Ты о чем? — прищурившись, уточнил он.
— О пустых зданиях, военных вертолетах, бездумной стрельбе по теням, — перечислила она, глядя в окно. — Или что, хотели как лучше, а получилось как всегда? — вдруг резко уточнила она, обернувшись к Наумову. — Мало наигрались в войну на Земле? Ведь это же была МЕЧТА, понимаешь? — с внезапной горечью произнесла Лада, сжав в пальцах пластиковый приклад крупнокалиберной снайперской винтовки явно российского производства. — Мечта… — спустя секунду едва слышно повторила она, словно впервые задумавшись над тайным смыслом этого слова…
Прошлое…
Первые пять лет жизни совершенно не сохранились в сознании девочки.
Она развивалась намного медленнее, чем обычный, окруженный заботой и вниманием родителей ребенок, и ее память поэтому не задержала в себе ничего, кроме, может быть, нескольких смутных, размазанных теней–образов.
Первое яркое, запомнившееся на всю оставшуюся жизнь впечатление оказалось связано с седой косматой женщиной, чья заскорузлая рука цепко держала ее за плечо, в то время, как огрубевший от пьянства голос бормотал где–то над головой с монотонностью, которая доводила сжавшуюся в комок девочку до сонного отупения:
— Подайте, люди добрые, Христа ради… — невнятно твердил над головой этот самый голос… — Мы беженцы… Дочка голодная… Христа ради…
Только много позже, спустя годы, Лада, анализируя свои полуосознанные детские воспоминания, поняла, что голос этот принадлежал ее матери. Тогда же он воспринимался лишь краем ее сознания. Главным для девочки были лица — тысячи лиц, что текли мимо в узкой горловине подземного перехода метро.
Ей было скучно, неуютно и тяжело стоять, удерживая на своем хрупком детском плече вес навалившейся сзади женщины, которая, протягивая руку за подаянием, другой опиралась на девочку, оставляя под одеждой болезненные отпечатки своих скрюченных пальцев…
Лада смотрела на плывущие мимо лица, и тогда она еще не могла понять их реакции на хриплый, совсем не женский голос матери, протянутую руку с грязными, дрожащими от хронического алкоголизма пальцами. Разум девочки оказался в ту пору слишком слаб и неопытен. Казалось, работала только память, впитывая, вбирая в себя эти лица…
А людей было много. Нескончаемый их поток то увеличивался, разливаясь от стены до стены, то ненадолго уменьшался…
Одни просто шли мимо, никак не реагируя на голос, другие вдруг ни с того ни с сего ускоряли шаг, спеша миновать это место, при этом их лица напрягались, на них появлялось какое–то ненатуральное, кукольное выражение, третьи же, наоборот, поворачивали головы, обжигая две сгорбленные у стены тоннеля фигуры откровенно враждебными взглядами…
Для Лады эта мимика текущей мимо толпы была своего рода игрой, развлечением, постоянно меняющимся фоном, как в калейдоскопе, которого она, увы, никогда не держала в руках, — узор лиц ежесекундно обновлялся, но было в нем нечто запрограммированное, повторяющееся…
Выделялись среди спешащих мимо людей две относительно малочисленные группы, которые обращали внимание на уродливую девочку и ее мать. Одни не доставляли им неприятностей, наоборот, эти люди вдруг останавливались, рылись в карманах и бросали в протянутую ладонь звенящие монетки, стараясь не коснуться ее пальцами. Иногда они что–то говорили при этом, но такое случалось редко…
Другой сорт прохожих вызывал у Лады неосознанную неприязнь. Они не останавливались, но замедляли шаг, разглядывая девочку с непонятным ей, жадным, патологическим любопытством.
Ей это было противно.
Лада редко видела свое отражение — дома у них не осталось ничего, кроме кучи тряпья и голых, ободранных стен с давно отслоившимися обоями. О зеркалах, конечно, речи не могло быть. О своем врожденном уродстве она в ту пору даже не догадывалась, но все равно эти взгляды, которые словно горячий, слюнявый язык бродячей собаки облизывали ее с головы до ног, были девочке неприятны.
Со временем она научилась заранее определять в потоке лиц таких людей и даже приноровилась отваживать их, намеренно скаля зубы и показывая язык из–под вздернутой кверху губы.
Люди в большинстве своем вздрагивали и спешили отвернуться, ускоряя шаг.
Девочку это вполне устраивало.
Когда она начала ненавидеть эти лица, что изо дня в день текли мимо?
Вряд ли она была способна отыскать точку отсчета этому чувству в своей душе. Туманные образы памяти ничего не говорили ей о дне, когда она впервые почувствовала сладкое, дрожащее и неодолимое желание догнать кого–нибудь из них и впиться зубами в руку, так, чтобы брызнула кровь… Однако Лада помнила четко: она начала ненавидеть эту серую реку человеческого равнодушия, брезгливости и любопытства задолго до того, когда научилась выговаривать такие длинные слова, как «ненависть».
* * *
…Каким образом мать Лады вместе с малолетней девочкой оказалась в Москве и как ей удалось осесть в многомиллионном городе, осталось загадкой, ответ на которую ее память не удосужилась сохранить в своих зыбких, туманных глубинах, но, так или иначе, они уже больше не возвратились в маленькую, убогую однокомнатную квартиру на окраине Череповца.
Московский метрополитен и был тем самым местом, где протекала река человеческих лиц. Сам же город запомнился ей мало — он казался девочке, измученной многочасовым стоянием в метро, неприветливым, серым и угрюмым. Память Лады страдала явной избирательностью. Детство, а особенно ранний его период остались в ней как вереница порой никак не связанных друг с другом образов и впечатлений. За грохотом поездов метро, гомоном текущей мимо человеческой толпы следовало черное ночное небо, колючий, холодный снег, что острыми крупинками сек незащищенное лицо, круг света от фонаря, замызганные столики летнего кафе, покрытые шапками сугробов, хлопающая дверь приземистого, одноэтажного павильона и острый запах закисшего пива…
Этим местом обычно заканчивался их день.
Собранных в метро денег хватало матери на несколько кружек пива, куда она, страшно матерясь, пшикала из принесенного с собой баллона, и на кусок черствого хлеба для Лады, который ей неизменно совала дородная тетенька, что подавала кружки с отвратительно пахнущим пивом через маленькое квадратное окошко.
Потом они шли куда–то вдоль освещенной бесконечными цепочками фонарей улицы, что, изгибаясь, утекала в сознании девочки в черную, запорошенную колючими снежинками темноту…
Скрипящая железная дверь меж высоких бетонных опор, запах прелого, влажного тепла, липкая темнота, в которой нужно ступать осторожно, — вот то место, где к Ладе ненадолго приходили забвение и покой.
Трубы теплотрасс, изгибаясь, уходили в бетонный потолок. Ближе к неплотно прикрытой двери с них свисали искрящиеся в неверном свете дымного костерка сталагмиты сосулек, дальше, у стен, влажно капала вода и туманился пар над незамерзающими лужами воды. Едкий дым от костра, на котором мать иногда готовила подобие похлебки из различных объедков, извлеченных из ближайшего мусоросборника, уходил к потолку и оседал на нем черным налетом сажи.
Кроме них, в коллекторе на берегу Москвы–реки обитало еще человек пять–шесть. Лада почти не помнила их лиц, — добравшись до «дома», она без сил опускалась на кучу влажного тряпья, что служила ей постелью, и мгновенно засыпала. Ее худенькое тельце вздрагивало, инстинктивно зарываясь глубже в прелую ветошь, впитывая в себя ее нездоровое тепло…
Так текла жизнь до той поры, пока не умерла та седая косматая женщина, чей образ много позже был определен сознанием повзрослевшей Лады страшным и горьким в ее памяти словом — мать.
* * *
Проснувшись рано утром, озябшая, голодная, она по привычке не шевелилась, ни одним мускулом не выдавая своего пробуждения.
Просыпаться слишком рано было опасно. Демид, тощий, нескладный бомж с грязной, спутанной бородой, — как она подозревала, — молодой еще парень, выглядевший, как и все «лица без определенного места жительства», много старше своих лет именно из–за грязи и опущенности, — так вот, Демид не спал, шумно копошась неподалеку, возле потухшего за ночь костерка.
Таких терминов, как «бомж», Лада нахваталась совсем недавно, побывав вместе с матерью в РУОП Бирюлева, где усталый и злой мент коротко и выразительно растолковал ей значение данной аббревиатуры, сопроводив урок юриспруденции порцией электрошоковой терапии…
Лада лежала с закрытыми глазами, вдыхая флюиды гниющих во влажной атмосфере коллектора тряпок и ощущая, как в спину больно упирается что–то твердое и холодное.
Она боялась просыпаться, потому что знала — стоит ей пошевелиться, и вечно «озабоченный» Демид тут же потянет ее в укромный закуток, чтобы задрать подол, скрутить худую девочку–подростка и удовлетворить свою похоть…
Нельзя сказать, чтобы Ладе эта процедура внушала ужас — девочка, выросшая среди обитателей коллектора, относилась к насилию скорее равнодушно, как к повинности Но стыло в ее душе что–то мерзкое, будто она подсознательно ощущала, сколь нечистоплотно и отвратительно происходящее с ней, хотя ее не могли ни удивить, ни озадачить исходящие от плоти Демида запахи или его прерывистое, хриплое, зловонное дыхание у нее за спиной.
А еще ей не нравилось начинать каждое утро с одного и того же.
Твердое, острое и холодное давление в спину не слабело, будто рядом с ней, упираясь между лопаток, лежала груда битых кирпичей или железного лома…
Не выдержав, Лада пошевелилась и рывком села, сбросив с себя укрывавшее ее тряпье.
В тусклом свете занимающегося весеннего утра, что пробивалось косыми бледными лучами сквозь отверстия вытяжной вентиляции в крыше бетонной коробки коллектора, ее худое лицо с острыми чертами выглядело землисто–серым.
Демид, услышав движение, повернулся всем корпусом При виде Лады, что сидела, глядя расширенными глазами в кучу окружающего ее тряпья, он издал судорожный, сипящий вздох.
Вздернутая верхняя губа девочки вдруг задрожала.
Почуяв неладное, Демид встал и подошел к ней.
Лада сидела не шелохнувшись, глядя в одну точку, на мать, которая застыла подле, странно разведя в стороны окоченевшие уже руки, словно бы пыталась в этом последнем жесте обнять все — и закопченный потолок коллектора, и невидимое за ним утреннее небо, и плывущие по нему облака…
Ее остекленевшие глаза были широко открыты, рот с посиневшими губами плотно сжат. Она лежала на влажном полу, едва прикрытая полуистлевшим тряпьем, словно брошенный на свалке манекен, давным–давно отслуживший свое и валяющийся тут, обезображенный временем…
Впервые Лада видела смерть так близко, что называется в упор.
— Сдохла старая сука… — беззлобно произнес Демид, опускаясь на корточки около оцепеневшей Лады. — Кто ж тебя теперь кормить будет? — похотливо покосившись на нее, спросил он.
Рука Демида потянулась к ней, с уверенным проворством проскользнула под ветхую одежду, больно сжала только начавшую формироваться грудь.
Лада молча вырвалась.
В дальнем углу коллектора пришла в движение еще одна куча грязного тряпья, и оттуда появилась совершенно лысая, трясущаяся голова старика.
— Што там, Демид? Што шумишь, козел? — шамкая беззубым ртом, поинтересовалась голова.
Глаза Демида вдруг подернулись кровавой поволокой.
Лада знала, что последует за этим. Он возьмет ее силой, зверел Демид в считанные секунды, и среди бессильного населения коллектора не было у молодого бомжа достойного противника.
В другой день она бы смирилась, но сейчас, инстинктивно отодвигаясь в сторону, она смотрела на воздевший к грязному потолку иссохшие руки труп матери, ее остекленевшие глаза, и в душе Лады, возможно, впервые за всю ее жизнь, вдруг шевельнулось неосознанное чувство собственного достоинства, — спроси ее, и Лада бы не ответила, что за бес вселился в нее в тот момент, когда Демид, грубо толкнув ее на кучу тряпья подле трупа, сопя, начал расстегивать штаны…
Извернувшись, она ударила его в пах…
Налитые кровью и похотью глаза некоронованного короля коллектора вдруг потускнели, вылиняли, став на секунду точно такими, как у умершей женщины, — ноги Демида подкосились, и он с невнятным стоном рухнул на колени, опершись одной рукой о грязный бетонный пол.
Лада вскочила, будто ее ошпарили.
Сейчас она походила на маленького уродливого зверька.
Из легких Демида с шумом вышел воздух.
— Сука… — прохрипел он, протягивая в сторону девочки вторую руку с растопыренными пальцами. — Что ты сделала, гадина… — слова выходили из его перекошенного рта натужно, хрипло… — Загнешься теперь… Убью…
Лада знала, он не врет.
Развернувшись, она беспомощно посмотрела по сторонам, а потом вдруг, не произнеся ни слова, бросилась к приоткрытой ржавой двери…
Больше Лада никогда не возвращалась сюда.
* * *
Она еще не знала, да и не могла знать о том, что судьба ее уже предрешена целой цепью, казалось бы, не связанных между собой событий.
…С космодрома на мысе Канаверал, во Флориде, стартовал последний транспортный челнок, доставивший на околоземную орбиту завершающий модуль для сборки первого американского космического крейсера.
…В Японии на заводе компании «Сангус» в узком кругу состоялась презентация первой модели искусственного человека. Тонко завывая приводами, манекен с лицом витринной куклы прошел перед собравшимися под их бурные аплодисменты.
…В России, на одной из тихих московских улочек, свалили три ствола огромного тополя, которые росли из одного корня. На этом месте остался уродливый тройной пень, окруженный потрескавшимся от мертвых теперь корней асфальтом.
Земля. Подмосковье. Декабрь 2024 года
Зимой темнеет рано. В этот звездный, безлунный вечер в поселке Гагачьем редко горели фонари, бросая желтые пятна нездорового электрического света на голубой, пушистый, искрящийся снег, что лежал сугробами вдоль кирпичных заборов, распиханный недавно прошедшим грейдером по обе стороны единственной улицы…
Сразу за крайним домом, за полосатыми столбиками, что скупо обозначили мост через ручей, мрачной громадой возвышался лес. Там было еще темнее, чем в поле, за опушкой, и серые коробки невысоких, давно покинутых зданий таинственными пятнами маячили меж стволов.
Если пойти к ним нетронутой целиной, где теперь снега намело по пояс, то в такой тьме можно внезапно налететь на обрывки ржавого проволочного заграждения или притаившийся меж сосен давно вылинявший и потерявший свои краски плакат:
«СОЛДАТ, БУДЬ БДИТЕЛЕН НА ПОСТУ».
Раньше, еще в начале девяностых годов двадцатого века, попасть в поселок, не имея на это специальных полномочий, было весьма и весьма проблематично. Здесь находился секретный объект номер двадцать четыре.
Сейчас же в Гагачьем оставалась лишь рота внутренних войск, которая несла караульную службу на ветшающих останках былого величия и мощи Советских вооруженных сил. Кроме ее казарм и складов, по окрестностям было разбросано несколько дач, до сих пор принадлежащих Министерству обороны. Раньше в этих кирпичных двухэтажных домах жили научные сотрудники двадцать четвертого объекта, а теперь сюда изредка наезжали большие армейские чины, чтобы поохотиться в лесу на расплодившихся зайцев.
Как сказал бы философ: «Все течет, все меняется…»
Пухлые, свисающие с остроконечных жестяных грибков сугробы теперь могли вызвать у какого–нибудь сотрудника иностранной разведки разве что приступ острой ностальгии… Никого больше не интересовали спрятанные в заснеженном лесу подземные бункера и некогда строго секретные коммуникации.
А зря…
Кривые, выведенные от руки надписи типа «ДМБ–2015», выбитые окна выступающих над землей одноэтажных бетонных коробок, полинявшие плакаты — все это никак не отражало истинной сути вещей.
Среди унылого запустения зимнего леса трудно было вообразить себе, что глубоко под землей все осталось на своих местах.
За мощными дверями толщиной в полметра тянулись темные коридоры бункеров, скупо подсвеченные на перекрестках и разветвлениях тусклыми, горящими в полнакала лампочками дежурного освещения. Воздух в коридорах оставался чист — тихо, едва слышно в мрачных глубинах шелестели чудовищных размеров вентиляторы, поднимая тонны воздуха по тесным стволам вентиляционных шахт. В скупом свете поблескивали кафель и хром. Тьма гнездилась по углам помещений, концентрируясь в матовых глубинах погашенных мониторов.
«Гаг–24» спал, покрытый вуалью забвения, и она хранила секретный объект намного надежнее, чем многометровые заграждения, контрольно–следовые полосы и пулеметные точки на покосившихся вышках разрушенного периметра.
* * *
В этот тихий морозный вечер на единственной дороге, что, пройдя через поселок, оканчивалась тупиком, перед крашеными железными воротами военной части показались яркие пятна света от фар.
По заснеженному шоссе уверенно скользила «Волга» серого, почти не отличимого от дороги цвета. Если смотреть сбоку, то «ГАЗ–31020» — последняя, только поставленная в серию модель — походил на достаточно приблизительную копию «Мерседеса», причем эта самая «приблизительность» отнюдь не играла в пользу «Волги» при более внимательном рассмотрении.
Машина промчалась через мост и, не снижая скорости, въехала в поселок, оставляя за собой вихрящуюся хмарь потревоженного снега, который в свете фонарей оседал мелкими серебристыми блестками.
В сонном сумеречном покое ярко вспыхнули стоп–сигналы, когда машина притормозила у одного из двухэтажных коттеджей.
В доме на втором этаже зажегся свет, на фоне закрывавших окно жалюзи промелькнула чья–то тень. Очевидно, гостей не ждали, — прошло пять или шесть минут, прежде чем хлопнула входная дверь и по дорожке к воротам проскрипели неспешные шаги.
— Кто там? — осведомился уверенный, явно привыкший отдавать приказы зычный голос.
Чмокнув примерзшим уплотнителем, открылась задняя дверь машины.
— Антон Петрович? Не ждешь, значит, гостей? Вопрос был риторическим.
— Я спрашиваю: кто? — не меняя тембра, вновь осведомился голос.
— Да свои, свои!.. Старых друзей не узнаешь, Антон, совсем одичал в своей глуши?!
— Николай, ты, что ль?! — чуть более радушно, но все еще недоверчиво воскликнул хозяин коттеджа, и замерзший засов протяжно скрипнул, двигаясь в пазу. — Вот уж кого не ждал… — пробормотал он, распахнув калитку.
У дома, под скатом крыши загорелся фонарь, осветив протоптанную в снегу дорожку и хозяина — сухого, жилистого старика, которому как раз и принадлежал уверенный, зычный бас.
— Здравия желаю, товарищ генерал–майор! — не то шутя, не то серьезно произнес посетитель, вскинув руку к неуставной меховой шапке. Был он тоже в годах, но еще в силе: широкие плечи, крупное волевое лицо.
— Ну, не ждал, не ждал… — опять повторил старик, неловко обняв приезжего. — Пошли, чего стоим, — вдруг спохватился он.
— Зарайский, давай коробки! — приказал гость, вслед за стариком направляясь к освещенному крыльцу.
Водитель и двое охранников тут же вышли и, достав из багажника машины увесистые пластиковые кофры, гуськом потянулись к дому.
— Да ты, Антон Петрович, тут устроился, прямо как медведь в берлоге! — с добродушной усмешкой произнес поздний гость, снимая шубу, из–под которой вдруг сверкнули золотым шитьем генеральские погоны. — Забыл, значит, своего замполита и Афган забыл, да? И Абхазию не помнишь?
— Не зубоскаль, все я помню… — Старик только начал приходить в себя от неожиданного визита. Очевидно, что он жил один уже давно и отвык от гостей. — Время сам знаешь какое. Теперь добрые люди по ночам не шастают.
— Ага… А кто сказал, что я добрый человек? — Николай повесил шубу прямо на вбитый в деревянную панель гвоздь и, хитро прищурившись, вдруг протянул руку, резким движением отдернув занавеску в углу прихожей. В тусклом свете бра холодно сверкнул вороненый автоматный ствол прислоненного к стене «АКСУ» с примкнутым магазином. — Вижу, есть тебе чем встретить поздних гостей… — с укором в голосе произнес он. — Хорош. Неужели так тебя люди обидели?
Вопреки ожиданию, старик не смутился.
— Холостые, не видишь, что ли… — ответил он, кивнув на навинченную вместо компенсатора насадку для автоматической стрельбы холостыми патронами. — Пугач. Хватит уже кровушки, полили ее достаточно. А что до дураков, так им и того достаточно, приезжали тут раз, ломились. А ты, я смотрю, сменил ведомство? — в свою очередь, осведомился он, кивнув на выставленные напоказ нашивки. — ФСБ теперь, значит?
— Все меняется, Антон, и мы тоже…
На пороге прихожей появились водитель и охранник. Старик жестом указал в сторону комнаты — проходите, мол, а сам поправил занавеску, спрятав за ней «Калашников».
Два генерала — один в отставке, другой ныне действующий — прошли в комнату, где уже распаковывались привезенные с собой кофры. На журнальном столике появилась нарезанная колбаса в вакуумных упаковках, мясо, фрукты — все импортное, аппетитное, затянутое в толстый полиэтилен. Единственным русским продуктом, перекочевавшим на стол, оказалась водка.
Быстро и профессионально сервировав стол на двоих, водитель и охранник пошли к выходу.
— Погоди, Николай, — спохватился хозяин, — что ребятам в машине мерзнуть, пусть остаются, дом большой.
— Не волнуйся, Антон, они заночуют в роте «ВВ». Слышишь, Зарайский, прямо по улице и упрешься в ворота части. Я звонил дежурному офицеру, он в курсе. И поставь машину в бокс, чтоб на улице не ночевала, понял?
— Так точно, господин генерал!
— Разговор у нас с тобой долгий, и лишние уши при нем не нужны, — объяснил свое поведение Барташов, когда хлопнула входная дверь коттеджа.
Антон Петрович вскинул на него взгляд своих не по годам живых, проницательных глаз, но возражать не стал — ехал человек в такую даль, отчего ж не поговорить…
— Видак есть? — тем временем осведомился генерал ФСБ, грузно опускаясь в кресло.
Старик кивнул в сторону старомодной «стенки», где в нише около телевизора тускло поблескивал тонированным цифровым дисплеем «SONY».
— Добро… Ты разливай пока.
Антон Петрович сел, взял уже успевшую запотеть бутылку «Столичной», со щелчком сорвал винтовую пробку и налил, глядя, как его бывший заместитель по политической части, развернувшись вполоборота, возится с аппаратурой. Наконец видак сглотнул кассету. Барташов нажал кнопку паузы и обернулся.
— Ну, Антон, за встречу? — чуть помедля, предложил он, взяв в руку рюмку.
Колвин кивнул.
Выпили молча. В эти первые минуты каждый думал о своем — оба генерала исподволь изучали друг друга, потому как жизнью были битые, недаром грудь в орденских планках, — и один, и другой прошли все, начиная от знойных, щедро политых кровью скал Афганистана и кончая тайными операциями кулуарной политики, где крови и грязи оказалось больше, чем в самом адском бою с «духами».
Антон Петрович на дружбу не оглядывался. Генералы ФСБ, равно как и их предтечи из Комитета государственной безопасности, просто так по старым друзьям не ездили. Это являлось фактом, да и Барташов не скрывал, что визит деловой. А значит, дружба — это так, побоку, для завязки разговора…
Он не ошибся.
Водка оказалась хорошей. После первой не спеша закусили, помолчали. Как бы далеко ни развела судьба, а помнилось многое, что не похоронить ни за чинами, ни за годами…
— Ну, ладно, Антон… — первым нарушил затянувшееся молчание Барташов. — Тянуть не буду. Тут я тебе один фильмец привез, ты посмотри, а потом и поговорим, ладно?
Антон Петрович кивнул.
Палец генерала коснулся кнопки, и экран телевизора моментом просветлел.
Съемка хоть и велась скрытой камерой, но изображение оказалось вполне приличным — кадр почти не прыгал, и все, что надо, по большинству исправно находилось в фокусе.
У Колвина с первой секунды нехорошо кольнуло в область сердца… Вот, значит, когда вспомнили про Антона Петровича…
На экране простиралось ровное, засеянное аккуратно подстриженной травой поле, по которому там и сям оказались разбросаны едва приметные бугорки.
«Полигон… — моментально догадался Антон. — И причем не наш, а «ихний“, — безошибочно определил он. — У нас траву не стригут, да и не сеют, кстати…»
— Полигон секретного подразделения армии США в штате Невада, — негромко пояснил Барташов. — Тут обычно испытываются все новые образцы оружия.
В поле внезапно поднялось с десяток мишеней. Отмеченный красным флажком огневой рубеж пока что оставался пуст, но вот из–за кадра внезапно донесся довольно резкий, чуть повизгивающий звук, и в фокус видеокамеры вошло нечто…
В первый момент Антон Петрович вздрогнул, глядя на хромированный скелет, который держал в руке «АР–20», опустив ее стволом к земле, будто крутой коммандос из западного боевика, потом, не то получив дистанционную команду, не то сам сообразив, что нужно делать, тот вдруг повернулся и немного нервной, подергивающейся походкой направился к красному флажку, отмечающему линию огня.
«Двигается достаточно сносно…» — отметил про себя отставной генерал, глядя, как робот поднимает руку с зажатым в металлических пальцах оружием. При этом системы его сервомоторов оказались предусмотрительно упрятаны под маскирующие пластиковые чехлы, нечто вроде доспехов, которые не позволяли разглядеть в деталях ни одного сколь–либо значимого узла этой машины…
Автоматическая винтовка в руке робота вдруг вздрогнула.
«АР–20», как и ее знаменитые предшественницы, бьет с четким, различимым на слух интервалом между выстрелами, сливающимися в длинную ритмичную очередь…
БАНГ… БАНГ… БАНГ… БАНГ…
Мишени падали одна за другой, словно там, в поле, невидимый помощник дергал за ниточки, укладывая их на землю. Ни одного промаха, никаких рикошетов, суеты, — весь магазин по одному патрону на мишень, точно в яблочко…
Запись оборвалась так же внезапно, как и началась.
Барташов вздохнул, включив обратную перемотку, потянулся к бутылке и опять разлил водку.
— Ну, Антон Петрович, что скажешь?
Колвин ответил не сразу. Помолчал, пережевывая кусок колбасы и при этом смотря в погасший экран, будто там все еще крутилось продолжение отснятого скрытой камерой фрагмента видеозаписи.
Барташов не мешал ему — развалясь в кресле, он ждал, пока бывший командир переварит увиденное.
— Ничего страшного, — внезапно безо всякого вступления произнес Антон. — Хорошая поделка, не больше.
— То есть как? — Николай Андреевич не сумел скрыть своей реакции на подобное резюме.
— Просто, — уже посмеиваясь, ответил Колвин. — Ты не специалист, Коля, извини, по тебе сразу заметно. У этой машины, что ты мне продемонстрировал, может быть, и есть будущее, но оно слишком далекое и призрачное. Поверь, на сегодняшний день этот твой «терминатор» не более чем забавная игрушка для пентагоновских генералов. Потешатся и выкинут.
Барташов покачал головой, сжав губы в упрямую линию.
— Объясни, пожалуйста, мне, рядовому неспециалисту, — без тени иронии сумрачно попросил он, забыв о рюмке, которую держал на весу во вспотевшей ладони.
— Ты пей, сейчас объясню. — Колвин откинулся в кресле и, приподняв свою рюмку, чуть качнул ею в сторону гостя.
Выпили, но напряжение осталось.
— У этой машины, что засняли твои агенты, есть два основополагающих недостатка, — подцепив вилкой кусок ветчины, объяснил Антон. — Это, во–первых, источник энергии, а во–вторых, мозг. Давай разберемся без фантастических выкладок. Мы с тобой все еще здесь, на земле 2024 года. Теперь ответь, с точки зрения реально существующих сегодня технологий, — чем ты нормально запитаешь почти две сотни сервомоторов, которые необходимы, чтобы показанный тобой робот просто двигался подобно человеку?
— Не знаю… — откровенно признал Барташов, немного расслабившись. — Аккумуляторы, наверное.
— Ну, и надолго их хватит? Ты подумай сам — ведь они пытаются создать аналог человека! У нас, даже когда мы сидим, и то что–то двигается, напрягается… а в бою? Это ведь не на полигоне, — вышел деревянным шагом, поднял пушку — бац, бац, — все мишени вповалку, публика в шоке! Там ведь нужно по–настоящему двигаться, ужиком ползать, бегать… Но стационарное питание на него не повесишь, кабель к заднице не протянешь. А все батареи для такого изделия — это, извини, чушь собачья. Сдохнут через пять минут, будь они хоть сто раз «энэрджайзером». Зря, что ли, у нас на каждую единицу боевой техники есть свои характеристики — на сколько минут боя рассчитаны. Это по своей прочности и уязвимости, а добавь сюда малый энергоресурс… Тут одно исключает другое — либо твой робот привязан к кабелю, либо через пять минут он застынет как истукан…
— Погоди, Антон, а как же в космосе? Туда ведь кабели не протягивают!
— Не путай божий дар с яичницей, Коля, не маленький уже! Там солнечные батареи, открытое пространство, море лучистой энергии, да и найди мне такой спутник, который несет в себе две сотни механических приводов. В лучшем случае десяток, ну два, и то это уже катастрофа для конструкторов.
— Хорошо, хорошо… убедил. Источник энергии будем проверять дополнительно. Возможно, что ты и прав. Мне нечто подобное тоже приходило в голову. Грош цена тому солдату, который остановится вдруг ни с того ни с сего посреди боя… это понятно.
— Ну раз понятно, стоит ли дискутировать дальше? Это день даже не завтрашний, а одному богу ведомо какой. Нужен прежде всего портативный источник энергии, желательно ядерной, чтобы такой вот механизм получил право на жизнь хотя бы в теории. Все, что показывают нам в Японии на их выставках, конечно, красиво, впечатляюще, но по большому счету несостоятельно, как только речь заходит об автономии.
— Я смотрю, ты крепко владеешь вопросом, Антон? — усмехнулся Барташов. — Не совсем еще состарился, значит…
Последнее замечание подействовало на Колвина угнетающе. Весь его энтузиазм как–то вдруг пропал, словно в нем загасили некую искру прошлого, вспыхнувшую было с прежней силой.
— Да, я владею вопросом, — с внезапной угрюмой резкостью ответил он. — Ты ведь знаешь, чем я занимался после Кавказа…
— Знаю. — Из–под добродушно–расслабленной личины Барташова вдруг на мгновение пробилось совсем другое выражение — словно блеснули из–под овечьей шкуры здоровые белые клыки матерого волка. — Потому и приехал, — впившись взглядом в осунувшееся лицо Колвина, произнес он. — Думаешь, у меня нет спецов, способных прокомментировать эту запись? Ошибаешься — есть, — не дождавшись ответа, произнес он. — Ты же умный мужик, Антон, неужели не понял, каких объяснений я от тебя жду?
Колвин не ответил. Он сидел, упершись взглядом в пустую рюмку. В ее хрустальных гранях плавился и преломлялся приглушенный свет настенного светильника.
— Значит, получается как, Коля? — вдруг глухо спросил он. — Когда нужно было лечить ребят, искалеченных на войне, мне сказали что? Нет денег, страна в заднице, сиди, мол, со своими разработками и не рыпайся, без тебя проблем по горло… А теперь, значит, деньги есть? Или жареный петух приложился к одному месту?
— Не ерепенься, Антон, все мы прошли через перестройку, развал армии. И жизнь была поровну на всех… Думаешь, «Гаг–24» единственный законсервированный объект ВПК? Думаешь, меня или кого–то другого гладило все эти годы по шерстке?
— Гладило! — с необъяснимой вспышкой ярости вдруг произнес Колвин, резко вскинув седую голову. — Про тебя не возьмусь говорить. А тех, кто загнал наших ребят в Чечню, предварительно накормив боевиков Дудаева оружием?! Кто разбазарил страну за несколько лет? Они кайфовали и кайфуют до сих пор, в то время как молодые ребята без ног сидят у станций метро на деревянных каталонках! Я ведь мог дать им ноги, мог, но на это не оказалось денег — деньги были только на новые «Мерседесы» да на конкурсы красавиц!
Он резко замолчал, понуро глядя в пол. Лицо Антона как–то вдруг осунулось, постарело, словно разом навалились годы…
— Хорош ты, праведник, — не повышая тона, но с напряжением в голосе ответил ему Барташов. — Засел тут на ведомственной даче, с «калашом» под задницей, — не подходите ко мне, обиженный я! Сижу, жру паек, получаю пенсию, а ты, страна, катись к едрене фене, американцам под звездно–полосатый флаг за их долбаные окорочка с ветчиной!.. Хорошая позиция, удобная, нигде не свербит, не дует… Ты же русский, Антон, опомнись!.. — вдруг достаточно резко напомнил он.
Его слова, очевидно, попали в точку, задев за живое отставного генерала.
— Я не засел тут! — с возрастающим с каждым словом ожесточением ответил Колвин. — И на пенсию не озолотился. Вся она там, под землей, в лабораториях «Гага». Только потому они и живые, что каждый день туда ползаю, как на работу, — то тут лампочка перегорела, то там вентилятор завыл. Слесарем тут подвизался на старости лет, все ждал, надеялся, может, опомнятся, вернутся… Опомнились, вернулись… — с горечью произнес он. — И опять–таки не калек лечить, не ребят с того света вытаскивать — киборга им подавай… Да, я могу его сделать, и эта твоя американская поделка уйдет ржаветь на полку, как только ты им покажешь видео!..
— Да не во мне дело, дурья башка! — Барташов зло сверкнул глазами на Антона и потянулся к наполовину пустой бутылке, вновь разливая водку. — Время прошло, понимаешь? — уже спокойнее, примирительно произнес он. — Страна стала немножко другой, но и мир изменился. Мы из дерьма выкарабкиваемся, голову опять приподняли, глядь вокруг, а союзников–то больше нет. Как дали американцам волю в конце девяностых, так они понемногу и загребли под себя все. Теперь весь земной шар — сфера их стратегических интересов. По голове долбают — только пыль столбом. Вон, слышал, собираются первый военный крейсер на орбиту Земли выводить. Для поддержания решений ООН. А мы теперь кто? Их сырьевой придаток, как какая–нибудь занюханная банановая республика? Или полигон для экономических экспериментов? Об этом ты думал?
— Не знаю, думал ли я об этом… — Антон Петрович запрокинул голову, проглатывая пятьдесят грамм водки. — Я конструировал сервоприводные протезы костей, совместимые с живой тканью. На это ушли годы. И все коту под хвост… Что ты думаешь, я считать не умею? Да ты хоть знаешь, сколько стоит мое изобретение, продай я его за бугор? Миллионы долларов, а ты мне говоришь про патриотизм.
— Ладно, Антон Петрович, остынь… — Барташов вздохнул, потянувшись за брошенной на стол пачкой сигарет. — Знаю, что не использовал ты «Гаг» ни в каких корыстных целях и патент никому не предлагал, знаю…
— То есть как? — Колвин напрягся. — Следили, что ли?
— А ты как думал? — Николай Андреевич прикурил, выпустив сизую струйку дыма. — Знаешь ведь наше ведомство. Тут на одном доверии, без подстраховки далеко не уедешь… Как говорится, на аллаха надейся, а верблюда привязывай… Вон недавно, может быть, видел по телевизору, деятеля одного показывали, бывший мавзолейный работник, следил за телом вождя мирового пролетариата… Сейчас знаешь чем занимается? Свою контору открыл, братву бальзамирует… Вот так–то. И это, скажу тебе, самый безобидный случай. А ну как ты, обиженный и непонятый, туда же пошел бы?
Колвин промолчал.
— Вас, работников «Гага–24», осталось всего трое. Один еще служит, второй, как и ты, на пенсии. Так вот, теми двумя, не буду пока называть фамилий, уже интересовались, пытались подкатиться. А раз слушок гуляет, то, сам знаешь, шила в мешке долго не утаишь…
— Да что утаивать–то! — опять резко ответил Колвин. — Кого они хотят, всадников без головы, что ли? Я же сказал: есть две проблемы — энергетика и мозг! Если первую я могу решить, то вторая…
— Вторая тоже решаема, Антон, — произнес Барташов. — Вот через этот чипсет. — Он залез пальцами в нагрудный карман и достал оттуда запаянный полиэтиленовый пакетик с микросхемой, у которой оказались очень своеобразные выводы — не в виде паучьих лапок, как для пайки, а с набором крохотных, почти микроскопических зажимов, какие используют в микрохирургии. — Это блок–адаптер, своего рода переходник, между головным мозгом и любой адекватной телу конструкцией, — произнес он в гробовой тишине. — Японская разработка, которой грош цена без твоей технологии самодостаточных сервоприводов. Сейчас они бахвалятся тем, что пришили голову овцы на электромеханический аналог тела и это псевдоживотное не только живо, но и исправно жрет…
Антон почувствовал, как вдруг помутилось в голове, а пальцы мелко задрожали, когда он потянулся к чипсету…
Неужели это возможно?
— Как?! — хрипло выдавил он, не коснувшись полиэтиленового пакета, словно страшился его содержимого.
— Просто до безобразия, — ответил генерал, исподволь наблюдая за своим бывшим командиром. — Самые сложные процессы нервной деятельности происходят в мозгу… Имитировать его работу действительно не по силам современной электронике, но результат этой высшей нервной деятельности всегда один — цепочка возбуждения, сигнал, транслируемый от мозга через центральную нервную систему к определенному органу. Японцы сделали буквально следующее — они замкнули все сигналы от мозга на компьютер и принялись отслеживать, что чему соответствует, а потом, когда нашли твердые аналогии, то создали вот этот блок–коммутатор, который преобразует нервное возбуждение в простой сигнал сервоприводному механизму.
Колвин, который в свое время немало поломал голову над данным вопросом, протестующе вскинул руки.
— Знаю, что скажешь… Знаю. Это опытный образец, большинство возбуждений пропадает впустую, нет внутренних органов, коим они адресованы, больше миллиона комбинаций они просто проигнорировали, не разгадав адресатов, обратной связи фактически нет. Но, Антон, разве боги горшки обжигают? Я своими глазами видел — ходит эта овца, и жрет, и все прочее…
Глаза Антона Петровича вдруг посерели, выцвели, не то от выпитой водки, не то от тех мыслей, что бродили в его голове в эти минуты.
— Коля… — наконец хрипло выдавил он. — Ты предлагаешь мне сделать зомби, я правильно понимаю? Сервоприводную машину с человеческим мозгом, у которого окажутся невостребованными девяносто процентов функций… Для чего?! Чтобы утереть нос американцам?!
Барташов поморщился, словно его посетил внезапный приступ зубной боли.
— Антон, ты знаком с таким термином, как «гонка вооружений»? — после некоторой паузы спросил он.
— Ну? — поднял взгляд Колвин.
— Так вот, «холодная война» официально, де–юре, так сказать, окончилась при Горбачеве, но де–факто шла и идет по сей день. Я знаком со статистикой и знаю, сколько позиций мы безнадежно потеряли. Понимаешь, безнадежно. Это значит — без шанса вернуть себе то мировое положение, какое занимал Советский Союз. Сейчас начинается раскрутка нового витка технологий, и это шанс для России. Мы должны хотя бы раз посадить Штаты на задницу, дать им понять, что они не являются безраздельными владыками постперестроечного мира, что мы тоже сильны, велики не в меньшей степени и скидывать Россию со счетов слишком рано.
— Ну, хорошо… — Антон поднял седую голову и взглянул на чипсет так, словно это был не кусочек кремния с хитро проштампованными микроскопическими металлизированными дорожками, а некий сгусток проказы, один вид которой заставлял гулять по позвоночнику крупную дрожь… — А кого ты собираешься сделать… — он замялся, подбирая слово, — ну этим… киборгом?
— Да навалом кандидатур, не беспокойся. Мало ли людей без роду–племени расплодилось за эти годы на улицах. Не переживай, Антон Петрович… — Он вдруг осекся, взглянув в посеревшее и осунувшееся лицо Колвина.
— Знаешь–ка что, замполит? — чуть привстав, не своим голосом произнес Антон, глядя в лицо своему бывшему заместителю по политической части. — Иди–ка ты отсюда подобру–поздорову, как и пришел. Набери себе отморозков с улицы, они по интеллекту как раз сойдут под твоих желанных киборгов, раскрась их как положено и показывай Штатам, авось напугаешь! А я в этом участвовать не буду, ты понял?!
— Дурак ты, Антон Петрович… — тяжело вздохнул Барташов, вставая. — Дураком прожил, дураком и помрешь… А жаль… — Он повернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу.
— Эй! — окликнул его Колвин, пальцы которого еще дрожали от гнева. — Забери это, — он указал на упаковку с чипсетом.
— Не напрягайся, пусть лежит. На нее японцы сделали патент, там нет никаких коммерческих или военных тайн. Может, что надумаешь, так звони. — Он демонстративно воткнул в щель между досками вагонки, которой был обшит коридор, свою визитную карточку и, не прощаясь, вышел.
Было слышно лишь, как хлопнула входная дверь да взвыл за окном злой и колючий декабрьский ветер.
На следующий день, рано утром, Антон Петрович Колвин впервые за последние годы покинул обжитой коттедж в поселке Гагачьем.
Он возвращался в свою квартиру в Москве, и на душе у отставного генерала было муторно, как никогда.
Во внутреннем кармане добротного зимнего пальто лежал запаянный в прозрачную оболочку небольшой, уместившийся бы на ладони ребенка чипсет…
Прошлое…
К удивлению Лады, попрошайничать в переходе без стоящей за спиной матери оказалось весьма проблематично. Одно дело — опустившаяся старуха с дочкой–инвалидом, а другое — подросток, пусть хромой и некрасивый, но вполне трудоспособный, того самого возраста и вида, когда бездомные, прижатые жизнью девочки начинают отдаваться первому встречному просто за кусок хлеба…
Лада не понимала этой разницы и не думала о ней. Она жила сиюминутными желаниями, почти как зверь, не задумываясь о «завтра», не отличаясь ни особым интеллектом, ни какими–то способностями к абстрактному мышлению. Эти понятия прошли мимо нее, растворились в зловонных лужах коллектора, подменившись простым и жестоким опытом выживания.
Неудивительно, что в первый же день ее забрал наряд милиции, и девочка, к немалому своему удивлению, оказалась в приемнике–распределителе для несовершеннолетних.
Это место поначалу почудилось ей чуть ли не раем на земле. Жесткая кровать с металлической сеткой, грубые, но чистые простыни, набитая ветошью подушка… Лысые мальчики и девочки, злые, жестокие, — маленькие звереныши, — они тоже показались ей поначалу сродни ангелочкам, беззаботно порхающим вокруг…
Конечно, сознание Лады не облекало ощущения именно в такие мысли — окружающее воспринималось только на уровне чувств, но разве мог удивить ее мирок приемника–распределителя с его почти тюремными законами и скудными условиями существования после многих лет, проведенных в прелой бетонной коробке подземного коллектора, питания объедками и каждодневного насилия?
Нет, первые дни она просто отдыхала и духовно, и физически.
Трудности начались позже, когда ее вместе с группой похожих на нее детей этапировали в один из подмосковных интернатов усиленного режима для трудновоспитуемых подростков.
Раньше Лада не задумывалась о многом, что являлось очевидным для окружающих ее людей. Здесь же ей быстро и болезненно дали представление о трех вещах: во–первых, она оказалась тупой, во–вторых, уродливой и, наконец, в–третьих, за все нужно платить — и за относительно чистое белье, и за еду, и за то, что ей, не то издеваясь, не то сопереживая, растолковали два первых постулата ее новой жизни.
Для девочки настали в полном смысле этого выражения «черные дни». То, что раньше ощущалось ею подспудно, в виде туманных образов и понятий, робко толпящихся где–то на пороге неразвитого сознания, теперь вдруг окрепло, вырвалось из темных глубин и с ужасающей скоростью начало обретать зловещие формы понимания того, кто она есть на самом деле…
Маленькое, тупое, уродливое ничтожество…
Неудивительно, что в пятнадцать лет она впервые заплакала, уткнувшись лицом в жесткую казенную подушку.
А потом вдруг наступил слом, как в тот памятный день, когда умерла мать.
…Вечерело. За зарешеченным окном первого этажа резкий осенний ветер рвал пожухлую листву деревьев. Сентябрь 2020 года выдался дождливым, ветреным и холодным. Лада лежала на голых нарах карцера, куда угодила за провинность на уроке, и смотрела в белый шершавый потолок.
Учеба давалась ей с неимоверным трудом, школу она ненавидела. Однако особо выбирать не приходилось, обстановка не располагала. Любое сопротивление со стороны строптивой ученицы каралось жестоко и немедленно, и Лада, сама того не желая, за полтора года, что провела в стенах интерната, приобрела элементарные понятия о многих вещах. Она узнала, что такое гигиена, нормальная одежда, усвоила азы понятий об обществе, взаимоотношениях между людьми, деньгах, научилась читать и писать…
Она повзрослела, и душа ее покрылась черствой коркой.
Парадокс — чем больше она узнавала об окружающем, тем более туманным и противоречивым становился мир…
…С сухим щелчком в замке двери дважды провернулся ключ. Металлическая дверь карцера протяжно скрипнула на петлях.
Лада демонстративно закрыла глаза.
Она была упряма и не хотела никого видеть.
По бетонному полу прошелестели шаги, рука коснулась ее плеча, настойчиво встряхнула.
— Вставай, поговорим.
Ей пришлось подчиниться. Сев на нарах, она оперлась руками о грубый стол, что стоял рядом.
— Объясни, Лада, зачем ты это сделала? — спросила усевшаяся напротив женщина средних лет, с усталым, вечно осунувшимся лицом. Это была Мария Ивановна, воспитатель того отряда, в котором числилась Лада.
Речь шла о голубе.
Несколько дней назад кто–то из надзирателей нашел его в кустах, около символического периметра, что окольцовывал здание интерната. Птице кто–то подранил крыло, да и в облезлом хвосте не хватало нескольких перьев. Голубь ковылял по асфальтированному плацу, перед строем одинаковых, коротко стриженных пацанов и девчонок.
Он сразу не понравился Ладе. Во–первых, вокруг птицы было слишком много суеты, которая по большей части являлась простой показухой — это Лада научилась тонко и безошибочно распознавать еще в метро. Наверное, единственное, чему научила ее нищенская жизнь, — это тонко различать фальшь, натянутость в человеческих голосах и жестах. А во–вторых, к обеим ногам голубя пристали засохшие, уродливые куски его собственного помета…
Здесь, в интернате, она пристрастилась к чистоте. Казалось бы, Лада всю свою сознательную жизнь провела в вонючем отстойнике, среди гниющего от влажности тряпья, и грязь уже не должна была вызывать у нее никаких отрицательных эмоций, но случилось как раз обратное — девочка с неизъяснимым наслаждением мылась, следила за своей одеждой и сторонилась неопрятных сверстников…
Засохший на лапах голубя помет неприятно подействовал на нее, всколыхнув непрошеные воспоминания. Лада отвернулась, пряча лицо от порывистого ветра, в то время как другие дети обступили злополучную птицу; учительница насыпала хлебных крошек прямо на плац, и голубь клевал их, цокая по асфальту засохшим на ногах дерьмом.
Лада стояла чуть в стороне, равнодушно глядя в сторону синеющего поодаль, за забором леса.
Кроме грязи и нечистот, она патологически не переносила фальши. Во многих вопросах ей не хватало знаний и жизненного опыта, но оттенки витающих вокруг чувств она ловила с отточенной болезненностью, сама не радуясь этому своему дару…
— Лада, ты почему не подходишь? — настиг ее голос учительницы. — Иди сюда. — Та подняла голубя и сунула его в руки девочки. — Смотрите, дети, он больной, голодный и несчастный. Мы будем его кормить, и он поправится. Люди должны помогать братьям своим меньшим, любить и беречь их…
Назидательный голос учительницы бился в ушах Лады, и она вдруг ощутила, как мочки этих самых ушей горят огнем…
Голубь ловко извернулся в ее ладошках и, вытянув насколько можно свою шею, клюнул ее в оголенное запястье, торчащее из короткого рукава старого, поношенного демисезонного пальто…
Пальцы Лады сжались сами собой. Голубь вдруг растопырил клюв, но ничего не вырвалось из его пережатого горла.
Тушка с растопыренными в агонии крыльями, чем–то похожая на маленького больного орла со случайно виденного Ладой герба какой–то иностранной державы, с мягким шлепком упала на потрескавшийся асфальт казенного плаца.
Она стояла, плотно сжав побелевшие губы, и смотрела прямо в глаза онемевшей учительницы.
…Точно так же, как и сейчас.
Пустой, выцветший взгляд девочки приводил сидящего напротив педагога в полное замешательство, вызывал неприятное чувство озлобленности против ребенка.
Проработав тридцать лет в детдомах, трудно сопереживать каждой отдельно взятой судьбе.
— Ну, ты объяснишь мне? Лада медленно подняла голову.
— Так было лучше… для него, — неожиданно произнесла она, вновь опуская взгляд.
Подобный ответ мог привести в замешательство кого угодно.
В нем не слышалось ни злобы, ни каких–то иных чувств — только усталое равнодушие, будто этот ребенок прожил не одну жизнь, а множество тоскливых, многотрудных существований теснилось в его памяти, давая право так спокойно судить — кому жить, а кому нет…
— Ну, знаешь ли!.. — Учительница (или просто надзиратель?) резко привстала, заставив Ладу непроизвольно втянуть голову в плечи. — Ты сама–то думаешь, что говоришь?! Ты же девочка, женщина, будущая мать! — Штампованные, заученные до тошнотворного автоматизма фразы посыпались на Ладу как горох, барабаня по маленькому, потерявшему всякое чувство реальности мозгу, отскакивая от него, как и положено твердым горошинам…
Через сутки, когда ее выпустили из карцера и разрешили вернуться в класс, она, дождавшись традиционной послеобеденной прогулки, совершила побег.
Никто не успел опомниться — девочка, которая только что находилась в толпе ребят, вдруг ни с того ни с сего оттолкнула стоявшего у ворот тучного прапорщика внутренней службы и целеустремленно побежала к синеющему неподалеку лесу…
Это был самый настоящий «побег на рывок» — так поступали заключенные в зонах, когда нечего больше терять и орлянка с автоматным стволом казалась выходом более предпочтительным, чем возвращение в барак…
Лада бежала, спотыкаясь и падая, но в отличие от взрослых, которые пытались обрести таким образом свободу, за ее спиной не щелкали затворы и хриплое, жаркое дыхание караульных псов не настигало ее.
Девочку провожал лишь изощренный мат поднявшегося наконец на ноги прапорщика да оторопелый взгляд педагога–надзирателя…
* * *
Весна 2028–го пришла, как обычно, в срок.
Мартовский ветер дул порывами, волнуя голые ветви деревьев, на которых кое–где начали набухать клейкие почки; ноздреватый снег еще держался, но сугробы почернели, вытаивая скопившийся в них за зиму мусор, через решетки ливневой канализации звонко рушилась в узкие бетонные колодцы талая вода.
Прохожие, что спешили по своим делам, еще не расстались с зимней одеждой, но машины уже расплескивали в не чищенных от снега переулках грязную талую кашу, вызывая брань жмущихся к стенам домов пешеходов.
В одной из таких тихих, ничем не примечательных улочек и случилось то событие, что в корне изменило впоследствии жизнь многих людей.
Тут на газоне перед старым домом с крепкими кирпичными стенами и свежевыбеленным фасадом торчал тройной пень, оставшийся от сваленного несколько лет назад тополя.
Те, кто ходил на работу именно по этой улице, успели привыкнуть к сухощавому, седому старику, который сидел на плоской дощечке, прибитой к среднему пню, и с отрешенным видом наблюдал, как две собаки в ошейниках бегают вокруг, расплескивая кашу талого снега. Пока две овчарки резвились, разминая лапы, он думал о чем–то своем, обращая на своих подопечных внимание только в те моменты, когда одна из собак подбегала к нему и тыкалась носом в ладонь, требуя ласки.
Такую картину можно было наблюдать изо дня в день, и многие прохожие, чей маршрут постоянно пролегал здесь в утренние или вечерние часы, машинально кивали старику, словно тот был их старым знакомым.
Он же, постоянно погруженный в какие–то ведомые лишь ему одному мысли, рассеянно кивал в ответ, — но только в том случае, если замечал приветствие. По облику этого человека трудно было судить о роде его прошлых занятий и социальном положении — одежда старика не казалась бедной, но та отрешенность, с которой он смотрел в одну точку на каменной стене здания напротив, делала его образ сродни огарку оплывшей стеариновой свечи, которому, если зажгут, гореть минуту или две, не больше. Видимо, он хорошо осознавал собственный возраст и не ждал никаких чудес ни от природы, ни от жизни, ни от людей. Все, что могло с ним случиться, уже произошло в прошлом, а теперь ему оставалось только сидеть, вдыхать чуть горьковатый весенний воздух, не загадывая наперед, сколько еще лет отпущено ему в этом мире…
Это утро начиналось для него как обычно.
Сев на прибитую к пню доску, он отцепил поводки собак, и те весело, наперегонки кинулись бежать вдоль тротуара.
Мимо прошелестела покрышками иномарка, звонко процокали по оголившемуся из–под снега асфальту женские каблучки. Воздух этим ранним утром казался особенно чистым; он нес сладкие флюиды весны, и на душе у Антона Петровича было спокойно, даже отрадно… Хотелось просидеть так весь день, не возвращаясь в запыленный сумрак квартиры.
С того памятного зимнего вечера, когда ведомственная «Волга» подкатила к двухэтажному коттеджу в поселке Гагачьем, прошло без малого три с половиной года.
Никто не тревожил больше отставного генерал–майора Колвина ни визитами, ни просьбами…
Тоскуя в неуютной холостяцкой квартире, ощущая вакуум полнейшего одиночества и забвения, он обзавелся двумя щенками немецкой овчарки, заботы о которых, как и ежедневные вынужденные прогулки, заполняли его жизнь.
Смириться со своим положением пенсионера, оставшегося не у дел отставного военного, оказалось тяжело, но, возможно, и наслоения времени постепенно притупили разочарование из–за несбывшихся мечтаний и прожитой, как ему казалось, большей частью попусту жизни. Детей у Колвина не было, жены тоже. Только две эти собаки как могли скрашивали внезапно подступившую старость…
Задумавшись, он не заметил, как в конце улицы появилась чуть прихрамывающая на одну ногу молодая женщина.
Одета она оказалась сверхбедно — во что придется, но выглядела на удивление опрятно. Собаки Колвина, бросив возиться друг с другом, навострили уши, глядя в сторону одинокой прохожей и втягивая холодный воздух влажными черными ноздрями.
Она остановилась, в первый момент испугавшись вида двух вставших в стойку овчарок. Ее взгляд метнулся от собак к хозяину, который сидел на пне, вполоборота к ней, явно о чем–то задумавшись и не видя происходящего.
Она не стала окликать его, а присела, вытащив из кармана старого, застиранного пальто кусок хлеба, заботливо завернутый в подобие носового платка.
Овчарки, не сговариваясь, с двух сторон подошли к ней, напряженно втягивая воздух.
Лада разломила кусок хлеба надвое и протянула им, заглядывая в черные умные глаза собак. Сделала она это совершенно естественно, не напрягаясь, словно этот коричневатый брусок хлебного мякиша не являлся ее единственной едой на сегодняшний день, а был припасен специально для двух черных как смоль овчарок с лоснящейся на загривках шерстью.
В этот момент Антон Петрович наконец оглянулся, спохватившись, что уже давно не видит и не слышит своих подопечных.
Его глазам предстала довольно странная, по меньшей мере не свойственная будням картина: обе собаки жевали хлеб, аккуратно подбирая его с ладоней присевшей на корточки перед ними очень бедно одетой молодой женщины.
Ее лицо можно было бы назвать красивым, если б не приподнятая к носу верхняя губа, — даже легкая, испуганная улыбка, блуждающая по ее чертам, не могла скрасить, а только усиливала врожденное уродство.
Антон Петрович привстал.
Заметив движение, Лада вскинула голову.
— Извините… они не хотели меня пускать…
У Колвина шевельнулось какое–то смутное воспоминание.
Где же он видел это лицо… уж не у подземного ли перехода?..
Бродяжка? Нищенка? Но почему тогда ее одежда выглядит так, словно за ней ухаживают каждый день? Что–то в образе этой молодой, изуродованной при рождении девушки не вязалось в его сознании с понятием о грязных, замызганных попрошайках, что сновали меж коммерческих киосков у ближайшего метро или толклись у входа в вестибюль станции.
Посмотрев на хлеб, который доедали его собаки, и чистую тряпочку, лежащую на коленях девушки, он вдруг отчетливо понял, что у нее не может быть лишнего куска хлеба, припасенного для собак .
Колвину вдруг стало неуютно и неудобно, словно это он заставил ее поделиться с собаками последним…
— Да нет… это, видимо, мне нужно извиняться за своих оболтусов… — произнес он, вставая с пня, и тут вспомнил, где и когда видел ее… Пару раз она промелькнула на грани его сознания, там, где откладывались лица случайно проходящих мимо по улице людей. Он даже вспомнил, что она немного прихрамывает.
— Джек, Сингар, ко мне! — строго произнес он, обращаясь к собакам.
Овчарки подошли к хозяину, отчего–то виновато поджав хвосты.
— Ну… я пойду, ладно?
Этот робкий вопрос вызвал в душе Колвина целую гамму чувств.
Откровенно говоря, он, как и большинство людей, недолюбливал бродяг и нищих, но эта девочка… или женщина слишком рез, со диссонировала с укоренившимся в сознании образом уличной попрошайки. Если б не ее одежда, то Антон Петрович ни за что бы не причислил ее к данному классу.
Раньше, при входе в метро, он неизменно давал мелочь, скопившуюся в карманах пальто, тем серым, убогим личностям, что толпились возле входа в вестибюль. Пока он находился в силе, был, как говорится, «при делах», Колвину ничего не стоил этот жест, а взамен он получал некое душевное спокойствие, равновесие, что ли.
Вернувшись в Москву после долгого отсутствия, он не нашел никаких радикальных перемен около станций метро, разве что маленькие коммерческие ларьки сменились на более просторные остекленные павильоны. Все так же у входа торговали цветами и газетами, там же сидели нищие. Он по привычке опустил руку в карман пальто, но мелочи там не нашлось, и он сунул в протянутую к нему руку неразменную десятку.
Через пару часов ему вновь понадобилось съездить в город, и он, подходя к станции, увидел ту самую бабку, которой дал деньги. Она валялась в вонючей луже у пивного павильона, а народ брезгливо обтекал ее с двух сторон, как течение реки раздваивает русло, чтобы обогнуть отмель и вновь слиться.
На душе у Кол вин а вдруг стало так гадостно, что он мысленно зарекся давать кому попало деньги. Не то чтобы ему было жаль их, а просто противно это профессиональное двуличие — с одной стороны, жалобный дрожащий голос, умоляющий о подаянии голодному человеку на кусок хлеба, а с другой — пожилая женщина, валяющаяся в собственных нечистотах…
Пока он размышлял, Лада встала, отряхнула полу старенького демисезонного пальто, на которую одна из собак оперлась лапой, и, ни слова не говоря, собралась идти дальше, по своим, неведомым Колвину делам.
— Постой!.. — неожиданно для самого себя окликнул он девушку. — Ты торопишься?
Очевидно, для нее это был совершенно риторический вопрос.
Антон Петрович посмотрел на нее, заметил, как легкая тень скользнула по чертам изуродованного пьяными генами лица, и предложение, готовое сорваться с его губ, вдруг застряло в горле. Он хотел сказать: «Пойдем, я тебя накормлю», но вдруг отчетливо понял, что ее обидит такая формулировка… «Что за чушь…» — растерянно подумал он, уже совсем не радуясь своему внутреннему порыву, но все же произнес, поражаясь натянутости и чуждости своего собственного голоса:
— Может быть… мы пообедаем… вместе?..
Девушка остановилась, не сумев скрыть ни своего удивления, ни замешательства. По ее глазам нетрудно оказалось понять, что она действительно голодна, но ответ пришел не сразу, как на то подсознательно рассчитывал Колвин. Она стояла перед ним в явном сомнении.
«Что она пытается изобразить из себя? — вдруг уже почти неприязненно подумал Антон Петрович. — Сейчас не семнадцатый год прошлого века, когда бывшая воспитанница пансиона благородных девиц могла запросто оказаться на улице голодной и оборванной…»
— Хорошо… — Ее голос прозвучал неожиданно глубоко и взволнованно, будто слова Колвина, произнесенные скорее из вежливости, нежели из истинных, идущих от самого сердца чувств, нашли неожиданный, а быть может, долгожданный?., отклик в ее душе. — Если вы приглашаете…
— Конечно, приглашаю.
Было в ней что–то необычное, какая–то изюминка, не то в голосе, не то в тени от улыбки, что вопреки всему блуждала по ее лицу, не то во влажном блеске не по годам серьезных глаз…
Откровенно говоря, Колвин злился на самого себя, достав из кармана свисток и подзывая собак его резкой трелью.
«Ну, что, старый филантроп, доволен?» — мысленно спрашивал себя он, глядя, как обе овчарки наперегонки несутся к нему.
Прицепив поводки к их ошейникам, Антон Петрович выпрямился, посмотрев на свою новую знакомую.
— Тебя как зовут? — вдруг запоздало спохватился он.
— Лада.
— А меня Антон Петрович. Пойдем, нам туда, — он указал рукой на входную дверь в подъезд.
Его уединение, столь тщательно им культивируемое, оказалось нарушено самым странным и внезапным образом.
Впрочем, Колвин, успокоившись, решил не обращать внимания на свой великодушный порыв. В конце концов, что за беда, — покормит он девочку и отпустит. Красть в его квартире особенно нечего, да и бюджет отставного генерала вполне выдерживал обед на две персоны…
* * *
Отомкнув дверь, он пропустил в квартиру собак, жестом пригласил войти Ладу, а сам переступил порог последним.
Овчарки, освободившись от поводков, тут же бросились на кухню, к миске, где их ждал завтрак.
Колвин снял пальто, повесил его во встроенный шкаф, занимавший одну из стен прихожей, кряхтя разулся. Сунул ноги в домашние тапочки.
— Сейчас посмотрим, что нам бог послал… — Он оглянулся. — Ты раздевайся, — он кивнул на пустые вешалки в шкафу. — Пальто туда, вот тебе тапочки…
— Извините, Антон Петрович, а может, я так? — вдруг спросила она. — Только переобуюсь?
— Да что за церемонии на самом–то деле? — Колвин, видя, что она застыла в мучительной нерешительности, и совершенно не понимая причин этой стеснительной робости, протянул руку, — безо всякой задней мысли, конечно, — и расстегнул одну из пуговиц ее пальто.
Он физически ощутил, как она вздрогнула, сжалась, и та внезапная перемена, что произошла с ее глазами, лицом, оказалась столь разительна, что Колвин тоже вздрогнул, невольно опустив руку.
Один раз он видел подобное выражение в глазах собаки, когда несправедливо наказал ее, вытянув поводком вдоль хребта. Осмысленное чувство ярости, неприятия, готовности дорого взять за свою честь или, по крайней мере, за то, что под ней подразумевается.
— Не надо, — твердо, но безо всякой злобы произнесла она, расстегивая пальто. — Я сама.
Она отвернулась, вешая одежду, а Колвин весь сжался, похолодел внутри, когда понял, что не только кусок хлеба был ее единственным достоянием…
Под пальто не было ничего, кроме заштопанной в нескольких местах теплой ночной рубашки, какие носят зимой и летом вечно зябнущие в силу своего возраста старушки.
Лада повернулась, не пряча взгляда, и спокойно произнесла:
— Извините, Антон Петрович, я думала, будет лучше, если остаться в пальто. Я не могу носить грязную одежду… — внезапно призналась она, и по ее глазам было видно, что эта странная во всех отношениях девушка сказала немного больше, чем хотела.
У Колвина перехватило дыхание, но не от вида округлостей молодого тела, которые тонко прорисовывала плотно облегающая фигуру ткань, а от запоздалого внутреннего стыда.
Не суди, да и несудим будешь…
Он молча развернулся, прошел в ванную комнату, и оттуда вдруг раздался его голос:
— Ладушка, подойди сюда!
Она не надела тапочки, и по линолеуму коридора мягко прошелестела ее прихрамывающая поступь.
В глазах девушки блеснула предательская влага, которая была удалена, вытравлена одним резким движением перед самым порогом ванной комнаты. Неизвестно, что явилось причиной — вырвавшееся у Кол–вина виновато–отеческое «Ладушка» или просто ужасное, болезненное напряжение происходящего, но вошла она спокойно, с твердым, даже немного жутковатым выражением на искаженном лице…
— Вот… — Колвин осекся, напоровшись на ее взгляд, и рука с теплым халатом повисла в воздухе. — Держи. — Отбросив сомнения, он сунул халат ей в руки и внезапно добавил: — Можешь включить горячую воду. Ты моя гостья. А я пока пойду посмотрю, чем мы будем обедать.
* * *
Застыв посреди ванной комнаты, как грубо и неумело сработанный манекен, она, не шевелясь, напряженно всматривалась в собственное отражение, что в полный рост демонстрировало ей зеркало, прикрепленное к стене рядом с раковиной обычными, чуть побитыми ржавчиной металлическими креплениями.
Было ли у нее свое, сокровенное представление о чуде?
Скорее всего, что нет…
В ней присутствовала та гармония, когда душа и тело являются зеркальными отражениями друг друга. Как черты ее лица оказались изломаны прихотью искалеченных алкоголем генов, так и душа Лады пребывала в стадии осколков кривого зеркала, что отражают лишь искаженные кусочки реальности, не в состоянии объять картину в целом.
Не важно, что за ужас предлагал ей день сегодняшний: или потные объятия извращенца, или наполненную паром и запахом нечистот мойку огромного фешенебельного ресторана, или промозглую улицу с утлой защитой из картонных коробок из–под импортной телеаппаратуры, — везде Лада воспринималась окружающими как нечто странное, и не за ее внешний вид, а именно за то, что, дав жесткий отпор какому–нибудь пьяному насильнику в темном переулке, она, поправив растрепанные в схватке волосы, и машинально выковыривая из–под ногтей чужую кожу, уходила, не матерясь, не проклиная обидчика, не издеваясь над поверженным, и по чертам ее лица минуту спустя уже блуждала легкая тень сентиментальной улыбки.
Она могла убить, если ее прижимали спиной к стене или загоняли в угол, но зло не скапливалось в ней, скатываясь по наружной оболочке, как дождевые капли по вощеной бумаге…
Сейчас, стоя у зеркала, она не знала, что ей делать — бежать ли отсюда сломя голову или же остаться.
Инстинкты кричали — беги. Ее жизненный опыт не предполагал нормального развития событий. Квартиры, в которых ей доводилось бывать раньше, как правило, являлись более убогими, и приводили ее туда по большей части силой…
Она в нерешительности стояла перед зеркалом, глядя на свое, совершенно незнакомое, как оказалось, лицо, и слезы вдруг брызнули из глаз сами по себе, сбегая по щекам крупными горячими градинами.
Лада быстро задушила их.
Крутанув барашек смесителя, она болезненно ощутила, как упругая струя горячей воды ударила в дно чугунной ванны, разлетаясь гудящими брызгами.
* * *
Антон Петрович возился на кухне, готовя обед, когда хлопнула дверь ванной комнаты и по линолеуму прихожей зашлепали босые ступни ног.
— Надень тапочки! — машинально напомнил он и вдруг спохватился, осознав, что она — не одна из его овчарок, а девочка с улицы и не стоит разговаривать с ней так, словно Лада жила тут с самого рождения. Он просто позвал ее с целью накормить, дать возможность нормально вымыться… и нечего делать из данной ситуации проблему…
Колвин вдруг поймал себя на том, что рассуждает так, будто он — молодой офицер, пригласивший в дом случайную знакомую. «Господи, какая чушь… — подумал Антон Петрович. — Совсем, брат, в маразм впадаешь…»
Было от чего.
Эти едва слышные шаги всколыхнули в нем целый сонм противоречивых чувств. Он вдруг кожей ощутил пыльную пустоту трехкомнатной квартиры, которая навалилась со всех сторон, сжала, словно стальной обруч, сухие старческие виски.
Жизнь неумолимо подкатилась к своему финалу. Нож в пальцах Кол вина задрожал. Эта пустота останется с ним, будет преследовать до самой смерти. Когда–то он полушутя говорил, что лучший его друг это он сам. С собой не поругаешься, себя всегда и во всем понимаешь…
Оказалось, что нет…
Чтобы осознать это, нужно было почувствовать разницу между цоканьем собачьих когтей и мягкой босой поступью человека…
* * *
Было уже одиннадцать часов утра, когда Колвин пригласил Ладу за стол.
Их поздний завтрак, или ранний обед — можно называть как угодно, — состоял из вермишели быстрого приготовления с китайскими иероглифами на пластиковых баночках, нарезанных дольками помидоров, двух кусков холодного мяса сомнительной свежести, извлеченных из вакуумной упаковки, и крепкого, курящегося легким паром кофе.
«Не густо для престарелого филантропа…» — мысленно упрекнул сам себя Колвин.
В отличие от него Лада, сидящая напротив, по другую сторону кухонного стола, находила эти блюда не просто достойной, а восхитительной заменой тому куску черствого хлеба, что пришлось ей скормить двум вставшим в напряженную стойку собакам.
Поначалу они ели молча — Колвин не находил, что сказать, а Лада просто не умела поддерживать сколь–либо непринужденную беседу за столом — не было у нее такого жизненного опыта.
— Ну, расскажи мне что–нибудь, — первым нарушил молчание Антон Петрович, когда легкое, ритмичное постукивание вилок о тарелки стало для него совершенно гнетущим и непереносимым.
— Про что, Антон Петрович? — Рука Лады замерла в воздухе.
— Ну хотя бы о том, где ты живешь? Есть у тебя дом?
Она утвердительно кивнула, донеся наконец вилку до рта.
— Есть, — спокойно ответила Лада, прожевав кусок мяса. — В гаражах, недалеко отсюда.
— То есть как?.. — поперхнулся Колвин.
— Ну, сгорел гараж, — терпеливо пояснила Лада. — Это недалеко отсюда. Никто туда не приходит больше, рядом кусты и ручеек… — словно оправдываясь, произнесла она. — Я натаскала туда коробок от магазина… — Она улыбнулась так непринужденно, что у Антона Петровича перехватило дыхание от этой улыбки и той непосредственности, даже скрытой гордости, что прозвучали в голосе девушки.
Он отвел глаза, внезапно осознав, что ему страшно смотреть на нее, и не из–за врожденных дефектов внешности, а из–за того, что скрывалось за маской плоти.
Иногда, оказывается, достаточно нескольких слов, фраз, чтобы сущность человека вышла наружу. Колвин никогда не причислял себя к разряду психологов, но сейчас и для него, старого, замкнувшегося в себе солдафона, вдруг стало ясно, что сидящая напротив него девушка сама не понимает, сколь зла ее судьба…
Но таких, кто ведет страшную жизнь под внешним лоском зеркальных витрин больших городов, тысячи, если не десятки тысяч, и все они люди своеобразного, злого, неблагодарного склада характера, сиюминутные эгоисты, существующие по закону трущоб, который если не переплюнул пресловутый закон джунглей по статистике выживаемости, то уж по своей жестокости и беспринципности — точно обогнал.
«Вот как странно оборачивается судьба…» — со смятением и внутренним страхом подумал Колвин, подняв взгляд на Ладу, которая пила кофе, обняв зябкими ладошками большую фаянсовую кружку из сервиза. В этот момент край кружки полностью скрыл дефект ее лица, и было видно только правильные черты, обрамленные влажными после купания волосами. На лице девушки в этот момент выделялись серые, состарившиеся, как и у него, глаза, вокруг которых вопреки возрасту уже наметились первые морщинки…
Он вспомнил, как напряглась Лада, когда он протянул руку к пуговице пальто, ее стыд и смущение, вызов, гневную готовность идти до конца…
Разве может быть у уродливой бродяжки, взращенной в недрах большого города, столько не свойственных ее касте чувств? Или она, сама не осознавая того, и есть тот самый пресловутый цветок, что распустился на зловонной свалке, подставляя зябкому солнцу свои изуродованные нечистотами лепестки?
Взгляд Колвина упал в коридор. Длинный, темный, пустой коридор его квартиры, откуда в пыльные комнаты вели плотно запертые двери.
Тишина и затхлость квартиры вновь навалились на него, заставив, буквально выдавив из него эту простую, но далеко идущую фразу:
— Может, ты останешься у меня… хотя бы ненадолго? Лада вздрогнула, поставила кружку и вскинула на него удивленный, полный скрытого подозрения взгляд.
— А что я должна буду делать? — негромко спросила она.
— Ничего. — Колвин сам поражался тому, что говорил, но слова исходили скорее от сердца, нежели от разума. — Просто поживи…
* * *
Есть в жизни моменты, которые не суждено забыть. Никогда.
Лада не понимала, что происходит с ней. Творящееся вокруг казалось чем–то неестественным. Она не могла просто так допустить в свое сознание мысль об элементарной человечности — скорее этот термин был попросту неведом ей, хотя подобное чувство, естественно, присутствовало в ней самой, просто оно оказалось сначала задавлено прессом жизненных обстоятельств, а потом не востребовано.
В детстве ей никто и никогда не рассказывал сказок.
Ограниченный кругозор Лады вмещал в себя грязный опыт выживания в городских трущобах — она могла бы много поведать психиатру или автору мрачных романов о падении человеческой души, но осознать мотивы поведения Колвина оказалось выше ее сил. Встав из–за стола, Лада ощутила себя совершенно беззащитной, загнанной в угол, угодившей в западню. Теплый махровый халат с чужого плеча, казалось, жег ее тело, заставляя сердце инстинктивно сжиматься от страха, — она слишком хорошо усвоила уроки, которые преподавала жизнь, и отчетливо понимала, что в конечном итоге ей за все придется платить…
Однако прошло некоторое время, в течение которого она убрала со стола, вымыла посуду, составив тарелки в стенной шкаф, что висел над раковиной, но ничего страшного не происходило.
Антон Петрович ушел в комнату, потом вернулся на кухню, держа в руках початую пачку папирос и пепельницу из толстого зеленого стекла. Прикурив, он закашлялся, перехватил брошенный украдкой взгляд Лады и произнес:
— Привык к папиросам. Ничего другого курить не могу. А ты куришь?
Она кивнула, продолжая мыть посуду.
— Извини, ничего другого дома нет. — Антон Петрович кивнул в сторону пачки «Герцеговины Флор». — Потом, попозже, может, схожу до ларьков, куплю что–нибудь помягче. Ты присядь, успеешь еще…
Лада покорно вытерла руки и села напротив Колвина. Достав папиросу, она прикурила.
Антон Петрович тоже чувствовал себя в полнейшей растерянности. Нельзя сказать, чтоб у отставного генерала не было опыта общения с женщинами, но этот случай, естественно, выходил из ряда вон…
Он так долго и сознательно культивировал свое одиночество, что теперь, когда его глухая защита от мира дала внезапную трещину в виде спонтанного порыва чувств, он растерялся. Глядя на Ладу, которая по возрасту вполне могла быть его дочкой, он переживал болезненное чувство раздвоенности: с одной стороны, частичка холостяцкой души тянулась к ней, но с другой — тут же возникал страх, — чего можно ждать от бродяжки, чьи мысли оставались для него тайной за семью печатями?
Здравый смысл подсказывал Колвину — ничего хорошего.
…Докурив, Лада аккуратно погасила окурок папиросы и встала. Вид у нее был озадаченный, напряженный. Антон Петрович взглянул на нее и вдруг увидел глаза маленького зверька, из которых исчезла та глубина, которую он наблюдал полчаса назад. Колвин чувствовал — она боится его. С лица Лады исчезло выражение осмысленности, и вздернутая верхняя губа теперь действительно казалась принадлежащей животному. Ее жизненный опыт загонял вглубь все человеческое, и Антон Петрович внезапно с болезненной ясностью осознал — она боится его намного больше, чем он ее. И чувства Лады — ее страх, скованность, готовность в любую секунду полностью трансформироваться в опасного зверька, — они имели под собой почву, которая, как справедливо подозревал Колвин, лежала вне его понимания.
Все эти мысли, достаточно быстро промелькнувшие в голове отставного генерала, выразились лишь в одном, достаточно необдуманном шаге — он кряхтя встал и произнес:
— Пойдем я покажу тебе твою комнату…
* * *
Вечером того же дня Лада лежала в постели, чувствуя через тонкую ткань непривычно чистой, красивой, невесомой ночной рубашки, как проминается под ее весом хрустящая, пахнущая свежестью, накрахмаленная в прачечной простыня, и не знала, что ей делать — бежать отсюда, прикрываясь наступившей в квартире зыбкой и обманчивой тишиной, или же просто уснуть…
Нет, она не могла спать.
С ней происходили непонятные, а потому — страшные вещи.
Однако она больше не могла напрягаться, каждую секунду ожидая какого–то подвоха. Несмотря на напряжение тела, разум Лады внезапно расслабился, и это позволило ей на мгновение забыть о гулком биении сердца, ощущениях неминуемой беды и других мыслях.
Что–то сломалось в ее душе под напором БЕЗДЕЙСТВИЯ Колвина.
Он не пытался ее использовать. Он ничего не хотел от нее.
Глаза Лады, широко открытые и глядящие во мрак комнаты, вдруг подернула горячая, непрошеная влага. Впервые за двадцать с лишним лет своей беспредельной жизни она задумалась о чуде… просто допустила в мыслях возможность его существования в злобном и жестоком мире…
Чудо… Это понятие было чуждым и не казалось непреходящим. Это… Это было то, что может кончиться так же внезапно, необъяснимо, как и началось.
Осторожно откинув одеяло, Лада бесшумно встала, коснувшись босыми ногами холодного пола. Ей было необъяснимо хорошо. Мир не перевернулся в ее покалеченной душе, — быть может, чуть–чуть смягчились его краски… Страх оставался. Он по–прежнему глодал изнутри одинокую избитую душу, но эта боль уже не казалась тупой и безысходной, как прежде, — в ней появился едва уловимый сладковатый привкус.
В темном коридоре под дрожащим язычком света от лампы–ночника холодно блеснули глаза собак. Ни одна из них не произнесла ни звука, хотя обе, не сговариваясь, проводили Ладу до самых дверей комнаты Колвина.
Она бесшумно вошла.
Антон Петрович не спал. Он лежал с открытыми глазами, вполоборота к окну, и лунный свет, падавший оттуда, делал его лицо неживым. В первый момент, увидев его, Лада испугалась — настолько бледными, нереальными выглядели черты, но он вдруг моргнул, не замечая ее, и от сердца отлегло.
Лада едва дыша повела плечами, и ночная рубашка соскользнула с них, отдав лунному свету ее обнаженную фигуру.
Да, она знала о своем врожденном уродстве. Но она также понимала, что Антон Петрович — далеко не юноша. Но самое главное, Лада вдруг ощутила пробежавшую по телу дрожь — он был первым встреченным ею человеком , и сейчас ни возраст, ни физические данные — ничего не имело ни веса, ни роли. Он дал ей то, чего она не испытывала никогда, — несколько часов человеческой жизни, в течение которых не оправдался ни один страх…
Лада знала, чем можно заплатить мужчине за доброту. Более того, впервые в жизни она хотела этого …
Именно потому, когда она скользнула под одеяло, а Колвин вздрогнул, испуганно отпрянув, Лада прильнула к нему, нашла своими губами его губы и закрыла их, предупреждая любой вопрос.
Москва. Апрель 2028 года
Весна уже повсюду вступила в свои права — снег исчез, и на влажной земле газонов, курящейся под лучами солнца легким прелым паром, зазеленела первая трава. Город отряхивался после зимы — «оттаяли» коммунальные службы, на улицах вдруг появились машины с вращающимися дисковыми щетками под днищем, которые упорно распихивали по обочинам, к краю тротуаров скопившийся за зиму мусор, поутру во дворах вдруг стали заметны дворники, сменившие серую зимнюю одежду на форменные оранжевые безрукавки.
Колвин в шутку, без тени злобы, называл их про себя «люди в оранжевых бронежилетах».
Теперь он уже больше не сидел на старом пне, глядя мимо случайных прохожих на выбеленную стену соседнего здания. Его жизнь вместе с приходом весны приобрела чуть иную, более радостную окраску.
Теперь каждое утро в соседнем парке можно было увидеть крепкого старика, который гулял по голой пока аллее в сопровождении сильно прихрамывающей девушки и двух собак, что тоже подросли, но все так же беззаботно носились, играя друг с другом, задирая попадающихся на пути кошек и вообще проявляя искреннюю радость по поводу наступившей весны и неожиданной смены наскучившего им маршрута утренних прогулок.
Отношения Антона Петровича и Лады крепли, хотя складывались далеко не так просто и безоблачно, как то могло показаться стороннему наблюдателю.
События той первой ночи перевернули души обоих.
Колвин не мог простить самому себе, что принял ее ласку, не смог воспротивиться, — наутро его жег стыд, смешанный с горькой, переворачивающей душу нежностью, — ведь Лада годилась ему в дочки… Антон Петрович вполне осознанно считал, что не имеет права пользоваться ею, но та вспышка, неистовое, последнее в жизни безумное исступление, когда он не сумел оттолкнуть, остановить прильнувшее к нему тело, изменили его как внешне, так и внутренне.
Он понимал — не случись тех безумных ночных событий, и лед между ними бы креп с каждым днем и часом — слишком далеки оказались мировоззрения, души отставного военного и девушки–бродяжки… велика между ними пропасть, которую не могло заполнить ничто, кроме рожденного внезапным безумием взаимного доверия, интуитивного, подсознательного желания иметь не только физическую близость…
Впрочем, об этом больше не было и речи. Но в душе Колвин знал — она придет к нему, только помани. Это знание причиняло ему немало муки.
Они шли по голой, лишенной листвы аллее парка. Лада держала его под руку. Собаки резвились неподалеку, вокруг было тихо, лишь редкие в этот утренний час Прохожие, спешащие на работу к девяти часам, кидали мимолетные взгляды на прогуливающуюся пару.
— …было все, — говорил Антон Петрович, продолжая разговор. — И война, и мир, как в романе Толстого… — усмехнулся он. — Знаешь, Ладушка, я прожил неплохую жизнь…
— Ага… — она улыбнулась укоряюще. — Почему же ты тогда сидел там у дома совсем один?
В первый момент Антон Петрович не нашелся, что ответить.
— Ты откуда знаешь?.. — наконец спросил он.
— Видела, — призналась Лада. — Я часто ходила по этой улице. Иногда ты даже смотрел на меня.
Колвин на минуту замолчал. Ему не хотелось ни возвращаться в своей памяти назад, ни анализировать причины собственного одиночества. В прошлом таилось много призраков, которых он просто не желал пробуждать к жизни.
— У каждого своя судьба, — вдруг, отвечая скорее собственным мыслям, нежели своей спутнице, произнес он. — У тебя ведь тоже не все складывалось гладко, и ты не можешь однозначно мне сказать, кто виноват в этом, верно?
Лада вздрогнула. Он почувствовал, как напряглась ее рука.
— Давай не будем ворошить прошлое, Ладушка. По–моему, главное то, что происходит сейчас, — ободряюще произнес Антон Петрович.
Она, не сбиваясь с размеренного, прогулочного шага, склонила голову к плечу Колвина, коснувшись щекой жесткой ткани его пальто, и искоса взглянула в лицо Антона Петровича.
В глазах Лады угадывался страх. Она, как раненый зверь, получивший короткую передышку в травле, интуитивно ощущала — что–то должно случиться. Жизнь, по ее мнению, никогда не давала ничего безвозмездно…
* * *
За окраиной парка, у старых решетчатых ворот вот уже несколько дней появлялась одна и та же машина. Она приезжала сюда очень рано, водитель парковал ее к глухой стене дома на противоположной стороне улицы, так, чтобы прохожие не смогли заглянуть внутрь через лобовое стекло. Остальные стекла машины были тонированы до зеркального блеска, и разглядеть, что творится за ними, не представлялось никакой возможности.
Никто не выходил из нее. Водитель перебирался на заднее сиденье, доставал из чехла странного вида бинокль и, закрепив его на специальной подставке, что торчала между двумя подголовниками заднего сиденья машины, на секунду приникал глазами к бинокулярам, одновременно вращая верньеры настройки. Закончив отладку, он доставал журнал и некоторое время проводил за чтением.
Тонкий, писклявый зуммер обычно раздавался в салоне машины в одно и то же время — где–то около половины девятого.
Отложив журнал, странный наблюдатель смотрел в свой прибор, одновременно делая какие–то пометки на схеме парка, пока старик, девушка и две собаки не доходили до самых решетчатых ворот и не поворачивали обратно…
В это утро привычный ход событий нарушил лишь один незначительный инцидент. В салоне машины раздался еще один зуммер, и наблюдателю пришлось оставить свое занятие, чтобы вытащить из кармана трубку сотового телефона.
Выслушав голос с той стороны, он нахмурился, зачем–то опять посмотрел в свой прибор, а затем ответил:
— Да, это они.
С той стороны что–то сказали.
— Ну если сомневается, пусть едет и смотрит сам. По моим приметам все совпадает. Девчонка? Откуда мне знать? Ведет себя как дочка или внучка. Что? Ну это не в моей компетенции… — Наблюдатель брезгливо скривился. — Если отдадите приказ — буду. Да мне все равно, куда заглядывать. Хорошо. Понял…
Он свернул трубку, сунул ее в карман, а затем вернулся к своим наблюдениям, отмечая крестиками места, где останавливалась вполне заурядная на его взгляд пара. Одновременно он фиксировал время и продолжительность остановки или движения.
Наблюдатель был не более чем рядовым агентом и понятия не имел, зачем кому–то понадобился этот старик и какие силы двигают теми или иными рычагами кулуарных операций такого сорта.
Он просто делал свою работу.
* * *
Это случилось утром восемнадцатого апреля.
В старом парке решили отремонтировать асфальтовое покрытие аллей и для этого даже удосужились отворить ржавые, давно вросшие в землю чугунные ворота.
Работы еще не начались, но вся техника уже стояла на своих местах — тихо урчал двигателем на холостых оборотах внушительный каток, рабочие сидели на свежей майской траве и курили, очевидно, ожидая прибытия машины с горячим асфальтом.
Колвин и Лада появились в парке этим утром как обычно, где–то около половины девятого.
Небо было безоблачным, солнце уже поднялось над линией горизонта, и все вокруг свидетельствовало о том, что весна вступила в пору своего буйного, очаровательного расцвета, когда отовсюду лезет свежая клейкая зелень и лик природы меняется каждый день…
Дойдя до конца аллеи, они развернулись, как это делали обычно, и в этот момент в воротах показался долгожданный грузовик с асфальтом.
Первыми неладное почувствовали собаки. Они вдруг остановились как вкопанные и зарычали. Шерсть на их загривках моментально встала дыбом.
Действительно, грузовик вел себя достаточно странно. Набирая скорость, он виртуозно вписался в проем распахнутых ворот и, не пытаясь затормозить, пролетел мимо отдыхающих на траве рабочих в униформе дорожной службы.
В этот момент Лада инстинктивно отпустила руку Колвина и начала поворачиваться.
Все происходило как в замедленной съемке. Она видела несущийся прямо на нее грузовик, спокойное, даже уверенное лицо водителя за рулем и жесткую, нехорошую ухмылку на его плотно сжатых губах…
В действительности все происходило в течение долей секунды, но Ладе показалось, что это внезапное, парализующее своей жуткой неизбежностью действо вдруг растянулось до размеров вечности, — ее ноги будто приросли к асфальту, она хотела, но не могла двигаться, лишь нашла в себе силы оттолкнуть развернувшегося вполоборота к ней Антона Петровича, прежде чем заляпанный грязью передний бампер машины ударил ее чуть пониже груди, поднял в воздух, как тряпичную куклу, проволок несколько метров, переламывая кости, и отпустил с надрывным визгом тормозов, который угасающее сознание Лады уже не могло воспринять как реальный звук…
Она ощутила лишь вспышку острой боли и бесконечное отчаяние.
Она ведь знала, чувствовала, что все оборвется так же внезапно, как и началось.
В этом мире не могло быть ни справедливости, ни счастья, ни благосклонной судьбы.
* * *
Почувствовав толчок и одновременно услышав резкий, режущий по нервам звук тормозов, Колвин в первый момент не сообразил, что произошло, — в момент удара он стоял спиной к грузовику и поэтому не видел его стремительного приближения, — просто сбоку от него метнулась громадная тень, затем он услышал мягкий звук удара, болезненный вскрик и, уже поворачиваясь, увидел, как тело Лады безвольным кулем катится по асфальту…
Машина пошла юзом, вылетела на газон, вспахивая сырую землю заблокированными колесами, и остановилась, врезавшись левой дверью кабины в ствол дерева.
Наверное, в жизни Антона Петровича не было мига страшнее, чем этот. Мягкий хлюпающий звук удара сказал ему все. Он рванулся к Ладе, чувствуя, как левую часть груди мгновенно затопила безумная, перехватывающая дыхание боль…
Она лежала лицом вверх. На ней не было ни кровоподтеков, ни ссадин, крови тоже не было, только кожа Лады мгновенно посерела до цвета скверной оберточной бумаги, а на губах мгновенно проявилась смертельная синева…
Антон Петрович упал на колени, склонился над ней, бестолково, суетливо приподнимая ее запрокинутую голову.
В эти секунды он просто обезумел, не соображая, что делает, не видя, что творится вокруг, лишь его трясущиеся руки пытались приподнять ее голову, а губы шептали одно и то же:
— Ладушка, милая…
Потом боль в груди стала невыносимой — она взорвалась, словно вспышка напалма, прожигая насквозь область сердца… Колвин уже не видел ни бегущих к ним дорожников, ни водителя грузовика, что, подозрительно пошатываясь, вылезал из кабины, ни резких бликов от работающих мигалок влетевших на территорию парка машин «Скорой помощи», невесть каким образом почему–то оказавшихся рядом с местом трагедии…
Словно в полусне или в бреду он поднял голову и посмотрел вокруг, на лазурное, ясное небо, бегущих людей, зеленеющую листву, и в его глазах, на искаженном мукой лице, дрожащих губах читался лишь один немой вопрос: ЗА ЧТО?!
Потом взгляд Колвина внезапно потускнел от дикой, разрывающей грудную клетку боли, и он, пошатнувшись, рухнул на асфальт рядом с Ладой…
* * *
Она не умерла.
Врачи реанимационного отделения по–прежнему поддерживали ее жизнь, но множественные переломы костей и внутренние кровоизлияния не оставляли почти никаких шансов на успешное выздоровление.
Колвина привезли домой спустя две недели.
К его счастью или, быть может, к горю… но сердечный приступ не окончился инфарктом.
Кто–то вдруг вспомнил о нем, прислал машину, водитель которой предупредительно распахивал перед ним дверь, но Антон Петрович ничего не видел и не слышал — он просто не хотел больше воспринимать окружающий его мир. В эти дни Колвин больше походил на мертвеца, зомби, которого заставила восстать из праха чья–то злая бесчеловечная воля.
Открыв дверь служебной «Волги», водитель — подтянутый, накачанный парень в солнцезащитных очках хотел что–то спросить, но Колвин только махнул рукой и, не оборачиваясь, вошел в подъезд.
Остановившись у своей двери, он пошарил по карманам в поисках ключа и, только протянув руку к замочной скважине, заметил, что под наличник замка воткнута сложенная вдвое бумажка. Он машинально вытащил ее оттуда, развернул и понял, что перед ним игральная карта.
Впрочем, он ошибся. Карта не предназначалась для игры — на черном глянцевом фоне оказался изображен архангел, задумчиво облокотившийся о крест… И чуть ниже надпись:
«Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого».
Слова больно кольнули душу, но он не воспринял эту дурацкую шутку как нечто адресованное ему.
Войдя в пустую, осиротевшую квартиру, Колвин без сил привалился к дверному косяку и некоторое время стоял, слушая гулкую тишину. Собаки исчезли. Их никто не видел с того момента, как бампер грузовика ударил Ладу.
Наконец спустя две или три минуты Антон Петрович все же нашел в себе силы затворить дверь, тяжелой шаркающей походкой прошел на кухню и сел, бесцельно глядя в пол. Он боялся поднять глаза, потому что за те полтора месяца, что Лада прожила в его квартире, тут буквально все пропиталось ее присутствием.
Так очень часто бывает в жизни — один миг, одно событие в буквальном смысле сминает все, что у тебя было, делает мир тупым, лишенным всяческого смысла, все ценное, что еще вчера казалось значимым, жизненно важным, вдруг оборачивается грудой хлама…
Колвин прекрасно понимал — он свое отжил. Теперь уже окончательно и бесповоротно, но эта мысль, в другое время показавшаяся бы ему ужасной, сейчас не будила ровным счетом никаких чувств.
Какой–то пьяный водитель, ублюдок, оборвал сразу две жизни.
Антон Петрович пошарил рукой по столу, наткнулся пальцами на коробку папирос, машинально прикурил, не ощущая вкуса дыма… Случайность… Судьба… Это могло называться как угодно, но разве становилось от этого легче?
Он видел ее под прозрачным колпаком барокамеры… В чем же она провинилась перед судьбой? Почему так?!..
Ни один из этих вопросов не находил ответа ни в разуме, ни в душе. Там, казалось, гнездилась одна лишь надсадная боль, смешанная с обреченным, гадливым чувством собственной беспомощности перед жестокими обстоятельствами.
Колвин прошел войну на Кавказе. Устав убивать, он однажды нашел в себе силы бросить эту кровавую мужскую работу, с тем чтобы обратиться к другой стороне той же медали.
Десять лет он провел в подземных бункерах поселка Гагачьего, разрабатывая первый сервоприводной протез человеческих костей, уникальность которого состояла в том, что он, по сути, становился не протезом, а частью человеческого организма, конвертируя и используя тепловую энергию живых тканей.
Он создал его лишь затем, чтобы убедиться — никому не нужно лечить искалеченных на войне ребят, — на это у государства нет денег. Деньги были лишь на то, чтобы создать потенциально военную разработку и положить ее под сукно до тех пор, пока его идея вдруг не получила карт–бланш в игре под названием «война умов»…
Колвин сидел понуря голову, машинально комкая в ладони теплый, глянцевый картон невесть кем подсунутой под его замок гадальной карты.
Сколько раз в жизни он оказывался бессилен перед судьбой? Сколько раз ему приходилось идти на поводу роковых обстоятельств? И сколько раз он опускал руки, пасуя перед ними?
«Много…» — с горечью признался сам себе Колвин.
Пустота квартиры давила на него, спрессовывая мозг в усохший от боли брикет. Образ Лады дрожал и плавился в его мыслях, Колвину казалось, что он физически ощущает каждый день ее безнадежной агонии…
«Безнадежной только в том случае, если ты опять уйдешь в глухую защиту ради своих чистых рук, незапятнанной репутации… А кому она нужна, Колвин, эта твоя репутация? Кому ты вообще нужен, кроме нее, умирающей сейчас в реанимации?»
Антон Петрович машинально разжал ладонь и вновь посмотрел на смятый кусочек глянцевого картона.
«Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого».
Именно в этот миг, глядя на сливающиеся перед глазами буквы, он впервые подумал: «А быть может, цепь случайностей — это не прихоть судьбы, а чья–то злая воля, толкающая меня на определенный шаг?»
Он встал, прошел в свою комнату, выдвинул ящик стола и принялся рыться в бумагах.
В этот момент он боялся лишь одного — его что случайно выкинул ту визитную карточку.
Нет, она оказалась на месте.
Дрожащими пальцами он набрал телефонный номер.
— Генерала Барташова… — попросил он, когда на том конце взяли трубку.
— Кто его спрашивает? — осведомился женский голос.
— Передайте, что звонит Колвин. Он поймет… Антон Петрович сел на кровать, опустив голову, и приготовился ждать.
Однако Барташов оказался поблизости. Секунд через десять в трубке раздался его сочный бас:
— Да, я слушаю.
— Николай Андреевич? Это Колвин… Нам нужно встретиться.
— Антон Петрович, ты же знаешь, что мое предложение и все связанные с ним условия неизменны, — ответил Барташов так, будто они расстались только вчера и он ждал этого звонка.
— Да, я понимаю… — ответил Колвин. — Давай встретимся. У меня тоже появились определенные условия, но я согласен работать…
* * *
За то время, что Колвин провел в Москве, в поселке Гагачьем опять закипела жизнь.
Антон Петрович вышел из машины у знакомого, уходящего под землю бетонного пандуса, который запирали мощные раздвижные ворота.
Да, люди определенно вернулись сюда… Признаки запустения старого военного городка все еще присутствовали, но это уже больше походило на детали маскировки, нежели на истину, отражающую положение вещей. Взгляд Колвина, скользнувший по серому бетону и прилегающим ко входу, хорошо знакомым окрестностям, машинально отметил обилие устройств скрытого и явного наблюдения, охранные рубежи и прочие признаки грамотно организованного охранения. Солдат или персонала нигде не было видно, и внешне «Гаг–24» выглядел все таким же обветшалым, давно заброшенным военным городком времен слома социалистической системы, но, шагая вслед за Барташовым по узкой, вьющейся меж сосен тропе, Антон Петрович с удивлением и даже некоторой внутренней дрожью дважды натыкался взглядом на замаскированные дерном щели в земле. Они проявлялись внезапно, когда до них в буквальном смысле оставалось сделать пару шагов, и угадывающийся в сумраке подземных огневых точек слабый отблеск пулеметных стволов ясно говорил о том, что они обитаемы…
— Отдельный спецбатальон внутренних войск, — скупо пояснил Николай Андреевич, проследив за взглядом Колвина. — Ребята свое дело знают, — мрачновато добавил он.
Вообще за те несколько часов, что им пришлось провести вместе, по дороге сюда Колвин заметил, что Барташов тоже достаточно сильно изменился со дня их последней встречи. Генерал явно сдал, не в физическом, а скорее в моральном плане. Был он мрачен, неразговорчив, да и осунувшееся лицо с ясно обозначившимися мешками под глазами говорило о каких–то преследующих его проблемах.
— Ладу привезли? — внутренне сжавшись, спросил Колвин, когда они остановились перед неприметной стальной дверью в серой бетонной стене. Барташов как раз разговаривал с кем–то внутри бункера, воспользовавшись для этого устройством, похожим на трубку сотовой связи. Ясно, что радиоволны не могли проникать в бункер, но, очевидно, рядом с дверью было спрятано ретрансляционное устройство для внутренней кабельной сети связи.
— Что? — недовольно переспросил Барташов, отвлекшись от разговора.
— Я спрашиваю, Ладу привезли?
— Нет пока. Она будет вечером. Ты должен осмотреться.
— Но…
— Все, Антон Петрович, свои «но» оставь за забором, — мрачно отрезал Барташов. — Мы, кажется, обсудили все условия, — напомнил он. — Ты получаешь доступ к своей старой аппаратуре, я даю тебе ассистентов, и ты делаешь все, что сочтешь нужным. Мне необходимо получить от тебя только две вещи: соблюдение внутреннего регламента, который устанавливаю я, и конечный результат работы.
Колвин промолчал.
Внутри массивной двери сухо щелкнул электрозамок.
— Прошу.
Барташов вошел первым, Антон Петрович на мгновение задержался, окинув взглядом редкий сосновый лес, словно прощаясь и с солнечным светом, и с самой природой, а затем последовал вслед за генералом в недра секретного комплекса «Гаг–24».
Идея и история возникновения этой глубоко эшелонированной системы бункеров относилась к далекому прошлому. Своими корнями «Гаг–24» уходил далеко в эпоху развитого социализма — в ту пору, когда такие понятия, как «атомная угроза», «холодная война» и «гонка вооружений», являлись терминами отнюдь не историческими, а самыми что ни на есть обыденными.
Позже, когда рухнул «железный занавес», а страна канула в пучину политического и экономического кризиса, «Гаг», на содержание которого уходили огромные суммы, отдали на откуп нескольким военным ведомствам, разрешив разместить тут секретные лаборатории различных профилей.
Именно тогда, в конце девяностых годов двадцатого века, Колвин впервые приехал сюда в составе так называемой «группы по созданию искусственных организмов». Лаборатория просуществовала семь лет, затем ее временно законсервировали все по той же незамысловатой причине — полное отсутствие денег на исследования и содержание. К сожалению, группа Колвина, который к тому моменту уже стал ведущим специалистом, занималась такого рода разработками, которые не подпадали ни под одну статью конверсии, и никак не могла быть переведена на самоокупаемость.
Так и получилось, что Антон Петрович в конце концов оказался в положении сторожа при законсервированном до лучших времен комплексе.
И вот эти «лучшие времена» наступили…
Шагая по коридорам подземных убежищ, он не мог отделаться от мысли, что совершает ошибку, возможно, самую страшную в своей жизни, — все здесь выглядело до боли знакомым и в то же время чужим, словно в эти помещения вернувшиеся сюда люди вдохнули иной смысл.
Лифт опустил Колвина и Барташова на пятый, нижний уровень убежища. Теперь над их головой было около ста метров железобетонных конструкций.
Остановившись на просторной развязке, куда вливалось несколько туннелеобразных коридоров, Барташов показал на три расположенные друг возле друга двери.
— Твоя комната, рядом операционный зал со всей аппаратурой, а это, — он кивнул на третью дверь с кодовым магнитным замком, — действующая лаборатория искусственных организмов.
— А врачи? — задал Колвин тревожащий его вопрос.
— Бригада хирургов, анестезиолог и другие специалисты находятся на один уровень выше. Они в твоем распоряжении в любое время суток. Пульт внутренней связи в твоей комнате. Вот магнитная карточка доступа. Она же работает на двери. Осваивайся.
— А ты?
— У меня слишком много дел, Антон Петрович. Не скрою, твой проект один из самых важных для меня лично, но видеться будем редко. Тебе дана воля, почувствуй это и не комплексуй. Давай, — он протянул руку и пожал ладонь Колвина. — Соберись в кучу и действуй. Ты сам хотел этого.
Через несколько секунд, когда закрылись створки лифта, Колвин совершенно внезапно для самого себя остался один.
Он стоял посреди просторной площадки, перед несколькими дверями, сжимая в руке тонкую пластинку спецпропуска.
«Ты сам хотел этого…»
Он повернулся и вдруг всем своим существом почувствовал, что стоит в центре ЧЕГО–ТО ему пока неведомого, а вокруг уже работает огромная машина под названием «государственная спецслужба». Работает на него.
Собственные страхи и надежды, отчаяние и горе показались Колвину ничтожными перед тем, что окружало его в данный момент. Сила, так запросто отданная ему Барташовым, на первый взгляд казалась чуть ли не безмерной, и это не просто пугало его — Антон Петрович не первый раз имел дело с подобной «системой» и очень хорошо понимал — увильнуть от нее будет очень сложно. Из него выбьют то, что нужно именно им, и его безумная надежда на человечность и сострадание Барташова казалась теперь глупой, наивной и никчемной.
Только сейчас, оправившись от шока, выбитый из своего горестного состояния шоком еще более сильным, Колвин понял — он пришел в мышеловку, дверь которой уже захлопнулась. Он желал одного — вырвать Ладу из рук неминуемой смерти, хотя бы раз использовать созданную им же аппаратуру этого комплекса по ее прямому назначению, но тщетно… Он обманул сам себя и только сейчас наконец осознал, какую цену придется заплатить за это ЕЙ…
Неизвестно, сколько времени простоял он так в глубокой отчаянной задумчивости перед захлопнувшимися дверями межуровневого лифта.
«Ты сам хотел этого»…
* * *
Дверь, ведущая в лабораторию «искусственных организмов», тяжело подалась в сторону, глухим звуком как бы обозначив свой внушительный вес, как только Колвин провел магнитным ключом врученной ему карточки по прорези сканера.
В первый момент он даже не понял, что попал в то же самое помещение, где работал много лет назад. Все изменилось до неузнаваемости, — ведь последний раз он спускался в бункер незадолго до визита Барташова, и на памяти Антона Петровича все здесь оставалось сонным, унылым и заброшенным.
Сейчас тут кипела жизнь.
Нет, не кипела — двигалась.
За свою бытность в военном ведомстве Колвин по идее должен был разучиться удивляться, но сейчас он лишний раз убедился в справедливости высказывания о том, что Россия — это страна непознанных возможностей и невостребованных гениев.
В первый момент его охватила обыкновенная трепетная гордость. «Уж не маразм ли?..» — с горечью подумал он, чувствуя, как просыпаются давно позабытые чувства.
Как бы ни обветшало за эти трудные, кризисные годы государство, но в системе еще оставались резервы, и он видел перед собой результат их реализации.
Круглый ярко освещенный зал лаборатории наполняла механическая жизнь. Здесь цвели технологии даже не двадцать первого века — многие образцы, из тех, что бросались в глаза прямо от входа, Колвин попросту не видел, хотя закончил заниматься данной проблемой не так давно.
То, что демонстрировал ему по видео Барташов, казалось сейчас блеклой тенью, грубой поделкой по сравнению с хищными, сияющими хромом или же, наоборот, серо отсвечивающими камуфлированными пятнами эндоостовами различных машин, каждая из которых была заключена в просторный цилиндр из пуленепробиваемого стекла и постоянно, не останавливаясь ни на секунду, двигалась, совершая наборы различных движений, в основном имитирующие ходьбу или бег…
В первую секунду ощущение казалось шокирующим и отнюдь не приятным… Словно попал в мир фантомов, созданных посредством компьютерной графики, но фантомов реальных до жути, до непроизвольной дрожи вдоль позвоночника, стоило лишь раз коснуться взглядом этих эстетичных, полных скрытой силы скелетообразных форм, которые двигались очень быстро, но в то же время плавно, решительно…
Взгляду и мозгу требовалось какое–то время, чтобы очнуться, сбросить странный, примораживающий к месту транс, чтобы понять — фантомами тут не пахнет, под конечностями сервоприводных машин скользили настоящие беговые дорожки, по которым те бежали, ровно, ритмично, в то же время оставаясь на месте. Сзади к каждому прозрачному боксу тянулись десятки, если не сотни кабелей, которые проходили через специальные, оставленные для них отверстия в бронестекле и одним своим концом соединялись с работающими «на износ» машинами. Другим концом они оказывались подключены к многочисленным тестерам испытательных стендов.
Ровно сияли шеренги контрольных мониторов, пространство лаборатории наполняли непривычные, чуждые человеческому уху звуки — то был приглушенный бронестеклом шелест, равномерное повизгивание, ритмичное клацанье…
У Колвина все же перехватило дыхание. На секунду ему представилось, что эти существа, столь похожие на выходцев из самых кошмарных видений сервоинженеров, действительно наделены понятием «жизнь» — столь естественно и одновременно угрожающе выглядели их движения… Казалось, еще немного, и какой–нибудь механизм вдруг сорвется с толстой привязи компьютерных кабелей, проломит прозрачную защиту и ринется прямо на него, окруженный сверкающим облаком осколков бронестекла.
— Вы, надо полагать, мой новый начальник?
Вопрос застиг Антона Петровича врасплох. Вздрогнув и мысленно проклиная свои совершенно распоясавшиеся нервы, он обернулся.
Человек, которого он увидел, только что вошел через ту же дверь, что и Кол вин, и теперь подслеповато щурился, попав под яркий свет ламп, которые освещали стеклянные боксы направленными лучами. Его вытянутое лицо с длинным носом, узкие, сощуренные глаза и играющая на тонких губах улыбка делали его похожим на непомерно разросшуюся крысу. Спецкомбинезон серого, мышиного цвета только усиливал это сходство, доводя ощущения до состояния абсурда, когда хочется верить первому впечатлению, а не истинному положению вещей.
— Моя фамилия Колышев. — Он протянул Колвину длинную сухую ладонь с тонкими музыкальными пальцами. — Вадим Колышев.
— Очень приятно. Колвин Антон Петрович.
— Любуетесь?
— Пока не знаю. Осматриваюсь.
— Угу… А полюбоваться здесь есть чем. — Колышев подошел к ближайшему боксу и вдруг любовно провел ладонью по толстому стеклу, как бы очерчивая контур заключенной за ним, бегущей в никуда сервомашины. — Мое дитя, — не без гордости произнес он. — Любимое. Когда–то я занимался бионикой. Теперь вот воплощаю матушку–природу в не свойственных ей материалах.
Заявление насчет бионики не было голословным, только сейчас, после этих слов Колвин понял, откуда в нем эта странная оторопь, что пробежала по телу крупными мурашками при беглом взгляде на бегущие силуэты… Это ведь оказалось разительно похоже на уменьшенные в десятки раз, ожившие экспонаты музея палеонтологии… Миниатюрные хромированные эндоскелеты некоторых особо типичных ящеров, с доработками, конечно…
— Значит, вы автор этих машин? — не удержался он.
— Ну, не всех, не всех, — честно признался Вадим. — Вот это, например, американский образец, — он указал на бокс, что содержал в себе вяло бегущий на одном месте стилизованный и напрочь лишенный ребер скелет, отдаленно похожий на человеческий. — Почти абсолютная машина… — с нотками завистливого сожаления признал он, щелкнув пальцами по стеклу. — Обратите внимание, это единственный образец, который не имеет внешнего энергопитания.
— Что, неужели самодостаточный механизм?
— Не совсем. Ресурс — около пятидесяти часов, но при этом совершенный болван… — с ехидной улыбкой ответил Колышев. — Хотя принцип, которого они придерживаются, верный, — с нескрываемым сожалением вздохнул он. — Тут использовано нечто отдаленно напоминающее вашу технологию, Антон Петрович. Внутри этих костей, — он показал на тускло отливающие серебром детали эндоостова, — внутри живые бактерии, которые, размножаясь, производят тепловую энергию. Сервомоторы находятся исключительно на электропитании, которое вырабатывается специальными элементами за счет разницы температур.
При этих словах Колвин почувствовал неприятный холодок. Это действительно было очень примитивным, частным случаем его разработки.
— Любопытно…
Он подошел ближе, вглядываясь в детали машины.
— Откуда он появился? — минуту спустя спросил Антон Петрович, имея в виду шагающий за стеклом силуэт.
— Не знаю, — пожал плечами Колышев. — Разведка сработала, наверное. Мне не докладывают.
— А там что? — Колвин, у которого постепенно проходил шок от увиденного, вновь начал мрачнеть. Ничто, даже эти машины, которые когда–то снились молодому и энергичному Антону Колвину, не могли надолго отвлечь его ни от жестокой реальности, ни от собственных, присущих сегодняшнему Колвину мыслей.
Проследив за взглядом своего нового начальника, Вадим тоже помрачнел.
— Там моя головная боль, — коротко ответил он и, быстрым, энергичным шагом пройдя через зал, распахнул дверь, которая в бытность Антона Петровича вела в хранилище реактивов и лаборантские комнаты.
Теперь и тут все выглядело иначе.
На стерильных стеллажах возвышались подсвеченные ультрафиолетом стеклянные баки, в которых либо плавали в струях физиологического раствора, либо просто лежали фрагменты различных частей тел, принадлежащих как человеку, так и различным животным.
У Антона Петровича в первый момент похолодело в груди.
Он, конечно, ожидал увидеть нечто подобное, но не так скоро и, конечно, не в таких масштабах…
Первым, что бросилось в глаза, была человеческая рука, к которой вели тонкие проводки от расположенного неподалеку компьютерного терминала.
Пальцы руки медленно сжимались и разжимались, хотя на плоти были невооруженным глазом видны признаки явного разложения.
— Отторжение тканей… — мрачно прокомментировал Колышев. — Внутри полный сервопривод руки, работающий на вашем принципе микромоторов. Все сделано в точности по описанной технологии — трубка вложенная, трехслойная, внутри охлаждающий состав, за ним слой термоэлектрических токоснимающих элементов, затем собственно сама поверхность искусственной кости, к которой прилегает живая ткань. Разница температур между внутренней и наружной частью около тридцати градусов. Сигнальный импульс к движению подается сенсорными датчиками, которые фиксируют напряжение мышцы, даже самое ничтожное, и передают команду серводвигателям. Весь комплекс работает изумительно — мы питаем клетки с помощью насильственного кровообращения и вырабатываемого за счет разницы температур тока вполне хватает для работы всех приводов конечности… — Он вдруг резко повернулся и в упор посмотрел на Колвина. — Только вы не находите, Антон Петрович, что вы в документации упустили нечто главное, основополагающее, без чего ваше открытие и вся технология может быть успешно списана в область фантастики?..
— Что же я забыл? — холодно спросил Колвин, к которому вдруг вернулись все горестные ощущения этих дней.
Он вдруг увидел эту лабораторию не в том сияющем ореоле, который на время просто ослепил его, а такой, какой она была на самом деле — страшной . Страшной и бесчеловечной, какими бы благими ни были конечные намерения тех, кто работал тут.
— Вы забыли описать связку между живой тканью и мертвым сервоприводом, — прищурившись и потеряв всякую любезность, произнес Колышев. — Как соединить живую ткань с мертвым металлом? Вы ведь знаете это, верно? И надеюсь, что поделитесь со мной сокровенной тайной?
В словах Вадима крылась угроза.
Колвин понял, что на самом деле попал в ловушку гораздо более страшную, чем мог предположить час назад.
Маленькие крысиные глаза Колышева буквально сверлили его.
— Мне нужно отдохнуть, — вдруг произнес Колвин. — А потом я бы хотел произвести ревизию реактивов. Надеюсь, тут сохранились все вещества из моей бывшей лаборатории?
— Естественно.
— В таком случае составьте мне полный, подробный отчет обо всем, что тут есть.
Он развернулся, чтобы выйти, но Колышев достаточно бесцеремонно остановил его у самого порога лаборатории.
— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил он.
— Я еще не решил, отвечать ли на него вообще, — резко сказал Колвин. — Мне нужно подумать.
* * *
Обстановка комнат для обслуживающего персонала не изменилась ни в принципе, ни в деталях. Маленькое помещение очень сильно напоминало купе–люкс в поездах дальнего следования. Тот же казенный уют, теснота, штампы на белье, откидной столик и треугольный умывальник под ним. Лишь компьютер, что стоял на отдельной выдвижной стойке около кровати, сменили на более современный.
Антон Петрович сел на застеленную постель и задумался.
То, что он увидел сегодня в лаборатории искусственных организмов, не просто превзошло его ожидания, это напугало Колвина.
Он видел отлично отлаженные машины, которым не хватало лишь одного — надежного источника автономного питания.
Колышев был прав — составляя документацию по проекту, Антон Петрович сознательно опустил часть информации, оставив ее лишь в своей голове. Поступить так было вполне логично — тех чиновников, что принимали решение по докладу, не интересовали нюансы исследований, им нужен был наглядный конечный результат, а Колвин прекрасно знал, через сколько рук пройдут бумаги, прежде чем попадут наверх, к тем, кто выносит окончательный вердикт. Среди этих людей, которые являлись промежуточными звеньями, вполне могли оказаться личности, не вполне добропорядочные, но зато технически грамотные.
Идея могла уйти. Колвин был знаком с подобными случаями, когда проект сначала «резали», а потом он вдруг осуществлялся под другим именем, и принял меры предосторожности против этого. А когда его идею положили в стол, он не нашел нужным вносить дополнения и коррективы в существующие документы.
Главный итог исследований все эти годы находился при нем.
Вид разлагающейся руки не мог ввести Антона Петровича в замешательство. Он бился над той же проблемой много лет. Живая ткань упорно не хотела соединяться с полыми металлическими костями, внутри которых располагались моторы и приводы…
Как ни странно это прозвучит, но внезапное решение данной проблемы пришло из… космоса.
Известно, что много лет ученые собирают пробы космической пыли, частицы комет, газообразные взвеси из атмосфер планет Солнечной системы, лунные реголиты и прочие образцы вещества, какие только можно добыть вне земной атмосферы.
Колвина заинтересовали образцы веществ, полученных из кометных газовых шлейфов. Он собирался поставить ряд опытов над ними, потому что знал — некоторые вирусы космического происхождения, по сути, не являются живыми организмами, они представляют собой нечто среднее между живым и неживым — их молекулы сложнее любого неорганического вещества, но они «недоразвиты» до уровня самой примитивной органики.
Мучаясь над проблемой совместимости живого с неживым, Колвин вполне справедливо полагал, что исследования в данной области помогут ему в решении вопроса.
Он не ошибся, хотя результат оказался совершенно неожиданным и совсем не в том виде, как представлял себе Антон Петрович. Собственно, начиная исследования, он и надеяться не мог на то, что получилось в конечном итоге.
Подвергая образцы различным воздействиям, как излучения, так и иных мутагенных факторов, он внезапно натолкнулся на некую разновидность уже известного вируса, молекулы которого обнаружили способность к химической мимикрии — молекулярная структура вируса «приспосабливалась» к тому веществу, с которым в данный момент находилась в непосредственном контакте, слипалась с ним, проявляя тем самым чудо маскировки, — качества, столь необходимые для выживания в среде другого организма, причем вирус обнаружил такое неоценимое для Колвина свойство, как способность маскироваться не под одно, а сразу под несколько веществ.
Долгие кропотливые опыты доказали, что вирус безопасен для человека — он начинал размножаться только в условиях очень высокого давления, из чего Колвин сделал справедливый вывод, что тот родом с планеты–гиганта — возможно, с Юпитера, где давление измеряется сотнями атмосфер…
После нескольких лет непрекращающихся опытов он наконец сумел получить тот вид вируса, который химически связывался со всем, к чему прикасался. Покрыв таким составом искусственную кость, Колвин убедился, что живая ткань, единожды прижатая к такой обработанной его веществом поверхности, намертво склеивается, «срастается» с ней и уже не подвержена никаким процессам отторжения…
…Он встал, прошел по узкому пространству своей комнаты.
Ощущение, что она станет его последним пристанищем в этой жизни, не покидало Антона Петровича.
Он влип. Единоличное обладание государственной тайной, способной изменить ход истории, никогда не прощалось отдельному человеку. Это он усвоил твердо.
Государственная тайна… Колвин вдруг усмехнулся, зло, саркастически. Три с лишним года назад, когда он спускался в эти бункеры, чтобы смахнуть пыль с бесценной аппаратуры, его знание не было нужно никому. Не было ни ажиотажа вокруг искусственных организмов, ни самой проблемы… Теперь же, когда американцы создали и продемонстрировали всему миру своего первого искусственного бойца, у кого–то вдруг загорелось кресло под задницей. И тут же вспомнили про «Гаг–24», про него, про разработки.
Хотя, если разобраться беспристрастно, не в личных обидах крылись истоки его тревоги. Все личное уже было пережито, разложено по полочкам памяти… оприходовано, так сказать. Изменилось мировоззрение Колвина. С одной стороны, он понимал, что исторический процесс не повернуть вспять и, как любил повторять один из его давних друзей, «все, что однажды создано одним человеком, сможет повторить другой». Рано или поздно это сделают и без его участия. Видно, пришел срок реализации данных технологий. Но Колвин в отличие от других очень хорошо понимал их несовершенство. Эскалация гонки вооружений в области создания искусственных организмов неизбежно столкнется с неразрешимой пока проблемой — отсутствием электронного мозга, адекватного человеческому. Вывод же напрашивался сам собой — он видел готовые сервомашины, что и сейчас продолжали свой бег в соседнем зале, дай он им совместимость с живой оболочкой, и они, одновременно с внешностью, получат внутренний источник независимого питания — живую ткань, чьи килокалории будут аккумулироваться и использоваться сервомоторами… Отличные биомеханические бойцы, чья жизнь представляет ценность только в эквиваленте затраченных на их производство денег, но они останутся… тупыми. Тупыми настолько, что бросить их в бой означает обречь на смерть все живое в радиусе действия оружия.
Мнение Антона Петровича было обоснованным. Он воевал и отлично понимал разницу между стрельбой по мишеням и настоящим боем, где порой невозможно отличить врага от своего, мирного жителя от террориста и решения приходится принимать интуитивно, на уровне подсознания. Нет аналогов человеческому мозгу, и это очень скоро поймут, если еще не поняли, и тут в «Гаге», и за кордоном, в лабораториях НАТО…
Чипсет, продемонстрированный Колвину Барташовым во время их памятной встречи, прямо–таки кричал о том выходе, что будет, обязательно будет найден и осуществлен… Сервомашина в конце концов получит человеческий мозг … и это… это казалось Антону Петровичу настолько страшным, что он терялся, ощущая БЕЗДНУ, на краю которой вдруг оказалось все человечество.
Когда живое смешается с неживым, возникнет иная раса, у которой неизбежно сформируются свои, отличные от человеческих, моральные ценности. Чуть больше, чем машина, но меньше, чем человек…
Колвину было страшно. Он хотел одного — спасти Ладу, вырвать ее из цепких лап неизбежной смерти, а как оказалось, — от него ждали большего, намного большего…
Зуммер, прозвучавший из недр панели связи, вырвал его из глубокой задумчивости.
Отжав кнопку интеркома, Колвин спросил:
— Да, я слушаю. В чем дело? Кто это?
— Антон Петрович?
— Я же сказал — да.
— Это дежурный офицер уровня. Мне приказано доложить — ваша пациентка доставлена. Ее сейчас везут в операционную.
Динамик смолк.
Колвин сидел, неестественно выпрямившись и смертельно побледнев.
Был ли у него хоть какой–то выбор?
Над ледником курилась туманная мгла.
По поверхности черного ноздреватого льда ползали небольшие плоские машины, очень похожие на металлические черепа и по своему внешнему виду, и по темпу движения.
Каждая из них медленно продвигалась в определенном направлении, тщательно собирая черную пленку и оставляя за собой широкую полосу голубовато–желтого льда, который тут же начинал куриться паром.
Обстановка на леднике, заключенном между острых, не тронутых эрозией скал, напоминала долину гейзеров на Камчатке — из–под очищенного от минеральных продуктов таяния льда тут и там били фонтаны пара, иногда слышались глухие взрывы, сопровождаемые либо появлением трещин, либо мощным выбросом ледовых глыб.
Постепенно, по мере того, как на поверхности тающего льда собиралось все больше и больше минеральных осадков, он темнел и процесс извержения газа сходил на нет, пока на такой участок опять не приползала черепахоподобная машина, чтобы вновь очистить лед от темной коросты.
В небе ярко сиял диск искусственного солнца.
Среди скал, на выровненных площадках глухо выли атмосферные процессоры, поглощая вредные примеси и обогащая новоявленную атмосферу кислородом.
Людей, что контролировали процесс создания атмосферы, было совсем немного. Их жилой купол возвышался поодаль от извергающего пар ледника. По мертвой каменистой равнине в разные стороны вели накатанные следы гусеничных вездеходов. На крыше купола застыла тарелка спутниковой связи, рядом с которой сильный в этом районе ветер трепал голубое полотнище с символикой Организации Объединенных Наций.
Рабочий день был в самом разгаре, и ничто пока не предвещало грядущих событий.
Процесс таяния происходил как положено, в соответствии с графиком и технологией, и потому Андрей Загулов дремал в своем кресле, изредка, правда, бросая мимолетный взгляд на длинную шеренгу контрольных мониторов, где отображались данные о работе очистных машин и атмосферных процессоров.
— Дикость какая–то! — раздался за его спиной знакомый грудной голос. На этот раз Дженифер оказалась раздражена намного больше, чем обычно. Андрей оттолкнулся ногой от пульта, разворачивая кресло, и посмотрел на вошедшую в операторский пост смуглую женщину. Ее предки явно были выходцами из Африки.
— Что стряслось, Джеф? — спросил он, глядя, как мулатка насыпает сахар и кофе в принесенные с собой кружки.
— Да… — Она сделала безнадежный взмах ложкой, едва не просыпав при этом ее содержимое. — Через день на орбиту прибывает «Альфа», а они не хотят подменить меня хотя бы на несколько часов!
— Подумаешь, «Альфа»… Эка невидаль.
Дженифер сердито мотнула головой, наполнила кружки кипятком и подсела на подлокотник того кресла, которое занимал Андрей.
— Прилетает моя сестра, забыл?
— Ох, простите, мэм… — явно дурачась от скуки, произнес он, делая глоток приготовленного ею кофе. — Забыл… Такая же очаровательная, как и ты? — поддел он Дженифер. — Теперь у меня будет две сердитые фурии вместо одной?
Она нахмурилась, решая, стоит ли сердиться на его плоский юмор, но прийти к единому мнению так и не успела — все десять мониторов вдруг разом дали сбой, по их поверхности вместо изображения внезапно побежали косые диагональные полосы, сопровождаемые резким неприятным сигналом…
— Господи, это еще что на нашу голову?
* * *
Инцидент произошел на самом краю ледового поля. По данным приборов, это была отметка, соответствующая минус пятистам метрам от первоначальной поверхности ледового панциря Ганимеда.
Десять минут назад тут проползла машина очистки, и грязно–желтый лед в этом месте интенсивно таял, извергая в атмосферу мутную газообразную смесь.
Внезапно из–под темной коросты минеральных отложений в месте самого интенсивного таяния проступили контуры какого–то предмета.
В пользу того, что это был именно предмет, а не очередная причудливо изломанная глыба льда, прежде всего говорила его форма. Из–под ледниковой толщи медленно проступали прямоугольные очертания правильной, не свойственной природе формы.
Предмет имел золотистую окраску. Его размеры по периметру верхней, обнажившейся части были приблизительно пять на три метра.
Некоторое время вокруг не происходило ничего необычного — по–прежнему лед извергал струи пара, рядом ревел процессор, в тридцати или сорока метрах от оттаявшего предмета ползла очистная машина.
Потом с обнажившейся прямоугольной плитой действительно произошло нечто странное — ее поверхность внезапно помутнела, — казалось, что она на мгновение подернулась рябью, — и вдруг начала резко менять цвет, наливаясь пурпурным сиянием.
По–видимому, этот внезапный феерический всплеск алого света сопровождался невидимым для глаза потоком излучения, скорее всего электромагнитной природы, потому как ползущий неподалеку автомат вдруг остановился, будто налетел на невидимую преграду, и стал бестолково крутиться на одном месте.
Очевидно, управлявший им компьютер если не вышел из строя полностью, то в нем произошел серьезный, значительный сбой…
Именно в этот момент мониторы на контрольном пункте под куполом подернулись рябью помех. Связь с машинами внезапно и необъяснимо оборвалась.
* * *
— Что за черт… — проворчал Андрей, затворяя за собой массивную дверь переходного шлюза. — Дженифер, ты меня слышишь? — спросил он по рации, опуская прозрачное забрало своего гермошлема.
— Слышу, — раздалось в ответ. — Процесс шлюзования пошел.
Андрей заметно нервничал и не пытался скрыть этого.
Атмосфера в районе станции переработки хоть и содержала в себе достаточно высокий процент кислорода, но все же не была пригодна для дыхания — слишком много ядовитых соединений улетучивалось в процессе таяния льда, и расположенные по кольцу вокруг ледника процессоры не могли усвоить всех вредных для человека веществ. Они осуществляли лишь грубую, предварительную очистку новорожденного воздуха и создавали его постоянный отток в сторону следующего кольца очистных станций.
Купол, в котором работали Андрей и Дженифер, являлся герметичным сооружением. Теперь Загулову предстояло покинуть его и идти в эту враждебную, клубящуюся мглу под порывистым, сбивающим с ног ветром лишь затем, чтобы вытащить какой–нибудь чертов камень, что сумел проломить один из защитных кожухов ретранслятора сигналов телеметрии… Такие случаи Уже бывали, и Андрей не мог, да и не желал искать внезапному сбою в работе автоматики иного объяснения.
Просто обыкновенное невезение, вот и все. Когда на вахте Дженифер, эти камни почему–то лежат спокойно, а ему, как назло, уже в третий раз за последнюю неделю приходится покидать купол.
«На улице» действительно было неуютно. За тысячу километров отсюда, в городах колонии сейчас этот ветер едва ли ощущался — небо скорее всего было прозрачным, чуть фиолетовым, а тут, где рождалась атмосфера планетоида, царил настоящий содом.
Шквальный, порывистый ветер свивал тяжкое кружево грязно–желтых, со свинцовым отливом облаков, которые стелились под его порывами почти по самой земле. В мутной мгле тускло светили установленные на высоких опорах прожектора, в небе, если постоянно присматриваться, можно было иногда различить красноватый диск искусственного солнца, который казался таким из–за взвешенных в воздухе частиц пыли.
Нужно сказать, что ископаемый лед, в недавнем прошлом покрывавший лишенный воздуха планетоид толстым, многокилометровым слоем, залегал тут миллионы лет. К тому же он не отличался особой стерильностью, в нем присутствовало все — начиная от агрессивных ядовитых соединений аммиака и кончая мелкими частичками вулканического туфа, пыли, камней и прочей дряни.
Спрашивается: откуда в такой дали от Солнца, на безвоздушном спутнике Юпитера мог взяться лед? Это объяснялось достаточно просто. Как и большинство планет, Ганимед когда–то образовался из облака межзвездной пыли. В пору своей геологической юности Ганимед был раскаленным шаром, внутри которого происходили различные химические и ядерные реакции. Затем он начал остывать, его поверхность покрылась твердой коркой, под которой по–прежнему кипела лава. Этого тепла оказалось достаточно для поддержания части вещества в газообразном состоянии. То есть в прошлом атмосфера у Ганимеда была, но по мере остывания планеты она все больше конденсировалась, оседая вниз под действием силы тяжести.
Так образовались эти ледники, которые покрывали поверхность Ганимеда в течение миллионов лет, пока сюда не пришли люди и не зажгли на орбите этой луны искусственное солнце, которое повернуло вспять многие процессы, растапливая лед и вновь окружая спутник Юпитера рожденным вторично газообразным покрывалом облачности.
Андрей Загулов был прекрасно осведомлен о физике данных процессов, но он так же хорошо представлял и то, что все происходящее в районе интенсивного таяния льда сравнимо с частично контролируемой катастрофой, стихийным бедствием, и потому не испытывал никакого восторга от необходимости лишний раз покидать защищенный купол станции и выходить в эту красновато–серую сумеречную мглу…
Словно подтверждая его мысли, мимо пролетел подхваченный шквальным ветром увесистый камень, который глухо ударил о броню купола.
«Проклятье…» — подумал он, пристегивая к скобе подле входа в шлюзовую камеру карабин своего страховочного фала. Скафандр Андрея хоть и являлся аналогом космического, но все же предохранял только от ядовитых соединений в воздухе да от возможных радиоактивных излучений, но никак не от летящих со скоростью пули камней.
Для передвижения в районе процессорных станций обычно использовались нехитрые приспособления в виде прочнейших мономолекулярных тросов, которыми были соединены между собой все основные сооружения и так называемые «контрольные точки», где, в непосредственной близости от ледника, был установлен ретранслятор для дистанционного управления и контроля над работающими в зоне таяния машинами, а рядом с ним приборы, автоматически фиксирующие все стадии процесса перерождения льда в атмосферу.
Прицепившись к такому тросу, Андрей включил двигатель подачи, и небольшая каретка индивидуального двигателя поволокла его вперед, скользя по тросу и помогая преодолевать сопротивление шквального ветра.
— Ну что, Андрей? — раздался в коммуникаторе голос Дженифер.
— Я прицепился. Как у тебя?
— Не пойму… — Голос Дженифер выдавал ее крайнюю нервозность. — Все десять каналов телеметрии молчат. Или этот камень угробил весь ретранслятор, или дело не в связи. Может быть, вызвать Центральную?
— Погоди, не психуй, — ответил Андрей, которому вовсе не улыбалась перспектива в дополнение к этой прогулке еще и писать кучу объяснительных. — Я уже почти на полпути. Сейчас разберусь, а там будет видно — докладывать или нет.
— О’кей… Только смотри, осторожнее.
За девять месяцев до описанных событий. Земля. Вашингтон. Кабинет президента США в Белом доме
Собравшихся было пятеро.
— Вот этот снимок, сэр.
Командующий Военно–космическими силами США взял увеличенную во много раз фотографию и мрачно посмотрел на чуть розоватый прямоугольник, расположившийся посреди голубовато–желтого ледового поля, словно это был оброненный кем–то спичечный коробок. Затем передал ее через стол своему собеседнику.
Тот тоже некоторое время молча разглядывал изображение.
— Это не может быть ошибкой? — наконец, тяжело вздохнув, уточнил он.
— Никак нет, господин президент, — вступил в разговор глава разведывательного ведомства. — Мы послали несколько косвенных запросов, которые не вызовут никаких подозрений, и получили еще два подобных свидетельства, — объяснил он, выложив на стол перед президентом еще два глянцевых отпечатка. — Объект расположен на глубине двухсот метров подо льдом и просматривается как в инфракрасном, так и в ультрафиолетовом спектрах.
— Русские знают о нем?
— По нашим данным — нет.
— Хорошо… — Казалось, президент облегченно вздохнул. — Что сделано для сохранения секретности?
— Мы, используя постоянно действующих агентов в аэрокосмической службе Ганимеда, сумели так откорректировать орбиты спутников, что теперь это место — мертвая зона для их сканеров. Все материалы по данным метеорологической аэрофотосъемки изъяты из компьютерных баз данных.
— Хорошо… — повторил президент и посмотрел на офицера, который сидел напротив, в конце длинного Т–образного стола. — Ирвинг, ты считаешь, что это ОНИ?
— Извините, сэр? — не понял или сделал вид, что не понял его вопроса, начальник секретного подразделения по изучению паранормальных явлений, созданного при президенте еще в шестидесятые годы прошлого века. — Кто?
— Ну, эти, «зеленые человечки»… Ведь так? — Президент, может быть, и хотел скрыть свою нервозную озабоченность неожиданно сложившейся ситуацией, но не смог. — Это пахнет по меньшей мере планом «Дельта»… Верно?
— Да, сэр, — на этот раз ответ офицера не содержал в себе никакой двусмысленности. — Объект находится в глубине ископаемого льда. Это не может быть никаким случайно забытым или умышленно подложенным туда прибором или предметом земного происхождения. Ему как минимум несколько миллиардов лет.
Президент США задумался, глядя на снимок.
— Что вы предлагаете, господа? — наконец спросил он, подняв взгляд на собравшихся. — Чем это грозит нам?
— Сэр, вы сами упомянули план «Дельта», — осторожно напомнил ему командующий ВКС.
— Джон, я бы не колебался, если бы данный объект обнаружили в Гвинее или в Антарктике. Но он на Ганимеде, до которого миллионы километров!
Он опять посмотрел на снимок.
Безобидно розовое пятнышко прямоугольной формы… Упомянутый командующим план «Дельта» был разработан именно на этот случай и предполагал тайный захват любого объекта внеземного происхождения силами спецслужб США и его помещения на территории Соединенных Штатов для дальнейшего исследования.
Никакой огласки, никакого дележа информации, никаких посторонних вмешательств.
Весьма разумный план. За одним… нет, за двумя «но».
— Когда стартует «Альфа»? — спросил президент, все еще глядя на снимок.
— Сегодня вечером, в двадцать два ноль–ноль.
— Скверно… Значит, мы не можем послать туда своих людей?
— Нет, сэр. Корабль уже отбуксирован в точку старта. — Командующий ВКС чуть подался вперед, к президенту. — Но у нас есть «Гарри Трумэн», сэр.
— Вы думайте, о чем говорите, Джон Бикс! — не выдержав, осадил его президент. — Если наш крейсер появится на орбите Ганимеда, это будет мировой скандал! Не забывайте, что колония объявлена зоной безопасности!
— Я помню об этом, сэр, но позвольте спросить, что будет, если там действительно «зеленые человечки»? — Командующий недоброжелательно посмотрел на главу государства. — Исходя из вашей позиции, мы должны предупредить Ганимед, приостановить старт «Альфы»…
— Нет, Джон, это исключено. На носу выборы. Мне не нужен скандал, если информация вдруг не подтвердится, не нужны паника и обвинения в нагнетании обстановки…
На несколько секунд в кабинете повисла напряженная тишина.
— Вы провели анализ ледниковой массы? — нарушил молчание президент, задав очередной вопрос. — При такой интенсивности таяния, как сейчас, сколько нужно времени, чтобы объект вышел наружу?
— Около десяти месяцев, сэр, — не колеблясь ответил начальник разведывательного управления. Прежде чем идти на доклад к президенту, и он, и Бикс подготовили все возможные материалы по делу.
— А если заморозить работы?
— Тогда об объекте узнает весь мир, — резонно напомнил ему офицер.
Ситуация складывалась не из легких.
— Сэр, если объект на Ганимеде — всего лишь артефакт, то мы обязаны завладеть им, сохранив ситуацию в секрете, — опять вступил в диалог Рилл Ирвинг. — Информация о нем вызовет ненужную панику в колонии и непредсказуемый резонанс на Земле. Мы еще не готовы к встрече с НИМИ, — он выделил интонацией последнее слово. — Я высказываю не свое личное мнение, а излагаю данные исследований моего ведомства.
— Вы считаете, что это артефакт?
— Скорее всего, — не колеблясь ответил Ирвинг. — Трудно судить со стопроцентной уверенностью, но как еще отнестись к предмету, что пролежал подо льдом на глубине пятисот метров несколько миллионов лет? В конце концов, мы отправим «Гарри Трумэна» не к Юпитеру, а в иную, но достаточно близкую точку Солнечной системы. Тайное изъятие объекта — это чисто технический вопрос, с которым вполне в состоянии справиться наши спецслужбы. Искать же крейсер после того, как он покинет орбиту Земли и окажется за поясом астероидов, — занятие столь же бесполезное, как и поиск иголки в стогу сена. Никто не сможет с точностью утверждать, где был наш корабль и какие маневры совершал. Ну а если все же придется вывести его на орбиту колонии, то это всегда можно объяснить хотя бы поломкой на борту.
— Да, я это понимаю, — наконец согласился президент, поднимая взгляд. В сущности, у него не было выбора. План «Дельта» представлял собой набор инструкций, по которому должно действовать высшее руководство страны в случае внезапного контакта с внеземной цивилизацией. Он был утвержден секретным заседанием конгресса и много лет лежал под сукном, не утратив при этом своей силы как руководящего документа.
Все это прекрасно осознавали пятеро собравшихся, но конечное слово все же оставалось за ним, президентом Соединенных Штатов Америки… Трудно сделать лишь первый шаг, принять первое ответственное решение, подумал он, глядя на собравшихся и ощущая странную сосущую пустоту в груди… — а потом все пойдет как… как лавина, которую уже невозможно остановить…
— Если вы санкционируете введение плана «Дельта», то мы в состоянии действовать быстро, с тем чтобы «Гарри Трумэн» успел появиться на Ганимеде раньше «Альфы» и раньше того момента, как этот объект окажется на поверхности ледника, — заметив его сомнения, заверил Джон Бикс.
— Джон, у меня последний вопрос. — Президент, не выдержав, встал и прошелся по мягкому ворсу ковра. — Насколько я знаю, «Гарри Трумэн» создан для орбитального базирования и на нем нет достаточного количества камер низкотемпературного сна, чтобы в них можно было погрузить часть экипажа на время долгого перелета.
— Да, сэр, это так.
— Но девять месяцев автономного полета в глубоком космосе… Выдержат ли наши парни такое испытание?
— Вы сомневаетесь, сэр? Обратитесь к опыту русских…
— Я не говорю о возможностях подготовленных космонавтов, — одернул его президент, — речь идет об экипаже «Гарри Трумэна». Там больше сорока человек, и каждый из них…
— Является прежде всего солдатом, который выполнит долг перед страной и правительством! — закончил его мысль генерал. — Во времена «холодной войны» экипажи атомных подводных лодок месяцами находились в условиях автономного плавания. Нами накоплен богатый опыт таких действий. Когда что–то угрожает национальной безопасности страны…
— Остановись, Джон, — президент оборвал его речь мягким жестом. — Я одобрю план «Дельта», потому что ситуация не оставляет мне выбора. Я бы очень хотел, чтобы ты лично возглавил экипаж «Гарри Трумэна» и сам доказал, что такой бессменный перелет возможен… но, к сожалению, твое исчезновение из Белого дома не окажется незамеченным. Я понимаю, угроза безопасности как Америки, так и всей Земли есть и мы обязаны что–то предпринять, не поднимая при этом паники на Земле и Ганимеде и не придавая делу широкой огласки. — Он посмотрел на своих собеседников и тихо добавил: — Да поможет нам бог…
Колония Ганимеда. 24 августа 2029 года
— Что–то я не пойму, Андрей, у тебя опущен цветной фильтр? Или там впереди пожар?!
— Я похож на психа, чтобы ходить с опущенным фильтром, когда и так не видно ни зги? — огрызнулся Загулов. Он стоял у подножия ретранслятора, одной рукой вцепившись в скобу, а другой пытаясь закрыть защитный кожух. — Внутри все в порядке, аппаратура телеметрии в норме, это от машин нет никаких сигналов… — сообщил он, глядя в сторону странного малинового свечения, что исходило от края ледника.
Нет, не странного — жуткого.
Его внезапно прошиб ледяной пот. Взгляд Загулова метнулся к табло дозиметра, но цифры на крохотном дисплее показывали норму. «Значит, это не радиация… — облегченно подумал он. — Но тогда что?»
Именно этот вопрос, заданный самому себе посреди разбушевавшейся бури, заставил пальцы его левой руки еще сильнее вцепиться в скобу, приваренную к выпуклому борту ретрансляционной установки. За время работы на Ганимеде Андрей привык к мысли, что это мертвый, совершенно предсказуемый мир, и ему совсем не нравилось, что и из этого правила внезапно появилось исключение.
— Дженифер, ты меня слышишь?
— Да, я здесь.
— Что это может быть, как ты думаешь? — хриплым, изменившимся до неузнаваемости голосом спросил Андрей. — Разве может что–то гореть в такой атмосфере, как тут?
Это был вполне резонный вопрос. Процесс окисления требует кислорода, а его–то тут, в месте испарения льда, как раз и не было. Радиация тоже, слава богу, отпадала. Тогда что?
Андрей внезапно осознал, что его пугает именно неизвестность. Случись это на Земле, он, возможно, не испытал бы никакого иррационального страха перед алым заревом, отсветы которого четко просматривались сквозь клубящуюся мглу ядовитых облаков.
Но это был Ганимед, и миллиарды километров расплескавшейся вокруг пустоты стояли за спиной, давили своей бесконечностью, и это происходило не в сознании, — ощущения являлись подспудными, неосознанными, но разве пот на спине становился от этого менее ледяным?
— Там не может ничего гореть, — пришел ответ его напарницы. — Быть может, это статическое электричество?
— Полярное сияние? — Разум Андрея моментально ухватился за подобное, вполне разумное объяснение напугавшим его отсветам. — Да, это возможно! — согласился он, чувствуя, как гулко стучит его сердце, а в ушах шумит от переизбытка адреналина. — Я пойду посмотрю… — спустя несколько секунд добавил он.
— Может, не стоит? Давай я вызову ребят с Центральной!
— Погоди, Джеф… Тут надо разобраться. Ты же знаешь, тут нет ничего, кроме льда и камня. — Андрей, сам не замечая того, убеждал скорее себя, чем сидящую в куполе Дженифер.
Тем не менее его рука машинально накинула карабин второго фала на скобу, за которую он только что держался.
Ветер, как и положено возле эпицентра, тут был немного слабее, чем в районе купола, так что он смог идти вперед без помощи укрепленного на тросе двигателя.
Через несколько десятков шагов показался первый грязно–желтый язык льда. Андрей, согнувшись, сопротивляясь порывам ветра, преодолел это расстояние и остановился, глядя на очистной автомат, который без всяких признаков жизни застыл, повернувшись в сторону купола. На его внешней индикационной панели не горел ни один сигнал, что означало полное отсутствие питания в цепях.
— Джеф… вижу «черепаху»… — прерывисто сообщил Андрей, к которому вдруг разом вернулись все его страхи. — Не работает… За ней какое–то свечение, похоже на прямоугольник… Там… Там… О БОЖЕ!!!
Из туманной мглы навстречу оцепеневшему Загулову двигалось какое–то СУЩЕСТВО…
Андрей в ужасе попятился, споткнулся, неловко упал на одно колено, и налетевший порыв шквального ветра вдруг легко приподнял лишившееся опоры тело в скафандре и поволок его по мертвой каменистой почве в сторону возвышавшегося неподалеку ретранслятора.
— Андрей, что случилось, ответь мне!!! — Дженифер кричала в микрофон, но ответом ей была лишь шуршащая помехами тишина.
До прилета «Альфы» оставалось менее суток.
«Гарри Трумэн», совершив беспрецедентный тайный рывок от Земли до Юпитера, в этот момент уже выходил на высокую орбиту вокруг Ганимеда. Он опоздал всего на несколько часов.
Поселок Гагачий. Июнь 2028 года
Когда она очнулась, было темно. Нет, не совсем… Спустя неопределенный отрезок времени Лада поняла, что видит сумеречный, приглушенный свет, скорее похожий на отдаленное сияние или зарево…
Рассвет или закат?..
Эта мысль почему–то показалась ей достаточно значимой, чтобы уцепиться за нее.
Закат… Закаты в творчестве великих русских художников… Русский музей…
Из темноты медленно выплывали величественные полотна.
Айвазовский… Откуда я это знаю?!.
Вопрос, заданный самой себе, вызвал страх.
Щелчок, тихое жужжание ДВД–привода, сглотнувшего очередной компьютерный диск с голографической записью информации, тихие шаги по стерильному кафельному полу, глухие, отдаленные голоса… — все эти звуки не принадлежали к ее жизни, и Лада испугалась еще больше, внезапно вспомнив совсем другой звук — надсадный визг тормозов и глухой, болезненный удар…
Голос, что выплывал из бездны, казался ей знакомым, а собственное сознание виделось как плошка с едва тлеющими угольками, медленно плывущая вслед ленивому течению абсолютно черных вод неведомого подземного озера.
Голос… Он принадлежал ее памяти, ее прошлому!..
— Скажи, Николай Андреевич, ты кто, карьерист или патриот? — спросил Колвин, облокотясь о выступ какого–то прибора, от которого к обнаженному телу, под тонкую простыню змеились провода.
— А как ты сам думаешь, Антон Петрович?
— Я помню тебя патриотом, но сейчас сложно поручиться даже за самого себя…
Она так и не дождалась ответа. Плошка с ее угасающим сознанием уплывала по черной глади озера, и голоса все отдалялись, становились глуше и глуше, превращаясь в бессвязное, монотонное бормотание.
Она не понимала, где находится, что с ней произошло, и от этого рождалось чувство беззащитности, страха и нежелания возвращаться к жизни…
* * *
Разговор, часть которого услышала Лада, имел свое продолжение — только в другом месте и немного в ином составе действующих лиц…
— Черт вас всех побери! КТО отпустил его в город?! Покажите мне пальцем на этого идиота, и я поставлю его к стенке прямо здесь!
На Барташова было страшно смотреть. Его полное, одутловатое лицо побагровело от гнева — казалось, еще немного, и генерала хватит удар.
Вперед из группы мнущихся, притихших офицеров базы внезапно выступил Колышев. На этот раз он был в форме, и на плечах Вадима красовались общеармейские погоны с майорскими звездами.
— Колвина никто не отпускал, Николай Андреевич. Он ушел сам. Вам не следовало давать ему полномочий руководителя уровня…
— Что?! — Барташов не верил своим ушам. Он собрал сюда этих разгильдяев, чтобы они дали ему ответ за собственную халатность, и вдруг один из них начинает обвинять его! — Да ты в своем уме, майор?!
— Так точно. — Колышев напрягся, но отвечал спокойно. — Колвина никто не отпускал, — повторил Вадим. — Он просто воспользовался врученным вами пропуском по его прямому назначению — он открыл им двери.
— Ладно… — Барташов сел и прихлопнул жилистыми руками с растопыренными пальцами темную столешницу своего рабочего стола. — Ладно! — грозясь неизвестно кому, повторил он. — Все свободны. Майор Колышев, останьтесь.
Офицеров, которых только что чудом пронесло мимо больших неприятностей, уговаривать было не нужно. В эту минуту покинуть кабинет Барташова, сохранив при этом погоны на плечах, было тайной надеждой каждого из них, поэтому помещение опустело как по волшебству.
— Садись, Вадим, — мрачно произнес Барташов, когда дверь кабинета наконец закрылась. — Садись и докладывай. Все, подробно, без всяких фортелей.
— Так точно… — Колышев сел в указанное кресло. Вид у него был не менее сумрачный, чем у генерала.
— Где вы его нашли? — спросил Барташов, нервно закурив.
— В семнадцатой районной больнице. По словам врачей «Скорой помощи», их вызвал дворник, убиравший в парке листву, неподалеку от дома Колвина.
— Что он мог там делать?
— Понятия не имею. Дворник увидел лежащего на аллее человека и поначалу подумал, что пьяный. Потом, разобравшись что к чему, вызвал «Скорую».
— Сердечный приступ?
— Нет, инфаркт, осложненный инсультом в коре головного мозга. Когда прибыла бригада реанимации, Колвин уже пребывал в состоянии клинической смерти.
— Его откачали?
— Да, им удалось по дороге в больницу завести его сердце при помощи высоковольтного разряда. Но в данный момент положение не из легких. Кровоизлияние в мозг повлекло за собой паралич. Сейчас он не может ни говорить, ни двигаться. Находится в отделении реанимации на искусственном кровообращении и насильственной вентиляции легких.
— А врачи? Что говорят врачи?
— Ничего. Да в таком положении давать какие–то прогнозы может только психопат, — мрачно резюмировал Колышев. — Колвина выволокли с того света. Что тут можно прогнозировать?
— Да, я понимаю… — Барташов встал и прошел по кабинету из угла в угол. — Эх, Антон, Антон… Не за те идеалы ты уцепился… — сокрушенно произнес он. — Я же говорил ему: забудь. На черта ему нужны были все эти старые обиды!
— Я думаю, что дело не в том… — осторожно произнес Колышев.
— А в чем?!
— Возможно, он узнал о нашей операции. Я имею в виду инцидент в парке.
— Думаешь? — Барташов остановился, машинально сгреб пальцами свой мясистый подбородок и покачал головой. — Может быть… Но я же просил его — давай работать, так нет, уперся: это бесчеловечно, бесчеловечно… А посылать наших ребят на смерть к этим долбаным моджахедам — это человечно?! Я же не в свой карман гребу — мне нужна машина для войны, чтобы не пацаны там гибли в горах. А он… — Генерал отпустил подбородок и безнадежно махнул рукой.
— А он не доверял ни вам, ни мне, никому… — дополнил его мысль Колышев. — Оперировал исключительно сам, окружил операционный стол ширмами и переносными рефлекторами, чтобы ослепить объективы возможной видеоаппаратуры, ни с кем не разговаривал, в том числе и со мной. Извините, Николай Андреевич, но обиженные так себя не ведут. Подобным образом действуют люди, которые подозревают всех и вся в злом умысле.
— Да знаю я все! — Барташов сел, опять безнадежно махнув рукой. — Не волнуйся. То, что он делал с этой девочкой, отснято, и не в одном ракурсе. Пришлось вмонтировать видеокамеры в те хирургические лампы, что висели прямо над его головой. В конце концов, он сам своим упрямством спровоцировал и операцию в парке, и все остальное… — Барташов поднял взгляд и вдруг спросил: — Ты лучше скажи, что делать дальше, Вадим? Я ведь позавчера был на докладе у министра обороны…
— И что?! — нервно вздрогнул Колышев.
— Ничего. Доложил. Я ведь не знал, что Антон выкинет такой фокус!
Барташов помолчал, а потом добавил:
— Через два месяца должна быть первая демонстрация, а потом боевые испытания. Вот так–то, брат… Обманул нас Антон Петрович, обвел вокруг пальца. Вылечил свою Ладушку и ушел в глухую… Что теперь с него возьмешь, с парализованного?
— Да, ситуация дерьмовая… — согласился Колышев.
— Ты не попугайничай. Дерьмовая или нет — нам с тобой жить дальше, потому как повязаны одной веревочкой. Хочется — не хочется, можем — не можем, забудь про такие слова, понял? Над ней нужно работать. Через два месяца отсюда должен выйти киборг или, по крайней мере, нечто очень на него похожее. Если провалим испытания, сам знаешь, что с нами будет.
— Я–то понял, Николай Андреевич. В принципе проблем с тем, чтобы втереть кому–то очки, тем более из верхушки… — он демонстративно закатил глаза. — С этим «ноу проблем»… как говорят наши западные коллеги. Антон Петрович действительно совершил чудо — он превратил калеку, бродяжку с переломанными костями в стройную, привлекательную женщину, у которой восемьдесят процентов плоти — заново выращенная, регенерированная ткань, куда внесены ощутимые генетические улучшения…
— А что внутри? Не забыл?
— Внутри полный сервоприводной остов, — согласился Вадим, — но при этом она — человек. Мы же не считаем киборгами людей, которые носят в себе искусственное сердце или кому заменили больные суставы… Нет, Николай Андреевич… У нее много протезов, но все внутренние органы и мышцы на месте и функционируют так, что позавидуешь. Хотя, если правильно расставить акценты, то рентгеновский снимок может ввести в заблуждение любого разведчика, но я вам докладываю: она — человек. Сильная, здоровая женщина с собственной памятью, внутренним миром, чувствами… Это чудо, но чудо, совсем не похожее на желаемого биомеханического бойца, скорее она — его противоположность. Она — человек, излеченный от тяжелейших травм при помощи абсолютно новой технологии биопротезирования. При желании я могу повторить опыт Колвина. Его ноу–хау для меня больше не секрет. Я тоже не сидел сложа руки все это время — но результат будет тот же.
— Постой! — перебил его длинную речь Барташов. — А как же твои машины? Те, что бегают у тебя за стеклом в лаборатории? Если соединение плоти с искусственными костями для тебя больше не проблема и ты раскусил технологию Колвина… тогда в чем эта проблема?!
Колышев на секунду задумался. Очевидно, он мысленно подбирал понятные для Барташова слова.
— Проблема в том, что живую ткань нужно питать, чтобы она, в свою очередь, «кормила» биопротезы костей, то есть эндоостов машины тепловой энергией.
— Ну? — теряя терпение, начал напирать генерал. — Это я понимаю и без тебя. Я спрашиваю, в чем проблема?
— Проблема во внутренних органах, во всем организме, в конце концов, — не выдержав, повысил голос Вадим. — Это же не дизель у танка — налей соляры и вперед! Нужно полноценно кормить миллионы различных клеток, необходимо пищеварение, кровообращение, дыхание…
— Но ты же сам сказал — у Лады все это есть и работает как положено!
— Да, но у нее на плечах голова, — напомнил Колышев. — Голова, а не компьютер. Человеческий мозг, который управляет органами. А что я поставлю на свои сервомашины? Я дам им тело, внутреннее строение, а что будет этим руководить? Нужен мозг, которого нет. На данный момент нет. Нет такого компьютера, который оказался бы способен подменить миллион повседневных, неощутимых и незаметных для нас функций центральной нервной системы. Над этим работают. Но решение может прийти завтра, или через месяц, или вообще никогда…
— Вот ты, гад, меня утешил… — едва слышно произнес Барташов, тихо припечатав кулаком по столу.
— Я не гад… — ощерился Колышев, который все же услышал замечание генерала.
— Ну извини, это так, вырвалось. Связка между слов, чтоб не сморозить покрепче.
— Я ученый, не меньше, чем им был Колвин, — внезапно заявил Вадим, встав с кресла и выпрямившись по стойке «смирно». — У меня несколько иные принципы и свои собственные амбиции, но я ученый. А погоны на плечах — это лишь дополнение к профессии.
Барташов зло посмотрел на него снизу вверх и вдруг криво улыбнулся.
— Смотри, философ, погоны–то — черт с ними, как бы башка с этих плеч не улетела. Помнишь, что я тебе говорил в самом начале? Или уже забыл? Напомнить?
Вадим молчал.
— Я напомню. — Барташов сцепил пальцы рук так, что они побелели. — Я расконсервировал «Гаг–24» на свой страх и риск, используя служебное положение, так сказать. Расконсервировал потому, что сил моих больше не было смотреть, как наших пацанов кромсает в разных «горячих точках». Потому что «Гарри Трумэн» над моей башкой — это не гарант мира, а прелюдия к новой войне! Потому что сфера национальных интересов США уже скоро распространится на мой собственный сортир, если не дать им понять, что мы тут тоже кое–что умеем делать и у нас есть СВОЯ сфера национальных интересов и безопасности. Ты понял мои мотивы, майор?
Колышев кивнул. Не стоило доводить генерала до повторных откровений. Все это он знал и слышал раньше.
— А теперь знай: меня взяли в оборот. Пока что терпят, — я успел вовремя заткнуть пару глоток, — но только пока. Если через два месяца мы не продемонстрируем им нечто действительно сногсшибательное, «Гагу–24» каюк, и мы с тобой еще позавидуем Антону Петровичу. Ты понял?
Колышев кивнул. Генерал воспринял его бледность, пятнами выползшую на лицо Вадима, как признак понимания. Он представить себе не мог, что, говоря о собственных интересах и амбициях, Вадим сказал больше правды, чем сам того желал. У него действительно присутствовали свои мотивы работы в «Гаге» и… свой заказчик, которого Колышев боялся во сто крат больше, чем всего Министерства обороны вместе взятого.
Он понимал лучше, чем Барташов, — провал означал смерть. Не политическую, не научную, а реальную… физическую.
Отсюда проистекала его решимость идти до конца во что бы то ни стало.
* * *
Когда Лада снова пришла в себя, сумрак отступил, вокруг было светло — даже слишком. От яркого, бьющего в глаза света ламп ей пришлось зажмуриться.
Рядом послышались шаги, что–то щелкнуло, и ослепительные солнца вокруг погасли.
Она вновь открыла глаза.
Рядом с ней стоял человек в серой просторной одежде. Его маленькие глаза смотрели на нее внимательно и изучающе.
— Ну? — Он присел на табурет рядом с ее постелью. — Давай знакомиться?
— Кто вы?.. — с трудом разжав онемевшие, чужие губы, едва слышно спросила Лада.
— Меня зовут Вадим. Вадим Игоревич Колышев. Я буду заниматься твоей реабилитацией.
Лада расслабила напрягшиеся мышцы шеи, позволив голове утонуть в мягкой подушке. Ее сердце вдруг лизнул жадный холодный язычок страха.
Она ощущала произошедшие в ней самой перемены.
Реабилитация… Лада никогда раньше не слышала данного термина, но вдруг отчетливо осознала, что секунду назад солгала себе — она понимала его смысл, который оказался уложен в ее сознании четкой энциклопедической формулировкой. Как и много других понятий и слов. Как и те картины из Русского музея с их описаниями, которых она никогда не видела и не могла видеть. Раньше она даже не представляла, что существует какой–то Русский музей… Сфера ее интересов и знаний ограничивалась узкой специализацией выживания в городских трущобах, и только встреча с Антоном Петровичем чуть–чуть приоткрыла перед ней ту тяжкую занавесь безысходной нищеты, что наглухо отгораживала от нее весь остальной мир…
— Тебя что–то беспокоит? — напомнил о своем присутствии Вадим.
Она мучительно скосила глаза в сторону голоса.
— Тебе трудно говорить? Понимаю. — Вадим постарался вложить в свой голос столько доброжелательности, сколько смог. — Ты просто лежи, а я тебе кое–что расскажу. Думаю, что смогу ответить на многие вопросы, которые сейчас ты задаешь сама себе. Ты помнишь, что случилось с тобой в парке?
Помнила ли она?!.
У Лады действительно не было сил, чтобы говорить, но навернувшаяся на глаза и вдруг скатившаяся по щеке влажной змейкой слеза ответила на вопрос красноречивее всяких слов. Она помнила.
— Извини… Я, быть может, не очень хороший психолог. Но ведь нужно с чего–то начать, верно?
Колышеву показалось, что она остается безучастна к его словам, погруженная в свои внутренние ощущения, но тем не менее он продолжил:
— Тебя сбила машина. Пьяный водитель не справился с управлением грузовика. Ты получила очень серьезные, смертельные травмы, и ни один врач, по сути, не мог тебе помочь.
Эти слова Колышева вызвали напряжение мышц ее лица и движение глаз в его сторону. Она явно хотела что–то спросить, но либо не решалась, либо собирала силы для вопроса.
— Кто… вы?.. — наконец едва слышно выдохнула она. — Где… Антон… Петрович?..
— Успокойся, успокойся. — Встревоженный взгляд Вадима метнулся к вздыбившимся синусоидам графиков на мониторах контрольной аппаратуры. — Мы друзья Антона Петровича. Он понимал, что в больнице тебе не помогут, и потому повез тебя к нам. Раньше он сам работал тут. Понимаешь, нам пришлось очень многое в тебе изменить для того, чтобы вырвать тебя у смерти. Антон Петрович помогал нам, он сам настаивал на том, чтобы мы спасли тебя.
— Где… он?..
— Он заболел, Лада. Сейчас он… лечится, понимаешь? Ты должна поправиться, и тогда, если все будет хорошо и ты будешь выполнять все мои предписания, вы скоро снова увидитесь. Ты поняла?
Она медленно закрыла глаза. Что это было — знак согласия с его словами или обыкновенное бессилие?
Синусоиды графиков плавно пошли вниз.
Для нее был важен Кол вин. Важен настолько, что эта привязанность становилась опасной. Вадим не мог не отметить столь ярко выраженной реакции.
— Хорошо. — Он встал и прошел за ширму, что отгораживала ее постель от остальной части помещения. — Сейчас я сделаю тебе укол, и ты уснешь. Тебе нужно отдохнуть, верно? — Колышев вновь вернулся в поле ее зрения с автоматическим пистолетом–иньектором в руках. Прижав его головку к ее обнаженному предплечью, он нажал на курок, и Лада почувствовала, как что–то едва ощутимо вонзилось в ее кожу. — Вот так. А теперь спи. Когда проснешься, мы с тобой поговорим…
Последние слова Вадима Игоревича дошли до ее мгновенно затуманившегося сознания сквозь странную блаженную дымку, сравнимую с наркотическим опьянением.
Внутри росло чувство какой–то противоестественной эйфории.
«Антон Петрович тут… Он скоро поправится… — шептал далекий и не совсем реальный голос. — Ты среди его друзей… Ты должна доверять им и делать все, что тебя попросят…»
А что ей, собственно, оставалось еще?
* * *
В третий раз Лада пришла в себя совершенно самостоятельно и без чьего–либо надзора.
Открыв глаза, она долго лежала, прислушиваясь к гулкой тишине помещения, в которой монотонно попискивал какой–то прибор.
На этот раз ощущение жизни оказалось более острым, осознанным и принесло не только тревогу, но и радость.
Обыкновенную человеческую радость оттого, что она может лежать и вдыхать полной грудью чуть сладковатый, наполненный разными лекарственными флюидами воздух.
Все сказанное и услышанное ею накануне располагалось в сознании разрозненными осколками ощущений и мыслей, словно кто–то взял зеркало, запечатлевшее в себе реальность, и разбил его об пол вдребезги…
Однако присутствовало в ней одно ощущение, которое прочно закрепилось в мозгу, несмотря ни на что.
Та самая непонятная, откровенно баюкающая разум эйфория. Лада не понимала, откуда в ней такая радостная, подспудная уверенность в том, что ее окружают друзья, что страдания окончены и все в мире будет складываться прекрасно, стоит лишь беспрекословно подчиниться человеку, который назвал себя Вадимом Игоревичем Колышевым.
Лада лежала в сером, пахнущем медициной сумраке, прислушиваясь сама к себе, к своим ощущениям.
Нигде ничего не болело. Голова оставалась ясной. Пугающие видения картин или неосознанная информация о мире исчезли. Она слышала, как ровно, размеренно бьется ее сердце, простыня слегка холодит обнаженное тело, — она ощущала себя ЗДОРОВОЙ…
Рука Лады медленно потянулась к краю укрывавшей ее простыни и отдернула в сторону белый накрахмаленный материал.
Она села на кровати, спустила ноги, потом встала, опираясь о спинку, и попробовала сделать первый шаг.
Получилось.
Спинка кровати казалась надежной опорой, но, чтобы идти дальше, ее пришлось отпустить.
Лада попыталась шагнуть без опоры, по привычке чуть резче перенеся ту ногу, на которую хромала с самого рождения…
Она едва не упала, вскрикнув и насмерть перепугавшись, когда босая нога с силой ударила в пол, в то время как по ощущениям ее мозга до твердой поверхности должно было оставаться еще несколько сантиметров. Потеряв равновесие, она пошатнулась, попыталась схватиться за складную ширму и в конце концов упала, с грохотом подмяв под себя хлипкое сооружение.
Такое же ошеломляющее чувство испытывает человек, который идет по лестнице в кромешной темноте. В какой–то момент он сталкивается с тем же самым парадоксом — если лестница оканчивается раньше, чем ожидает он сам, то нога, готовая встретить очередную ступеньку, вдруг проваливается в пустоту, или наоборот — думая, что лестничный пролет уже кончился, человек, опуская ногу, неожиданно с силой впечатывает ее в ступень…
Лада не теоретизировала по этому поводу. Она просто испугалась — что–то было не так с ее телом. Это чувство уже коснулось ее, когда она пыталась говорить с Колышевым, — губы тогда показались ей чужими, и привычные звуки не хотели срываться с них так же легко и непринужденно, как раньше.
Лежа на полу, она огляделась.
Комната оказалась небольшой — приблизительно три на четыре метра. Большую часть площади занимали ее кровать и расположенная около нее различная медицинская аппаратура. Ширма, которая теперь валялась на полу, отгораживала ее от компьютерного терминала, возле которого на стене без окна, резко
диссонируя со всей остальной обстановкой комнаты, расположились раковина умывальника и большое зеркало над ней.
Его вид словно заворожил Ладу.
Собравшись с силами, она встала, выпрямившись в полный рост, и посмотрела на свои ноги.
Ее врожденный дефект исчез. Обе ноги выглядели совершенно одинаково.
Это был своего рода шок.
Рука Лады с дрожащими пальцами медленно потянулась к лицу. Подсознательно она поняла, почему ей оказалось так трудно выговаривать слова. Дрожащие пальцы коснулись ровной линии губ без какого–либо намека на уродство.
Не в силах больше пребывать в состоянии тревожной, раздирающей душу неизвестности, она повернулась и нетвердой, балансирующей походкой подошла к зеркалу.
Взглянув в него, она попятилась и вдруг закричала, одновременно пытаясь зажать похолодевшими ладонями рот.
Это было не ее лицо… Из зеркала на нее смотрела стройная, красивая и насмерть перепуганная женщина, лишь отдаленно напоминавшая ту девушку–бродяжку, что несколько месяцев назад случайно встретил Антон Петрович Колвин.
Она стояла, заледенев, посреди комнаты, а в коридоре, за дверью уже звучали чьи–то торопливые шаги.
* * *
— Ну и как наши успехи? — Колышев, как обычно, появился внезапно, возникнув из–за спины, словно имел способность материализовываться из воздуха. — Привыкаешь?
Лада обернулась на звук его голоса.
Колышев вызывал в ней двоякие чувства. С одной стороны, она ощущала в присутствии этого человека некоторую неприязненную робость, а с другой — что–то внутри постоянно внушало, что он ее единственный настоящий друг, после Колвина, конечно. Борьба двух этих противоположностей в присутствии Вадима не прекращалась ни на минуту, и каждый раз Лада не могла скрыть своего смятения.
— Все нормально, Вадим Игоревич, — произнесла она, снимая с головы шлем сенсорно–виртуальной связи.
— Голова не болит? Сон не нарушен?
— Нет. Все хорошо.
Колышев задавал эти вопросы не из фальшивого участия или из вежливости. Он действительно имел сильные опасения насчет ее рассудка. По уровню своего развития Лада стояла очень далеко от той машины, до демонстрации которой осталось полтора месяца. Собственно, Вадим предвидел это и начал накачивать ее мозг различной информацией еще задолго до того, как она впервые пришла в сознание. Те щелчки сглатывающего диск ДВД–привода, что слышала Лада в редкие минуты просветления, относились именно к данному процессу — ее обучали при помощи самых современных компьютерных технологий, с применением психотропных катализаторов.
Теперь для нее больше не являлся пугающей загадкой вопрос о том, откуда она знает множество новых понятий и слов, почему вдруг начала ориентироваться в живописи и музыке, отчего компьютерный терминал не кажется ей тайной за семью печатями…
Единственное, чего не знала Лада, — так это того факта, что подобные методы обучения признаны во всем мире преступными и запрещены в большинстве цивилизованных стран. Девять из десяти человек заканчивали подобный курс в больницах для душевнобольных с тяжелыми, порой необратимыми расстройствами рассудка.
Естественно, что Вадим не обсуждал с ней данную проблему.
Он просто поражался тому, как разительно меняется Лада буквально с каждым прожитым днем, с какой легкостью и жадностью она принимает текущие в нее знания и как быстро осваивается с ними. Но что самое парадоксальное — она по–прежнему оставалась сама собой. Дикий информационный прессинг, похоже, не только не оказывал на нее дурного влияния, он нравился ей. И при всей непомерной нагрузке на мозг она не только не впадала в крайности, но демонстрировала все ту же мечтательную улыбку на красиво очерченных губах, так же вздрагивала, а потом вдруг смущалась при его внезапных появлениях за спиной. В общем, процесс ее насильственного обучения протекал слишком благополучно, чтобы не вызывать у Вадима неосознанной тревоги.
Вечером того же дня Барташов в очередной раз посетил нижний уровень «Гага».
— Вадим, как успехи? — спросил он, войдя в кабинет, где Лада сидела за компьютерным терминалом. За ее спиной, помимо Колышева, стоял еще один сотрудник комплекса.
Вадим предостерегающе поднял руку, продолжая пытливо вглядываться в сложный график на установленном поодаль от кресла мониторе.
— Давай, Дима, код пошел! — негромко приказал он. Незнакомый Барташову сотрудник поднял руки, повернув их ладонями к затылку Лады, которая, погрузившись в иную, компьютерную реальность, не видела и не ощущала ничего, что творится у нее за спиной.
Ладони Димы напряглись, не касаясь ее коротко стриженного затылка, — казалось, он массирует затылок Лады тяжелыми, текучими движениями ладоней, при этом вены на его оголившихся запястьях вздулись, напряглись, обозначив узловатый узор…
«Долго еще?» — красноречиво спросил взгляд Барташова.
Вадим неопределенно пожал плечами.
«Выйдем», — кивнул в сторону двери генерал.
Колышев нехотя подчинился.
— Что это он делает? — спросил Николай Андреевич, как только дверь в кабинет затворилась.
— Гипноз, — односложно ответил Колышев.
Глаза генерала сузились.
— Вадим, не темни, — предупредил он. — Почему не доложил мне?
— Я не могу каждую секунду бегать отчитываться! — внезапно вспылил Колышев. — Я и так делаю невозможное!
— Вот я и интересуюсь — что ты делаешь?
Вадим с сомнением взглянул на дверь, а потом махнул рукой.
— Ладно, он справится без меня. Что вас интересует?
— Все, — ответил генерал.
— Хорошо. Быть может, зайдем в мой кабинет?
— Давай.
Они прошли чуть дальше по коридору. Вадим отпер магнитным ключом дверь, вошел и включил свет.
— Садитесь, Николай Андреевич.
Барташов опустился в кресло, поискал глазами пепельницу и достал сигареты.
— Ты волком на меня не смотри, — вдруг произнес он, прикуривая. — Ты сидишь тут у бога за пазухой, а меня каждый день волтузят в Министерстве обороны. — Он выпустил струйку сизого дыма и внезапно закашлялся. — Я «гружу» им, конечно, но для того чтобы убедительно врать, мне нужно представлять, о чем идет речь.
— Я пытаюсь вытеснить ее прошлое, — ответил Вадим, тоже потянувшись за сигаретами. — Ведь нам нужен послушный исполнитель, не так ли? По своему внутреннему, анатомическому строению она, без детальных исследований, вполне тянет на понятие «машина». Но ведь этого мало, верно? Она ведь должна еще и действовать адекватно, как положено машине.
— Ты что, зомбируешь ее, что ли? — насторожился Барташов.
Колышев хмуро посмотрел на генерала, а потом вдруг устало улыбнулся, сокрушенно покачав головой.
Как бы ни пыжился Барташов, но он был очень далек в своих представлениях от понятия «наука».
— Извините, Николай Андреевич, но вы насмотрелись дешевых американских фильмов. Все, о чем вы
думаете, лежит в области фантастики. Подозреваю, что Колвин уже говорил вам нечто подобное, верно?
— Ну, допустим, — хмуро ответил Барташов.
— Зомбировать человека, конечно, возможно… Но только на короткий срок и с тяжелыми последствиями для испытуемого, — объяснил Колышев. — Это делается при помощи препаратов. Простейший пример — наркотики. Накачай человека галлюциногенами и дай решительную установку на какое–либо действие — и он совершит его, без разницы, будь то убийство или посадка дерева Но он будет при этом абсолютно невменяем, некоммуникабелен и т. д. Это ведь не наш с вами случай, согласитесь?
— Естественно.
— Значит, это отпадает. Сами видите, Николай Андреевич, нам нужно, чтобы на испытаниях она действовала КАК РОБОТ. Для этого недостаточно загипнотизировать ее либо просто накачать всякой дрянью. Ей придется действовать в условиях боевых испытаний, а значит, реагировать на ситуацию, принимать неординарные решения.
— Ближе к делу, Вадим.
— Я и так близко. Давайте возьмем хотя бы вас. Вы помните свое далекое прошлое?
— Смутно, — признал Барташов.
— А можете сейчас определить ту грань, где кончается «четко» и начинается «смутно»?
— Ну, не знаю… Основные события последних лет я помню очень хорошо, а потом кое–что начинает стираться, тускнеть… Что, намекаешь на склероз?
— Да нет. Дело не в склерозе. Дело в замещении информации. Старое, отжившее, уходит назад, в так называемую подсознательную, долгосрочную память. Новые события и впечатления занимают место старых. Это естественная функция нашего мозга. Если помнить все, то неизбежна перегрузка, срыв… Таким образом организм как бы защищает сам себя.
— Понял, — ответил Барташов. — Давай дальше.
— В случае с Ладой я решил действовать так, — у нее есть прошлое, которое нам совершенно не нужно, но нет никаких профессиональных навыков, которые она должна будет продемонстрировать. К тому же доминантой ее воспоминаний, внутренней привязанностью, так сказать, является Антон Петрович Колвин. — Вадим погасил окурок и пояснил: — Чтобы вытеснить его из сознания Лады, а также ввести ей новый «смысл жизни», я решил прибегнуть к методу «замещения информации». Я сознательно перегружаю ее мозг, используя при этом специально разработанные программы компьютерного воздействия. Вся информация, которую она получает сейчас, касается исключительно войн, истории, правил этикета, инструкций по выживанию, немного искусства, чтобы она могла в нем ориентироваться, и, естественно, все мыслимые виды вооружений, их устройство, принципы действия и особенности применения. Она сейчас получает именно те узкоспециализированные знания, которые будет обязана продемонстрировать. Но объем информации столь велик, что ее мозг уже начал защищаться — он старается ее забыть. Все, что она сейчас узнает, фактически сразу же отходит на второй план, сбрасывается на уровень подсознания. Новые впечатления постоянно отодвигают старые, глубже и глубже, но информация идет по определенной схеме, которая закольцована мной… — При этих словах губы Вадима исказила усмешка, которая внимательно слушавшему его Барташову вдруг показалась жутковатой в контексте того, что излагал Вадим… — Пройдет еще немного времени, и, бросая взгляд в свое прошлое, то есть в те впечатления, что ее мозг сбросил, отодвинул назад, она увидит там… — Колышев сделал многозначительную паузу, — она увидит только то, что давал ей я! — не скрывая торжества, заключил он. — При таком объеме перекачки информации Колвин, травма, да и вся ее прошлая жизнь вскоре попросту исчезнут, потонут в потоке новых впечатлений, превратятся не больше чем в миражи, прячущиеся где–то в неизмеримом прошлом…
Барташов некоторое время молчал, покусывая фильтр погасшей сигареты.
В голове генерала роились разные мысли. Он действительно действовал жестко, но без личной корысти, если моральное удовлетворение от содеянного не причислять к категории оплаты за труд. Барташов был искренен, когда сокрушался по поводу упрямства Колвина и его негативных оценок перспективы создания робота, способного подменить собой живых бойцов…
Сейчас Николай Андреевич не мог разделить профессионального восторга Вадима. То, что делал этот несомненно талантливый парень, давно уже перевалило за грань фола, но и Барташов к этому моменту набедокурил столько, что пути назад или в сторону уже не было… Действовать до конца, во что бы то ни стало втереть очки представительной комиссии, а уж потом озираться по сторонам и начинать анализ собственных действий — где прав, где не прав, где попал в точку, а где промахнулся…
— Вот что, Вадим… — Он щелкнул зажигалкой, прикуривая погасшую сигарету с изжеванным фильтром. — Ты смотри не перегни палку. Я, конечно, со своим уставом в твой монастырь не лезу, но все же помни — от ее здоровья в конце концов зависят наши жизни.
Колышев, который после своей речи подспудно ожидал от генерала если не аплодисментов, то хотя бы открытого одобрения, встретил его слова достаточно сумрачным взглядом.
Он вообще не понимал логики Барташова. Его истовая убежденность в правильности своих действий казалась ему граничащей с абсурдом или помешательством. Генерал заботится о Ладе и делает это, судя по его словам, вполне искренне, но разве не он замыслил ту самую операцию в парке, фактически подписав ей смертный приговор, лишь затем, чтобы заставить Кол–вина действовать?
Ему были непонятны такие, как Барташов. Патриоты, наделенные властью маленьких божков на своем узком участке жизненного фронта, — они перетасовывали жизни людей с легкостью, какой бы позавидовал натуральный бог, и при этом чувствовали себя нормально… Посылали солдат в бой невесть за чьи интересы, а потом приезжали в госпитали к раненым и с отеческим видом подходили к койкам, не отводя взгляда от бледных, обескровленных лиц, освещенных вспышками от фотокамер многочисленных репортеров из свиты… Как эти люди, наделенные властью от государства, вскормленные им, могли сочетать в себе данные противоположности и жить с осознанием исполняемого долга, для Вадима оставалось загадкой.
Он сам мыслил несколько иначе. Уже, что ли. Осознавая, что совершает переворот в науке, а быть может, и в обществе, он отдавал себе отчет в тех достаточно грязных методах, которыми пользовался, и не позволял себе запутаться в наивной вере в чье–то последующее благо. Нет. Он шел жестоким, опасным путем во имя собственного благополучия, ибо его богом были деньги. Деньги и страх — вот что толкало его вперед и вперед, от одного эксперимента к другому…
— Я понял вас, Николай Андреевич… — нарушил он затянувшуюся паузу. — Не волнуйтесь, все под контролем. Скоро она начнет мыслить как хорошая боевая машина, станет жить и грезить только этим понятием, и тогда я смогу ослабить прессинг на ее мозг. Все будет нормально.
— Добро. — Барташов встал и протянул руку. — Давай, Вадим, нам не так много осталось продержаться. А потом будет все — и официальное финансирование, и новые погоны, и возможность отдохнуть, между прочим. А пока — рой землю, но через месяц она должна быть готова. Ты понял? — еще раз переспросил он, отнимая ладонь.
— Да ясно все. Будем работать.
* * *
На старом полигоне, расположенном в трех километрах от поселка Гагачий, вот уже несколько дней наблюдалось не свойственное ему оживление. Сюда то и дело подъезжали машины, солдаты в форме внутренних войск обновляли один из огневых рубежей. Вдали в поле мерцала сварка — там спешно сооружали макеты бэтээров. Тихо постанывали поржавевшие тросы лебедок, натужно наматываясь на побитые коррозией барабаны. Сюда возвращалась жизнь. Наблюдательную будку, расположенную сразу за огневым рубежом, заново покрасили и остеклили.
Начинался август. Лето стояло жаркое, и трава кое–где уже пожелтела, подпаленная, высушенная немилосердным в этом году солнцем.
В один из таких дней на дороге, ведущей к полигону, появилось несколько «Волг» в сопровождении бортового «Урала».
Оцепление выставили еще за несколько часов до прибытия машин. В ближайших перелесках солдаты внутренних войск заворачивали назад вышедших по ягоды дачников из окрестных деревень. Те, привыкшие за последние годы к полному запустению полигона, пробовали что–то доказывать, но в конце концов поворачивали назад, мысленно бранясь на возвращение старых времен, когда в окрестные леса невозможно было попасть без специальных пропусков и проверок.
На самом же полигоне происходили довольно странные события. Намечавшиеся стрельбы явно не относились к разряду обычных — нигде не было видно выстроившихся солдат, да и единственный, заново переоборудованный огневой рубеж никак не мог отвечать масштабам обычных стрельб. Несколько человек в гражданском, покинувшие головную «Волгу», быстро и профессионально осмотрели прилегающую к рубежу территорию, и только тогда из машины с полностью тонированными стеклами появился невысокий человек в форме майора. Обойдя машину, он открыл заднюю дверку и нагнулся, что–то говоря сидящим в салоне. Ребята в гражданском, не дожидаясь команд, уже разгружали из «Урала» ящики.
Через некоторое время майор отступил в сторону, а из прохладной глубины кондиционированного салона вылезла высокая стройная женщина в зеркальных солнцезащитных очках.
Майор взял ее под руку, и они пошли к огневому рубежу.
Дойдя до наблюдательной будки, возле которой на расстеленном брезенте было разложено различное стрелковое вооружение, они остановились, и майор принялся что–то объяснять своей спутнице, то и дело наклоняясь, чтобы взять в руки тот или иной образец оружия, а она стояла, спокойно, даже можно сказать, бесстрастно выслушивая все пояснения. За темными очками не было видно ее глаз, но за все время инструктажа она ни разу не пошевелилась, не переступила с ноги на ногу, словно изваяние, манекен, которому майор, в силу каких–то своих причин, пытается втолковать что–то насчет разложенных перед ней орудий взаимного истребления.
Спустя полчаса на полигоне под Гагачьим после долгих лет забвения вновь загрохотали выстрелы.
Канонада, распугавшая птиц и дачников, начавшись этим летним утром, продолжалась ровно три недели, день в день, стихая только на ночь, да и то не всегда.
Потом, опять к всеобщему недоумению окрестных жителей, она прекратилась так же внезапно и необъяснимо, как и началась. Больше они не слышали выстрелов и не сталкивались с оцеплением, а те, кто забредал впоследствии на старый полигон в поисках грибов или ягод, с удивлением рассматривали сотни расстрелянных фанерных мишеней, покореженные и обугленные макеты бэтээров, осыпавшиеся от взрывов извилистые змейки траншей и тысячи свеженьких, пахнущих порохом стреляных гильз самых различных калибров, что толстым слоем покрывали пожухлую от жары землю в районе огневого рубежа.
Таджикско–афганская граница. Август 2028 года
Она действительно сильно изменилась.
За два месяца с Ладой произошло то, на что другим людям требуется не меньше десятилетия бурной жизни в период физической и моральной зрелости, ее разум, который все время испытывал недостаток развития и некий информационный вакуум, сначала заполнил пустоту, затем действительно переполнился, как то и предсказывал Колышев, а затем… затем Лада вдруг потеряла счет времени — дни стали долгими и тягучими, ее все чаще мучила усталость, от которой иногда возникали тошнотворные спазмы, порой хотелось одного — просто лечь на землю и больше не вставать…
Она вдруг перестала принадлежать сама себе — внутренний мир Лады потускнел, стал блеклым, расплывчатым и нереальным, мысли о прошлом, ее стремление узнать, что с Антоном Петровичем, как он, поправляется ли… да и вообще все ее ощущения, которые были присущи настоящей Ладе, медленно, но неотвратимо исчезали в туманной дымке забвения, — она чувствовала, что теряется, становится чужой сама себе. Но уже не в ее силах было остановить начатый Колышевым процесс…
Лада не сломалась, она трансформировалась, изменилась до неузнаваемости: исчез блеск глаз, другой стала речь, мимика лица словно бы забылась, а мышцы оцепенели — ее губы уже не могли вспомнить, каким движением нужно улыбаться, все, что она делала, выходило у нее машинально, на уровне подсознания. Измученный информационным прессингом мозг отказывался работать как положено.
Наверное, поэтому выезд на полигон в окрестностях Гагачьего стал для нее желанной отдушиной, — именно там, на огневом рубеже, всаживая пулю за пулей в бесконечную череду мишеней, она внезапно получила тайм–аут — постоянное давление на ее мозг со стороны обучающих программ исчезло, а предлагаемые тут физические нагрузки показались смешными по сравнению с жесткими, доводящими до безумия тренировками в бункерах «Гага», и Лада встрепенулась, ожила, воспряла душой… на какие–то мгновения лишь затем, чтобы понять: она окончательно потерялась, заблудилась сама в себе и уже не может с точностью сказать, кто она, каковы ее желания, чего она хочет от жизни, в чем вообще смысл всего происходящего с ней и вокруг.
Единственным человеком, который хоть как–то заполнял внезапно возникший вакуум общения, был Вадим Игоревич. Именно он ненавязчиво, понемногу начал напоминать Ладе ее прошлое, ту жизнь, которая была у нее до ранения…
Да она и сама вспоминала это. Смутно, отрывками, но само присутствие этих воспоминаний уже не оставляло сомнений в их правдивости.
В общем–то воспоминания о прошлом оказались достаточно скупы и прямолинейны — она воевала где–то на Кавказе, получила сильное ранение и, по счастью, попала в Подмосковье, в госпиталь, где практиковал Колышев. Он вытащил ее с того света, имплантировал ей множество внутренних протезов вместо переломанных осколками костей, он сделал это вопреки воле своего начальства, и вот теперь Ладе предстояло доказать, что Вадим Игоревич был прав, — победителей не судят, а она после его работы может снова вернуться в строй, вновь стать полноценным бойцом…
Да, она хотела этого… Больше чем хотела. В том страшном, граничащем с безумием хаосом информации, что царил в ее голове, образ Вадима Игоревича оставался единственным ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ образом, в который она верила.
«Лада, чтобы вытащить тебя с того света, нам пришлось превратить часть твоих органов в механизмы… ТЫ РОБОТ. И ты должна доказать это, чтобы получить право жить дальше…» — эти слова Колышева накрепко засели в ее голове. Лада приняла их с видимым внешним равнодушием, но внутри они ощущались ею как заноза, причиняющая постоянную саднящую боль. «Ты робот…» Она не могла как–то реагировать на такое утверждение, и не потому, что на это не было сил, а по той причине, что такое определение оказалось чуждо ей в эмоциональном плане. Она знала значение данного слова, но не относила к себе.
Возможно, виной была усталость, внутренняя пустота и отсутствие четких, логичных воспоминаний о прошлом… Ей предстояло узнать себя заново, но сначала она должна доказать свое право на дальнейшую жизнь…
Сейчас она сидела у открытой рампы вертолета и слушала знакомый вой лопастей, разглядывая проносящуюся внизу «зеленку» через паутинообразный прицел крупнокалиберного пулемета, ствол которого торчал наружу, косо уставившись вниз, где среди сливающегося в зеленые полосы кустарника мог мелькнуть силуэт «духа» с изготовленным к стрельбе «стингером»… Этот район Таджикистана все еще считался «горячей точкой», на территории которой никто не был застрахован от внезапного нападения, в том числе и низко летящий вертолет ВВС России.
Лада сидела, широко расставив ноги и уперевшись рифлеными подошвами высоких шнурованных ботинок в пол. Коробчатый пулеметный магазин с огрызком исчезавшей в казеннике ленты придавал ей чувство спокойной уверенности в себе, а косо опущенный к земле ствол, казалось, ждет не дождется, когда внизу мелькнет чья–нибудь тень.
Лада смотрела пустыми серыми глазами вниз, и в ее голове не было в данный момент ни мыслей, ни чувств. Колышев выполнил данное Барташову обещание, превратив ее в психологический аналог робота, и теперь им всем предстояло поставить последнюю жирную точку в этой трагической и чудовищной фальсификации…
Впрочем, Колышев не собирался отходить от дел. В случае успеха или неудачи испытаний у него оставались свои тщательно обдуманные планы насчет Лады…
…Замедлив полет, машина вдруг накренилась на один борт и довольно резко пошла вниз, к берегу разлившейся по долине реки, где напротив брода, на правой стороне расположился блокпост российских войск, которые до сих пор прикрывали некоторые «договорные» участки таджикско–афганской границы.
Лада взглянула вниз и встала, удерживаясь одной рукой за идущий под потолком отсека поручень. Ее место тут же занял бортстрелок.
Она надела солнцезащитные очки, подобрала оружие, машинально кивнула стрелку и пилоту, с которыми за все время не обмолвилась ни словом, и застыла в ожидании, пока вертолет коснется своими колесами пожухлой травы.
* * *
…Погода в предгорьях в этот день выдалась пасмурная. Солнце лишь раз, около полудня выглянуло в разрывы туч и тут же спряталось обратно, однако жара почти не спала.
Сергей Рощин, капитан ВДВ России, посмотрел на плотную пелену облаков.
Порывистый ветер, что гнал по небу низкие лохматые тучи, доносил со стороны небольшого городка, вытянувшегося по пологому каменистому склону долины, сложный запах жилья. Глядя на гонимые ветром облака, капитан знал, что в бывшем горном селении, ныне громко именуемом «город», сейчас наступило временное облегчение. Ветер вымел из узких, кривых улиц тяжелые, удушливые пары отработанных газов от нескольких десятков дизельных электростанций (высоковольтную линию передач тут взорвали несколько лет назад, и решетчатые столбы с сиротливо обвисшими обрывками проводов можно было заметить в самых разных местах), автомобильные выхлопы и иные скопившиеся там неприятные флюиды человеческой деятельности.
«Пошел бы еще дождь…» — мысленно пожелал он.
Взглянув вниз, с высоты своего КП, расположенного тут же на склоне, за естественным укрытием из дикого камня, которого вокруг присутствовало в изобилии, он увидел тонкие змейки свежевырытых траншей, редкие капониры, затянутые маскировочной сетью, два обложенных дерном блиндажа, а еще ниже — беспокойный речной поток. Это был один из малых притоков Амударьи.
За рекой, в двух километрах отсюда проходила граница. Позиция, которую занимал отдельный спецвзвод Рощина, закупоривала собой единственное на этом участке уязвимое для прорыва с «той стороны» место.
Сергей облокотился о замаскированный дерном бруствер и поднял электронный бинокль.
Слева, если всматриваться в знойную удушливую дымку серого, пасмурного дня, при желании можно увидеть смутные, далекие контуры убеленных снегами вершин Тибета.
Город позади лежал в зеленой котловине, словно его врезали в склон пологой возвышенности. Кое–где виднелись участки частично обрушенного старого серпантина — горной дороги, которой уже много лет не пользовался никто, кроме пеших контрабандистов–одиночек.
В бинокулярах, случайно зацепивших своим фокусом край левого фланга траншей, промелькнуло лицо рядового Соломцева. Капитан задержал движение руки, разглядывая солдата. Обыкновенный русский парень, с полным добродушным лицом, покрытым крупными конопушками. Согнувшись, он притулился к изгибу траншеи и что–то писал карандашом на вырванном из блокнота листке. При этом его губы беззвучно шевелились, словно он повторял написанные слова.
У Сергея вдруг стало муторно и тяжело на душе.
«Что мы делаем тут, среди этих скал?..» — подумалось ему.
Впереди Афганистан, за спиной приютившийся на отлогом склоне гор таджикский городок, маленький, с кривыми улочками, но если заглянуть через невысокие заборы, окружающие одно–двухэтажные дома совершенно невзрачной наружности, то при желании можно было заметить припаркованные во внутренних Двориках некоторых хибар вполне современные «Мерседесы» или «БМВ» последних моделей.
Здесь пролегал так называемый «опиумный путь». Бурная горная река в этом месте на коротком участке вытекала в расположенную у предгорий долину и разливалась, теряя буйность и стремительность порожистого горного потока. Наши пограничные заставы с таджикско–афганской границы, слава богу, сняли еще несколько лет назад, но на этом участке оставалось несколько подразделений российских погранвойск, прикрывавших наиболее рискованные направления.
Взвод Рощина перебросили сюда накануне вечером, подняв по тревоге. Два военно–транспортных «Антея» высадили их прямо на этот склон. У капитана был четкий и недвусмысленный приказ — перекрыть караванную тропу в случае прорыва границы.
«Это не наша граница… — с горечью подумал Рощин. — До Челябинска и Екатеринбурга — полторы тысячи километров по прямой… Казахстан, Киргизия, Узбекистан…»
Как объяснили ему в штабе дивизии, наше присутствие тут, в Таджикистане отвечало доктрине внутренней безопасности страны, но, убей бог, капитан не мог понять, как согласуются с этой пресловутой доктриной сотни российских парней, что гибли, защищая такие вот селения, в то время как местные жители наблюдали за нередко вспыхивающими в горных районах ожесточенными схватками с плоских крыш своих домов, а потом, не скрываясь, садились в «мерсы» и ехали за десять–пятнадцать километров «на стрелку» с получившими по зубам поставщиками выяснять, сколько товара загублено и почему те не сумели прорваться.
А бывало и иначе. Бывало так, что после боя на границе жители окрестных домов резво выдвигались к перепаханным воронками окопам, чтобы поживиться на свежих трупах российских солдат…
Все это стояло в мыслях Рощина, как кость, застрявшая в горле. Давно минули те дни, когда сгорбившиеся под вьюками таджики и афганцы крадучись ночью ползли по горным козьим тропам, обходя стороной заставы пограничников. Нет, теперь они приподнялись, обзавелись «Мерседесами» и БТРами, перли нагло, в открытую, как по торному пути.
Такое положение вещей казалось Сергею Рощину неправильным, даже более того — ненормальным. Будь его воля, ни один русский бы не ступил на эту опаленную солнцем и щедро политую кровью землю. Пусть бы таджики, узбеки, афганцы варились в собственном соку, истребляя друг друга, если им так нравится воевать и данное занятие вкупе с контрабандой составляет смысл их жизни, — пусть бы каждый получал свое, сообразуясь с желаниями и природными инстинктами, а «наркоту» можно остановить и на своей, родной границе — было бы только желание это сделать… Но приказы отдавал не он, к сожалению. По крайней мере, на таком уровне, как внешняя политика государства.
Размышляя таким образом, капитан перевел взгляд на заросший колючим кустарником противоположный берег реки.
— Горюнов! — негромко позвал он, разглядывая раздолбанный проселок, что спускался к мутной воде в районе брода.
Рядом с ним вырос старшина — командир второго отделения. Был он выше Рощина почти на целую голову. Рост капитана вообще служил в дивизии притчей во языцех — было в нем сто шестьдесят сантиметров, и звали Сергея за глаза просто — «карлик». Он знал об этом, но уже давно не обращал внимания — за солдата говорят не имена или прозвища…
— Пристреляли брод? — спросил Рощин, опуская бинокль.
— Так точно. И с флангов, и в центре.
— Смени посты, пусть ребята поспят. — Рощин отошел от бруствера в глубь укрытого маскировочной сетью КП. — И вот еще…
Он не договорил, потому что в этот момент со стороны границы — и одновременно с тыла — послышался рокот моторов.
Часовой у входа отступил на шаг и вскинул автомат, приподняв ствол в направлении городка.
— Вертушка! — доложил он обернувшемуся на звук взводному.
Рощин посмотрел сквозь маскировочную сеть в указанном направлении. По пасмурному небу, ниже серых лохматых туч действительно летел вертолет. Вот он слегка накренился, разворачиваясь над позицией взвода, на секунду завис и начал снижаться. Ветер, ударивший во все стороны из–под лопастей, низко пригибал траву; сквозь открытую рампу был виден пулеметный ствол, смотрящий куда–то за переправу, на тот берег, темный силуэт стрелка и еще кто–то, стоявший в полный рост за его спиной.
Вертолет завис в метре от земли, и из машины легко спрыгнул военный в обычной камуфлированной форме, бронежилете и кевларовой каске, в темных солнцезащитных очках и без погон. Через плечо незнакомца оказалась перекинута зачехленная снайперская винтовка. Сбоку на отпущенном ремне болтался «АКСУ».
Вновь прибывший боец махнул пилоту рукой и, посмотрев по сторонам, безошибочно зашагал к КП взвода.
— Горюнов, связь есть? — не оборачиваясь, спросил Рощин, на всякий случай машинально скинув предохранитель автомата, который всегда находился под рукой.
— Так точно. Пилот говорит, что это снайпер, которого вы просили вместо Ильина.
— Понятно… — Рощин мягко отстранил часового и вышел из–под маскировочной сети.
Вновь прибывший боец выглядел усталым. Это Рощин мог определить безошибочно. По тому, как человек идет, как держит оружие, по повороту головы, движениям рук он давно уже научился определять не только физическое состояние, но и некоторые черты характера тех, с кем приходилось или придется сражаться бок о бок.
Не дойдя пары шагов до капитана, боец остановился, вскинул руку в уставном приветствии, но вместо ожидаемого доклада просто протянул Рощину бумагу с личным заверенным фото и снял очки.
Быстро пробежав глазами по строкам сопровождающего приказа, Сергей поднял глаза.
Не больно разговорчив оказался его новый взводный снайпер… Если присовокупить сюда, что им была женщина без определенного воинского звания, то первое впечатление складывалось не совсем благоприятное. Ее не отдавали в распоряжение Рощина, ее ПРИКОМАНДИРОВЫВАЛИ к его ребятам как отдельного, независимого бойца на период ближайших суток, а таких размытых, неопределенных в плане субординации формулировок Рощин не просто не любил — он их ненавидел.
Однако подписей и печатей на сопроводительных документах оказалось больше чем достаточно, чтобы он оставил свое мнение при себе…
— Ну, знакомиться будем? — преодолев внутреннее сопротивление, спросил он, протягивая руку.
Она надела очки, но, прежде чем темные стекла закрыли ее усталые глаза, Сергей заметил в них выражение растерянности.
— Лада, — односложно произнесла она, ответив на рукопожатие. Ее ладонь показалась Рощину ледяной и достаточно сильной.
— Пойдем, — он повернулся, указав в сторону входа в КП. — Обедала?
— Да. Мне ничего не нужно. — Ее голос был ровен, словно в нем отсутствовало само понятие тона. — Укажите позицию, которую я должна занять.
Рощин резко остановился, но она среагировала, хотя шла почти вплотную за ним. Повернувшись, Сергей посмотрел на нее с некоторым насмешливым недоверием.
Его смутила и насторожила не столько сама просьба, сколько та сухая, штампованная формулировка, в которую та оказалась облечена. Эта странная женщина–снайпер разговаривала так, будто была…
«Нет. Так не пойдет», — мысленно одернул себя Рощин.
— Иди вот туда, — указал он рукой на старые укрепления блокпоста, сложенные из известняковых плит еще в ту пору, когда автомобильный серпантин не был разрушен и тут действовал настоящий контрольный пункт, — представишься сержанту Горенко, он укажет тебе конкретную амбразуру. Еще вопросы? Просьбы?
С таким же успехом он мог разговаривать с куклой в универмаге. Он еще не закончил, а Лада уже повернулась и пошла вверх по склону, в сторону указанных укреплений.
Рощин некоторое время смотрел ей вслед, потом покачал головой и скрылся в узкой расселине хода сообщения, который вел к замаскированному КП. Кто бы знал, как не любил капитан подобные «сюрпризы» со стороны начальства…
* * *
Возвращаясь на командный пункт, капитан Рощин и подумать не мог о том, что то самое начальство, которое он только что помянул в своих мыслях, находится совсем неподалеку, буквально в нескольких километрах отсюда, на специальной, подготовленной заранее площадке, среди скал, что возвышались в тылу окопавшегося в районе старого блокпоста взвода.
Три генерала, пять полковников, несколько гражданских плюс офицеры связи, два оператора и наладчики видеоаппаратуры.
На переносном тактическом пульте помигивали лампочки. Два стереоэкрана размером в квадратный метр каждый были укреплены на специальных подставках. Один, связанный с заранее установленной видеокамерой, показывал всю позицию взвода, а изображение на втором очень сильно походило на кадры из компьютерного «3D–ACTION» — передающая камера была закреплена на кевларовой каске Лады и давала в полном смысле вид «от первого лица».
— Когда начнется? — негромко спросил у Барташова один из присутствующих на испытаниях гражданских. Он уже видел Ладу в условиях полигона и сейчас нетерпеливо ожидал продолжения военного шоу. С настоящей войной этот человек был явно знаком только понаслышке. Судя по выражению его лица, он ощущал себя в полной безопасности и, возможно, даже допускал мысль об «условном противнике» и инсценировке боя.
— Скоро, — односложно ответил Барташов. — Воздушная разведка доложила, что караван уже на подходе, в нескольких километрах отсюда.
— Караван?
— Да, караван, господин Ивлев. — Николай Андреевич был взвинчен и с трудом скрывал свою нервозность от остальных. — Караван с наркотиками — обычное дело для данной территории. Подразделению капитана Рощина приказано перекрыть брод и не допустить бандитов в глубь территории дружественного государства.
— То есть бой будет настоящим?
— Это БОЕВЫЕ ИСПЫТАНИЯ, господин Ивлев, — не выдержал Барташов.
— Ноль–Первый докладывает: севернее тропы наблюдает столбы пыли! — Это сообщение, прозвучавшее на скалистой наблюдательной площадке, вызвало секунду тишины. Затем Барташов, бросив своего собеседника, подошел к связисту и взял из его рук коммуникатор.
— Борт Ноль–Первый, доложи! Что значит — севернее тропы? Ты видишь караван?
— Так точно. Караван идет по уцелевшему участку серпантина. Расчетное время появления у переправы — через пятнадцать минут. Столбы пыли наблюдаю севернее. Движутся вдоль противоположного берега реки в сторону брода.
— Твои соображения, Ноль–Первый? Что это может быть?!
— Похоже на бронетанковую колонну, господин генерал!..
Добравшись до старых укреплений блокпоста, Лада вошла в сумеречную прохладу сложенного из плитняка дота.
Здесь пахло хлебом, овечьим пометом и полынью. Земляной пол покрывал слой старой прелой соломы. Очевидно, до недавнего времени кто–то из местных жителей держал тут коз или овец…
У расчищенной амбразуры, на станине, обложенной опорожненными цинками, стоял «ДШК» довольно старого образца. Двое парней в камуфлированной форме — сержант и рядовой — сидели тут же, разговаривая и изредка поглядывая в сторону обвалившегося серпантина горной дороги и мутных вод разлившейся реки, из которых еще торчали огрызки ферм от взорванного моста. Очевидно, о прибытии Лады их предупредили по рации. Сержант лишь хмуро посмотрел на нее, кивнул в сторону смежного помещения, где в глухой стене так же располагалось несколько узких амбразур, но приставать с расспросами не стал.
Лада прошла в указанное помещение и огляделась.
Странно, но она испытала внезапную симпатию к сержанту, который не стал тревожить ее досужими расспросами.
В пяти километрах к северу тянулся шлейф пыли, слышался урчащий звук моторов и лязг гусениц.
В голове гигантской пылевой змеи действительно шел танк. Это был «Т–100» российского производства — первая и не совсем удачная модель плавающего танка. Несколько сот таких машин было произведено в начале века, но в 2009–м программу закрыли, а существующие образцы продали в страны ближнего зарубежья, в основном таджикам и узбекам. В то время среди оборонщиков ходил анекдот о том, что первую плавающую машину, которая зарекомендовала себя не с лучшей стороны, продали туда, где плавать ей уж точно не придется, — чтобы не бросать, так сказать, тень на качество отечественных вооружений.
Но, судя по всему, на этот раз танки, что двигались колонной недалеко от берега, собирались именно поплавать…
«Главный недостаток всех тщательно разработанных планов военных операций заключается в том, что они иногда срываются…» — приблизительно так высказался один из военачальников прошлого, и в данном случае его высказывание оказалось абсолютно справедливым.
Казалось бы, все спланировано на самом высоком уровне, вплоть до правительственных контактов, произведена космическая и наземная разведка, задействована агентура среди местного населения, — все полученные данные свидетельствовали о том, что район в данный момент спокоен и тут ожидается прохождение одного не сильно вооруженного и охраняемого каравана с оружием и наркотиками.
Откуда тогда, спрашивается, взялась тут танковая колонна, которую заметил пилот вертолета прикрытия?
— Я не намерен больше терять груз! — Человек в халате зло одернул покрывающую лоб повязку. Разговор шел на одном из местных наречий. Головной танк остановился, и вслед за ним с лязгом притормозила вся колонна. Сизые выхлопы двигателей смешивались с пылью проселка, заставляя людей кашлять и прикрывать рот свисающими концами тюрбанов. — Эти русские совсем потеряли страх! — Предводитель зло сплюнул скрипящую на зубах пыль. — Мамад, свяжись со Сталбеком, пусть попробует поговорить с ними. Если они уберутся от переправы, я не буду их убивать!
— Сталбек будет недоволен, когда узнает, что мы разоружили заставу… — осторожно напомнил предводителю тот, кого назвали Мамадом.
— Заткнись и делай, что тебе говорят! — Глаза главаря вдруг налились кровью. — Это моя страна и мой товар, а Зураб перестал выполнять договор! Его танки теперь будут служить мне, раз он не смог вовремя доложить, что тропа перекрыта!
* * *
На позициях взвода тоже слышали звук мотора, но приближался он не со стороны брода, а от городка.
— Вижу «мерс», — доложил по рации наблюдатель. — Пылит сюда.
— Игорь, следи за тем берегом! — приказал Рощин своему заместителю и пошел к выходу из КП.
Действительно, вниз по склону от горного села пылил одинокий черный «Мерседес».
— Стрижелов, Логвин, за мной, — коротко бросил Рощин, машинально пригладив короткий ежик седых волос. Сорок два — солидный возраст для воздушно–десантных войск.
Машина притормозила, не доехав до блокпоста метров триста. Рощин остановился, глядя, как открылась обширная дверь и оттуда вылез здоровый для своей национальной принадлежности таджик в спортивном костюме и неизменной тюбетейке. В другой момент капитан, может быть, и улыбнулся бы, глядя на это издевательство над одеждой, но обстановка не располагала — вслед за молодым представителем местного клана, чье широкое лицо лоснилось от пота, вылезли еще двое похожих на него и по габаритам, и по одежде, быков.
Откровенно говоря, Сергей не любил жителей Азии. По своей наглости и развязности они могли поспорить с любым «чехом», но те были смуглыми, сухощавыми и хоть походили на бойцов, а эти вызывали чувство, схожее с брезгливостью, какое испытываешь к шакалам, роющимся в облепленных мухами остатках тигриного ужина.
— Салам, начальник… — Таджик остановился в двух шагах от Рощина, широко расставив ноги.
— Здравствуйте, — коротко ответил капитан, спокойно и испытующе посмотрев на здоровенного, нависающего над ним детину. Был Рощин ниже его сантиметров на тридцать, но едва ли уступал в силе и ширине плеч. О ловкости говорить не приходилось — не с чем оказалось сравнивать.
Пауза начала затягиваться.
— Машины едут… — не то сообщил, не то пожаловался таджик, прислушиваясь к отдаленному рокоту. — Надо пропустить, а? — Он вопросительно посмотрел на офицера.
Рощин прищурился, глядя в его маленькие, похотливые, чуть раскосые глаза, и медленно покачал головой.
— У меня приказ, — коротко и однозначно ответил он. — Если это едут обычные машины — мои бойцы их осмотрят и пропустят.
— А если нет? — сощурился в ответ посетитель.
— Тогда мы их задержим.
— Зачем задержим?!
— У меня приказ, — повторил капитан. — Есть соглашение между Москвой и Душанбе.
Слова офицера произвели на таджика самое тягостное впечатление.
— Слушай, Душанбе, что Душанбе?.. Душанбе далеко, Москва — вообще… — Он даже чуть присел от волнения. — Давай смотри, никто вокруг! Душанбе не видит, Москва не видит, два мужчины бьют по рукам, якши?! — С этими словами он открыл принесенный с собой кейс и на вытянутых руках протянул под нос Рощину.
«Очень своеобразный способ дипломатии… — с трудом сдерживая подкатившую к горлу ярость, подумал капитан. — Ясно, МГИМО он не кончал, зато пробороздил окрестные горы и равнины на своем «мерсе“, раз мешает в кучу и «якши“, и «салам“. Космополит хренов…»
В «дипломате» ровными стопками лежали десятидолларовые купюры. «Тысяч двадцать, — прикинул Сергей, спиной ощущая, как напряглись двое страховавших его сзади бойцов. — Дешево за нашу кровь…»
— Закрой чемодан, а то баксы просыпешь… — спокойно, негромко произнес он, но бойцы за спиной, которые хорошо знали своего взводного, еще больше напряглись от этой тихой, будто не со зла оброненной фразы.
Таджик, еще не сообразив, в какую сторону зашли переговоры с русским капитаном, послушно закрыл кейс и разогнулся, глупо и нагло ухмыльнувшись.
Капитан Рощин слыл в дивизии командиром спокойным, даже уравновешенным, но существовали в его жизни вещи, которых он не прощал.
Слишком много крови было пролито на его глазах: он видел ребят, сгоревших в танках на безымянном блокпосту в Дагестане после налета чеченских «духов», он погибал вместе со своим взводом в Абхазии, форсировал Терек и брал Грозный, он видел и пережил такое, что не укладывалось ни в человеческий разум, ни в кадры хроники — никуда, потому что не существовало в природе настоящей цены одной–единственной жизни, как не было меры для того количества человеческого горя и отвращения к войне, которое смогла бы вместить в себя память конкретного человека…
Но самыми страшными в жизни офицера оставались моменты, когда вся эта кровь вдруг начинала рваться наружу, выплескиваться из тайников души…
Таджик, пытавшийся купить капитана, встретившись взглядом с Рощиным, понял это, но слишком поздно для себя…
Удар ноги, обутой в шнурованный армейский ботинок, пришелся точно в переносицу. Голова таджика мотнулась назад, как в кино, издав глухой чавкающий звук, словно от пощечины, а Рощин уже пружинисто приземлился на обе ноги, будто и не трогался с места. Только его глаза еще больше посерели от вырвавшейся наружу ярости. Не останавливаясь, он ухватил за ворот обмякшего детину и поволок его к машине, словно куль с дерьмом.
Два сопровождавших того охранника дернулись было вперед, но моментально остыли, встретившись взглядом с бешеным русским, что волок к машине их бея. Кейс, ручка которого оказалась зажата в сведенных судорогой, скрюченных пальцах неудавшегося взяточника, волочился по пожухлой траве склона, подскакивая на камнях.
Рощин остановился около машины и разжал пальцы.
— Мы не продаемся, — произнес он, обращаясь к двум телохранителям, когда грузное тело их хозяина безвольно сползло на сухую, исстрадавшуюся без дождя землю. — Вам надо еще пару тысчонок лет пасти своих овец и глотать гашиш, чтобы понять — почему. Если нам в спину будет сделан хоть один выстрел, сровняю с землей ваш поселок к чертовой матери… — Он говорил тихо, внятно, а гул с той стороны реки все усиливался, приближаясь к позициям роты…
«Дождь так и не пошел…», — с досадой подумал капитан, возвращаясь к КП.
Сзади испуганно хлопнула дверка и мягко заурчал мотор.
На душе Рощина вдруг стало муторно, будто он только что окунулся в чан с дерьмом.
«Вот потому ты до сих пор не генерал», — язвительно подсказал внутренний голос.
* * *
— Это была попытка дать взятку, да? — заинтересованно осведомился замминистра, с трудом заставив себя оторвать взгляд от плоского экрана фирмы «SONY», на котором только что развернулось прелюбопытнейшее с его точки зрения действо.
— Да, — сухо и односложно ответил Барташов, который уже не пытался скрыть своего волнения: ситуация становилась неуправляемой — в игру вступили не предусмотренные сценарием силы, а у него не было способа как–то радикально воздействовать на ход событий, разве что прекратить всю операцию и предупредить капитана Рощина о той ловушке, в которую спустя некоторое время должен был угодить его взвод. «Да и поддержку с воздуха нужно обеспечить…» — подумал генерал, оборачиваясь к собравшимся на площадке. Конечно, за срыв испытаний его никто не погладит по голове, но ведь сюда идет бронетанковая колонна! Еще минута промедления, и там, внизу, начнут убивать ребят из российского погранвзвода.
— Господин командующий! — решительно обратился он к стоявшему рядом генерал–полковнику. — Я считаю необходимым отложить испытания и вызвать поддержку с воздуха. Нужно также предупредить капитана Рощина об изменении оперативной обстановки, чтобы он мог подготовиться к отражению танковой атаки.
— Ты в своем уме, Барташов? — Генерал обернулся и уничтожающе посмотрел на Николая Андреевича. — Это БОЕВЫЕ ИСПЫТАНИЯ, ведь так?
— Да, но соотношение сил… там внизу всего один взвод!
— И ваш супербоец, не так ли, генерал? Там РОБОТ, достоинства и потенциал которого вы так рекламировали. Вот и посмотрим, на что он способен. — Произнеся это, командующий демонстративно повернулся к двухметровым стереоэкранам, на которые продолжало транслироваться изображение с позиций окопавшегося у блокпоста взвода.
— Караван на подходе. Головной дозор двигается к переправе. Танковая колонна возобновила движение вдоль берега. — Это был голос наблюдателя, позиция которого располагалась чуть выше площадки на отвесном выступе скалы.
Барташов побледнел еще больше, но заставил себя поднять взгляд.
Что он мог сделать в данной ситуации, черт побери? Признаться в собственной фальсификации? Расписаться во лжи, сказать им, что Лада вовсе не робот? Николай Андреевич понял, что оказался заложником собственной лжи…
«Ты кто, карьерист или патриот?» — внезапно всплыли в его памяти слова Колвина.
Патриот… Он хотел сделать как лучше, хотел, чтобы наука наконец достигла той высоты, когда обыкновенные ребята перестанут умирать среди политых кровью скал…
Его благими намерениями оказалась выстлана дорога в ад для целого взвода ничего не подозревающих бойцов…
Нет, этого нельзя допустить — в последний момент Барташов все же сумел сделать выбор между собственной совестью и интересами карьеры.
— Господин генерал–полковник… — вновь обратился он к командующему, но тот, к изумлению и досаде Николая Андреевича, лишь раздраженно отмахнулся от него, не отрывая глаз от экрана.
— Отстань, Барташов, ты уже ничего не можешь изменить! — не поворачивая головы, прошипел он. — Испытания состоятся, хочешь ты того или нет!..
Напряжение на площадке достигло своего апогея. Взгляды всех присутствующих были прикованы к экранам, и потому никто не обратил внимания на то, что майор Колышев отошел в сторону и, убедившись, что за ним никто не следит, вороватым движением достал из внутреннего кармана кителя трубку телефона сотовой связи.
* * *
…Взревев мотором, первый БТР выскочил на противоположный склон долины. Рощин видел, как из него выпрыгнули несколько фигур в полосатых халатах — они рассыпались в стороны, как стайка вспугнутых птиц, и, петляя, побежали к кромке воды.
— Горенко, скажи нашей девочке, пусть работает, — коротко приказал Рощин по рации. — Логвин, на исходную, — добавил он, опуская коммуникатор.
Передавать приказ не было никакой нужды. Лада ждала его, ее коммуникатор работал исправно, а все тело буквально превратилось в комок нервов и напряженных мышц.
Она видела БТР и фигуры в халатах, спрыгнувшие с его брони и стремящиеся теперь укрыться в прибрежных зарослях подле брода.
Мягкая, теплая резина оптического прицела облепила ее правый глаз — это патрубок окуляра, горячий от удушливой жары, присосался к коже, мгновенно укрупнив панораму прибрежных зарослей… Бегущие к воде фигурки внезапно выросли, будто подались к ней навстречу, и Лада вдруг поняла — все будет совсем не так, как на огневом рубеже полигона в Гагачьем.
У фанерных истуканов не было лиц… Сейчас же она видела их — потные, небритые, искаженные от тех усилий, что требовал бег по пересеченной местности с полной боевой выкладкой…
Она попыталась вспомнить ту войну, на которой ее фактически убили, вспомнить свою боль, ненависть, все, что ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ ПРИСУЩЕ ЕЙ ПО ОТНОШЕНИЮ К ЭТИМ ЛЮДЯМ… но ничего не получилось. Она видела лишь искаженные человеческие лица, прыгающие в паутине снайперской оптики, — вместо ненависти была обреченная пустота, вместо воспоминаний, в возвращении которых убеждал ее Вадим Игоревич, из глубин подсознания вдруг начал накатываться странный, уже слышанный когда–то визг, так похожий на скрипящий звук заблокированных тормозов…
Она поняла — сейчас, сейчас ее ударит, нужно что–то делать, как–то защититься…
Палец Лады мягко потянул тугой курок…
Первая фигура моджахеда, уже почти достигшего спасительных кустов, вдруг дернулась, словно налетев на невидимую преграду, и безвольным кулем покатилась к воде, пачкая песок бившей из простреленной головы кровью…
Лада видела это, но уже не могла остановить машинального движения своих рук, и когда следующий «дух» влип в паутину прицельной сетки, ее палец вновь потянул тугую скобу…
Это было похоже на тягостное кровавое наваждение…
Именно в эти секунды, когда глаза застило кровавым туманом, а к горлу подкатил внезапный, неконтролируемый тошнотный спазм, она поняла, что никогда не убивала раньше. Никогда не была ни на какой войне, а главное — никогда уже не забудет этих кровавых брызг, что вылетели прямо ей в лицо, в оптику прицела, вслед за плавным движением курка…
Затвор винтовки выплюнул последнюю гильзу и щелкнул впустую.
Лада медленно опустила оружие, прислонила его к стене и села, не видя ничего вокруг, сжав пылающую голову ледяными ладонями, лишь чувствуя, как струится по спине между лопаток холодный липкий пот.
Выстрелы снайперской винтовки в знойной, предгрозовой тиши прозвучали, как щелчки пальцем по плотному листу картона.
БТР на противоположном берегу выбросил сизое облачко дыма и попятился, натужно царапая сухую, каменистую почву громадными литыми колесами. Его башня нервно дернулась, сначала в одну, затем в другую сторону, и спаренный с пушкой крупнокалиберный пулемет вдруг зашелся длинной оглушительной очередью, наугад осыпав пожухлый прибрежный кустарник свистящим на рикошете смертельным градом свинца.
Рощин, которого затянувшаяся пауза между приказом и первым выстрелом прикомандированного снайпера заставила изрядно психануть, дал знак ожидавшему команды сержанту, и тот молча, сноровисто пробежал по траншее к вынесенной чуть вперед огневой точке, к которой вел узкий ход сообщения.
Позиции взвода молчали, словно тут и не было никого, а выстрелы снайпера только пригрезились перепуганному механику–водителю БТРа.
В пулеметной ленте моджахеда оказались заряжены трассера, и кустарник по правому берегу вдруг вспыхнул, пожираемый злым, моментально загудевшим пламенем. В душный воздух, заволакивая переправу, взметнулись клубы дыма.
Сержант в этот момент уже плюхнулся на дно стрелковой ячейки и, подхватив заранее подготовленную к стрельбе ПТУР[2], повел плечом, ловя БТР в прицельную паутину.
Облако пыли, взметнувшееся от выстрела ракетной установки, клубясь, окутало окоп, словно в этом месте по иссохшей без дождя земле стеганули огромным прутом; на противоположном берегу сквозь дым от горящего кустарника злобно сверкнул огонь, и тут же накатил грохот…
Когда ветер на минуту разорвал завесу дыма, глазам Рощина предстал покосившийся на обочине проселка, весело полыхающий БТР.
Сержант уже сменил позицию и отряхивал пыль с колен, стоя у устья затянутого маскировочной сетью капонира.
Позиция взвода вновь молчала.
«Не время еще…» — подумал капитан, поднимая к глазам бинокль. Все еще только начиналось. Хотелось быть уверенным, что все это правильно и справедливо. Иначе смерть станет бессмысленной, а жизнь — отвратительной и кошмарной…
* * *
— Ну что, Николай Андреевич, поздравляю! — Командующий повернулся к Барташову, который курил поодаль, нервно уродуя зубами фильтр сигареты. — Пять выстрелов — пять трупов — это уже показатель! — Генерал–полковник вдруг остановился и подозрительно посмотрел на Барташова. — Э, брат, да на тебе лица нет! Перепсиховал, что ли?..
— Там танки… — нашел в себе силы ответить Барташов.
— Слушай, я не узнаю тебя, — покачал головой командующий. — Если твоя машина также снайперски справится с АРГом[3], то про эти танки можно забыть.
Барташов вскинул голову, хотел что–то ответить, но в этот миг у горизонта прозвучал далекий безобидный хлопок, и с поднебесья вдруг накатил заунывный, выворачивающий наизнанку все внутренности вой…
Те, кто носил погоны, побледнели, гражданские же, знающие о войне лишь по фильмам и кадрам хроники, просто почувствовали — что–то летит прямо на них и от этого «что–то» уже поздно бежать или искать укрытия…
Интуитивно они были правы.
— Ложись!!! — дико заорал Барташов, ничком падая на камни площадки наблюдения, но даже для него уже оказалось поздно — шестнадцать мин, выпущенных из высокоточной залповой установки, накрыли площадку, превратив ее в сплошное месиво из камней, разбитой аппаратуры и трупов…
* * *
— Эй, с тобой все нормально? Ты не ранена? — Голос сержанта Горенко долетал до сознания Лады словно сквозь толстый слой ваты.
Она заставила себя отнять от лица холодные, взмокшие ладони и подняла взгляд.
— Ты чего?! — озабоченно и даже испуганно спросил Горенко, опустившись на корточки перед Ладой. — Зацепило, что ли?
— Да нет… Все в порядке, — ответила она, машинально попытавшись улыбнуться, но губы лишь как–то странно, некрасиво искривились, и улыбка не вышла.
— Слушай, я серьезно, — не отставал сержант. — Сюда ведь не стреляли.
— Да нет… ничего… — Лада вдруг поняла, что не может объяснить ему своего состояния. Она не могла объяснить этого никому, даже самой себе, — что–то оборвалось у нее внутри, словно в голове рухнули возведенные там перегородки, и теперь из глубин подсознания хлынул поток каких–то наполовину стертых впечатлений, событий, которые она совершенно не могла вспомнить…
Руки дрожали.
Она убила. Убила впервые в своей жизни, и этот факт находился вне всяких сомнений.
Ладу трясло, и она никак не могла справиться с этой непроизвольной нервной дрожью. Она не могла объяснить своих чувств, не могла поделиться ими ни с кем.
От продолжения разговора ее спас внезапно возникший в настороженной тишине вой.
Этот звук ей уже приходилось слышать на полигоне в Гагачьем, — Лада мгновенно поняла, что летит мина, но в этот раз вой оказался намного более надсадным, густым, изматывающим, чем тогда на полигоне…
Горенко метнулся к амбразуре.
— Вот суки… — неизвестно для кого произнес он и вдруг метнулся в противоположную сторону, к выходу из укрепления.
— Перелет, козлы!.. — раздался секунду спустя его голос. — В горы саданули, километрах в трех от нас. Слышь, Малышев, — обратился он к рядовому, который, побледнев так же, как и он, наблюдал за далекой вспышкой среди скал. — Откуда у этих козлов шестнадцатиствольник, а?
* * *
Шестнадцатиствольная установка залпового минометного огня являлась одной из последних разработок в области военной промышленности Китая. Ее особенность заключалась в смертельной точности выстрела — залпом управлял компьютер, способный наводить установку по разным признакам цели, например, выстрел мог быть произведен по аномальному тепловому пятну, устойчивому радарному сигналу и так далее.
Электронной машине было абсолютно все равно, на чьей стороне она воюет и что представляет собой человек, номинально управляющий смертоносным комплексом. Злая шутка высоких технологий? Гримаса судьбы или зловещая закономерность, на которую долгие годы никто не хотел обращать внимания?
Скорее последнее, потому что здесь, неподалеку от таджикско–афганской границы сторонниками движения «Automatic Service» был окончательно проигран спор о том, следует ли совершенствовать машины до того уровня, чтобы ими мог управлять даже младенец.
Боевой компьютер установки, активированный простым нажатием кнопки, которой коснулся грязный палец моджахеда, автоматически сканировал пространство вокруг себя.
Обнаружив вероятную цель, он выдал данные о ней на дисплей оператора. В данном случае вспыхнувший на зеленом рельефном фоне карты алый маркер отмечал пеленг на необычайно сильный, активный сигнал от работы систем спутниковой связи. Приемопередающие устройства были обнаружены среди скал, в трех километрах севернее реки.
Это была та самая площадка, где расположилась представительная комиссия, наблюдавшая за действиями Лады в боевой обстановке…
«Оператору», уставившемуся на яркий мигающий сигнал, последний не говорил ровным счетом ничего. Моджахед просто был зол на весь мир, в данный момент ему хотелось одного — садануть по экрану так, чтобы самому аллаху стало тошно, точно так же, как и ему в данный момент.
Он проорал что–то по–афгански, и из крытого тентом грузовика в хвосте колонны выволокли европейца со связанными за спиной руками.
Ткнув пальцем в пульсирующую точку, он задал вопрос, который тут же был переведен пленнику на скверный английский. Тот болезненно поморщился, но ответил.
Глаза моджахеда вспыхнули недобрым огнем.
Через минуту шестнадцать стволов изрыгнули в небо воющую смерть.
Фигура, хлопотавшая подле станины шестнадцатиствольной минометной установки, издали походила на дервиша из древних арабских сказаний. Маленький, коренастый, оборванный, в замызганном стеганом халате, он суетился среди взметнувшихся клубов пыли, тряся головой и проклиная шайтана за то, что не может разглядеть результат своей работы.
За головным грузовиком, с которого, собственно, и был произведен залп, застыла длинная колонна из десяти машин.
Внезапно он почувствовал, как за пазухой что–то запищало, задергалось, будто там притаился маленький зверек.
Дико выругавшись на одном из афганских диалектов, он извлек из–за отворота халата «Бенефон–3000» — самый современный на этот день прибор сотовой связи. По его понятиям, этим маленьким телефоном управлял шайтан. Впрочем, залповой установкой то же. Нельзя сказать, чтобы афганский крестьянин, оторванный от мотыги и привычного уклада жизни не утихающей вот уже полвека войной, соблазнившийся жизнью бандита, которая представлялась много проще и слаще рабского труда на клочке скудной земли, был так непроходимо туп, как то могло показаться со стороны. Нет. Возможно, что в других условиях он бы стал кем–то иным, но, увы, Самат родился на войне, был воспитан войной, и единственным его университетом являлась жизнь. Грязными пальцами откинув активную панель, он почему–то воровато огляделся и приложил прибор к уху.
— Самат, это Керим, — услышал он хриплый голос хозяина каравана. — Ты, шакал вонючий, сдурел? Хочешь в яму?! Кто позволил стрелять?! Ты знаешь, сколько стоит один выстрел из этой установки?! Я тебя сгною, падаль!
— Э, шайтан!.. — гневно выдавил в ответ низкорослый афганец — Ала инч!.. — Дальше последовал очередной поток ругательств.
Трубка что–то ответила ему, и Самат, посмотрев сквозь рассеявшуюся пыль по сторонам, опомнившись, перешел на таджикский со скверным акцентом, присущим уроженцам северных областей Афганистана:
— Керим, Махмуда нет! Араги нет! Никто нет! БТР — сгореть! Урус стрелял. Я видел! Там, горы, — их глаза. Прибор показывать — много глаза. Смотрят вниз — смеяться над Самат. Самат попал! — хищно оскалился он.
— Зачехли установку, придурок недоношенный, и жди! — рявкнул из трубки голос Керима. — Пусть караван стоит на месте, пока мы не очистим переправу. Ты понял? Ни одного выстрела, никаких движений! Это оружие на продажу, нам за него заплатили, заруби это себе на носу! Еще одна такая выходка — я с тебя лично шкуру спущу, собака!
* * *
Минут десять на том берегу реки не происходило ровным счетом ничего. Подбитый у переправы БТР уже не полыхал — магниевый сплав выгорает быстро, и теперь изнутри обуглившегося остова машины сочился черный едкий дым. В пожухлой траве, словно брошенные кем–то тряпки, виднелись трупы боевиков в замызганных полосатых халатах. Кустарник по берегу уже выгорел, обнажив обугленные сучья и почерневшую траву, что продолжала истекать струйками дыма, ухудшая видимость и заволакивая брод плотным, удушливым саваном, который рвал и трепал налетающий порывами ветер.
Река на участке брода разлилась до ширины метров в сто. Ее мутные, полные глиняной взвеси воды текли тут чуть спокойнее. Несмотря на недавнюю стрельбу и горящий по правому берегу кустарник, с той стороны реки к привычному водопою спустился одинокий тур и, наклонив голову к воде, начал жадно пить, смешно шевеля толстыми мясистыми губами.
Внезапно он бросил свое занятие и резко вскинул голову, пугливо озираясь по сторонам.
Наблюдавший за ним в бинокль Рощин прислушался.
С левого фланга порыв ветра донес приближающийся рокот.
«Неужели левее брода?.. — мелькнула в его голове догадка. — Но там же глубоко, черт побери…»
— Первый, ты слышишь? — резко спросил он, вскинув ко рту руку с коммуникатором.
— Так точно!
— Держи позицию! Огонь открывать только наверняка!
— Понял вас!
— Орел! — вызвал Рощин приданную его взводу минометную батарею, чьи позиции были расположены в тылу, метрах в трехстах от линии траншей.
— Четвертый на связи!
— Второй квадрат, там подозрительное шевеление. Если сунутся к воде на плавсредствах — накрывай немедленно!
— Так точно!
— Все, пока отбой… — Рощин смотрел на плотную стену не тронутого огнем кустарника и недоумевал, почему молчат таджикские пограничники? Ведь не было слышно ни стрельбы, ничего…
Спустя минуту сомнения капитана разрешились самым неприятным и недвусмысленным образом.
Звук работающих моторов уже стал совсем отчетливым, он приближался к левому флангу взвода с той стороны реки, но все еще оставалось непонятным — что это, колонна грузовиков, БТРы или…
…Стена кустов на противоположном берегу внезапно разломилась, тяжко раздаваясь в стороны, и на каменистый берег выполз, плюясь выхлопом из плохо отрегулированного движка, старый, видавший виды «Т–100» с бортовым номером «27» на башне.
— Это таджики!.. — с явным облегчением доложил Логвин, сверившись с полученным перед отправкой списком позывных и опознавательных маркеров. — Бортовой номер приписан пятой заставе, позывной механизированной группы — «Гром».
— Вызови! — коротко приказал Рощин, которого еще не покинули нехорошие предчувствия. Показалось ему, что на броне танка, за покатой башней мелькнула закутанная в традиционный для афганцев халат фигура с «Калашниковым»?
Лязгая гусеницами и разбрасывая вывороченные с корнем кусты, танк прополз через узкий пляж и с ходу вошел в воду, разрезая речную гладь приваренным к носу волнорезом.
Тишина на позициях стояла гробовая. Над рекой стлался дым, скрадывая очертания бронированной машины.
— Гром–1, вызывает Сокол, прием!.. Тишина.
— Гром–1, — повторил Логвин, пристроившись у радиостанции…
В электронный бинокль капитан видел, как машина погрузилась в воду, так что скрылись траки гусениц и катки. Волны били в борт, облизывая заляпанную грязью броню.
Взревел двигатель, откашливая облака сизого дыма, и по бокам танка с пенным выбросом заработали водометы.
— «Гром–1», подтвердите прием…
Кусты на том берегу продолжали ломаться. У Рощина неприятно похолодело в груди. Пользуясь естественной дымовой завесой, к берегу выползали еще четыре снабженные водометами «сотки».
Сергею вдруг все стало ясно, словно озарение снизошло. Это был не обычный караван контрабандистов. Очевидно, через границу шла очень крупная партия «товара», и ставки на нее оказались так высоки, что все остальное теряло смысл… И для него уже стало не важно, сдались таджики с расположенной в двадцати километрах к северу заставы или их перебили, — налицо был тот факт, что переправиться через реку можно только тут, — и взвод русских встал у моджахедов, что вели караван, как кость в горле. Видно, и танки, и налет на заставу — все было чистой воды импровизацией, после того, как им сообщили, что у горлышка бутылки появилась пробка…
Тур, что замер как вкопанный, не соображая в окружившем его грохоте, в какую сторону ему бежать, вдруг кинулся в воду и поплыл наравне с головной машиной моджахедов.
— Всем в укрытие! — рявкнул Рощин в коммуникатор. — Танки противника! Приготовиться к отражению атаки!
Логвин опустил микрофон рации, растерянно посмотрев на командира.
— Но это же таджики… — начал было он.
Покатая башня «Т–100» вдруг повернулась, и восьмидесятимиллиметровое орудие звонко, оглушительно гаркнуло; на берегу перед линией траншей взметнулся оранжево–черный куст разрыва, нудно взвыли срикошетившие на излет осколки, по крыше блиндажа с глухим стуком забарабанили комья вывороченной взрывом земли, и пошло, пошло…
Четыре танка, что, прячась за дымом, подползали к берегу, на секунду замерли, поведя стволами, и их орудия зло рявкнули, одно за другим, окутав многотонные машины плотными клубами дыма и пыли.
Словно на той стороне реки разверзлось жерло вулкана.
Головной танк под прикрытием артподготовки поплыл, разрезая мутную, глинистую воду и расталкивая по обе стороны от себя пологую волну.
С берега, от старого блокпоста раскатисто ударил крупнокалиберный «ДШК», словно кто–то, сидя в кустах, равномерно замолотил стальной болванкой по гулкому листу железа. Это Горенко принялся за работу, поливая свинцовым градом затаившихся на броне танков боевиков; за позицией взвода раздались частые хлопки — заработала батарея стодвадцатимиллиметровых минометов, и с поднебесья накатился визг, тонкий, ноющий, вытягивающий нервы в ломкую струну…
Четыре «Т–100» еще раз произвели залп и скатились в воду.
Дым от горящей травы и взрывов заволакивал реку, превращая атакующие танки в смутные контуры, обозначенные злыми, короткими хоботками огня — это били не умолкая пулеметы, обстреливая приближающийся берег.
Грохот стоял адский. В такие моменты кажется, что все, конец, этот ад будет расти и расти, пока не заполонит собой все пространство, всю землю…
Мины с воем обрушились в воду, выбив из речной глади десятиметровые гейзеры; волна приподняла плывущие машины, так что у одной вдруг заглохли водометы, хлебнув воздуха; последний, отставший от остальных танк внезапно застыл, беспомощно покачиваясь на волне, и вдруг, накренясь на один борт, начал резко и стремительно погружаться в мутно–коричневую пучину.
Через откинувшийся башенный люк на броню тонущей машины, дико вопя, выбрался моджахед и тут же задергался, взмахивая руками, когда из его видавшего виды халата вдруг полетели выбиваемые пулями кровавые ошметья.
Еще секунда, и только мутные водовороты обозначили то место, где затонул «борт–32»…
Рощин вскинул бинокль, тщетно пытаясь разглядеть в заволакивающем все обозримое пространство дыму панораму разгорающегося боя.
Головной «Т–100» резко дернулся, выстрелив из орудия; снаряд, выпущенный в упор, попал в блиндаж, и в небо полетели, вырванные из земли словно спички, корявые бревна перекрытия от запасного КП…
Танк, не останавливаясь, вылетел на берег, и его пулемет забился в злобном стаккато, выбивая султанчики пыли из брустверов траншей, не давая высунуть голову укрывшимся там бойцам.
Три отставшие машины приближались, лавируя между водяными столбами, что вздымались из воды от падения мин.
Мутное течение реки уносило кровавое пятно от заблудившегося меж танцующей смерти животного…
Рощин выругался, вскинув коммуникатор, — он видел: сейчас левый фланг сомнут, стоит остальным танкам выскочить на отлогий пляж…
— Гранатометчики, мать вашу!..
Команда запоздала — Горюнов, чья позиция находилась в центре и была выдвинута по направлению брода, сам сообразил, что делать, и в борт выскочившей на берег «сотки» хлопнуло несколько «мух», под дружный аккомпанемент разрядившихся подствольников.
«Хоть бы одно орудие…» — тоскливо подумал Рощин.
Танк подбросило, будто тот решил потанцевать, земля и камень вокруг вскипели от взрывов, — грохотом, казалось, выворотит барабанные перепонки, — бойцы глохли, и звонкий поначалу рокот «ДШК» теперь звучал в контуженном сознании, как сладкий отдаленный голос…
Бой разгорался, злой, непримиримый, страшный…
* * *
…Барташов открыл глаза.
Боли не было… вернее, она не ощущалась, как и вся нижняя часть тела.
Мучительно скосив глаза, генерал посмотрел в ту сторону, где несколько минут назад возвышались экраны наблюдения и толпились люди.
Там осталась одна покореженная рама, внутри которой по разорванным проводам и расколотым печатным платам еще бегали голубоватые язычки пламени.
Площадка вокруг была забрызгана кровью. В мешанине покореженных предметов и выбитых взрывами камней невозможно оказалось различить ни человеческих тел, ни их фрагментов…
Барташов застонал, пытаясь пошевелиться, и понял, что это не в его силах. Тело больше не подчинялось ему, да и сознание, вернувшееся к генералу, грозило вот–вот погаснуть вновь…
Он уже больше не думал ни о себе, ни о своей карьере, ни о чем, — в эти предсмертные минуты для него вдруг оказалось значимым лишь одно — он обрек всех этих людей на смерть.
Сейчас он бы отдал все на свете за простую возможность выйти в эфир, связаться хоть с кем–нибудь, чтобы попросить, потребовать помощи для погибающего внизу взвода, но, увы…
Генерал беспомощно запрокинул голову, чувствуя, как по щекам текут слезы…
Внезапно сбоку от него, где–то на границе восприятия, промелькнула тень. Барташов собрал все силы, повернул голову, отчаянно выворачивая глаза в ту сторону, где ему почудилась тень, и увидел… Колышева!
Вадим брел, словно сомнамбула, по перепаханной взрывами площадке. Его мундир был порван, испачкан кровью и обожжен, в согнутой руке, которую Колышев заботливо баюкал на груди, оказалась зажата трубка сотовой связи, но, видно, окровавленные, скрюченные пальцы больше не повиновались Вадиму.
Барташов хотел крикнуть, но не смог — из его горла вырвался лишь булькающий хрип.
Это была расплата. Расплата за все…
Колышев заметил его. Шатаясь, он подошел к Барташову и сел рядом.
— Вызови… вертушки… Вадим… — едва слышно прохрипел генерал.
Колышев посмотрел на него, покачал головой и почему–то усмехнулся…
Был ли это предсмертный бред Барташова?
— Вызову… — долетел до его сознания далекий голос. — Не волнуйтесь, Николай Андреевич. Какой–то сукин сын случайно сделал мою работу… — Он жутковато улыбнулся, заглянув в стекленеющие глаза Барташова. — А вы спите спокойно, генерал, теперь командовать этим парадом буду я…
* * *
Бой разгорался, злой, непримиримый, страшный… Однако для Лады был неведом ужас раскручивающегося на ее глазах действа. Благодаря стараниям Колышева она больше не принадлежала этому миру, для нее не существовало правых или виноватых сторон, государственных границ, своей и чужой земли, у нее не было НИЧЕГО, кроме сумасшедшей панорамы боя, которая перемещалась в располосованном тонкими нитями прицельной сетки окуляре снайперской оптики.
Она видела, как плюхнулся в воду головной танк и поплыл, расталкивая мутную волну, а рядом с ним, высоко задрав голову, плыл обезумевший от грохота тур… Лада отчетливо видела его налившиеся кровью, перепуганные, влажные глаза, пока первый гейзер, взметнувшийся вверх мутным столбом от ударившей в воду мины, не заслонил от нее обреченное животное.
Справа, в соседнем помещении заработал «ДШК».
Звук падающих на земляной пол гильз, удушливый, кислый запах пороха и равномерный, оглушительный грохот возымели на Ладу совершенно неожиданное действие — она вдруг опустила винтовку и растерянно посмотрела туда, где ставшие маленькими и безобидными фигурки падали с брони плывущих танков, сметаемые в мутную воду реки кинжальным фланговым огнем.
Ей вдруг страшно захотелось взвыть, закричать в голос от дикого НЕПОНИМАНИЯ происходящего вокруг.
Испытания были провалены.
Она не сумела стать той хладнокровной боевой машиной, которую так упорно формировал в ней Колышев, — все, что он насильно вталкивал в ее голову, оказалось сметено в один миг оглушительным грохотом бьющегося в жилистых руках Горенко крупнокалиберного станкового пулемета, потому что стоило взглянуть в его перекошенное лицо, как становилось ясно — сержант знал, что и зачем он делает, его душа, может быть, и противилась жестокой, кровавой мужской работе, но он понимал ее неизбежность, а Лада нет…
Колышев уничтожил ее личность, смел самосознание, но не дал взамен ничего, что очнувшийся разум
Лады мог бы принять за точку отсчета в оценке собственных действий…
Она не понимала, что выбора у нее уже попросту нет и на мучительное замешательство отпущено ничтожно мало времени, — на том берегу, у брода, прорезались сквозь густой дым контуры четырех бронемашин…
В этот момент три танка, что все же достигли противоположного берега, форсировав реку, повернули башни и произвели залп по старому блокпосту, откуда не умолкая бил пулемет.
Земля, небо и камни вокруг внезапно встали на дыбы, окрасившись в черно–оранжевый цвет взрыва. Пулемет заглох, но Лада еще успела отчетливо услышать крик рядового Малышева, прежде чем смешанная с камнем земля осела вокруг нее…
* * *
На левом фланге взвода события развивались еще более стремительно и драматично.
После залпа гранатометов атакующих машин осталось только две, но из–за подбитого танка, что накренился, опустив ствол в выбитую перед ним воронку, спустя несколько секунд после взрывов, сбивших траки гусениц с покореженных катков, беспорядочно ударили автоматы; в ответ гулко простучал пулемет, сбивая остатки краски с обуглившегося борта и оставляя на броне глубокие безобразные борозды.
Два оставшихся танка выстрелили из орудий и, выскочив на берег, взревели двигателями, натужно карабкаясь на склон. На их броне уже не было никого — течение реки уносило посеченные осколками и изрешеченные пулеметным огнем трупы.
В этот момент, когда вырвавшийся вперед «Т–100» с четким, незакрашенным номером «28» на башне, чуть накренясь, принялся вертеться на одной гусенице, утюжа первую стрелковую ячейку, сквозь дым на той стороне реки проявились силуэты четырех БТРов, спешащих на центр позиции роты прямо через брод.
«Вот и все…» — обреченно подумал Рощин, оценив ситуацию.
— Луценко, огонь по броду! Горюнов, если не выдержишь, отходи к КП! — Он отшвырнул коммуникатор и схватил прислоненный к стенке капонира «АКСУ» с под ствольным гранатометом.
— Товарищ капитан, вы куда?! — закричал помкомроты, старший сержант Логвин, забыв про нововведенные уставом «сэр» и «господин».
— Держись за мной, старшой, видишь, ребят давят!
Две «сотки» ползли по позиции левого фланга взвода, плюясь огнем и перемалывая гусеницами осыпающиеся траншеи. Третий застыл у раздавленной стрелковой ячейки с перебитыми траками гусениц, его башня рывками поворачивалась в сторону КП, а из–под днища уже выползали невесть откуда взявшиеся афганцы.
У брода за спиной Рощина замолотил, но тут же захлебнулся пулемет, со стоном легли первые мины.
Узкий, извилистый ход сообщения, что вел от КП к основной линии траншей, оказался разорван дымящейся воронкой, по скатам которой струился горячий песок. Стоило Рощину покинуть командный пункт, как мир вокруг разительно изменился, словно с него смахнули масштабность, и он сузился от панорамы затянутой дымом переправы и протянувшейся вдоль берега позиции взвода до узкой теснины осыпавшегося хода сообщения, злого дыхания сержанта Логвина, шального рикошета одинокой пули, что цвиркнула по обнажившемуся из–под песка камню в сантиметре от головы, и рокота — басовитого, делового, кашляющего…
Танк приближался.
Сминая фланг взвода, он полз по линии траншей прямо на КП.
Впереди мелькнула чья–то тень, и в воронку кубарем скатился рядовой Соломцев — тот самый, за кем наблюдал Сергей накануне атаки. По его лицу, смывая запекшуюся кровь, катились крупные градины пота.
Съехав по откосу воронки, словно ребенок с ледяного сугроба, он, не замечая Рощина и Логвина, вдруг сжался на дне в комок, плотно зажмурив глаза, но автомат не выпустил; его веки были отчаянно смежены, словно он пытался отгородиться таким образом от страшной, грохочущей реальности, что наползала на воронку угловатой тенью «Т–100», а пальцы на ощупь толкали гранату в подствольник «АКСУ».
У Рощина спазмом сжало сердце.
Он никак не мог привыкнуть к таким сценам — сам прошел через это, сотни раз видел со стороны, но никак не приходила к нему та профессиональная черствость, что с годами должна полонить душу солдата. Все равно как в первый раз смотрел он на слезы молодого вологодского паренька, что, дурея от желания жить, упрямо толкал непослушную гранату в затвор подствольного гранатомета, чтобы в следующий момент встать навстречу танку моджахедов.
— Логвин, помоги ему!
— Товарищ капитан!..
— Базаришь много, сержант, выполняй! — с этими словами Рощин ловко, по–крабьи вскарабкался на осыпающийся скат воронки и перевалил через дымящийся гребень, на котором был четко виден след от задницы сползшего вниз Соломцева.
Нырнув в ход сообщения, он приподнял голову.
На левом фланге взвода, в развороченных взрывами и гусеницами окопах шла рукопашная. Грохот «ДШК» затих — боялись попасть в своих, а может быть, танк достал, прямой наводкой, — гадать об этом сейчас не было времени.
Оба «Т–100», что дошли до траншей, ползли теперь к КП взвода, намереваясь соединиться там с атаковавшими брод БТРами.
Один из них пер прямо на него.
Рощин нырнул назад, в расселину хода сообщения,
и присел, уперевшись спиной в истекающую струйками песка стенку траншеи.
Рокочущая тень тяжко наползла на него, закрыла собой белый свет, обдала тошнотным угаром выхлопа, запахом горячего железа и перегретой смазки, — казалось, что тень от гусениц надавила на грудь, вышибая воздух из легких…
В такие секунды в голову лезет всякая нелепица.
Глядя на заляпанное речным илом днище танка, капитан вдруг вспомнил первую машину своего брата Андрея, которую они со Светланой купили, еще только поженившись, году, наверное, в девяносто четвертом или девяносто пятом… Это был старый «Москвич», весь в бурых «пауках» ржавчины, который едва ездил… Смешно, но у него было такое же днище — грязное, местами ржавое, и воняло от него так же — выхлопом и пролившимся через плохие уплотнители нигролом…
Спустя пару секунд Рощин почувствовал беспокойство — было похоже, что закрывшая собой белый свет тень не собиралась уползать.
«Это тебе не на учениях, когда механик–водитель, напуганный не менее твоего осознанием, что между гусениц, в окопе, скорчился боец, спешит поскорее проехать дальше, услужливо подставляя корму танка под бросок учебной гранаты или ИМа[4]…» — мелькнула в голове капитана здравая мысль.
Он не видел, как танк, застыв на месте, поворачивает башню, лишь по характерному звуку привода понял — сейчас будет выстрел.
Он успел заткнуть ладонями уши и широко открыть рот, когда тень над его головой оглушительно рявкнула, подпрыгнув сантиметров на тридцать, и с тяжким стоном сдвинутой земли ухнула назад, осыпая стенки траншеи.
Полузасыпанный ход сообщения наполнился дымом. Танк газанул, разворачиваясь на одной гусенице, и на контуженного, потерявшего слух и задыхающегося в смешанном с выхлопом пороховом дыму Рощина посыпалась земля.
Развернувшись, танк рывком тронулся с места.
Когда тень начала сползать, Рощин, высвободив из–под земли руку, машинально ухватился за буксировочный крюк. Болезненный рывок едва не заставил его разжать пальцы, — тело капитана вырвало на свет и поволокло вслед за танком.
«Глупо все получилось… глупо и непрофессионально…» — отстраненно подумал он, волочась вслед за машиной по перепаханной гусеницами земле.
В башне танка откинулся люк, и оттуда по пояс высунулась фигура моджахеда. Ухватившись за установленный на башне станковый пулемет, он рывком повернул его ствол, одновременно креня его вниз, в сторону траншей…
— Сука… — не слыша собственного голоса, прохрипел Рощин, подтягиваясь на одной руке. Ухватившись за скобу, он вскарабкался на броню танка позади пулеметчика и прыгнул, расходуя последние силы.
Его автомат остался в засыпанной гусеницами траншее, но в данной ситуации Сергей не думал об оружии — его сбитые, окровавленные пальцы мертвой хваткой сомкнулись на горле моджахеда. Тот задергался, бросив пулемет, и засучил ногами внутри башни, пытаясь дотянуться до навалившегося сзади офицера. Рощин увидел выпученные, уже помутившиеся глаза, перекошенный рот с вывалившимся, прикушенным языком и понял, что тело больше не дергается. Приподняв его, он нашел глазами прицепленный на поясе боевика подсумок с гранатами, отпустил одну руку, дернул кольцо из торчащего наружу запала и, разжав пальцы, прыгнул вбок, покатившись по пыльной, перепаханной гусеницами земле.
Ударившись о каменистую почву, он обхватил руками голову, зажимая кровоточащие уши.
Безвольное тело моджахеда покачнулось и дряблым мешком сползло внутрь танка. Спустя секунду оттуда полыхнул, вырвавшись через люк, столб оранжевого пламени…
* * *
Сознание вернулось к Ладе самым неожиданным и неприятным образом: помимо боли в груди, сквозь звон в ушах она услышала чью–то отрывистую, злую речь на незнакомом языке…
Пошевелившись, она ощутила, как земля струйками ссыпается с ее тела.
Звуки резко приблизились.
— Урус!.. — Тупой нос армейского ботинка с силой пнул ее в бок.
Превозмогая головокружение, Лада открыла глаза.
Вокруг продолжало грохотать.
Взрывной волной ее вышвырнуло через дверной проем старого блокпоста — наверное, это и спасло ей жизнь, потому что на месте укрепления возвышалась бесформенная куча плитняка, из–под которого доносился явственный, прерываемый болезненным хрипом голос:
— Мама… мамочка…
Заслоняя свет, над ней возникло бородатое, смуглое, обветренное и испещренное морщинами лицо. Конец перепачканного в речной глине тюрбана болтался в воздухе, едва не задевая ее глаза. От человека, что склонился над ней, исходил кислый запах пота…
Присев на корточки, моджахед отложил автомат и, ухмыляясь, протянул руку, коснувшись пальцами ее лица.
Лада не шевелилась, лишь внутри у нее все напряглось…
Иные называют такое состояние «сумерками души», возможно, не до конца представляя себе тайный смысл данной формулировки.
Губы моджахеда дрогнули, растягиваясь в злобной ухмылке.
Рваные клочья черного дыма стлались вдоль самой земли, ветер отбрасывал их, унося к тому берегу вместе с рокотом бронемашин и стонами смертельно раненного, погребенного под руинами блокпоста сержанта.
В этот самый миг, глядя на обнажившиеся в усмешке зубы моджахеда, вдыхая кислый запах его пота, Лада осознала, кто ее враг… И не потому, что тот оказался нечистоплотен и говорил на ином языке, она вдруг ощутила ту пропасть, что лежала между ними. Присевшего на корточки моджахеда не мучили вопросы бытия. Ему нравилось то, что он делал.
В нем отсутствовало именно то, что так упорно пытался убить в ней Колышев, — душа.
А бессознательный, предсмертный, стонущий бред Горенко, который умирал под завалом камней, бил прямо в сердце, рождая те самые пресловутые «сумерки души», когда мир вокруг вдруг начинает сужаться, грозя схлопнуться до одной–единственной точки в твоем сознании, когда суть вещей постигается за считанные мгновения и становится ясно: твои враги — это те, кто пытается решить твою судьбу, перешагнуть через твой труп или по меньшей мере навязать понятие о том, как надо жить…
Теперь она поняла, что делали эти ребята на позициях старого блокпоста.
Они пытались заслонить свой мир от наглой ухмылки привыкшего к безнаказанности ублюдка, и не важно, был то моджахед, что похотливо тянул к ней свои заскорузлые пальцы, или Колышев, что цинично лгал ей. Они умирали тут не за деньги, не за славу… и она поняла, что ее место среди них, потому что в эти растянувшиеся до пределов бесконечности секунды Лада вспомнила все — свое безысходное детство, нищую юность, Антона Петровича…
Моджахед не понял, что произошло.
Он не знал, что в эти секунды она вновь превратилась в ту самую девочку, что привыкла защищать себя в трущобах большого города, но теперь благодаря Колвину и Колышеву она уже не была тем беспомощным зверьком…
Она стала волком.
* * *
Пальцы моджахеда скользнули по ее подбородку и быстро, воровато коснулись отворота униформы. Лада чувствовала его звериную похоть. Сейчас он перестал быть похож на человека даже отдаленно. Зверь, самец, который дрожит в предвкушении того, как рванет сейчас ткань одежды, обнажая ее грудь…
Ее удар пришелся точно в висок — глаза неудавшегося насильника вдруг помутились, и он кулем повалился набок…
Слева кто–то злобно, шепеляво выругался, Лада поняла смысл незнакомой речи по интонациям выдавленных сквозь щербатые зубы звуков.
Спецы Колышева не зря ели свой хлеб на полигоне под Гагачьим, они научили Ладу воевать, вдолбили ей все необходимые навыки на уровне рефлексов.
Рванув болтающийся на отпущенном ремне «АКСУ», который, несмотря ни на что, все это время находился при ней, Лада откатилась в сторону, и нога второго моджахеда лишь выбила пыль из земли на том месте, где секунду назад лежала беспомощная женщина.
Она знала, первый патрон в стволе, передергивать затвор не нужно, а ее палец уже машинально скинул предохранитель в положение «автоматический огонь».
Автоматная очередь рванула тишину.
Труп еще падал, а она, откатившись за груду щебня, уже привстала на одно колено, зло и экономно расходуя боеприпасы, как учили, на выдох, под счет «двадцать два», чтоб из ствола выходили короткие, точные очереди по два–три патрона…
На той стороне реки уже показались грузовики каравана. Четыре БТРа были на середине брода, левый фланг взвода заволакивал дым — там шел бой, ревели танки, зло и одиноко бил пулемет, а бронемашины, что шли, утопая по ступицы колес в мутной воде, уже повернули в ту сторону, чтобы, соединившись с танками, завершить разгром…
Отпустив автомат, Лада принялась лихорадочно разгребать камни, из–под которых торчали ствол «ДШК» и белая как мел рука Горенко.
Помощи ждать было неоткуда, но она внезапно пришла… снизу, из–под завала. Куча камней медленно шевельнулась, вздымаясь и осыпаясь по сторонам, — оттуда показались рука, плечо, а затем и голова рядового Малышева.
— Живой?! — Лада бросилась к нему, помогая выбраться на свет.
Он не ответил — очевидно, был в шоке. Извиваясь как червяк, Малышев выкарабкался из–под камней и вдруг с безумной, угрюмой решимостью вновь кинулся на кучу в том месте, где торчала рука Горенко.
— Товарищ сержант… Товарищ сержант… — твердил он побелевшими губами, раскидывая по сторонам обвалившиеся плиты. — Паша!.. Потерпи, не умирай!..
Лада, обдирая пальцы, помогала ему, пока из–под камней не показалась запрокинутая голова Горенко. Его губы шевелились в беззвучном бреду. Лоб пересекал кровоточащий шрам, а неестественно вывернутая рука все еще сжимала гашетку «ДШК».
— Справишься? — коротко спросила Лада, сунув в руки Малышеву индивидуальный пакет.
Тот кивнул, продолжая откапывать ноги Горенко.
Она осторожно разжала пальцы сержанта и взялась за теплую еще гашетку. Упираясь ногами в камни, она вытащила из–под них тяжеленный пулемет вместе с треногой и коробчатым магазином, в котором была уложена едва початая лента.
БТРы уже почти выползли на берег.
Станина «ДШК», помятая взрывом, косо застыла на камнях. Лада присела на корточки, расставив ноги, и повела стволом, ловя в перекрестье прицела борт первой бронемашины. Она знала, что крупнокалиберные снаряды прошьют его, как лист картона.
Пулемет забился в ее руках преданно, зло, неистово, словно был живым, все понимал и ждал, верил, что в этом бою он еще не окончил свой разговор с «духами»…
В этот самый момент, когда в тылу уверовавших в свою победу боевиков оглушительно загрохотал оживший на руинах блокпоста «ДШК», головной танк вдруг окутался бурым облаком взрыва и рывком остановился, не дойдя всего каких–то десяти метров до КП.
Лада не видела скатившуюся за несколько секунд до взрыва с брони танка фигуру Рощина — она была занята БТРами, которые заметались под кинжальным огнем, неуклюже пытаясь развернуться, но, заметив взрыв, поняла — сегодня они здесь не пройдут.
С небес накатывался знакомый зловещий, деловитый стрекот…
* * *
Подняв голову, Рощин понял, что окончательно оглох.
Мутный от контузии взгляд капитана обежал позиции роты.
Последний «Т–100» полыхал в ста метрах от него. Посреди реки застыли четыре подбитых БТРа, а земля на левом берегу, где уже появились грузовики каравана, стояла дыбом, словно по ней какой–то великан беззвучно молотил стотонной кувалдой…
Переведя недоуменный взгляд на серые, пасмурные небеса, Сергей увидел до боли знакомые силуэты падающих из поднебесья вертушек.
Он знал, что их тут не должно быть, но рвущиеся из–под плоских камуфлированных фюзеляжей инверсионные линии ракет, что долбили левый берег, вспучивая взрывами тонны земли, мгновенно убедили его в том, что чудеса еще случаются на этой грешной, злой и негостеприимной земле…
…Он все еще ничего не слышал, когда вернулся на развороченный прямым попаданием КП.
У края капонира, украшенного дымящимися ошметьями маскировочной сети, он увидел Соломцева и Логвина. Рядом что–то орал в передатчик Горюнов, подле которого, озираясь, стоял незнакомый офицер в мягком летном шлеме.
— Стрижелов! — позвал капитан, опускаясь на перевернутый ящик. — Сгоняй влево по ходу сообщения, там сразу за воронкой мой автомат! Засыпало! — орал он, не слыша собственного голоса. — Горюнов, какие потери?!
Сержант обернулся, пошевелив губами.
— Что?! Говори громче, не слышу!
Отчаявшись докричаться, Горюнов растопырил пятерню и, дважды разжав пальцы в выразительном жесте, чиркнул ребром ладони по суставам.
«Десять раненых…» — понял его жест Рощин, и на душе стало легче. Как говорят в официальных сводках: «Невосполнимых потерь нет». Для капитана, готового к худшему, это могло показаться настоящим чудом…
Наблюдавший эту сцену офицер в летной форме вытащил блокнот и нацарапал карандашом несколько строк. Потом подошел к Рощину и протянул ему бумагу.
«Прилетел за прикомандированным к вашему взводу снайпером по приказу майора Колышева, — прочитал Сергей. — Срочно. Имею при себе оформленный приказ».
«Вот, значит, откуда вертушки…»
— Заберешь раненых, тогда полетишь! — ответил Рощин, хлопнув того по плечу.
По частично обвалившейся траншее бежал Стрижелов, прижимая к груди «АКСУ» капитана, а с развороченных танками позиций к севшим вертолетам уже несли раненых бойцов.
Сергей развернулся, бросая взгляд на окрестности.
Он еще не знал, что произошло на правом фланге в самый критический момент боя, — дым заслонял от него панораму развороченного двумя прямыми попаданиями блокпоста, но одного взгляда на подбитые БТРы, которые застыли в воде, не дойдя нескольких метров до берега и оголившихся, беззащитных в тот момент позиций, было достаточно, чтобы Рощин безошибочно определил — взвод спас именно «ДШК», который в самый критический миг вдруг ожил, выкосив кинжальным огнем подобравшихся прямо к траншеям боевиков и остановив бронемашины…
В этот момент налетевший порыв ветра отогнал дым, и он увидел ту самую женщину–снайпера, которая шла по развороченным воронками позициям, согнувшись под весом станины «ДШК», а за ней, поддерживая друг друга, шатаясь, брели Малышев и Горенко.
Внезапно она остановилась, опустила пулемет и пристально посмотрела в сторону севших вертушек.
Рощин хотел окликнуть ее, но не успел.
Заметив кого–то в проеме люка, Лада, забыв про пулемет, неестественно выпрямившись, пошла к вертолету.
Сергею не нужно было комментировать каменное выражение ее испачканного кровью и порохом лица. Она знала нечто, прямо относящееся к этому бою. Того, чего не знал и, возможно, никогда не узнает он.
То, что случилось затем, Рощин запомнил на всю жизнь. Лада исчезла в сумеречных глубинах десантного отсека, а секунду спустя на обожженную взрывами траву оттуда, вверх тормашками вылетел человек, только что получивший сокрушительный удар в челюсть.
Капитан понятия не имел, кто бы это мог быть, лишь заметил, как сверкнули в пасмурном свете полудня майорские звезды на его погонах.
Боевые испытания закончились.
Москва. Июль 2028 года
Драгоценные ночные часы утекали, словно вода, сочащаяся в жадный песок. Приближался рассвет, а она сидела в напряженной позе у погашенного монитора, в матовых глубинах которого пряталась смутная тень отражения.
Измученный разум пребывал в жестоком конфликте с физически здоровым телом — нужно бы забыться, уснуть, но сон не шел… В такие минуты он казался чем–то недостижимым, из разряда великих мирских благ, которых она лишена за какой–то неведомый ей самой грех.
Действительность давила своей неизбежностью приближался новый день, и ей предстояло жить, несмотря на явный саботаж измученной психики…
В соседней комнате тускло светил экран и мягко вздыхал насос аппарата насильственной вентиляции легких. Этот тихий звук делал квартиру чужой, незнакомой и враждебной… Она вздохнула, не в силах больше сидеть у погасшего монитора, но и не зная, куда деть себя, как скоротать тоску не только этих предрассветных часов, но и всей своей жизни, которая вдруг превратилась в созданный ее собственным сознанием ад…
«Человек живет и умирает в одиночку…» — эту фразу любил повторять Антон Петрович. Тогда зачем он подобрал ее? Зачем дал вкусить человеческого тепла, а затем продал ее душу дьяволу по имени Колышев?
Она закрыла глаза, и красивые длинные ресницы затрепетали, не желая смыкаться. Словно она боялась погрузиться в пучину беспамятства.
Нет… Теперь память Лады, к сожалению, оставалась слишком тверда — склероз, видимо, больше уже никогда не грозил ей… Она будет помнить все и всегда до мельчайших подробностей, и, понимая это, Лада чувствовала — нужно сломить себя изнутри, снова научиться забывать, прятать накопившуюся сверх всякой меры информацию от самой себя, иначе не выдержит и ее мозг…
Сонный на вид охранник, что сидел развалясь за низким столом–тумбой в просторном коридоре так хорошо знакомой ей квартиры, поднял глаза, уловив за полупрозрачным матовым стеклом дверей смутное движение.
«Шастает, сука, не спится ей…» — раздраженно подумал он.
Лада действительно встала из–за стола и прошла в соседнюю, смежную комнату, где на широкой кровати, в изголовье которой попискивал контрольными сигналами целый комплекс медицинской аппаратуры поддержания жизни, лежал старик. Его лицо уже много дней хранило землистый оттенок смерти, но бойкие синусоиды графиков, скачущих по зеленым экранам мониторов говорили обратное — он жил.
«Разве это можно назвать жизнью?..» — с тоской спросила саму себя Лада, опускаясь на колени возле кровати.
Антон Петрович не мог ответить ей на этот вопрос.
Она села на пол, поджав стройные, красивые ноги, затянутые в дорогую лайкру импортных колготок, положила руки на край постели и оперлась о них головой, чуть наклонив ее, чтобы видеть заострившиеся черты Колвина.
Она знала — за ней следят, но, по сути, ей было все равно. Лада не умела прятать своих чувств, да и жадные взгляды исподтишка — будь то око вездесущих видеокамер или прищуренные человеческие глаза из–за полароидной вставки, затерявшейся меж замысловатых обойных текстур, — не угнетали ее. Пусть смотрят. Она для них — чудовищное порождение секретной технологии почившего в бозе ВПК. Она — их карьера. И лишь для Антона она всегда оставалась той нескладной, забитой жизнью бродяжкой, которую он полюбил перед самой смертью, страстно, как может любить человек, прекрасно отдающий себе отчет в том, что все происходит в последний раз…
Только он всегда видел в ней человека…
* * *
Лада не ошиблась, когда с уверенностью подумала о том, что за ней следят.
Вадим Игоревич Колышев чувствовал себя после памятных боевых испытаний далеко не лучшим образом. И хотя все складывалось в соответствии с его планами, — пусть чуть более жестко и драматично, чем он предполагал, но все же В РУСЛЕ, — он испытывал страх. Обыкновенный, человеческий страх.
А бояться Вадиму стоило. Он обманул командование, убедив их в уничтожении опытного образца. Он опять обманул Ладу, к которой вдруг вернулось тщательно подавляемое в ней самосознание. Вернув находящегося в коме Колвина в эту квартиру, отдав его ей, он тем самым сумел отвлечь внимание Лады от собственной персоны и одновременно получил очередной рычаг, при помощи которого он мог манипулировать этой женщиной.
Теперь ему осталось завершить финальную часть своей аферы — обмануть настоящего заказчика, ради которого он, собственно, и возился с Ладой, обмануть, получить деньги, бежать и затаиться где–нибудь за границей, пока его не перестанут искать…
Взяв в руки трубку сотовой связи, он дрожащими пальцами набрал номер.
Несмотря на то что на дворе была глубокая ночь, ему ответили сразу.
— Это Вадим, — коротко сообщил Колышев, стараясь дышать ровнее. — У меня все готово… Да, никаких поисков не будет. Она погибла при испытаниях. Все причастные тоже мертвы. Что? Какие дополнительные условия?! Мы ведь договаривались! Деньги в обмен на товар!
— Спокойно, не ерепенься, — ответила ему трубка. — Я не собираюсь покупать кота в мешке, понял? Будут еще одни испытания. Ты должен доказать, что она хороший снайпер. И сообщить, где у нее кнопка.
— Какая кнопка? — раздраженно переспросил Колышев.
— Обыкновенная. Которая выключает твоего робота. В общем, так… На обычном месте тебя будет ждать человек. Он даст данные по объекту, который нужно убрать. Справится твоя девочка без шума и пыли, мы ее купим. Как договаривались. Нет — значит, считай, что любовь не вышла и ты дешево отделался. Убивать мы тебя не будем, — сдержанно хихикнула трубка, — таких, как ты, мочат свои же, рано или поздно.
Глаза Вадима выцвели, став похожими на бельма, но он нашел в себе силы, чтобы побороться еще немного…
— Хорошо… — деревянным голосом сообщил он, сжимая трубку во вспотевшей ладони. — Я хочу получить половину денег наличными в качестве аванса. От того человека, который даст мне координаты объекта.
Некоторое время на той стороне молчали.
— Хорошо, — наконец согласился голос. — Но не думай, что ты сможешь куда–нибудь сдернуть. Мы знаем, где ты окопался, и лучше тебе сидеть в своей берлоге вместе с денежками, пока все не утрясется тем или иным образом. Ты понял?
— Да… — обреченно ответил Вадим.
— Тогда последний вопрос. Где у нее кнопка?
— Подробные инструкции по управлению вы получите в обмен на вторую половину денег, — сжав зубы, ответил Вадим. — Это будет гарантией моей безопасности.
Он ждал, что ему ответят, но на том конце просто отключили связь.
* * *
Лада не слышала этого разговора.
Сидя в тоскливой сумеречной тишине около кровати Антона, она пыталась, но не могла понять тех перемен, что происходили в ее душе.
Ей страшно хотелось вернуться назад, в то состояние, в котором она пребывала до встречи с Антоном Петровичем. Тогда ее мир был узок, желания скромны и прямолинейны, а жизнь пусть тяжела, но понятна.
Сейчас все было совсем иначе. Мир распахнулся перед ней во всей своей многоликости, но не стал от этого менее злым и враждебным. Ладе казалось, что у нее под ногами разверзлась пропасть и она падает в нее, не видя дна и не имея возможности зацепиться в своих мыслях хоть за что–нибудь, чтоб замедлить это безнадежное падение в БЕЗДНУ.
У нее исчезла точка опоры. Смысл жизни, как бы ничтожен и убог он ни был в ее нищем прошлом, вспоминался сейчас как благо, великий, но утраченный дар…
Лада встала, подошла к секретеру, на котором сиротливо горел ночник, открыла дверцу и бессильно облокотилась о столешницу, глядя в черные глубины открытого ящика.
Такой же черной была сейчас ее душа. Мир смыкался вокруг подобно душному склепу. Машины, которые обучали ее по приказу Колышева, впихнули в сознание Лады слишком много знаний, а ее мозг, изголодавшийся, но не потерявший способности мыслить, совершенно неожиданно ПЕРЕВАРИЛ все полученные сведения. И вот теперь она стояла, до крика мечтая вернуть хоть одну иллюзию, но не могла этого сделать.
Иллюзии… Это свойство своей психики человек противопоставляет логике. Иллюзии, вера — они нужны для того, чтобы не сойти с ума. Лада утратила их.
Логика возобладала в ней, сделав черное черным, а белое убрав вовсе…
В глубинах открытого ящика лежал смятый кусочек глянцевого картона. Лада внезапно осознала, что вот уже несколько минут смотрит на него.
Протянув руку, она взяла из ящика скомканную карту, которую бросил туда Антон Петрович, прежде чем идти на встречу с Барташовым.
«Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого».
Ладе вдруг стало жутко.
Она поняла — эта фраза напрямую перекликается с ее чувствами. Это был тезис, аксиома, выложенная в ее душе мозаикой из мрака, и она не могла оспорить данного утверждения, даже если бы страстно захотела сделать это.
Дверь в комнату внезапно приоткрылась.
— Лада, мне нужно поговорить с тобой, — мрачно произнес Колышев, не переступив порога. — Срочно.
29 октября 2028 года. За несколько часов до старта транссистемного космического корабля «Бета» к Ганимеду
Он всю жизнь боялся медиков. Стоило Семену увидеть стерильную белизну материи, холодный блеск хромированного инструмента, матовое свечение мониторов, как его начинало трясти.
Он не мог объяснить себе это иррациональное чувство страха, когда разумом понимаешь, что тебе хотят добра, но само существо протестует, боится, рвется бежать или совершить какое–либо иное безумство.
На этот раз он лежал спокойно. По крайней мере, Семену так казалось. Собрав все свое мужество, он старался не обращать внимания на оплетающие голое тело провода, монотонные вздохи расположенного в изголовье насоса, низко нависающий над головой, но еще не опустившийся колпак…
В конце концов от долгого, томительного ожидания его начала бить нервная дрожь. В голову тут же полезли разные, совершенно глупые и не нужные сейчас мысли: «Вдруг что–то случится с камерой во время полета — усну и не проснусь или организм не выдержит»…
Вообще–то его уже усыпляли. Дважды. В первый раз на три часа, а в другой — на сутки. Все обошлось. Только ощущение при пробуждении неприятное — холодно.
Не выдержав, он чуть приподнял голову, насколько пустили провода, и выглянул поверх борта криогенной камеры.
Две фигуры в белых стерильных одеждах склонились над чьей–то ячейкой в дальнем конце прохода. Туго натянувшиеся провода создавали неприятное ощущение, будто ему защемило волосы, хотя тех почти не осталось после обязательной стрижки.
— Сэр, не нужно поднимать голову, — мягкий голос раздался совсем рядом, так внезапно, что Семен вздрогнул всем телом от неожиданности. Откинувшись назад, на прорезиненное пористое дно своей ячейки, он скосил глаза и увидел ее — стройную, темноволосую, с короткой стрижкой, в белоснежном костюме, напоминающем медицинский скафандр с прозрачным шлемом–маской.
— Вы кто? — спросил Семен, так и не избавившись от волнения, к которому вдруг вдобавок примешалось чувство стыда — ведь его одежду составляли только провода…
— Меня зовут Ольга. Я бортовой врач, — ответила она. — Вас что–то беспокоит?
— Нет, — немного резко ответил он. Скорее бы…
Фигуры медиков уже продвинулись по проходу между двумя рядами криогенных камер, и Семену оставалось ждать не так уж и долго. Скосив глаза, он даже смог разглядеть, как мягко и беззвучно опустился один из колпаков в противоположном ряду.
Чья–то жизнь только что попала в ледяные объятия криогенной аппаратуры.
«Скоро… Скоро моя очередь…» — не то со страхом, не то с облегчением подумал он.
Чтобы хоть как–то отвлечься, скинуть растущее внутри напряжение, Семен прикрыл глаза, стараясь не думать о низко нависшем над головой прозрачном колпаке.
Он ведь сам сделал этот выбор, и пути назад уже нет…
«Даже если я сейчас вскочу, оборвав провода, меня уложат обратно. Предупреждали. Давали время подумать. Теперь лежи и не рыпайся», — так он говорил сам себе, пытаясь успокоиться перед неизбежным…
…А началось все не здесь и не сейчас.
Он очень хорошо помнил тот день, когда ему впервые попытались внушить мысль об эмиграции с Земли.
Лето 2028 года выдалось жарким, сухим, пыльным. Над городами плыл смог. В пересохших болотах горели торфяники, и едкий дым, похожий издали на молочные полосы густого тумана, стелился вдоль дорог, заставляя водителей увеличивать скорость, чтобы быстрее миновать удушливые участки. Вообще, Семен считал, что ему повезло по жизни, по крайней мере с рождением. Многие стремились и стремятся на Запад, в Америку, а он нет–нет да и ловил себя на мысли — спасибо судьбе, что родился в России, в глубинке, где еще можно жить. Он не очень хорошо представлял себе, что творится сейчас в таких городах, как Нью–Йорк, Лос–Анджелес или Токио. Судя по телерепортажам, там царил натуральный урбанистический ад… Хотя, возможно, что установленный у дороги аппарат искусственной вентиляции легких скоро станет обыденным атрибутом и для России.
Семен отчетливо помнил, как еще ребенком он ездил с родителями на машине из Пскова, где родился и вырос, в Рязань, где жил дед. Они долго ехали через леса: по его воспоминаниям, это был перегон где–то между Куньей и Ржевом, — километров триста или четыреста, — ночь, звезды, кругом леса и воздух, такой сладкий, прохладный, что кажется, его можно пить глотками…
Теперь всего этого уже давно нет. Вместо узкой двухполосной дороги, что извивалась из стороны в сторону, повторяя исторический путь хмельного мужика, который когда–то, давным–давно проехал по этим местам, петляя на телеге меж вековых деревьев, сейчас протянулся ровный, как струна, широкий автобан, по которому машина идет плавно, чуть покачиваясь на подвеске, а по сторонам, вместо тех памятных лесов, что запомнились семилетнему мальчику, тянутся поля, редкие полузасохшие перелески, чахлые кустарники, как будто не экономический бум поразил страну после долгого кризиса, а по меньшей мере война прошлась по этим землям.
В тот день он ехал домой, в Псков, повидать родителей.
Прогнав километров триста на своей старенькой, но еще вполне резвой «Вектре» образца 2010 года, Семен свернул на отметке «паркинг», решив вздремнуть полчаса, прежде чем ехать дальше. Зрелище, что предстало его глазам на так называемой «площадке отдыха», оказалось удручающим — горы мусора, наваленные больные деревья, несколько рядов которых и представляли собой «зону отдыха проезжающих». Однако, несмотря на неприязнь, что вызвала в нем эта картина, Семен не изменил своего решения — было раннее утро, и глаза просто слипались от усталости. Вести машину в таком полусонном состоянии — занятие весьма рискованное, — это ему внушил еще отец. Выбрав более или менее чистый участок, Семен заглушил мотор, поднял стекла, опустил спинку сиденья и закрыл глаза.
Тяжелая дремота навалилась сразу, уволакивая сознание в свои темные глубины, — сказывался пройденный уже путь и напряжение ночной трассы.
Впоследствии он не мог вспомнить, что ему снилось, но проспал Семен недолго и очнулся от проникшего в сознание настойчивого позвякивания.
Некоторое время он еще лежал с закрытыми глазами, ощущая, что машина нагрелась, — значит, солнце уже поднялось достаточно высоко, — и пытаясь на слух определить источник разбудившего его шума. Не придумав ничего путного, он открыл глаза и огляделся, почти сразу заметив копошащуюся на ближайшей куче мусора фигуру.
Она и была источником разбудившего его шума.
Присмотревшись, Семен понял, что это женщина, возможно, одних с ним лет, которая, быстро перебирая руками, раскидывала во все стороны отбросы, извлекая на свет бутылки из–под различных напитков, в основном пивные, и складывала их в драный мешок из черного полиэтилена. Занятие это казалось для нее привычным. Действовала она сноровисто, быстро, словно заведенный для этой работы механизм. Мусор летел по сторонам, несколько пакетов отвалилось в сторону, порвалось, раскидав по асфальту свое содержимое, а женщина продолжала рыть мусорную кучу в поисках скудной, но желанной добычи.
«Кто она?» — с тоскливой брезгливостью подумал Семен, поймав себя на мысли, что мелькающие среди мусора всклокоченная голова и грязные, заскорузлые руки будят не гнев, а чувство какого–то внутреннего стыда, словно он оказался каким–то образом повинен в ее судьбе… Нет, это глупо. Какая–нибудь алкоголичка из близлежащего городка, уже вышедшая из того возраста, когда можно подработать на трассе «плечевой» девочкой… Он не мог иметь к ней никакого отношения, но отчего тогда ее вид и сам факт рытья в мусорной куче так неприятно ударил по нервам?
Наверное, оттого, что она, как ни парадоксально это звучит, достаточно полно и гармонично вписывалась в окружающий пейзаж, отражавший иную сторону реальности.
Земля переполнялась.
Вид Homo Sapiens расширил свой ареал обитания до рамок планеты, уничтожив при этом столько экологических ниш, что Земля год от года неуклонно превращалась в помойку, население росло, и за фасадами офисов и банков, за лазерными росчерками сочных реклам в душном вечернем воздухе вызревало нечто страшное… Это нечто пряталось в подворотнях, беспробудно и угрюмо пило в трущобах старой застройки, плевало на демографические ограничения и плодило себе подобных в пьяном полузабытьи…
С такими мыслями Семен потянулся к ключу зажигания.
* * *
Лада опустила винтовку.
Выстрела не получилось, линию огня совершенно внезапно блокировала невесть откуда взявшаяся нищенка, что вскарабкалась на кучу мусора в поисках пустых бутылок.
Зачехлив лазерный прицел, Лада встала с колена, на которое опустилась для упора при стрельбе, и пошла назад через редкий, чахлый подлесок.
На поляне стоял черный, блестящий свежей заводской краской внедорожник фирмы «Лендровер». У машины курили, перебрасываясь ленивыми, ничего не значащими фразами, двое парней приблизительно одного с ней возраста.
— Ну что? — спросил один из них, увидев приближающуюся Ладу. — Готово?
Она отрицательно покачала головой.
— Почему? — насупился тот.
— Там оказался случайный свидетель, — ответила она, укладывая оружие в багажник.
— Ну и что? Тебе есть разница — шлепнуть одного или двоих?
— Есть, — коротко ответила Лада. — Поехали.
Оба ее сопровождающих выбросили окурки и уселись в машину.
— Ну, и что теперь? — хмуро осведомился тот, что сел за руль. — Опять гоняться за ним по трассе?
Лада развернула карту, внимательно посмотрев на маршрут.
— Обгони его и высади меня вот тут, — она отчеркнула ногтем место сразу за постом ДПС. — Он будет вынужден сбросить скорость у поста. Чтобы не гоняться, я подсяду к нему в машину. Меня подберете вот тут, — ее ноготь скользнул по карте, остановившись на окраине того города, который был отмечен как конечный пункт поездки Семена.
— Ну ты даешь… — покачал головой водитель, но спорить не стал. — Что, грохнешь его прямо в его машине? Клево. Только смотри не запачкайся — мыть тебя негде… — хохотнул он.
Лада промолчала в ответ. Опустив стекло, она прикурила, выпустив сизую струйку дыма в образовавшуюся щель.
В ее душе по–прежнему царил мрак.
* * *
Когда Семен съехал с площадки отдыха, уже давно наступило утро. Проспал он, наверное, часа два, а может, и больше, но не отдохнул, а только загнал усталость вглубь, сделал ее немного тупее. Наверное, потому и мрачные мысли не отпускали. Опустив стекло, он закурил. Воздух, что ворвался в салон, минуя кондиционер и систему очистки, пах не утренней прохладой, а стойкой гарью от дымящих неподалеку торфяников. День обещал быть жарким.
Вести машину по широкой, удобной дороге не составляло труда, и он не заметил, как машинально погрузился в думы.
Водилась за ним такая черта. Еще в детстве Семен мог застыть с недонесенной до рта ложкой, задумавшись о чем–то своем, чем неизменно вызывал строгое замечание матери:
— Ты, как отец, гоняешь свое даже за столом. Километры летели быстро, убегая в задние зеркала ровной цепочкой указательных столбиков, лазерные дальномеры, связанные с бортовым компьютером «Вектры», позволяли Семену немного расслабиться даже за рулем — случись что, и тоненькое попискивание зуммера загодя предупреждало его о внезапном препятствии или недопустимо сократившейся дистанции.
Уже подъезжая к Пскову, он позвонил домой. Трубку подняла мать.
— Мам, привет! — сказал Семен, одной рукой удерживая руль, а другой прижав к уху трубку мобильного телефона.
— Сеня?! Ты откуда звонишь? — обрадованно спросила она, узнав его голос.
— С трассы, мам. Что у нас на обед?
— Господи, да мы с отцом только встали!.. Что же ты не предупредил, что приедешь? — Она, видимо, зажала трубку ладонью, и он услышал, как ее голос глухо позвал: — Коля, Семен звонит! Иди скорее, брось ты там свой компьютер!
«Она все такая же…» Эта мысль обдала теплом, хотя он не мог сказать, что живет в отрыве от них, — та тысяча километров, что разделяет Рязань и Псков, уже не расстояние в современном мире, но одно дело общаться по видеофону, а другое — говорить и чувствовать при этом, как сокращаются между ними те самые километры…
— Ладно тебе, мам… Не волнуйся. Может, что купить по дороге?
— Да нет, Сеня, все есть. Ты скоро будешь?
— Ну еще минут сорок ехать… — ответил он, мысленно прикинув оставшийся путь. — Часам к одиннадцати появлюсь, не раньше.
— Ну хорошо, ты только не гони, ладно?
— Не волнуйся… — Он не удержался от улыбки, глядя на показания спидометра, где зеленые цифирки мельтешили по отрезку между отметками «190» и «200». — Все, мам, пока. Ждите.
Скорость он действительно скинул, перестроившись в крайний правый ряд движения. Не потому, что так просила мать, а из–за воспоминаний детства. Хотя пейзажи за приоткрытым окном и изменились почти до неузнаваемости, но в душе ощущался детский восторженный трепет. Наверное, это чувство и есть отражение слова «Родина». Те места, что в любом виде и в любое время будят в душе тепло. Здесь он родился, вырос, и этот маленький провинциальный городок так же, как и его окрестности, навсегда останется той единственной частичкой огромного мира, где обитают самые чистые и невинные чувства.
С такими мыслями он пересек границу поста на въезде в Череху — бывший поселок при воинской части, который теперь разросся до размеров города–спутника, отыскал глазами знакомые ворота военного городка, покрашенные в неизменный зеленый цвет, где служил уже в звании полковника ВДВ его дядя, родной брат отца. Здесь, как ни странно, мало что изменилось с той далекой поры, когда он десятилетним мальчиком ездил вместе с бабушкой к дяде на присягу. Тогда будущему полковнику было всего восемнадцать, а на этих самых воротах еще красовались две ярко–красные пятиконечные звезды. Теперь они исчезли, как и то государство, в котором он родился, но которого не помнил…
* * *
Лада понимала: ей нужно сделать выбор. Вернее, ей казалось, что она его уже сделала: мрак вокруг все сгущался, и она серьезно полагала, что теперь уже все равно, каким способом она будет выживать в этом мире.
Колышев больше не темнил перед ней. Казалось, что смерть Барташова сломила его. Вызвав Ладу на разговор, он просто пообещал ей деньги. Деньги на лечение Антона Петровича и полную правду о том, что произошло с ней с того момента, как бампер грузовика ударил ее в грудь.
Два этих стимула, сложенные вместе, заставили ее согласиться… В душе Лады царили все те же сумерки. Полуправда о себе, беспомощный Антон Петрович под надзором аппаратов поддержания жизни, обрывки рвущихся наружу воспоминаний о прошлом, — как далеком, так и недавнем, — все это вместе взятое еще больше усугубляло ее состояние, возводило в сознании Лады некие стены, в очертаниях которых угадывался тупик. Была ли для нее принципиальная разница, каким способом она вырвется из него?
Еще несколько часов назад ей казалось, что — нет. Весь мир был враждебен и недостоин ее сожаления. Как обошлись с ней, с Антоном, так же она и ответит. Цинично и хладнокровно.
Какая разница, кто запутается в тонкой паутине снайперской оптики, если это приведет к желанному результату и она поможет Антону Петровичу выкарабкаться из цепких объятий смерти, как он помог ей вырваться из состояния морального и физического уродства?..
— В чем его вина? — вдруг спросила она вслух. От неожиданности водитель слегка притормозил.
— Ты о ком? — подозрительно взглянув в зеркало заднего вида, спросил он.
— О человеке, которого я должна убрать, — спокойно уточнила Лада.
— Неправильный вопрос, — покачал головой водитель. — Тебе должно быть по фигу, кого валить. — Он снова метнул беглый взгляд в зеркало. — Или я не прав?
Лада не ответила, глядя на приближающиеся щиты с надписями «ДПС».
Машина начала притормаживать, уходя к обочине.
— Фишка он, — внезапно произнес сидящий за рулем «Лендровера». — Просто фамилия из телефонного справочника. Твой, а заодно и наш тест на профессиональную пригодность, усекла?
Скрипнув тормозами, машина остановилась.
— Ну так что, ты… — Водитель обернулся, но Лады уже не было в салоне. Хлопнув дверцей, она пошла прямо к застекленному зданию поста ДПС.
— Слышь, Серж, она что, сдать нас решила? — беспокойно спросил молчавший до сих пор пассажир.
— Не суетись, — одернул его водитель, заметив, как рука напарника потянулась к бардачку, где лежало оружие. — Тебе ведь ясно сказано — пусть действует, как хочет, лишь бы к вечеру был труп. Нам–то что за дело. — Он широко зевнул, откинувшись на спинку сиденья. — Мы с тобой чистые, это она в дерьме.
* * *
Сразу за постом Семена остановили.
Подчиняясь властному жесту сотрудника дорожно–постовой службы, рядом с которым стояла женщина в темных солнцезащитных очках, он свернул на расширенную площадку для осмотра большегрузных машин. Опустив стекло, Семен молча подал офицеру свои документы.
— Все в порядке, — несколько секунд спустя, мельком взглянув на закатанные в пластик бумаги, произнес тот. — Вы девушку до города не подкинете?
Откровенно говоря, как любой водитель, которому приходится много ездить, Семен никогда не брал случайных попутчиков, но в этот раз, несмотря на правило, он кивнул. Наверное, сказалась близость родного города — здесь он чувствовал себя дома, да и почему бы нет? Должен же он время от времени совершать необдуманные поступки? Иначе жизнь может стать совершенно скучной и предсказуемой.
— Здравствуйте, — поздоровалась она, положив на заднее сиденье достаточно объемистую дорожную сумку. — Спасибо, что не отказали.
Вопреки ожиданию Семена, она села назад, рядом со своим багажом.
— Будем знакомиться? — спросил он, поворачивая ключ в замке зажигания. — Меня зовут Семен.
— Лада, — сдержанно представилась она, не снимая очков, хотя в салоне «Вектры» за тонировкой стекол царил прохладный полумрак.
— Вам в городе куда? — тронув машину с места, осведомился Семен.
— В госпиталь. Военный, — негромко уточнила она.
— Вот как? Хорошо. Я живу совсем рядом.
Машина резко ускорилась, выходя на полосу движения. В зеркало заднего вида Лада заметила, как ушел с обочины сопровождавший их «Лендровер».
Все казалось простым до безумия. Сквозь материал сумки она явственно ощущала вес лежащего внутри автоматического пистолета с навинченным глушителем.
Тихий, сухой хлопок на ближайшем светофоре, безвольно сползающее тело, щелчок закрывшейся дверцы, и вот она уже в сумеречной прохладе другого салона…
«Что мне до него?» — внутренне содрогнувшись, подумала Лада, глядя на аккуратно подстриженный затылок ничего не подозревающего Семена. Чтобы отогнать противоречивые, мятущиеся мысли, она попыталась вызвать в своем сознании образ умирающего Антона Петровича, дать своей угасающей решимости рассмотреть эту мысленную картинку, но эффект оказался немного иным, чем она втайне надеялась.
Она действительно увидела Антона в своих мыслях, но отчего–то не решилась посмотреть в его глаза.
«Я должна… должна!»
Семен, перестраиваясь из ряда в ряд, кинул беглый взгляд в зеркало заднего вида.
Его пассажирка сидела бледная как смерть.
— С вами все в порядке? — осторожно поинтересовался он. — Быть может, остановить?
— Нет–нет… — запротестовала она. — Сейчас пройдет.
— Были на войне? — интуитивно догадался Семен, немного снижая скорость. Он спросил это, проведя очевидную параллель между «военным госпиталем» и ее внезапной смертельной бледностью.
Этот вопрос застал Ладу врасплох, но она и так выглядела не лучшим образом, так что очередное замешательство не отразилось на ее лице.
— Да… — после короткой паузы ответила она. Кровь ломилась в виски гулкими горячими волнами. Она вдруг отчетливо вспомнила вставшую на дыбы землю, протяжный стон пытавшегося выбраться из–под камней Малышева, наглую ухмылку моджахеда, руку Горенко, который продолжал сжимать в онемевших пальцах гашетку «ДШК»…
Это было началом ее нового самосознания. Вспомнив те мысли, что рождали страшные, растянутые в бесконечность минуты боя, Лада вдруг поняла — она предала саму себя в тоскливой тиши осиротевшей квартиры. Колышев, как змей, вновь мягко обвил ее тенетами лжи, ненавязчиво сбил ее мысли в нужное ему русло…
Дрожащими пальцами она достала сигарету.
— У вас можно курить? — тихо спросила Лада.
— Конечно.
Она приспустила стекло и щелкнула зажигалкой.
«Лендровер» висел на хвосте неумолимый, как судьба.
Она не боялась. Она не могла .
Лада машинально открыла сумку. Зажигалка тихо стукнула о рифленую рукоять автоматического пистолета. Рядом лежали паспорт, водительские права, разрешение на пистолет и небольшая сумма денег. Все это она получила от водителя «Лендровера» на случай проверки. По его словам, все документы были настоящими…
…Свернув на развязке влево, Семен оказался на новой набережной реки Великой. Ее построили недавно. Пологие берега, которые раньше покрывал сосновый лес, теперь плавились знойным маревом, одетые в белоснежный, свеженький бетон. Вместо узкой, с выбоинами и ямами дороги вдоль реки тянулась широкая набережная, в конце которой маячили два моста. В туманной дымке знойных испарений сверкали затерявшиеся среди небоскребов центра позолоченные купола древнего кремля.
Раньше город утопал в зелени, но теперь и сюда добрался смог. Многочисленные выхлопы от тысяч машин конденсировались меж домами, превращая воздух в угарный газ. Загазованность оказалась столь велика, что ему пришлось поднять все стекла и включить фильтрацию воздуха. Высаженные вдоль набережной деревья не могли радикально улучшить ситуацию — от многодневной жары их листва пожелтела и скорчилась, вылезая желтыми пятнами осенней проказы на пыльную зелень подстриженных в форме шаров крон.
Их дом стоял на противоположном берегу реки, недалеко от дамбы. Родители купили его, когда он еще был ребенком, и несколько лет Семену вместе с ними пришлось прожить на стройке, пока отец и мать делали ремонт, связанный с капитальной перепланировкой довольно старого строения. Теперь эта прозорливость родителей, отказавшихся в свое время от стандартных удобств квартиры, помогала им выжить в стремительно меняющемся мире.
…Его мысли прервал светофор. Свернув направо, Семен проехал мимо здания школы, где учился, и еще раз повернул в тихую улочку, одну из немногих, которые перенесли в третье тысячелетие тот облик, какой он помнил с детства. Дом в два этажа стоял на краю старого парка, напротив претенциозного входа в центральный военный госпиталь.
Припарковав машину на площадке перед корпусами из стекла и бетона, что подпирали небеса наравне с окрестными «свечками» — жилыми комплексами нового тысячелетия, он заглушил мотор и повернулся.
— Ну вот, мы на месте.
Семен мог поклясться — на лице его странной спутницы промелькнула растерянность, словно та не знала, что ей делать дальше…
— Спасибо.
Она открыла дверь, вышла из машины и застыла, оглядываясь по сторонам.
Пока Семен закрывал машину, она не ушла. Сняв солнцезащитные очки, Лада отступила на несколько шагов, остановившись в тени высокого забора. На мгновение она действительно растерялась, не представляя, как быть, что делать дальше, и панически выискивая глазами сопровождавший их «Лендровер».
— Вход вот там, — тактично подсказал ей Семен, замкнув дверцу машины.
— Что? — Она вздрогнула, вырвавшись из глубин своих мыслей. — Нет, мне еще рано. Подожду тут.
Семен пожал плечами, собираясь идти, но внезапно все же задержался.
То, что его попутчица вела себя весьма странно, не пугало его. Он лично не знал, что такое война, но не раз видел, как воспоминания о ней коверкают души людей. Семен оказался достаточно проницателен и человечен, чтобы заметить — она не в себе, ей плохо, одиноко до такой степени, что это видно невооруженным глазом.
— Послушай, пойдем, мать напоит тебя кофе. Отец тоже будет рад видеть нового человека. Заодно и подождешь у нас, — предложил он, протянув руку, чтобы взять ее объемистую сумку.
Лада посмотрела на него так, словно Семен показался ей редким образцом безумца, но это выражение лишь секунду присутствовало в ее глазах.
Это искреннее участие со стороны человека, которого она должна была убить, окончательно сломало остатки ее решимости. Осознавая, что совершает полнейшее безрассудство, она позволила Семену взять сумку, и при этом по ее красивым, тонко очерченным губам впервые после второго рождения скользнула тень той улыбки, что была присуща маленькой бродяжке, заблудившейся в джунглях многомиллионного города.
Ее сознание возвращалось…
— Пойдем. — Семен свернул в парк, который тоже заметно поредел за эти годы, — от многих деревьев остались лишь невысокие пеньки, а молодая поросль нездорового, желтоватого цвета выглядела совсем плохой заменой тем вековым деревьям, которые стояли тут когда–то сплошной стеной.
За восемь месяцев, что он не был тут, за невысоким забором из красного кирпича произошли кое–какие изменения. Когда–то здесь располагался частный сектор, потому его родителям, купившим этот дом еще в середине девяностых прошлого столетия, удалось отстоять его и прилегающий клочок земли по праву частной собственности. Они не согласились продать его ни государству, ни строительным компаниям, как и несколько соседних семей, — вот так и вышло, что почти в центре современного города, на краю старого парка сохранились три невысоких частных дома, которые были почти не видны под раскидистыми кронами переживших строительный бум деревьев.
Для Семена этот старый парк и дом за красным кирпичным забором всегда ассоциировались с неким райским уголком, местом отдыха для души и тела, маленьким оазисом настоящей зелени, случайно сохранившимся средь стекла и бетона.
Впрочем, пройдя по аллее, он с грустью понял — парку долго не жить, — смог уже добрался и сюда, под тенистые кроны. Воздух больше не пах прелой листвой и свежестью — он казался душным и тяжелым.
Открыв калитку своим ключом, Семен пропустил Ладу вовнутрь и прошел по гравийной дорожке, заметив, что к боковому фасаду дома, на уровне второго этажа пристроена опирающаяся на облагороженные «под мрамор» бетонные столбы застекленная оранжерея. В ней, несмотря на полдень, ярко горели лампы дневного света, и сквозь кристально прозрачные стекла, лаская глаз, виднелась буйная свежая зелень.
Мысленно порадовавшись за отца, у которого такая пристройка была давней и заветной мечтой, он, охваченный нетерпением от предстоящей встречи, легко взбежал по ступенькам и толкнул дверь…
* * *
— Старайтесь лежать спокойно. — Руки медика пробежали по напряженному торсу Семена, поправив датчики системы жизнеобеспечения. — Не нужно волноваться, — отпускал он дежурные фразы, от которых Семен еще больше напрягся. — Думайте о чем–нибудь приятном, расслабляющем. Погружение в сон займет некоторое время. Всего хорошего.
Это прозвучало как приговор. Колпак криогенной камеры начал опускаться.
Он стиснул зубы, пытаясь унять мучительный озноб.
Потом закрыл глаза и принялся дышать, глубоко и ровно.
Господи, скорее бы уснуть…
А тот далекий теперь уже день, от которого его отделяли не только несколько сот километров вакуума и прочная крышка низкотемпературного гроба, но и месяц жизни, продолжал всплывать в памяти…
* * *
— …Как ты думаешь жить дальше, сынок?
Семен вздрогнул, оторвав от тарелки удивленный взгляд.
Отец, как всегда, в своем духе. Молчит, молчит, а потом как спросит что–нибудь эдакое… Он едва не подавился от неожиданности, смущенно посмотрев на Ладу, которая сидела напротив за круглым обеденным столом.
— Что значит «жить дальше»? — переспросил Семен, переведя взгляд на отца. — А сейчас мы что, не живем, по–твоему?!
— Ну мы с матерью, положим, живем, а ты? — не успокоился он.
— Коля, ну не начинай за столом, — попыталась одернуть его мать.
— Какая разница? Ладно, Семен, ешь… — Он махнул рукой и потянулся за пультом дистанционного управления, чтобы включить телевизор, который стоял тут же в столовой, прямо на барной стойке.
Мать отчего–то печально посмотрела на сына, потом перевела взгляд на Ладу, вздохнула в ответ каким–то своим мыслям и принялась сосредоточенно есть.
«Что это на них нашло вдруг?» — не без тревоги подумал Семен. Ему было неудобно — пригласил человека в дом, а тут начинаются какие–то непонятные внутрисемейные разборки…
Однако Лада, похоже, не обращала особого внимания на происходящее. Она ела, изредка бросая взгляд на экран телевизора.
Новости, что транслировал один из информационных каналов, показались Семену вполне заурядными. За последний год–два постоянные сообщения о катастрофах, экологическом кризисе, вспыхивающих тут и там локальных войнах уже успели набить оскомину, приесться до уровня каждодневной информационной обыденности. Несколько лет назад общество взволновали две проблемы — массового клонирования и начала широкой колонизации лун Юпитера, но первая из них не продержалась и года, а вторая быстро перешла в разряд дорогостоящей рекламы.
— Послушай, пап, что случилось? — наконец не выдержал он.
— А ты не слышишь? — удивленно вскинул брови отец и демонстративно прибавил громкость:
— …по данным западных информационных агентств, закончен орбитальный монтаж второго в истории Земли американского космического крейсера «Франклин Рузвельт», — уверенный, хорошо поставленный голос ведущего теленовостей, вырвавшись из динамиков, завибрировал в воздухе столовой. — Российский МИД в лице своего главы Николая Строганова выразил озабоченность американским военным присутствием на орбитах Земли. По его словам, теперь «полицейские акции» со стороны Соединенных Штатов могут принять угрожающий миру и стабильности характер.
На экране появилось изображение пресловутого крейсера Военно–космических сил США. Семен не в первый раз наблюдал за лениво плывущим на фоне голубого шарика Земли космическим левиафаном, но в этот раз картинка неприятно поразила его воображение. По просочившимся в прессу слухам, на борту «Рузвельта» в отличие от его печально известного предшественника «Трумэна» базировалось около полусотни ракет класса «космос–земля», и не исключено, что часть из них могла быть оснащена боеголовками с ядерным зарядом.
Отец молча и угрюмо смотрел в экран, машинально барабаня пальцами по столу.
— Запуск в эксплуатацию второго военного космического корабля вызвал бурную и противоречивую реакцию во всем мире, — продолжал вещать из–за кадра ведущий. — Реакция европейских стран, особенно членов Североатлантического союза, оказалась более чем сдержанной, лишь в Лондоне сегодня утром прошли акции протеста, и у здания американского посольства собралась внушительная толпа сторонников мира… Как заявил сегодня на своей пресс–конференции Председатель Народно–демократической партии Китая Мао Линь, его народ осуждает действия администрации Белого дома. Он заверил собравшихся репортеров, что Китай готов к адекватным действиям и если американское присутствие в космосе будет по–прежнему наращиваться, угрожая его родине, то он лично возглавит программу по созданию аналогичной орбитальной конструкции… Однако главной сенсацией сегодняшнего дня оказалась реакция со стороны Афганистана на запуск в эксплуатацию очередного американского военного крейсера. В официально опубликованном заявлении президент Афганистана Джафар Соргат объявил о рассекречивании ядерного потенциала своей страны. По заявлению Джафара Соргата, Афганистан вот уже более пяти месяцев обладает арсеналом баллистических ракет, часть из которых оснащена современными системами управления и способна достать сегодняшнюю орбиту «Рузвельта»…
Семен поперхнулся. Вот это новость… Он посмотрел на отца, затем на мать, потом на экран.
Такие новости могли выбить из колеи кого угодно, а как действует на его родителей мировая нестабильность, он помнил еще с детства. Отец, глядя в экран, лишь сокрушенно покачивал головой, продолжая машинально постукивать пальцами по столешнице. Мать же, наоборот, заводилась, и Семен видел в ее глазах искорки гнева и раздражения.
Разговор за столом не клеился. В самой атмосфере столовой витало нечто гнетущее и недосказанное. Семен отодвинул пустую тарелку.
На экране шел очередной репортаж. Прямая трансляция из Кабула.
Он заметил, как окаменело, напряглось лицо их гостьи. Лада сидела вполоборота к экрану телевизора, но ей не нужно было смотреть на экран — один звук чужой речи заставил ее побледнеть. Значит, он не ошибся, она действительно была на войне.
Кто такие моджахеды, Семен знал со слов дяди. Сейчас с экрана на него смотрели смуглые мужчины, демонстрируя небрежно переброшенные через плечо традиционные автоматы Калашникова, и их кривые усмешки в объектив видеокамеры с брони заляпанного грязью БТРа, который, видимо, уже стал у них основным общественным транспортом, выглядели более чем зловеще…
— Смотри, Семен, — вдруг тяжело вздохнул отец, мрачно кивнув на экран, — дождались. Теперь пальцы этих козопасов тоже лежат на ядерных кнопках…
— Ну, пап, не переживай так сильно, — машинально ответил Семен, пытаясь успокоить его. — Не так страшен черт…
— Для них война — это образ жизни, понимаешь? — не дал договорить ему отец. — Национальный вид спорта, как гольф для англичан и бейсбол для американцев. — Глянув на пустые тарелки, которые собирала со стола мать, он потянулся за початой пачкой сигарет. — Весь потенциал России или Америки представляет меньше опасности, чем единственная ракета в таких вот руках… — закончил он свою мысль, прикурив сигарету.
— Сделать кофе? — не удержавшись от сокрушенного вздоха, спросила мать.
— Да, миленькая, сделай…
Семен любил смотреть на родителей в такие секунды. Они уже давно не замечают той нежности, с какой обращаются друг к другу. Но сейчас это очень заметно: черты лица у отца вдруг разглаживаются, становятся мягче, а мать, хотя он знал, что внутри у нее все кипит, — мать молча включает чайник и насыпает кофе в кружки, она видит, как тяжело переживает новости отец, и сдерживает свое негодование, не желая подливать масла в огонь.
— Не нервничай… — проходя мимо отца, она едва уловимо касается его плеча. — Выпей таблетку.
Лада, не принимавшая участия в разговоре, смотрела на них, а в груди стоял ком.
Если существовало в мире провидение, то оно вело ее от беды к беде, оберегая тем не менее от роковых, непоправимых ошибок. Надо было ей сесть в машину к Семену, войти в этот дом, чтобы понять — жизнь не ограничивается узкими рамками ее личного сознания, она намного превосходит черно–белое восприятие вещей.
У нее не получилось быть волком.
Лада вдруг поняла — она ничего не знает о жизни, ведь всего час назад она не подозревала о тысячах и тысячах душ, что сосуществуют рядом, живут за стенами каменных или бетонных коробок, — мир простирался вокруг, и она не знала его. До встречи с Колвиным ее сознание спало, ограничившись наполовину звериными, рефлекторными рамками убогого существования. Еда, сон, жара, холод, опасность — вот те несколько понятий, что определяли ее жизнь в городских трущобах…
В чем–то Колышев допустил промах.
Ее внутренний мир не просто остался жив под уничтожающим информационным прессингом — он болезненно потянулся к свету. Лада вдруг вырвалась из трясины на зыбкую поверхность жизненного болота и шла словно слепец, ощупывая податливую, колеблющуюся почву перед собой…
— Покажешь оранжерею? — долетел до ее сознания голос Семена.
Его отец погасил окурок и кивнул. На экране телевизора — дымящиеся ошметья дюраля и люди с носилками. Очередная авиакатастрофа…
* * *
В оранжерее ярко светили лампы, воздух нес сладкие флюиды прелых листьев, на кончиках тонких веточек влажно поблескивали слезинки росы. Скрытый где–то вентилятор с тихим шипением гнал воздух, заставляя листву дрожать и волноваться под его слабыми, ненавязчивыми эманациями.
Мать Семена тронула Ладу за плечо.
— Пойдем, я покажу тебе свое хозяйство, — предложила она. — Пусть мужчины поговорят.
Лада остановилась, не дойдя пары шагов по выложенному диким известняком проходу до торцевого окна, за которым волновалась пожухлая от жары листва старого клена.
— Здорово тут у вас, — призналась она, с наслаждением вдыхая воздух. — Как в раю…
Они отошли в сторону, но из–за стены экзотических растений до слуха Лады по–прежнему долетали голоса. Она не хотела подслушивать, но так получилось, что ее сознание воспринимало почти все, о чем говорили отец и сын.
— …Слушай, пап, что случилось? — повторил Семен свой вопрос. — У вас с мамой все в порядке?
— У нас — да.
— Тогда в чем дело? — спросил он, опускаясь в плетеное кресло у окна. — Почему вы такие мрачные? Что за похоронное настроение? Из–за этого крейсера? — Лада не видела его лица, но ощутила, что в этот момент Семен усмехнулся. — Ну не решатся они, пап, да и к чему? Нам–то что до их игр, ты ведь не президент, я не депутат, а мать не первая леди страны… Это не наши игры, понимаешь?
Отец кивнул, потянувшись за сигаретами.
— Игры не наши, это точно, — задумчиво ответил он, прикуривая. — Это не игры, Семен, — это жизнь. Знаешь, почему «Рузвельт» на орбите?
Семен промолчал. Откуда ему знать все хитросплетения закулисной политики?
— А я знаю. Потому что всю жизнь большинство из нас прожили по принципу — не мое дело. И мы с матерью тоже не остались в стороне. Это называется — кухонная демократия, может, слышал такой термин? Когда на кухне собираются несколько человек и костят на чем свет стоит и правительство, и Думу, и все на свете.
— Ну и что? — скептически переспросил Семен.
— Ничего, — признался отец. — На этом все и заканчивается. Проходит ночь, наступает день, и снова нужно выживать, работать, кормить семью, и сколько бы справедливого, умного или гневного ни было высказано ночью, оно так и оседает там, на стенах кухни. Мы разучились верить в то, что этот мир — наш, он существует для нас, а не мы для него.
— И что мне делать? — Семен начал понемногу заводиться. — Взять флаг и выйти на улицу? Стоять сутки напролет у американского посольства с корзиной тухлых яиц и орать во всю глотку, какие они козлы?
— Нет, — покачал головой отец. — По большому счету это нужно было делать нам, моему поколению. Но тогда все казалось другим. Страна была в кризисе, все проваливалось куда–то к чертям собачьим, и нам с матерью казалось главным одно — выжить, накормить тебя, не обозлиться, не осатанеть в этой ежедневной борьбе с нищетой, хамством, беспределом… Отсюда и появился этот дом, и наши немногочисленные друзья, и твое одиночество без сестер и братьев… Понимаешь, Семен, это целая философия части нашего поколения. Представь, мы жили в стране, где декларировалось всеобщее равенство. Мы были молоды. Нас воспитывали в духе той страны, и лично я верил в то, что мне говорят. И вдруг, вернувшись из армии, я понял что–то не так. Тогда я был далек от понятий государственных переворотов, смены общественного строя, капитализм, социализм — все было разложено в моих мозгах по своим полочкам еще в школе. Жизнь представлялась ясной и незыблемой…
— Честно говоря, мне трудно представить…
— И слава богу, Семен… Слом сознания — это, скажу тебе, жуткая вещь. Она творит с людьми такое… — вздохнул он, стряхивая пепел. — Мы разделились, распались, разошлись по разные стороны пропасти в считанные годы. Говорят, гражданская война — это верх человеческой жестокости, когда брат идет против брата, а сын — против отца. Может быть… Я не воевал — нас отнесло от этого, но было хуже, сынок. Наступил гражданский раскол. От гарантированной всем поровну среднестатистической нищеты к мгновенному расслоению на очень богатых и очень бедных. Наступила причина, следствием которой могла быть гражданская война.
— Ну это естественный процесс, пап. Менялся строй, ломались устои…
— Да… — согласился он. — А меж жерновов оказались люди…
— Зачем ты сейчас рассказываешь мне все это?!
— Чтоб ты понял. Тебе жить дальше. Я буду плохим отцом, если заставлю сына наступать на те грабли, что однажды уже оставили шишку на моем лбу.
— Наше поколение многие называют потерянным… — вдруг глухо произнес он. — Но они ошибаются, эти аналитики. Мы прожили трудную, но по–своему счастливую жизнь. И в самые плохие минуты уповали на то, что разум победит, наши дети встанут на построенное нами, как на прочный фундамент, и будут жить… Но мы ошиблись, понимаешь?! — Он вдруг резко обернулся и посмотрел на сына. — Думаешь, это старческий маразм? Нет, Семен, я вижу то, чего не видишь ты: страна поднялась, а весь мир вокруг рухнул. Слишком поздно мы опомнились. Жить в мире, которым правит страх, — худшей судьбы я бы не пожелал детям своих врагов.
— Какой страх, отец? — Теперь Семен понимал, что он имеет в виду, но продолжал упрямиться.
— Ядерное оружие в руках стран, чье общество построено на терроре кланов и междуусобицах!.. Прокоммунистический Китай, люто ненавидящий Америку, и американские крейсеры на орбитах Земли. Исламские фанатики, что сеют террор по всему миру, — теперь и они потрясают ракетами. Ты знаешь, что такое фанатизм, сын? Это когда вбитые тебе в голову чувства полностью подавляют всякий разум! — не дождавшись ответа, резко произнес он. — В 1963–м, когда я еще не родился, Земля уже стояла на пороге ядерной войны. Знаешь, чего тогда требовал Китай от своего «старшего брата» по коммунизму — Советского Союза? Они требовали, чтобы мы нанесли превентивный ядерный удар по Америке и странам Запада, с тем чтобы «построить на обломках капитализма новое счастливое общество».
— Так и что теперь? Не жить?! — Семен уже не на шутку начал злиться. — Волков бояться — в лес не ходить!
— Да, но, отправляясь в лес, умный человек возьмет с собой средство против этих самых волков или выберет тот лес, где их меньше!
— Не понимаю!
— А ты подумай!
Подумай… Очень легко так сказать. Внутренне, подспудно Семен понимал, что отец прав — жить в нашем мире при некотором внешнем благополучии становится страшно. Но что делать? Куда от этого денешься?! Он интересовался историей и знал, что во времена Хрущева на Западе, где люди в то время были информированы больше, чем в России, и ясно представляли себе масштаб нависшей над миром угрозы, они рыли под своими домами ядерные убежища, складировали там продукты и оружие, во времена кубинского кризиса даже ночевали там… К чему же тогда его подводит отец, который с раннего детства талдычил сыну, что главным инструментом для выживания у любого человека является разум?.. Он что, предлагает зарыться под землю, как кроту, и сидеть там в ожидании апокалипсиса?!
Нет, зная родителей, зная себя, Семен понимал — это не выход…
Заметив его замешательство, отец вернулся за стол.
— Сынок, ты должен эмигрировать с Земли… — вздохнув, произнес он.
В груди у Семена вдруг что–то оборвалось, будто там внезапно образовался вакуум.
Да что он такое говорит, на самом–то деле!
— Эмигрировать?! — машинально переспросил он. — Куда, позволь тебя спросить?!
— На Ганимед, — твердо, не раздумывая, ответил отец, и по его уверенному тону Семен понял, что они с матерью провели не одну бессонную ночь, обсуждая этот вопрос, — вот откуда тревога в их голосах по телефону, настойчивые просьбы о встрече…
«Опять они хотят решить за меня мою же судьбу!» — раздраженно подумал он. Ганимед… Это звучало по меньшей мере смешно, — как они могли предлагать ему улететь туда, если билет на межпланетный лайнер в один конец стоил больше, чем он зарабатывал за год! Не говоря уже о виде на жительство и прочих заморочках типа теста на АЙ–КЬЮ и иных достаточно жестких ограничениях…
— Послушай, Семен, это в последний раз… — Голос отца был тверд.
— Да, я понимаю, вы хотите мне добра.
— Это так. В свое время мы не пустили тебя в мелкий бизнес, заставили пойти по пути наибольшего сопротивления. Ты теперь жалеешь об этом?
Здесь он не мог возражать или спорить. Семен не жалел. В его дипломе было черным по белому написано «Инженер–конструктор опорно–двигательных систем и манипуляторов сервоприводного типа». Сегодня, когда начался промышленный бум роботостроения, эта специальность (к слову сказать, любимая и желанная) стоила любой сети мелких магазинчиков.
— Хорошо, давай подойдем к проблеме объективно… Что нужно для эмиграции?
— Прежде всего деньги, — буркнул Семен, не желая даже обсуждать данную тему. Улететь с Земли? Внутренне все его существо возмутилось против подобной перспективы. Бред какой–то! Да что я буду делать на лунах Юпитера?!
— О деньгах позже, — отмахнулся от его аргумента отец.
— Тесты, анкета, образование, здоровье… — вздохнув, перечислил Семен строки из рекламы. Все равно эта идея казалась ему заранее обреченной на провал, так почему бы и не ответить на пару–тройку вопросов?..
— Вот именно, — кивнул отец, согласившись с оглашенным списком требований. — Давай рассуждать здраво, — предложил он. — На Ганимед может улететь очень ограниченное количество народа, и прежде всего туда попадают люди умные, с высоким уровнем интеллекта, духовно богатые, имеющие высшее образование и современные специальности. Теперь подумай, каким будет общество, составленное из таких личностей?
Лада, скрытая стеной растений, вздрогнула.
Мать Семена на минуту оставила ее одну, в дальнем углу оранжереи, спустившись вниз, чтобы заново поставить чайник. Было видно — она нервничает по поводу разговора отца с сыном и ей невыносимо ожидать его окончания.
Лада стояла, всматриваясь в едва прикрытый чахлой зеленью урбанистический пейзаж, что простирался за панорамным окном зимнего сада, и невольно продолжала прислушиваться к долетающим до ее слуха фразам. Ей казалось, что этот пожилой человек разговаривает с ней, а не с собственным сыном…
— Не знаю, — откровенно пожал плечами Семен, отвечая на предыдущий вопрос. — Пап, я не верю в утопии. Подумай сам, началось третье тысячелетие, и проповедовать идеи Сен–Симона сейчас по меньшей мере наивно, согласись
Он не согласился, чего и следовало ожидать.
— В любом случае, даже если допустить, что девяносто процентов той информации о колонии Ганимеда, что поступает на телевидение и прессу, не более чем рекламный трюк, даже в этом случае там живут умные люди, отдающие себе отчет в том, что они делают, внутренне и физически здоровые, свободные от большинства пороков цивилизации, таких, как наркотики, войны, расовая и религиозная ненависть… Если Земле суждено погибнуть или превратиться в отстойник для неудачников и дегенератов, то возрождение цивилизации в конце концов начнется именно оттуда, с одной из колонизированных лун Юпитера!..
Его речь была страстной и убежденной.
— Я допускаю, что на Ганимеде нет райских кущ, как то живописуют рекламные ролики, да и глупо в это верить, ведь с момента основания колонии прошло всего двадцать лет. Думаю, что там едва ли появилась первая растительность, способная выжить вне герметичных оранжерей. Но это не пугает, а радует меня, — люди там оказались ближе к земле, они сумели оценить, что значит для человека каждое растение, каждая кроха зелени. Не думаю, что они способны без оглядки и удержу начать вдруг уничтожать ту экосистему, что создают своим потом и кровью. Значит, следуя элементарной логике, Ганимед и подобные ему поселения до определенного времени останутся зелеными оазисами, где живут люди, осознающие значение живой природы… Это еще один плюс. И в–третьих, хочу тебе заметить, колония, в которую не сливают помои, а собирают сливки цивилизации, надолго останется уникальным хранилищем генофонда, поставщиком неординарных личностей…
У Лады вдруг начала кружиться голова.
Очевидно, что она больше, чем другие, была подвержена понятию «логика». Ей внезапно приоткрылась дверь в тайный, неизвестный доселе мир, который ее разум воспринял сразу и без оглядки, воспринял именно так, как то пытался внушить Семену отец, — как мечту…
— Послушай, — долетел до нее резкий ответ Семена. — Все равно, раз такой разговор случился, скажу прямо: даже при невероятном стечении обстоятельств, допустим, я пройду все тесты, окажусь пригоден по здоровью и психической карте личности, найдется какой–то мифический спонсор, который вдруг согласится профинансировать мой отлет, даже в этом случае я вас не брошу.
— Глупо, Семен! — с внезапной резкостью в голосе заметил отец. — Я не собираюсь повиснуть гирей на твоих ногах. Пора бы понять, что мы с матерью не из разряда тех родителей, что приковывают детей к своей постели, ломая их судьбу. Лично для меня будет легче от одного сознания, что этот мир может идти своей дорогой, а ты пойдешь своей. А что касается денег, сынок, то мы уже решили этот вопрос. — Лада услышала тонкий шелест протянутых Семену бумаг.
— Что это? — подозрительно спросил он.
— Почитай. Это договор–завещание. Ты же знаешь, строительные компании давно точат зубы на наш участок.
Лист плотной пластбумаги дрогнул в его руках.
«Наш дом?! — со смятением подумал Семен. — Неужели отец…»
Да, это было именно так.
Пробежав глазами по ровным машинописным строчкам, он понял, что дом и вся принадлежащая ему территория отходили во владение агентства по недвижимости, как при обычном завещании, написанном по последнему члену семьи. Это означало, что мать и отец будут жить тут, как и прежде, пока не скончаются. Только после их смерти сюда сможет подойти первый бульдозер…
Единственным условием, при котором вступал в силу данный договор, была полная оплата со стороны агентства всей подготовительной процедуры тестирования и его непосредственного отлета на Ганимед.
У Семена вдруг отчего–то запершило в горле.
Он в одну секунду припомнил все: детство, юность, то, как родители вкалывали, на его глазах превращая старую развалину в надежный, удобный дом, который всегда с неизменной гордостью называли не иначе как «наша крепость».
Видимо, отец почувствовал, что творится сейчас в душе сына, подошел к нему, тронул за плечо и сказал:
— Тебя никто не заставляет, Семен. Просто подумай. Подумай обо всем, что услышал сегодня. В конце концов существует пространственная связь, и звонок с Ганимеда ничуть не хуже разговора по сотовому. Будь взрослым и будь мужчиной, подумай о той семье, которая у тебя рано или поздно появится, о своих детях, об их будущем. И не забывай, чему я тебя учил в детстве. Главный инструмент выживания человека — это его разум, способность предвидеть и загодя принимать решения.
Что он мог ответить ему?..
…Стоя у окна, Лада плакала, не осознавая, что делает. Она уже поняла: ей многое придется потерять и еще больше переоценить в своей жизни… Слишком горько оказалось думать о том, что она была марионеткой. Всего несколько часов назад ее выстрел мог смять, скомкать жизнь этих людей, как ненужную бумагу…
Она не имела морального права находиться тут.
Она хотела бы подойти к отцу Семена, но не нашла в своей душе ни слов, ни сил.
У нее была своя жизнь. Где–то поблизости ее возвращения ожидали двое в «Лендровере»… За тысячу километров отсюда в вязкой, наполненной страхом тишине квартиры сидел Колышев — окончательно свергнутый с пьедестала божок… В одной из комнат той же квартиры лежал подключенный к аппаратуре поддержания жизни Антон Петрович…
Спустившись вниз, Лада огляделась, но матери Семена нигде не оказалось — ни в столовой, ни в коридоре.
Облегченно вздохнув, она взяла свою сумку, ощутив вес спрятанного в ней оружия, и вышла, плотно притворив за собой дверь.
* * *
Машина поджидала ее на краю парка.
Двое, что сидели в сумеречной прохладной тиши салона, напряженно смотрели в одну и ту же сторону: на красный забор с металлической калиткой, откуда должна была появиться Лада.
— Почему она вошла внутрь? — нервно комкая край носового платка, спросил тот, что был за рулем.
Его спутник промолчал. Он уже высказал все, что мог, по данному поводу и теперь просто ждал развязки событий.
Она появилась внезапно.
Бесшумно отворилась калитка, и в тени парковой аллеи прозвучали ее шаги.
На этот раз на ней не оказалось солнцезащитных очков. Лада шла, не оглядываясь назад и не озираясь по сторонам. Ее губы были сжаты в горестную, упрямую линию, кисть правой руки тонула в глубинах перекинутой через плечо дорожной сумки.
— Там пистолет, — без колебаний констатировал водитель.
— Это ничего не меняет, — негромко ответил пассажир. — Я справлюсь сам. Нет смысла рисковать.
— Но…
— Никаких протестов. Я был прав, — открывая дверь машины, произнес он.
В этот момент Лада, уловив звук отчетливо клацнувшего замка, начала резко поворачиваться, и одновременно на темной ткани дорожной сумки в такт ее движению выросла небольшая выпуклость, там, где изнутри в нее уперся пистолетный глушитель.
Она завалила все. Все испытания, тесты, все, что только было возможно завалить. Позволила обвести себя вокруг пальца, и теперь ей уже было все равно. Она понимала, что приговорена тем непонятным, неведомым ей кругом обстоятельств, что сомкнулся вокруг нее жестоким, неразрывным кольцом.
Двое из «Лендровера» наверняка поджидали ее тут.
В ее душе царила абсолютная пустота. Покинув дом, Лада вдруг отчетливо поняла, что там, вместе с отчаянным бессилием, осталась и ее непрожитая жизнь. Теперь она уже точно не сможет ничем помочь ни себе, ни Антону, — скорее всего именно тут, в этом парке будет поставлена жирная точка в списке ее мучений…
Она не ошиблась.
От звука хлопнувшей сбоку дверцы по ее коже прошел озноб.
Поворачиваясь на звук, она одновременно чуть надавила на курок, так, что палец заныл на упругой собачке спускового механизма…
— Лада!..
«Это НЕ ТА МАШИНА!..» — метнулась в ее сознании отчетливая запоздалая мысль, но рефлекторное движение пальца уже невозможно было остановить — ткань дорожной сумки прорвалась маленьким обгорелым пятнышком…
Из простреленного радиатора «Волги» с правительственными номерами ударила шипящая тоненькая струйка перегретого тосола…
— Антон!..
Костюм с чужого плеча мешковато сидел на его исхудавшей фигуре. Лада остановилась, словно обезумев… Она НЕ ВЕРИЛА ТОМУ, ЧТО ВИДЕЛА…
Это был Колвин. Похудевший, с землистым лицом, заострившимися чертами — точно такой, каким она видела его несколько дней назад, неподвижного, застывшего в состоянии между жизнью и смертью, под постоянным попискивающим контролем реанимационных аппаратов…
Это был он…
Тонкие дрожащие пальцы Лады непроизвольно поднялись к лицу, зажимая рот. Сумка, соскользнув с ее плеча, глухо стукнула о землю.
Живой…
— Антон… — вдруг поверив в его реальность, горестно выдохнула она и, уже не состоянии удерживать брызнувшие слезы, кинулась к нему.
— Ладушка… — Он неловко прижал ее к себе, сам еще не до конца веря в то, что все происходит на самом деле.
В салоне министерской «Волги» водитель в чине полковника контрразведки сидел, потрясенно переводя взгляд со струйки бьющего вертикально вверх пара из простреленного радиатора машины на Антона Петровича и Ладу, которые, не замечая ничего вокруг, стояли, опершись о простреленный капот, и смотрели друг другу в глаза, не говоря больше ни слова.
У них не было слов. Да они в некоторых ситуациях ни к чему для людей, чьи души только что прошли свой личный тест на ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.
— Ну, Антон Петрович… — наконец, очнувшись от транса, пробасил полковник, открывая дверь. — С меня ведь врачи голову снимут, ей–богу!
Казалось, они по–прежнему не слышат его.
— Как же, Антон? — тихо спросила Лада, наконец оторвав мокрое от слез лицо от его плеча.
— Я просто очнулся, Ладушка… — так же тихо ответил он, проведя дрожащей рукой по ее короткой стрижке. — Очнулся и позвонил куда нужно… — За скупыми словами Колвина таилось много больше, чем пространный рассказ о свершившихся в ее отсутствие событиях. Лада слишком хорошо представляла себе, КАК ЭТО БЫЛО…
— А Колышев? — вздрогнув, спросила она.
— Его арестовали. С этим иудой еще будут разбираться. А тобой заинтересовались в службе внешней разведки… — вдруг виновато сообщил он.
— Ага… — Она вдруг горько улыбнулась сквозь слезы. — Я никуда не гожусь, Антон. Я не смогла доказать, что я…
— Ты доказала, Ладушка… Ты доказала то, что ты — Человек…
За их спиной в салоне «Волги» тонко пискнул зуммер связи.
— Да? — ответил полковник, сняв трубку внутреннего радиотелефона. — Да, это я. Операция закончилась. Да, все в порядке. Все, что говорил о ней Колышев, подтвердилось, — чуть понизив голос, доложил он. — Реакция феноменальная. Она сумела изменить траекторию выстрела буквально в момент вылета пули. Да, своими глазами видел. Что? Нет времени? Почему?
— Американцы произвели подвижку спутников на орбитах Ганимеда, — ответил ему голос в трубке. — Это значит только одно — они знают про объект. Так что смотри, у нас осталось времени всего ничего. Вербуй как хочешь, но если слухи о ее возможностях не преувеличены, то она нужна мне в составе группы.
— Сомневаюсь… — еще тише ответил полковник, покосившись на Ладу и Колвина. — Она не пройдет медицинского осмотра. У нее ведь половина костей — биомеханические протезы…
— Это не твое дело. Внедрим на борт нелегально. Главное, чтобы она не отказалась. И еще… — выдержав паузу, добавил голос. — Смотри поосторожнее с Колвиным. Напортачишь — голову сниму.
Ганимед. 25 августа 2029 года. Район станций атмосферной переработки
— Двенадцатый, здесь Седьмой. Выхожу в точку десантирования…
— Седьмой, слышу вас хорошо.
Десантный модуль ВКС США резко накренился, описывая петлю над местом предполагаемой посадки. Внешне летательный аппарат напоминал иссиня–черного, отполированного до блеска жука–скарабея — выдвинутые из–под брюха телескопические посадочные опоры делали его разительно похожим на это древнее насекомое, а два вращающихся в шарнирных искателях прожектора, чьи лучи жадно облизывали клубящуюся паром и пылью поверхность Ганимеда, сильно напоминали вывороченные в разные стороны, горящие недобрым, ослепительным огнем глаза какой–нибудь мифической твари.
Внизу, в районе контрольного купола станции переработки атмосферы, порывистый ветер рвал тяжкий саван молочно–желтых испарений, свивая из эфемерной субстанции спиральные фигуры смерчей, которые блуждали меж навигационных огней телеметрических вышек, словно покинутое пастухом стадо…
— Приготовиться! — Резкий голос командира десантно–штурмовой группы заставил бойцов вскочить, придерживаясь за идущие под потолком отсека поручни, и выстроиться в две шеренги по обоим бортам машины, напротив закрытого зева десантной рампы.
Тяжелый модуль мотало в вихрящихся турбулентных потоках, будто щепку в водовороте океанской бури; впервые в своей практике два пилота не смогли осуществить посадку при первом заходе — на их пути внезапно выросло препятствие в виде перевернутой бесноватым ветром емкости из–под химических реактивов…
— Второй заход, сэр, — доложил по внутренней связи командир спускаемого аппарата.
Лейтенант Броган кивнул, хотя пилот и не мог этого видеть. Офицер, так же как и солдаты, стоял в проходе меж двумя рядами покинутых противоперегрузочных кресел. Его экипировка серого цвета напоминала нечто среднее между космическим скафандром и обычной амуницией десантника. В этот момент его кислородный аппарат был спущен ниже подбородка, открывая широкое загорелое лицо с крупными угловатыми чертами.
Броган считался профи высшей пробы. Он прошел все мыслимые «горячие точки» Земли и боролся за право попасть в экипаж «Гарри Трумэна». На испытаниях, предшествующих его появлению на борту, врачи удивлялись железному здоровью и абсолютной уравновешенности психики этого офицера.
Сейчас, глядя на застывшее лицо Рилла Брогана, по которому метались красноватые блики от предупреждающих сигнальных огней, что вспыхнули по всей площади отсека за несколько секунд до того, как модуль начал окончательное снижение, нельзя было в точности определить, что за мысли роятся в голове командира десантно–штурмовой группы, но в глубине его серых глаз таилось в данный момент нечто, что могло бы не только заинтересовать, но и обеспокоить тестировавших его на Земле психологов.
В глазах Брогана почти отсутствовал белок.
Они были серыми, с черной поволокой. Непомерно расширившиеся зрачки поглотили почти всю площадь глазных яблок — то же самое можно было наблюдать во взгляде его подчиненных, таких же, как он, молодых, десятки, если не сотни раз проверенных на психическую совместимость и устойчивость, — они казались собранными, дисциплинированными и… неживыми.
В их взглядах, устремленных в одну точку, а именно к закрытой десантной рампе, не отражалось никаких чувств Солдаты, которые готовы выполнить свой долг. Солдаты, призванные защитить нацию. Отменные бойцы, у которых присутствовал свой неписаный кодекс чести. Профессионалы.
Девять месяцев в тесных отсеках космического корабля, наедине с самим собой, чернотой бездонного космоса и ровно сияющими шеренгами сигналов на неживых приборах.
Девять месяцев личного ада для каждого из них…
«Гарри Трумэн» оказался способен доставить свой экипаж почти что на другой конец Солнечной системы, но он не мог сохранить в такой же целости их души, как сохранил физически сильные, здоровые тела…
Этот корабль не конструировали для транссистемных перелетов. Он был первенцем, и, как у любой ПЕРВОЙ модели, многие его составляющие оказались отданы не в угоду людям, а в дань надежности и функциональности.
— Приготовиться!
Сигнал, раздавшийся по внутренней связи, привел к заметному оживлению среди застывших как изваяния фигур. Они скупыми заученными движениями натягивали укрывающие пол–лица кислородные маски и опускали пластиковые забрала боевых шлемов, которые вставали на место с резким чавканьем герметизирующих уплотнителей.
Не было ни привычных по земным операциям ободряющих шуточек, ни лишних жестов — ничего, будто Дальний космос действительно пожрал их разум, оставив там лишь черноту…
Солдаты действовали четко, слаженно, и когда десантная рампа дрогнула и начала открывать свою пасть, первая двойка спокойно, деловито шагнула вперед и выпрыгнула в вязкую, наполненную беснующимся туманом мглу
Они были готовы встретиться лицом к лицу с любой мыслимой опасностью.
Где–то в невидимой отсюда фиолетовой вышине, среди заметных даже днем звезд двигалась по своей орбите смутная темная тень «Гарри Трумэна», совершившего свой тайный беспрецедентный рывок к Ганимеду.
Новый, недавно созданный на лунных стапелях транссистемный корабль «Бета» разгрузился и убыл к Земле два месяца тому назад. До прибытия «Альфы» оставалось меньше двенадцати часов.
* * *
— Купол молчит, сэр! — доложил компьютерный техник, вытаскивая контактные разъемы из кабеля связи, змеящегося по стене полусферического здания. — Либо внутри никого нет, либо они не в состоянии выйти на связь.
Выслушав техника, Броган устремил свой взгляд вперед, туда, где в десятке метров от них сиротливо горел направленный параллельно земле прожектор. «Скверно…» — подумал он, глядя, как Хогинс прячет свой тестер. Лейтенант знал — в куполе должны находиться два оператора. План изъятия объекта предполагал их молниеносный захват и нейтрализацию при помощи специального препарата. Очнувшись через несколько часов после убытия группы, те даже и не вспомнили бы о их посещении…
По бокам от командира застыли двое десантников. Стволы их автоматических штурмовых винтовок были направлены в разные стороны.
— Эндрюс, Шеборт, — вперед! — приняв решение, скомандовал он. — Действуй, Марк, — обратился он к технику.
Три фигуры короткими перебежками двинулись ко входу в купол.
Ветер по–прежнему заунывно выл, заблудившись в узких проходах между постройками процессорной станции. Его шквальные порывы гнали по мертвой земле песок и камни.
— Двенадцатый, докладывает Седьмой, — проговорил Броган в коммуникатор. — Никого не обнаружил. Связь с куполом не установлена. Осуществляю попытку проникнуть внутрь.
— О’кей, Рилл, ты все делаешь верно. Держи нас в курсе. Объект севернее тебя, приблизительно в полутора километрах от процессорной станции. Мы уже готовы принять груз на борт. Постарайся сработать без инцидентов.
Пока он докладывал на борт о ходе операции, техник достиг шлюзовой камеры купола, и минуту спустя массивная плита внешнего люка дрогнула, отодвигаясь в сторону.
Двое десантников, припав на одно колено под прикрытием выступающих по бокам шлюза надстроек, направили свое оружие внутрь открывающейся переходной камеры.
Там было пусто.
Группа захвата вошла в шлюз, и плита медленно поползла на место.
* * *
— Это все? — Лейтенант Броган посмотрел на темно–коричневую кляксу от пролитого кофе, которая растеклась по скошенной панели пульта управления и уже высохла на нем, покрыв сенсорные переключатели тонкой липкой пленкой.
— Так точно, сэр. В помещении никого. По штату тут должны находиться двое сотрудников.
— Марк, что, по твоему мнению, тут произошло? — обратился он к технику, который колдовал над панелью компьютера.
— Они потеряли связь с автоматами, работающими на леднике. Туда отправился дежуривший в тот момент оператор, некто Андрей Загулов, русский по национальности. Его сменщица, Дженифер Руш, оставалась в куполе. Никаких дополнительных сведений о ней нет. Только запись о том, что Загулов пошел проверить ретранслятор телеметрических сигналов.
— Хорошо. Мы выходим. Группа захвата покидает здание! — произнес он в коммуникатор, опуская герметичное забрало своего шлема. — Двигаемся в сторону ледника. Соблюдать максимальную осторожность — там могут оказаться люди.
«Едва ли мы найдем их живыми», — подумал про себя лейтенант, переступив порог шлюза. С момента последней записи в журнале дежурств прошло уже около шестнадцати часов. Человек в скафандре мог прожить на поверхности Ганимеда вдвое или даже втрое больше, невзирая на ядовитую атмосферу в районе переработки, но, следуя логике, оставалось спросить — почему они не устранили неполадки и не вернулись в купол?
Личный опыт подсказывал Брогану только один ответ: ни Загулов, ни Руш не смогли вернуться, потому что были мертвы.
По какой причине?
Это как раз и предстояло выяснить лейтенанту.
* * *
На поверхности, вне стен купола продолжал царить сущий ад.
Казалось, что рожденные тут человеческим вмешательством стихии только и ждали того момента, когда приборы прекратят свой неусыпный контроль над их буйным перерождением. Вот тут–то процессы новообразования атмосферы и почуяли волю.
Если сутки назад все происходящее в районе ледника можно было назвать контролируемой рукотворной катастрофой, то теперь в окрестностях купола, похоже, вовсю властвовала слепая стихия, сбросившая с себя узду каких–либо коррекций.
Расположенные по кругу семь процессорных станций уже не просто ревели, они выли, вторя дикому свисту ветра.
Эпицентр бури исторгал во все стороны миллионы тонн ядовитой газообразной смеси, и аппараты первичной переработки уже не могли справиться с количеством поступающего к ним отравленного новорожденного воздуха.
— Пользуйтесь тросами! — приказал командир, обнаружив ведущие в сторону ледника мономолекулярные канаты, которые не мог поколебать даже неистовый ветер. Они лишь гудели, пропуская мимо себя тонны стремительно летящих в разные стороны воздушных масс.
Сержант Шеборт двигался на правом фланге группы.
Как и Броган, он был высок, имел монументальное телосложение, уравновешенный характер и немного грубоватые, броские черты лица, которые в данный момент скрывали опущенные светофильтры герметичного шлема.
Не найдя каретки, он передвигался, просто перебирая своими здоровыми ручищами по тросу. Автоматическая винтовка, направленная стволом вниз, болталась у него за спиной. Ремень оружия был отпущен таким образом, что сержант мог в любой момент открыть огонь — для этого ему требовалось лишь совершить резкое движение плечом, и оружие тут же оказывалось у него в руках.
Упрямо шагая вперед в клубящейся желтовато–серой мгле, сержант не испытывал ни страха, ни беспокойства. Ради этих минут они преодолели чертову уйму пространства, и он, помня о том, сколько им пришлось пережить в тесных отсеках «Гарри Трумэна» на пути сюда, просто не мог позволить себе проявлять сейчас какие–либо эмоции.
Он был уверен в себе, в своем командире, в своих подчиненных, в космическом корабле, что поджидал их возвращения на орбите, наконец, в своей стране, интересам которой он служил… Эта уверенность питала их всю дорогу сюда, заставляя здоровых мужиков, ютящихся в тесных отсеках, отделенных от бездны космоса лишь относительной защитой корабельной обшивки, день за днем повторять про себя, как какую–то ритуальную молитву: «Я СОЛДАТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ»…
Это звучало гордо, но по мере того, как Земля растворялась в глубинах космоса, а корабль погружался в безмолвный мрак Великого Ничто, чувство гипертрофированного патриотизма уже не казалось таким незыблемым и вечным, наоборот, их страна, оказывается, — лишь пятнышко на глобусе Земли, а сама Земля — только слабая искра в бездонном мраке, а вот этот самый мрак как раз бесконечен, вечен и необъясним…
Выходит, что, перебирая руками по мономолекулярному тросу, сержант Шеборт ТОЛЬКО ДЕЛАЛ ВИД, ЧТО ПОЛНОСТЬЮ СПОКОЕН.
На самом деле его душу грыз страх. Страх перед вечностью, непостижимость которой он вкусил в полной мере на борту «Гарри Трумэна».
И те существа, что пришли из этого мистического, подавляющего мрака, не могли ассоциироваться в разуме Шеборта с милыми, долгожданными братьями…
* * *
— Сэр, я что–то обнаружил! — Голос Марка Хогинса, компьютерного техника группы, прозвучал взволнованно, если не сказать — испуганно.
— Стой на месте! — мгновенно отреагировал Броган. — Я иду к тебе. Шеборт, подстрахуй нас!
— Есть, сэр.
Преодолевая сопротивление ветра, который по мере продвижения группы к леднику стал несколько слабее, лейтенант Броган, согнувшись, пошел по направлению сигнала от рядового Хогинса, который выделялся на небольшом экране внутри его гермошлема яркой пульсирующей точкой.
— Что ты разглядел, Марк? — спросил он, ободряюще хлопнув рядового по плечу.
— Вот там, сэр, с наветренной стороны ретранслятора телеметрии! — хрипло произнес Хогинс, направляя в ту сторону свет от своего фонаря. — Мне кажется, это катафот скафандра.
Действительно, у подножия ретранслятора, от которого до ледника оставалось не больше трехсот–четырехсот метров, лежала какая–то бесформенная серая масса, больше похожая на кучу старого обветшалого тряпья, чем на человеческую фигуру, но там, среди смутных, мягко и как–то неприятно очерченных контуров действительно весело блеснул огонек световозвращающего покрытия.
Броган хорошо знал инструкции. Как бы ни хотелось ему самому пойти туда, чтобы выяснить, в чем дело, он был вынужден отдать этот приказ Шеборту:
— Майкл, посмотри, что это такое.
Сержант медленно отделился от их группы и пошел по направлению ретранслятора.
— Всем внимание, — предупредил остальных бойцов Броган.
Внезапно сбоку от него, со стороны ледника, сквозь туманную мглу начало пробиваться какое–то зарево. Свечение имело малиновый оттенок. Лейтенанту показалось, что его возникновение как–то связано с движением Майкла Шеборта — словно сержант переступил некую незримую черту, и сразу же сбоку появилось это неприятное, призрачное сияние.
Впрочем, в первый момент он отметил его появление лишь краем сознания — все мысли и внимание командира оказались сосредоточены на бесформенной куче у подножия ретранслятора.
Преодолевая сопротивление ветра, Майкл подошел почти к самому основанию ажурной многометровой конструкции. Мимо него в воздушном потоке пролетело несколько обломков легкого вулканического туфа, потом порыв ветра, словно забавляясь, поднял с земли мутный пылевой смерч и осыпал сержанта шуршащим дождем песка.
Бархан такого же песка намело у подножия ретранслятора телеметрии, вот почему лежащий у его подножия предмет имел такие сглаженные, мягкие очертания — он оказался почти полностью засыпан частичками бурой колючей пыли…
Майкл присел на корточки и осторожно провел рукой по вершине этой своеобразной песчаной дюны.
Неистовый ветер радостно подхватил его усилие, слизывая освобожденный рукой сержанта песок.
— Что там, Майкл?! — раздался в коммуникаторе голос лейтенанта Брогана.
Шеборт медленно закрыл глаза.
«Спокойно, сержант… спокойно…»
Аутотренинг уже не мог помочь — все его возможности оказались исчерпаны давным–давно, еще на борту «Гарри Трумэна».
Майкл разлепил внезапно отяжелевшие веки и вдруг отрешенно подумал о том, что он знал — будет именно так. Этот вселенский мрак не мог породить ничего родственного, совместимого с родной, уютной Землей.
ОТТУДА могли прийти только враги, потому как ни одно нормальное существо не сможет существовать среди этой кричащей пустоты…
Из–под песка на него смотрело посиневшее лицо мертвого человека. В его широко раскрытых, остекленевших глазах застыло выражение нечеловеческого ужаса. Лицевой щиток шлема был разбит.
Вдребезги.
— Майкл, черт тебя раздери, что с тобой?! Голос лейтенанта привел Шеборта в чувство.
— Я думаю, что это Загулов, сэр, — поднявшись с колен, произнес сержант. — Он мертв. Его кто–то убил.
Свечение на леднике разгоралось все ярче — теперь его уже было невозможно игнорировать.
— Шеборт, возьми себя в руки! — резко приказал Броган. — Он мог просто упасть и разбить забрало!
— Да, сэр.
В голосе сержанта прозвучали незнакомые командиру нотки.
Он на мгновение ощутил растерянность Шеборт не верил ему. Впервые за много лет, что они провели вместе, в словах сержанта прозвучало открытое сомнение. Броган вдруг ощутил, насколько напряжены нервы у всего взвода, как давит на людей неизвестность, помноженная на абсолютнейшую чуждость простершегося вокруг мертвого мира…
Вызвав десантный модуль, он потребовал от пилота связь с бортом «Трумэна».
— У станции телеметрии обнаружен труп одного из операторов, — доложил он. — Со стороны ледника наблюдаю странное свечение малинового цвета.
— Рилл, вы должны взойти на ледник, — раздался в ответ голос командира корабля. — Задача твоего взвода — изъять оттуда прямоугольный объект внеземного происхождения. У нас осталось мало времени. Слишком мало! — резко повторил командир. — Броган, ты должен это сделать, «Трумэн» не может прятаться от следящих систем Ганимеда до бесконечности. Как только будете готовы, вызывайте свой модуль, — на нем есть специальное устройство, которое выполнит функцию погрузчика. Тебе ясно?
— Сэр, мы не нашли второго оператора, — осторожно напомнил командиру Броган. — Здесь происходят непонятные вещи. Возможно, что Загулов погиб не в результате несчастного случая.
— Я все понимаю, — ответил ему Кински. — Но у нас приказ, Рилл. Вторым оператором пусть занимаются местные власти. Наша задача — изъять объект и исчезнуть, пока нас не обнаружили. Это все. Выполняйте.
— Так точно, сэр… — голос Брогана чуть дрогнул. Он повернулся, посмотрев в сторону малинового сияния.
— Двигаемся к леднику, — приказал он.
Цепь людей снова пришла в движение, повернув прямо на источник призрачного света.
Сержант Шеборт на секунду задержался, бросив взгляд на оставленный ими труп. Песок уже почти полностью скрыл расколотое забрало и искаженное мгновенной агонией лицо.
Он вдруг подумал о том, что на Земле они никогда не поступили бы подобным образом.
Там они были солдатами США, крутыми парнями, охранявшими интересы справедливости, а тут…
Тут они оказались маленькими, эгоистичными пылинками, утратившими чувство справедливости, вцепившимися мертвой хваткой в понятия «приказ» и «субординация», только ради того, чтобы не думать, заглушить разросшийся до непотребных размеров страх и не признать, что они испуганы.
* * *
Малиновый свет разрастался, становясь четче, осязаемее, — вернее, осязаемой казалась подкрашенная им мгла клубящихся испарений, но и источник этого зарева явно приближался.
Растянутая же цепь взвода, наоборот, сжималась. Солдаты непроизвольно все плотнее подходили друг к другу, стремясь рассмотреть в малиновой мгле смутный контур идущего по правую или левую руку товарища.
Броган двигался в центре цепи. Он шел прямо на источник света, в то время как его подчиненные понемногу загибали оба фланга, стараясь взять ЭТО в кольцо.
Собственно, он первым и увидел, как в мутной, вихрящейся мгле вдруг проступили какие–то сюрреалистические контуры…
Лейтенант застыл на месте, а потом вдруг начал непроизвольно пятиться, делая это абсолютно машинально, потому как разум офицера на мгновение выключился, опустел, сделав его похожим на один из бестолково застывших неподалеку автоматов очистки.
Впрочем, этот ступор длился недолго — ровно столько, сколько потребовалось ледяной дрожи, чтобы пробежать по его телу крупными мурашками ужаса…
Из подсвеченной кровавым светом мглы навстречу ему выползало нечто чудовищное, адское…
Разум Брогана вдруг включился с болезненным ощущением безысходности. Его затопила смертная тоска, как только он попытался понять, что же это такое. Огромных размеров тварь, чьи конечности, покрытые влажным туманным конденсатом, размеренно двигались, вызывая представления о твердых хитиновых оболочках биомеханической конструкции, что вышла из–под пресса неведомых, чужеродных процессов эволюции где–то на краю Вселенной, потому что оцепеневший разум лейтенанта не мог допустить мысли о том, что ЭТО родилось где–то здесь…
Она была огромна, и столь же велико оказалось его инстинктивное неприятие.
Лейтенант не знал, что за злую шутку выкинуло его подсознание.
А шутка оказалась действительно злой.
Он с детства увлекался фантастикой. Это не было отражено в его личном деле. Какой смысл отражать там все, что касается видео, телевидения и книг — этих незримых спутников каждого нормального человека. Разве психологи Министерства обороны, будь они хоть семи пядей во лбу и сто раз провидцами, — разве в состоянии были они оградить лейтенанта Брогана и всех его подчиненных от той полуосознанной и в большинстве своем дешевой, антиинтеллектуальной видеоинформации, что день ото дня, год от года питает наше подсознание, формируя в нем спящие фантомные образы тех, кого по всем правилам мы никогда не сможем встретить в реальной жизни?
Человечество, к сожалению, привыкло учиться лишь на своем горьком опыте.
Мы не показываем детям порнографию, пытаемся оградить их от кровавых сцен откровенного насилия, но разве задумался кто–то на Земле, что в преддверии выхода в Дальний космос на миллионах экранов телевизионных приемников год от года в подсознании людей тщательно формируется, а затем культивируется образ коллективного врага, который придет оттуда…
И вот он пришел.
Из мутной багряной мглы на лейтенанта Брогана медленно выходил Чужой Организм во всем жутком, потрясающем, отвратительном, УЗНАВАЕМОМ обличий.
И все же у Рилла хватило выдержки, чтобы не надавить на гашетку своего оружия.
— Боже… — выдавили побелевшие губы лейтенанта, и его ледяной шепот заполнил собой молчание эфира. — Я вижу его… Он идет прямо на меня!..
* * *
Этого не должно было произойти. Никак. Никоим образом…
Броган сам не понимал, ни в ту секунду, ни впоследствии, почему отлично подготовленный взвод, который на Земле мог выстоять в самом немыслимом бою, погиб в этом розовом тумане буквально в течение нескольких минут.
События разворачивались стремительно и страшно — ими нельзя было управлять, их оказалось невозможно предугадать и предотвратить…
Справившись с ледяным ужасом, что буквально парализовал его в первый миг, когда он увидел выступающее из тумана испарений ксеноморфное существо, Броган все же сумел взять себя в руки, хотя и продолжал машинально пятиться назад…
— Майкл… — хрипло и отрывисто произнес он в коммуникатор. — Я вижу его… Огромное… Насекомое…
— Сэр, я не понимаю вас! — внезапно раздался ответ Шеборта. — Тут никого нет!
Левый фланг взвода замедлил свое движение. Бойцы, которые слышали диалог командиров, останавливались без команды и начинали озираться вокруг, пытаясь хоть что–то разглядеть в клубящейся малиново–молочной мгле. Те, кто находился по правую руку от Брогана, наоборот, продолжили движение, и первый из шести бойцов уже ступил на грязно–коричневую ноздреватую поверхность клубящегося испарениями льда.
Шеборт после сообщения лейтенанта остановился, зло и пытливо вглядываясь в туман. Термальная оптика его скафандра работала на полную мощность, позволяя взгляду сержанта проникать за плотную завесу мглы, — он видел алый пульсирующий тепловой контур Брогана, который продолжал пятиться, отступая от ледника, но перед ним в инфракрасном спектре не наблюдалось ничего, что хоть как–то подходило под определение «ксеноморф», — на краю ледового языка сиротливо били несколько газовых гейзеров… и больше ничего!
— Сэр, перед вами никого нет! — твердо произнес Шеборт. — Это в лучшем случае галлюцинация… — уже не так уверенно добавил он.
— Не дури, Майкл!.. — ответ лейтенанта прозвучал на срывающихся высоких нотах. Дыхание Брогана было тяжелым и прерывистым. — Оно продолжает двигаться прямо на меня! Я не сошел с ума, я ВИЖУ ЕГО!!!
— Я иду к вам, сэр! — принял решение сержант. — Взвод, стой! — приказал он. — Никому не двигаться! Рилл, если ты включишь термальную оптику, то убедишься, что перед тобой никого нет… — немного тише добавил он, осторожно, но достаточно быстро продвигаясь в ту сторону, где находился Броган.
«Это срыв… Это нервный срыв…» — твердил про себя Майкл, моля всех богов, чтобы лейтенант как можно скорее пришел в себя…
Так получилось, что на пути Брогана, за его спиной оказался Марк Хогинс — компьютерный техник взвода. Вот уже больше минуты он топтался на месте, до онемения пальцев сжимая волокнистый материал, которым был обшит приклад его автоматической винтовки.
Марку было страшно. Его нельзя было судить за этот полумистический ужас, который холодным язычком облизывал его сердце. Он привык иметь дело с жестоким, но ПОНЯТНЫМ противником. Марку было нипочем, если бы пришлось работать под плотным огнем или бежать, петляя меж разрывов, ползти, идти врукопашную, мокнуть или мерзнуть в засаде… но только не переминаться с ноги на ногу на чужой планете, перед лицом чего–то неведомого, непонятного его разуму, оставшись вдруг наедине с самим собой и этим розовым туманом, без четких команд, осознавая, что оттуда, если верить прозвучавшим в эфире словам лейтенанта, на него надвигается нечто ужасное…
И оно появилось…
Сначала сквозь мглу прорезался отраженный свет, посылаемый габаритными катафотами скафандра, затем прорисовался смутный силуэт лейтенанта Брогана, который медленно пятился, направив свое оружие куда–то во мглу, а потом…
Готовый вырваться вскрик застыл в горле Марка ледяным комом.
На лейтенанта наступала исполинских размеров тварь.
Неторопливое движение ее длинных членистых ног было размеренным, отвратительным и… несло в себе какую–то жуткую неизбежность…
Но хуже всего оказалось не это. Справа и слева от наступавшего на лейтенанта насекомоподобного существа внезапно из тумана выступили другие, совершенно не похожие на данного ксеноморфа силуэты… С одной стороны Марк увидел двухметровую сгорбленную фигуру, которая отдаленно напоминала собой человека, — по крайней мере, он различил две руки, ноги и некое подобие головы, больше похожей на горб, что вырос прямо на плечах существа…
Марк резко повернулся в ту сторону и увидел два глаза, что пылали, резко выделяясь на темном фоне «горба», сверля его, Марка, страшным, пустым, пронзительным, нечеловеческим взглядом…
Это оказалось уже немного больше, чем могла выдержать психика солдата, откровенно измотанная многомесячным полетом средь полнейшего мрака и пустоты.
Он непроизвольно попятился, заметив, что фигур вокруг уже великое множество. Они были самыми разными — одни приземистыми, другие высокими, гуманоидными или, напротив, не имеющими ничего общего с обликом прямоходящих двуногих; около десятка совершенно невозможных созданий проявилось вдруг из туманной мглы… и объединяло их только одно — молча и целеустремленно они двигались вперед, на лейтенанта Брогана и застывшего в нескольких метрах за его спиной Хогинса…
Через секунду Марк понял — он сейчас сойдет с ума.
Головогорбое существо, что находилось к нему ближе других, вдруг начало поднимать обе руки, оканчивающиеся трехпалыми кистями, и простерло их к Марку, но заледеневший от ужаса Хогинс по–своему истолковал этот жест — оно тянуло свои корявые пальцы к его горлу!..
Здесь кончалась компетенция разума. Марк был солдатом, и в силу вступили выработанные в нем рефлексы воина…
— Лейтенант!! — резко закричал он, оттолкнув Брогана, который, по мнению Марка, совершенно утратил всякую волю. Вскинув автоматическую винтовку, Хогинс закрыл командира и нажал на спуск.
Все его существо жаждало этого мига.
Он слишком долго боялся и боролся с самим собой. Его страх, непонимание и неприятие этих молчаливых силуэтов сосредоточились сейчас на дрожащем пальце, что давил на гашетку оружия, и вырвались прочь с коротким, злым язычком огня…
* * *
Шеборт тоже увидел их, одновременно с тем, как Марк, оттолкнув в сторону лейтенанта, открыл огонь. Сухая, размеренная очередь «АР–20» прозвучала как гром среди шипения извергающихся гейзеров и завывания рождающейся неподалеку бури…
Пули прошли сквозь насекомоподобного ксеноморфа, словно тот был соткан из пустоты, и ударили в грудь Шеборта.
Майкла откинуло назад, он взмахнул руками, падая навзничь и чувствуя лишь тупую саднящую боль в простреленной груди да слыша резкое шипение воздуха, что под давлением выходил из перебитых пулями шлангов скафандра…
Последнее, что увидел сержант, был Броган, который, опомнившись, навалился сзади на обезумевшего Хогинса, чья винтовка продолжала изрыгать огонь и смерть, посылая веерную очередь в сторону ледника и замершей в ожидании команд цепи взвода…
А странные, совершенно невозможные существа продолжали идти навстречу ополоумевшему солдату, будто их не касалось ничто из происходящего вокруг и пули, изрыгаемые «АР–20», были для них сродни легкому дуновению ветра чужого и негостеприимного мира.
Лишь малиновое сияние в центре ледника вдруг вспыхнуло с новой силой и начало угасать, словно лишившись сил…
* * *
— Борт–010, вызывает Двенадцатый, ответьте!
— Борт на связи.
— Эриксон, в чем дело? У меня отсутствует связь с Броганом!
— Сэр, там что–то происходит… — Пилот спускаемого модуля поправил коммуникатор, нервно всматриваясь в мерцающие экраны. — Сильная облачность блокирует телеметрию. Моя позиция слишком далеко. Связи нет уже больше пяти минут, но приборы показывают, что там идет бой, сэр!..
— Выясни, в чем дело. Мне нужна связь с Броганом, любой ценой!
— Есть, сэр!..
Эриксон повернул голову, посмотрев на своего второго пилота, который застыл в соседнем кресле, напряженно слушая короткий диалог с капитаном «Трумэна».
— Ну, что, Люк, за работу?
Второй пилот машинально кивнул.
Эриксон взялся за сенсорные рычаги. Его губы были сжаты в плотную бледную линию. Он вдруг поймал себя на мысли, что в душе нет ни грамма той спокойной решимости, какую он обычно испытывал на Земле. Словно годы прокрутились назад и он вновь тот самый молодой выпускник летной академии, что поднимает вертолет на свое первое боевое задание…
Этот безобидный, невзрачный кусок чужой планеты, укутанный вихрями молочного тумана, обласканный суровым порывистым ветром, с удивительной скоростью подавлял психику, высасывая жизненные силы…
Посадочный модуль, что стоял чуть поодаль от куполообразных сооружений станции, медленно оторвался от мертвой, каменистой почвы, затем на секунду завис, покачиваясь в нескольких метрах над унылой землей Ганимеда, и полетел, преодолевая сопротивление ветра, туда, где среди тумана бледно–розовым пятном растекалось странное сияние и время от времени короткими, злыми вспышками били выстрелы автоматического оружия…
* * *
Двое рядовых, Эндрю Ролинг и Оскар Сенвур, оказались первыми, кто ступил на ледник в этой злополучной малиновой мгле. Они всегда работали парой и сейчас двигались, не выпуская друг друга из пределов визуального контакта.
Клубящийся туман вокруг оказался наполнен микроскопическими частицами туфа и пыли, отчего создавалось полное впечатление, что вокруг тебя разлит какой–то первобытный газообразный суп… Радиоволны глохли в этой субстанции, несущая частота хрипела и щелкала, искажая голоса и скрадывая смысл слов.
Достигнув ноздреватой грязно–коричневой поверхности льда, оба солдата, не сговариваясь, остановились в ожидании дальнейших команд на радиочастоте.
Спустя минуту Оскар, который стоял ближе к центру позиций взвода, тряхнул головой и оглянулся в сторону смутно виднеющегося в десятке метров силуэта напарника.
— Эндрю, ты слышал? — прохрипели наушники коммуникатора.
— Нет. Чертовы помехи. Я уже оглох от них.
— Я слышал голос взводного… Постой… Он говорит, что на него кто–то движется!..
— Не психуй, Оскар! — Ролинг на всякий случай на пару шагов приблизился к напарнику.
— Я не психую… Он что–то кричит, но я не разберу слов!..
Эндрю подошел ближе, и в его коммуникаторе сквозь скрежет помех внезапно тоже прорвался искаженный до неузнаваемости голос:
— …Я НЕ СОШЕЛ С УМА!.. Я ВИЖУ ЕГО!!!
— Черт! — Оскар вскинул винтовку, дико, затравленно озираясь по сторонам, но вокруг не было ничего, кроме клубов испарений. В этой пляске сюрреалистических теней могло почудиться все, что угодно…
Пытаясь осмотреться, найти хоть какой–то малый разрыв, прореху в окружающей его плотной облачности, Оскар сделал несколько шагов вперед и внезапно взмахнул руками, споткнувшись обо что–то лежащее на льду…
— Эндрю!..
Его напарник оказался рядом.
— Спокойно, я здесь!
Возникшим из тумана препятствием оказалось тело в гражданском скафандре. Оно лежало лицом вниз, окруженное бьющими из–подо льда гейзерами пара.
— Это второй оператор со станции… — безошибочно предположил Эндрю, который, как оказалось, обладал большим запасом хладнокровия, чем Оскар, что присел на корточки, нервно озираясь вокруг, но почему–то не решился коснуться упавшего навзничь тела, а лишь сильно сжал в руках автоматическую винтовку.
— Черт… — брезгливо выругался Ролинг, перевернув тело.
Лицевой щиток забрала был цел, но, очевидно, скафандр потерял герметичность где–то в другом месте. Кислородный аппарат не работал, избыточного давления не было, и ядовитые испарения ледника сумели проникнуть внутрь…
Эндрю несколько секунд смотрел на часть обезображенного лица, что виднелось из–под съежившейся в бесформенный комок кислородной маски. Угадать пол и расовую принадлежность этого человека уже не представлялось возможным.
— Оскар… — начал было он, но осекся, заметив, что его напарник медленно поднимает оружие, вперившись диким, безумным взглядом в клубы постоянно меняющих свои очертания испарений.
— Эндрю… Я вижу… Кто–то идет там!
В этот момент в десятке метров от них, с той стороны, где должен был находиться центр взвода и лейтенант Броган, внезапно раздалась длинная очередь из «АР–20».
Рядовой Ролинг не успел ничего предпринять — его напарник внезапно дернулся, опрокидываясь на спину, и Эндрю с ужасом увидел аккуратное пулевое отверстие в забрале Оскара и растекающуюся по нему изнутри кровь…
Он машинально подхватил обмякшее тело, но Оскару уже не мог помочь ни один медик — Сенвур был мертв, — шальная пуля пробила забрало…
Шальная?..
Эндрю вдруг понял — его трясет.
Смерть шла за ними по пятам от самого купола процессорной станции, она была вокруг, ею пропитался этот страшный клубящийся туман мертвой планеты, и Эндрю вдруг с леденящим ужасом понял — взвод угодил в ловушку, засаду и отсюда нет выхода…
— Лейтенант!!. — дико заорал он, позволив телу Оскара сползти на ноздреватый лед.
«АР–20» продолжала бить за пеленой клубящихся облаков, рассылая короткие, экономные очереди во мглу, — еще одна пуля с визгом ушла в рикошет совсем неподалеку, и этот резкий звук привел Эндрю в чувство…
«Засада» — это понятное, емкое, зовущее к действию слово показалось ему спасением от неизбежного безумия. Оно делало окружающую мглу совершенно враждебной, но ПОНЯТНОЙ. На них напали…
Словно подтверждая его дикую догадку, откуда–то сбоку рявкнул подствольный гранатомет, и сумрак рванула ослепительная вспышка, которая на секунду вырвала из розовой мглы четкий контур выступающего прямо на него странного головогорбого существа с двумя неправдоподобно большими горящими глазами…
Эндрю хрипло заорал, не то от страха, не то от облегчения, и попятился, выпустив в надвигающийся из мглы чужеродный организм длинную веерную очередь доброй земной смерти…
— Подавись, ублюдок… — прохрипел он, отступая в глубь ледника.
Беспорядочный автоматический огонь уже бесновался со всех сторон, и, перекрывая его, с поднебесья на укутанный туманом ледник рушился немного иной, но тоже вполне рукотворный и осмысленный звук — то был надсадный вой турбин спускаемого модуля…
* * *
— Я ничего не вижу, сэр… НИЧЕГО! — Капрал Эриксон вцепился взглядом в приборы, чувствуя, как тело сотрясает непроизвольная дрожь, — внизу, буквально под ним шел ожесточенный бой, а он был вынужден держать модуль на высоте в несколько десятков метров, медленно, мучительно медленно прощупывая рельеф под собой при помощи наполовину ослепших сканеров.
— Приказываю осуществить захват объекта любой ценой! — пришел приказ с борта «Гарри Трумэна». — Действуй, капрал!
Напарник Эриксона хмуро посмотрел вниз, где мрачную мглу рвали яростные вспышки выстрелов.
— Мы не можем бросить их! — внезапно произнес он, обращаясь к Эриксону.
Командир спускаемого модуля хмуро кивнул. Он был полностью согласен с мнением своего второго пилота — бросить погибающую группу, которую ты только что десантировал на поверхность, — это никак не укладывалось в рамки его понимания воинского долга…
— Снижаемся, Люк… — коротко приказал он. — Включи всю бортовую сигнализацию, дадим ребятам ровно пять минут на отступление.
Повторять дважды не было никакой необходимости. Оба пилота не в первый раз вместе участвовали в боевых операциях и вполне доверяли друг другу.
Пространство вокруг посадочного модуля залил резкий, ослепительный свет — это разом включились все прожектора, сигнальные огни и навигационные знаки, — казалось, что сам корпус модуля ритмично вспыхивает, освещая клубящуюся вокруг мглу, взывая этими вспышками ко всем, кто сейчас находился внизу…
— Девять метров… Восемь… Пять…
За выпуклым бронестеклом лобового иллюминатора вихрилась желтоватая муть плотных испарений. Чем ниже погружался модуль в этот молочный суп, тем хуже работали бортовые приборы электронного слежения — сигналы от датчиков искажались, радио–и радарные волны отражались от миллионов взвешенных в воздухе твердых частиц породы, которые носил бесноватый ветер, и в конце концов Эриксон понял, — доверять приборам больше нельзя, еще пара метров, и полагаться придется только на собственную интуицию да на ту скупую информацию, что дает взгляд, брошенный сквозь бронестекло кабины…
— Люк, я ничего не вижу! Выпусти метеоракеты! — отчаянно потребовал он.
Палец второго пилота послушно утопил нужную клавишу.
Расположенные под плоским брюхом модуля оружейные пилоны пришли в движение.
— Внимание! — скорее для очистки совести, нежели надеясь на то, что его действительно услышат, произнес Эриксон. — Говорит борт–010. Время эвакуации — пять минут. Двигайтесь по сигнальным посадочным огням. Я выпускаю метеоракеты, сейчас мы проредим эти облака!
Залп ракетной установки на секунду добавил в общую какофонию света ослепительный оранжевый сполох. Разрывы, как и положено, легли вокруг модуля, описав окружность радиусом в сотню метров. Газ, выбрасываемый из взорвавшихся боеголовок, мгновенно вступил в реакцию с клубящимся вокруг туманом, заставляя его редеть, на глазах превращая в короткий, моросящий дождь.
Видимость резко улучшилась — словно невидимая рука смахнула установленные вокруг ширмы.
Модуль действительно висел в двух метрах от неровной, усеянной крупными камнями почвы Ганимеда. Впереди простирался грязный, желто–коричневый ледник, сзади, сразу за модулем возвышалась башня ретранслятора телеметрии, а вокруг…
Эриксону показалось, что он сошел с ума…
Никто не бежал к открывающейся в хвостовой части модуля десантной рампе…
Бежать было некому…
Вокруг словно камуфлированные холмики были разбросаны вывернутые в неестественных позах тела бойцов… Никто из них не шевелился, не подавал никаких признаков жизни. Только тут до помутившегося сознания пилотов дошло, что они уже несколько минут не слышат выстрелов и не наблюдают редких вспышек огня…
Внизу все было кончено.
Эриксон вдруг почувствовал, как на голове под мягким летным шлемом начинают шевелиться коротко стриженные волосы.
От ледника, равнодушно шагая среди трупов, двигались какие–то абсолютно невозможные с точки зрения биологии существа. Они шли прямо на зависший у самой земли модуль, и те, кто имел подобие рук, протягивали их прямо к лобовому иллюминатору, за непрочной защитой которого сидели два совершенно невменяемых в этот момент человека…
Рука Эриксона медленно потянулась к приборам связи.
Он уже понял — это конец.
— Всем, кто меня слышит!.. — хрипло произнес он на открытой частоте. — Говорит борт–010 ВКС США. Спасайтесь! На вас напали! Это чужие формы жизни! Они идут со стороны процессорных станций! Все, кто меня слышит, — СПАСАЙТЕСЬ!!! — Он перевел дыхание и добавил: — Они уже рядом… Мой взвод погиб. Мы принимаем бой…
Через несколько минут действие реактивов закончилось и плотный туман вновь укрыл район злополучного ретранслятора телеметрии, но еще некоторое время там, у самого ледника бесновался огонь, выбрасывая в тусклое серо–фиолетовое небо тонны камней вперемешку с глыбами льда…
Потом, когда кончились ракеты и оружейные эскалаторы взвыли впустую, свидетельствуя о кончине бортового боезапаса, модуль, похожий на сумасшедшее солнце, окутался яростным огнем реактивных двигателей и резко пошел к Земле, туда, где сквозь плотный туман смутно угадывалось движение множества фигур.
Взрыв, отбросивший многотонную башню телеметрии на несколько сот метров, ощутили во всех поселениях российского сектора.
Операторы станций связи, принявшие за несколько минут до этого совершенно дикое и невозможное с их точки зрения сообщение с какого–то мифического борта–010, слышали взрыв и почувствовали явное колебание почвы…
Минуту спустя все передатчики Ганимеда заработали, принимая сообщение на волне в двадцать один сантиметр:
— Внимание! Говорит командир спускаемого модуля поддержки! Всем, кто меня слышит! С вами говорит борт–011 Военно–космических сил США! На колонию совершено нападение со стороны неземных форм жизни! — Голос неизвестного пилота был полон неподдельного ужаса, словно он видел что–то, чего не могли воспринять ни ошалевшие от неожиданности операторы со станций слежения Ганимеда, ни люди, которые, ничего не подозревая, занимались своими повседневными делами… — Предлагаю всем лицам, населяющим российский сектор освоения, начать немедленную эвакуацию собственными силами!.. — срывающимся голосом произнес эфир. — Мой базовый корабль выходит сейчас на низкую орбиту… Свяжитесь с ним! Скажите полковнику Кински, что взвод Брогана погиб! Они идут от ледника к ближайшему поселению!.. Бог мой, я их вижу!.. Они… Они ужасны! Спасайтесь, кто как может, мой модуль попытается их задержать!..
Больше передача не повторялась…
Это казалось похожим на бред.
Бред сумасшедших военных, но тем не менее российский сектор освоения мгновенно охватила паника.
Все знали, что такое «Гарри Трумэн», и если упоминание о каких–то неземных формах жизни казалось опасностью отдаленной и нереальной, то ракеты «Трумэна» и репутация его командира могли заставить бежать кого угодно.
На дорогах, ведущих из российского сектора освоения, образовалась короткая давка.
Связи с Землей не было. Она появится только через шесть дней, а до прибытия «Альфы» в район парковочных орбит оставалось чуть менее двух часов.
Район низких орбит Ганимеда. Борт крейсера ВКС США «Гарри Трумэн». 25 августа 2029 года…
Полковник Джон Кински нервно мерил шагами узкое пространство боевого мостика «Гарри Трумэна».
— Что он несет, этот кретин?! — взорвался он, когда динамики громкой связи передали обращение со второго спускаемого модуля поддержки, который занимал позицию ожидания в пятидесяти километрах южнее проклятого ледника.
Операция по тайному изъятию объекта провалилась…
Лучшие парни, обученные, подготовленные, — все мертвы, целый взвод, замены которому уже нет и не будет…
— Свяжитесь с ним! Передайте, чтобы немедленно возвращался! И дайте мне наконец видео, черт побери!
— Есть, сэр! Одну секунду!
Он сел за стол, узкая столешница которого, исполненная в форме полумесяца, плавно перетекала в наклонные приборные панели, венчавшиеся ровной шеренгой контрольных мониторов.
Глаза командира вновь впились в скупые строки радиоперехвата, которые удалось выудить из невообразимого треска помех.
Из этих разрозненных, отрывочных фраз было совершенно невозможно составить представление о том, с чем столкнулись внизу его парни, но ясным казалось одно — их всех, включая Брогана, охватила самая настоящая паника.
Левый глаз полковника внезапно дернулся — раз, другой, третий, пока он раздраженным движением ладони не зажал своенравное веко.
— Зонд над слоем облачности! — доложил один из присутствующих на мостике офицеров. — Пошло изображение!
Все взгляды впились в экран.
С высоты в четыре километра прозрачная, более разреженная, чем на Земле, атмосфера Ганимеда просматривалась на несколько сот километров в разные стороны, вплоть до укутанных сиреневой дымкой, более выпуклых, чем привык наблюдать человеческий глаз, линий горизонта.
— Где сейчас Одиннадцатый?
— Вот он, сэр! — Часть изображения мгновенно укрупнилась, и у Кински потемнело в глазах.
— Что он делает?! — заскрежетал зубами командир.
Черная тень модуля скользила по бесплодной равнине, приближаясь к небольшому городку. Внизу были видны несколько гражданских легковых машин, которые, не разбирая дороги, неслись в сторону городка, поднимая за собой плотные клубы пыли.
Модуль настигал их своей тенью. Нет… Не их…
— Дайте же, черт подери, увеличение! Изображение еще более укрупнилось.
По равнине вслед за машинами шагало какое–то существо. Кински оно показалось каким–то зыбким, полупрозрачным, что ли… Его подчиненные молчали, оцепенело глядя на экран, пока от черной точки спускаемого аппарата в размытый силуэт не ударили два инверсионных следа от выпущенных неуправляемых ракет.
Из мертвой почвы выросла ярчайшая вспышка. Ударной волной качнуло парящий на высоте нескольких километров зонд, и изображение поплыло, теряя резкость.
— Что это было?
— Трудно сказать, сэр… Наши сенсоры не зафиксировали там ничего! Но с такой дистанции мы можем верить лишь видеоряду… Возможно, что аппаратура модуля фиксирует структуру этого существа?
— Прикажите ему возвращаться! Немедленно!..
Кински знал — ему отпущено совсем немного времени на принятие решения. Все тщательно разработанные на Земле планы полетели к черту… Он был настолько уверен в успехе миссии Брогана, что сейчас находился в полнейшей прострации, — и нервный тик оказался верным подтверждением тому.
Нужно было понять этого человека. Кински был потомственным военным — с армией его связывало все, у полковника имелись свои незыблемые идеалы, которые вошли в сознание мальчика в тот день, когда семилетним ребенком он переступил порог закрытого армейского колледжа для детей высшего командного состава.
С тех пор он не переставал верить в справедливую силу оружия, которым управляли люди, верные национальному долгу. Разумная, всесокрушающая сила — это был тот идол, которому поклонялся Кински, и убеждения никогда не подводили его… до сегодняшнего дня.
Наладивший изображение зонд показывал теперь окраину городка. Той твари, по которой нанес ракетный удар пилот модуля, нигде не было видно, зато на ведущей в город магистрали вдруг показались два тупоносых вездехода с включенными мигалками, которые вылетели за границу крайних зданий и перегородили дорогу. Кински не нужно было читать надписи на борту этих машин — он и так знал, что это силы колониальной полиции.
— Нам удалось связаться с Одиннадцатым! — доложил офицер с поста внешней коммуникации. — Он подтвердил прием. Борт возвращается!
Кински тяжело облокотился о пульт, мрачно вперившись в экран, на котором прокручивалось повторное, укрупненное изображение той твари, по которой вел огонь посадочный модуль. Увеличение не помогло — картинка не стала более детальной, наоборот, повтор записи оказался еще более смазанным и непонятным, чем прямая трансляция.
И тем не менее Кински понял — все рухнуло. Случилось нечто совершенно непоправимое. Речь больше уже не шла о каких–либо секретных операциях. Судьба распорядилась совсем иначе — все карты брошены на стол, и их присутствие на орбите Ганимеда вдруг приобрело совершенно иной, еще более зловещий смысл.
Кем бы ни оказалась эта многоногая, смахивающая на паука–переростка тварь, — ей явно не место на мертвых равнинах колонии. Она не могла быть исконной формой жизни — до сих пор Ганимед считался мертвым планетоидом, и только появление людей привнесло сюда само понятие «жизнь»…
Для Кински это могло означать лишь одно: тот объект, что им предстояло тайно изъять с поверхности ледника, оказался вовсе не безобидным артефактом, как утверждали в Пентагоне…
— Сэр, на связи руководитель колонии. Они вызывают нас на частотах «международной волны», — доложил вахтенный офицер «Трумэна» по каналу интеркома.
— Давай… — машинально согласился капитан. Он очень хотел, но не мог проигнорировать данный вызов.
Сбоку от него засветился один из экранов. Корабль как раз пересекал зону аномалий искусственного магнитного поля Ганимеда, и изображение оставляло желать лучшего — и без того бледное, перекошенное лицо Альфреда фон Дюрге периодически начинало двоиться, искажаясь помехами.
— С кем я говорю? — резко осведомился немец.
— На связи борт крейсера ВКС США «Гарри Трумэн», — с ледяным спокойствием ответил Кински.
— Вы вторглись в территориальное пространство колонии Ганимеда. Я требую, чтобы вы немедленно прекратили снижение! Уходите в зону высоких орбит.
— Это невозможно, господин фон Дюрге. Правительство Соединенных Штатов послало меня защищать жизнь американских граждан на Ганимеде. Я собираюсь исполнить свой долг.
— На чем основано ваше вторжение, черт побери?! — Фон Дюрге был озадачен, взбешен и испуган одновременно. — Мне докладывают о каком–то спускаемом модуле, что открыл стрельбу из ракетных установок! Люди охвачены паникой!
— Колония в опасности, — лаконично ответил Кински. — Я собираюсь блокировать район процессорной станции по переработке атмосферы.
— Кински, вы сумасшедший!.. — Теперь в голосе главного администратора колонии звучал не гнев — там сквозили отчаяние и растерянность. — Вы не смеете трогать агрегаты переработки. Если там случится отказ основных систем, я буду вынужден эвакуировать все население под землю! У меня «Альфа» на подходе к парковочной орбите! — не то сообщил, не то взмолился он. — Вы уничтожите Ганимед одним своим присутствием!
Лицо Джона Кински залила краска.
— Советую начать эвакуацию немедленно, — сквозь зубы ответил он. — Боюсь, что отказ систем переработки атмосферы уже произошел. Там погибли мои люди, и я намерен выяснить обстоятельства их смерти. А вам, фон Дюрге, советую прекратить истерику. Вы не знаете того, что знаю я. Боюсь, что вы еще поблагодарите бога за то, что мы оказались тут вовремя! Двадцать моих лучших парней уже погибли — ЭТО О ЧЕМ–ТО ГОВОРИТ ВАМ?! — ледяным тоном осведомился он. — В районе станции переработки произошло вторжение чужих форм жизни, ЭТО ВАМ ПОНЯТНО?! — Кински уже не мог сдерживать себя. — Свяжитесь с «Альфой» и приостановите парковку. Пусть ждут. А сами убирайтесь под землю! Мой экипаж в состоянии решить возникшие проблемы!
Он с силой отжал клавишу связи, словно та была в чем–то повинна, и еще несколько секунд сидел, тяжело дыша и глядя в матовую черноту погасшего экрана.
— Больше не связывать меня ни с кем — ни с колонией, ни с «Альфой»! — распорядился он по интеркому.
Взвод Брогана погиб. Эта мысль сверлила разум Джона Кински, словно металл хирурга, вгрызающийся в плоть… Девять месяцев пустоты высосали из него жизнь точно так же, как и из других. Проклятый космос оказался столь черен и глубок, что в нем тонул рассудок. Нельзя сказать, чтобы потеря двадцати человек, даже самых лучших во всей армии, могла ввергнуть полковника в столь жуткую депрессию. Беда заключалась в том, что Кински подспудно ощущал — им допущена какая–то ошибка. Ошибка, недосмотр, просчет, в результате которого он лишился половины личного состава…
Впрочем, на случай провала у него был особый приказ — уничтожить объект. Это был единственный луч света в окружившем капитана мраке. Уничтожить и тем самым поставить жирную точку в разрастающемся прямо на его глазах безумии…
Раздумья полковника нарушил тонкий зуммер интеркома.
— Слушаю.
— Сэр, докладывает вахтенный офицер систем внешнего наблюдения. Прибывший на парковочную орбиту грузопассажирский корабль «Альфа» только что произвел выброс двух аварийно–спасательных капсул! Интервал между стартами — шесть с половиной минут!
— Траектории?
— Упираются в район космодромов российского сектора, сэр!
— Следи за ними!.. — буркнул полковник, переключая канал связи. — Лейтенанта Моргана, — потребовал он.
— Сэр? — спустя несколько секунд почтительно осведомился другой голос.
— Ричард, готовься к вылету. Как только вернется посадочный модуль, ты погрузишь в него свою машину. Старт немедленно, по готовности. Я не доверяю штатному экипажу «Трумэна»… — понизив голос, признался он. — Мне нужна информация, на которую я бы мог положиться, понимаешь? Ты выведешь свой вертолет на патрулирование российского сектора. Меня интересуют две капсулы, которые только что были выброшены с борта «Альфы».
— Сэр, но русские…
— Русские не будут возражать, Ричард, — на удивление мягко заверил его командир. — Во–первых, их нет — весь сектор уже начал эвакуацию, а во–вторых, они не в состоянии помешать нам. Сейчас на Ганимеде нет силы, способной противостоять «Гарри Трумэну». Мы прибыли сюда с миссией защитить этот мир от инопланетного вторжения, сынок… — внезапно заявил полковник, чем вверг офицера в состояние шока. Никто на борту толком не знал истинной цели их полета, и теперь слова командира произвели на Моргана такое впечатление, как будто на него вылили ушат ледяной воды. — Взвод Брогана погиб… — тем временем продолжил полковник. — Теперь только мы стоим между Землей, Ганимедом и пришельцами.
Канал речевой связи не мог передать смертельной бледности, что покрыла лицо офицера, выслушавшего этот приказ–откровение. Он еще не знал о том, что Кински безумен так же, как и он сам. Космос пожрал их разум, но им всем на борту «Гарри Трумэна» и вне его еще предстояло узнать об этом…
Ровно через час вертолет Моргана, открывший беспорядочный огонь на улице оставленного жителями города, будет сбит двумя точными выстрелами из снайперской винтовки.
На Ганимед действительно пришло безумие, и его источником стали отнюдь не чуждые формы жизни…
Ганимед. Российский сектор освоения. Два часа спустя после прибытия «Альфы»…
— Ну, хорошо… — Наумов присел на широкий пластиковый подоконник. — Пусть будет по–твоему. — Он снизу вверх посмотрел на освещенное багряными бликами пожара лицо Лады. — Я сам понимаю, — вдруг с нехорошей, усталой усмешкой выговорил он, — что тут все не так, как должно быть… Но меня послали сюда выяснить, что происходит на самом деле, а что, позволь спросить, тут делаешь ты?! — Голос Наумова невольно поднялся до высоких нот. — Ты находишься тут с оружием в руках, сбиваешь вертолеты Военно–космических сил…
Лада нервно передернула плечами.
— Я защищалась… — вдруг с угрюмой, не свойственной ни женскому лицу, ни голосу интонацией произнесла она. От пристального взгляда Наумова не укрылось то, с какой силой в этот момент сжались ее пальцы, продавив жесткий, волокончатый материал поглощающего отдачу приклада.
— Хорошо, допустим… Но перед этим ты угнала аварийную капсулу с борта «Альфы», ведь так? — с ледяным спокойствием уточнил Наумов.
— По–моему, мы оба спустились сюда на аварийных капсулах, — отрезала она.
— Здесь произошло ЧП, — сухо ответил полковник на ее выпад. — И я в нем пытаюсь разобраться по заданию Патрика Гормана…
— Здесь произошло самое заурядное вторжение… — с усталым безразличием в голосе ответила ему Лада. — Со стороны американского крейсера… — Достав сигарету, она прикурила и опустилась на корточки около оконного проема, за тройным стеклом которого продолжали плясать, освещая пространство разрушенной улицы, оранжевые языки пламени.
— Очень хорошо… — Наумов испытующе посмотрел на Ладу. — Значит, ты в курсе дела? — предположил он. — Тогда объясни мне, что здесь происходит?!.
Она безразлично пожала плечами, глубоко затянувшись.
Наумов вдруг ощутил гнев. Ему не нравилось, что эта девочка так презрительно молчит. Он считал себя вправе знать, кто она такая и что делает тут.
Словно угадав его мысли, Лада подняла взгляд и тихо сказала:
— Виктор Сергеевич, пусть все остается, как есть. Вам незачем ломать голову. Так будет лучше… для всех.
— Я не понимаю…
— Это не нужно понимать, — упрямо повторила она. — Любая информация имеет цену, порой неадекватную. Просто забудьте, что встретились со мной. Большего я бы не хотела говорить.
— Значит, ты тут не случайно? — повторил свой вопрос Наумов. — Ты знала, что тут случится?
Лада посмотрела на него почти умоляюще. В ее взгляде, растерявшем в данный момент свою упрямую жесткость, промелькнуло обыкновенное человеческое сожаление по поводу его настойчивого желания знать то, что, вероятнее всего, приведет к фатальным последствиям для них обоих.
— Лада… — Голос Наумова внезапно утратил командные нотки. — Я не совсем понимаю, кто ты, почему оказалась здесь, но там, наверху, на парковочной орбите, сейчас висит «Альфа», на борту которой две тысячи погруженных в криогенный сон колонистов. Если их не разбудить в течение трех дней, большинство людей погибнут. Это не угроза и не шутка, — серьезно предупредил он. — Корабль должен покинуть орбиту через восемьдесят шесть часов. Иначе он не сможет достичь Земли. Но бортовой ресурс «Альфы» не рассчитан на обратную транспортировку двух тысяч человек. Если космопорт российского сектора не заработает в ближайшие сутки, то «Альфа» превратится в огромный орбитальный склеп… — Высказав это, Наумов, к своей досаде, понял, что она не спешит реагировать даже на такую достаточно вескую, с его точки зрения, информацию.
«Может быть, ей плевать на все?..» — с сомнением подумал полковник, чувствуя — он не в состоянии правильно оценить то, что скрывается за усталым безразличием этой молодой женщины, которая так внезапно и необычно возникла на его пути…
Действительно, на лице Лады не отражалось той борьбы чувств, что шла сейчас в ее душе. Лишь блики от оранжевых языков пламени плясали по матовой коже, превращая ее лицо в загадочную подвижную маску.
Ганимед был ее мечтой. Мечтой, что родилась внезапно, но заполнила все существо. И вот она тут… Стоило ли преодолевать неизмеримую бездну пространства, чтобы оказаться одной в гулкой пустоте здания?..
Здесь шли те же самые процессы, что и на Земле. Сюда тоже добрался страх… Она обвела взглядом полумрак комнаты, которая несколько дней назад служила детской. Совсем недавно тут жил ребенок. Даже экзотический цветок в вазе еще не увял. На полу валялась оброненная второпях мягкая игрушка.
Что хотел от нее угрюмо смотрящий в окно полковник? Кем он был? Лада чувствовала, как опять, который уже раз за свою короткую жизнь, она стоит на краю медленно разверзающейся перед ней пропасти обстоятельств. Она мечтала убежать от них, стать выше… но не получилось.
Она не хотела, чтобы «Альфа» превратилась в орбитальный склеп. Больше того, она не желала зла никому. У нее, как и у той маленькой девочки, что скиталась по заснеженным улицам огромного города, осталась одна сокровенная мечта — обрести себя в каком–то неведомом ей, уже ставшим в ее сознании мифом покое… На секунду ей показалось, что такое забвение может дать ей Ганимед — красивая сказка, рассказанная почти незнакомым ей человеком на далекой Земле…
На улице глухо пророкотал мотор, потом показалось, что скрипнули тормоза. Наумов обеспокоенно вытянул шею, пытаясь разглядеть сгустившийся за пляшущими языками пожара сумрак…
Ничего не разглядев, он вновь повернулся к Ладе.
Штурмовой автомат, небрежно перекинутый ремнем через плечо скафандра, черным зрачком ствольного компенсатора вниз, к полу, вдруг живо напомнил ей капитана Рощина — страшный, но неотделимый от ее сознания эпизод далекой земной жизни… Частичка тяжелого становления ее новой, «послеоперационной» души…
— Вы действительно хотите знать? — спросила она, продолжая прерванный долгой паузой диалог.
Наумов откровенно пожал плечами, прислушиваясь к тишине.
— Я обещал Горману, что сделаю все возможное для разгрузки «Альфы», — ответил он. — Вполне логично, что я не могу топтаться тут с тобой, но, уходя, я бы действительно хотел знать, кому подставляю спину.
Лада кивнула. Это было вполне обоснованное желание.
— Центральный сектор, парковая зона, перекресток Третьей радиальной и Пятой кольцевой улиц, — произнесла она. — Двадцать часов местного времени. На протяжении пяти последующих за отлетом «Альфы» суток.
Наумов вздрогнул, резко повернувшись к ней.
— Ты?!. — недоверчиво переспросил он, доставая из нагрудного кармана скафандра сложенный вчетверо листок с текстом радиосообщения. Развернув его, он пробежал глазами строки последней радиограммы, что принял вахтенный офицер «Альфы», прежде чем между Землей и Ганимедом оказалось Солнце.
Все было верно. Она была тем человеком, что должен поступить в его распоряжение на Ганимеде…
— Да, полковник, — тихо подтвердила она, и Наумову показалось, что в ее голосе прозвучало сожаление. — Но только мной больше нельзя играть. — Лада подняла глаза, хмуро, исподлобья взглянув на него. — В этой шифровке все верно, за исключением одного пункта: меня действительно внедрили на борт для дальнейшего использования на Ганимеде в составе вашей спецгруппы, но я никогда бы не вышла в условленный пункт связи…
— Почему? — сухо осведомился Наумов.
— У тех, кто планировал операцию, больше нет рычагов, чтобы управлять мной. — Лада старалась говорить спокойно, но ей не удалось скрыть от полковника горькую дрожь, что пронизывала ее речь едва уловимыми интонациями. — Единственный человек, что был мне добр, умер на Земле за несколько недель до старта «Альфы». Я улетела сюда, чтобы жить… Здесь обитала моя мечта…
При этих словах Наумов побледнел. Он очень ясно понял, о чем идет речь. На секунду это показалось ему нереальным, а потом…
— Ты использовала военное ведомство?!. — сделал он очевидный вывод из ее слов. — Просто чтобы добраться до Ганимеда?!.
— Я даже не сравняла свой счет… — тихо, но внятно ответила она. — Так что не нужно таращить на меня глаза, — внезапно отрезала Лада, заметив выражение лица Наумова. Отвернувшись к окну, она добавила: — Меня использовали намного большее количество раз. Я просто забрала часть долга.
— И ты тоже не в курсе, что здесь произошло? — настойчиво переспросил полковник.
Лада продолжала смотреть в окно, где угасал бесноватый пожар.
— Отчего же… — ответила она, не поворачивая головы. — Сюда добрались полоумные военные — это я представляю совершенно точно, и для меня вполне достаточно данного знания… Мечты больше нет…
— «Гарри Трумэн» не прилетел сюда просто так! — с трудом сдерживая переполнявшие его эмоции, напомнил Наумов. Он никогда не отличался склонностью к работе в контрразведке и скорее был человеком действия, предпочитая исполнять приказы, а не мучительно вынашивать их. Теперь он пожалел, что в свое время не уделял должного внимания развитию аналитического мышления. Тот клубок загадок и противоречий, что копошился сейчас в мозгу полковника, явился бы хорошим упражнением для более изощренного рассудка. — Почему он появился здесь, нарушив с десяток международных договоров?! — высказал он вслух мучивший его вопрос. — Что заставило американцев пойти на такой риск?!.
Лада повернула голову и пристально посмотрела на него.
Возможно, она хотела что–то ответить или возразить, но в этот момент в напряженной тишине здания вдруг раздались одинокие гулкие шаги…
* * *
…Шаги в гулкой пустоте покинутого людьми дома, даже такие, крадущиеся, осторожные, звучали громко, отдаваясь шелестящим эхом.
Наумов привстал, одной рукой машинально ухватив изготовленное к стрельбе оружие.
Лада повернула голову, тоже прислушиваясь.
По лестнице поднимался человек. Он старался ступать осторожно, но не являлся профессионалом в вопросах маскировки.
Полковник кинул молниеносный взгляд на Ладу и распластался по стене около дверного проема. Она не шевельнулась. Изготовленная по спецзаказу крупнокалиберная снайперская винтовка осталась стоять прислоненной к стене, у оконного проема.
Наумов откровенно не понимал этой женщины, да и вообще все, что случилось с ним конкретно и с людьми в колонии Ганимеда, казалось ему нереальным и противоестественным. Словно кто–то взвел до отказа огромную пружину и поместил ее внутрь колонии, — вокруг очага напряжения мгновенно образовалась зона отчуждения, все, кто мог, просто бежали из российского сектора, бросив дома, вещи, в надежде, что их минует чаша сия, но… все казалось тщетным, и единственное, что понимал в данный момент полковник Военно–космических сил России, — это то, что никому на Ганимеде не избежать роковых последствий в том случае, если эта пружина все–таки разожмется…
Космические расстояния — понятие, которое люди еще не успели осознать, но почувствовали в полной мере. Думал ли он, ложась в камеру низкотемпературного сна на орбите Земли, что полет к новому месту службы приведет его к столь загадочным и непредвиденным проблемам?
Конечно же, нет. Но парадокс — он лег в камеру анабиоза в предвкушении одного мира, а очнулся от ледяных объятий низкотемпературного сна совершенно в ином, хотя прошло всего десять месяцев…
Мир Ганимеда оказался неузнаваем. В нем не нашлось ровным счетом ничего из рекламных телевизионных роликов, которые постоянно крутили на Земле.
…Шаги прокрались по коридору этажа, на минуту — смолкли за дверью соседней квартиры и внезапно вновь прорезались в стылой, сторожкой тишине здания.
Бледно–желтое пятно света от фонаря метнулось по косяку приотворенной двери, легло на стену, секунду дрожало на ней и вдруг поползло вниз, четко высветив фигуру сидящей на корточках у окна Лады…
В коридоре раздался невнятный вздох, но она опять–таки не шевельнулась, будто ее мозг обладал стопроцентным самоконтролем над телом, только глаза вдруг сначала сузились, а потом вдруг как–то неестественно напряглись, расширились, словно отражая невероятную, сногсшибательную странность некоего события…
Наумов резко шагнул вперед, одновременно вскинув ствол штурмового автомата.
В коридоре стоял молодой мужчина. Его лицо казалось бледным и осунувшимся, но не выглядело испуганным — скорее он был озадачен…
— Лада?! — мучительно напрягая память, вдруг произнес он, глядя на девушку и совершенно проигнорировав Наумова. — Черт побери… — потрясенно произнес он, машинально отклонив в сторону направленный ему в грудь ствол штурмового автомата. — Вот уж не думал, что мир действительно так тесен!..
По лицу Лады скользнула легкая тень улыбки.
Наумову вдруг показалось, что она в шоке… только тщательно, до судороги мышц лица пытается скрыть данное обстоятельство.
— Здравствуй, Семен… — тихо произнесла она.
Машинально прислоненная к стене снайперская винтовка вдруг поехала вбок и упала с неестественно громким, прямо–таки оглушающим лязгом — звуком, от которого все трое вздрогнули.
— Так… — Наумов опустил автомат, поднял винтовку Лады и, перекинув свое оружие через плечо, стволом вниз, решил, что ребусов для него на сегодня достаточно. — Вы кто такой? — резко, но не грубо спросил он, обращаясь к неожиданному свидетелю их маленького рандеву с американским вертолетом.
— Я? — Семен внезапно усмехнулся, весело и заразительно. Это движение губ так резко диссонировало с той напряженностью, которая в буквальном смысле слова витала в воздухе небольшой детской комнаты,
что Наумову стало не по себе. — Я вообще–то тут живу, не в этой квартире конкретно, но в этом доме, а вот откуда свалились вы? — Он окинул взглядом их похожую экипировку и оружие.
— Оттуда, — Наумов сделал неопределенный жест в сторону фиолетово–черного неба, на котором нездоровой красно–коричневой полосой рдел исполинский серп Юпитера. — А я думал, что все жители покинули сектор, — как бы между прочим заметил он, испытующе взглянув на Семена.
— Да, жители эвакуированы, — подтвердил тот, вновь оборачиваясь к Ладе, которая, очевидно, в данный момент интересовала его намного больше, чем полковник. — Я не отношу себя к категории «жителей», — все же добавил он. — Прилетел я совсем недавно и еще не понял, нравится мне тут или нет…
— Ну, а ты, моя случайная попутчица, как ты попала сюда, да еще и в таком виде? — спросил он, окидывая Ладу с ног до головы выразительным взглядом, под которым вдруг что–то дрогнуло на ее, как казалось Наумову, каменном, волевом лице, не способном к естественной мимике. Губы Лады внезапно тронула тень улыбки.
— Сбежала… — вдруг тихо произнесла она, словно школьница, оправдывающаяся за нарушение дисциплины.
— Откуда? — переспросил Семен, для которого ответ не показался совершенно очевидным, как для Наумова, например.
— С Земли, — уточнила она.
* * *
Семен подошел к окну, выглянул наружу, где по сгоревшему остову вертолета все еще метались робкие язычки голубоватого пламени, и, обернувшись, вопросительно посмотрел на Наумова.
— Вы можете объяснить, что происходит? — внезапно спросил он.
— Я хотел задать тот же вопрос вам, — мрачно ответил полковник. — Почему российский сектор не выходит на связь с «Альфой»?
Встречный вопрос на секунду смутил Семена, но он быстро сообразил, что полковник, очевидно, знает еще меньше, чем он сам.
— К сожалению, мне будет трудно дать исчерпывающую информацию, — ответил он. — Я находился очень далеко отсюда, когда все началось. Вероятно, население сектора, а возможно, и вся колония сейчас эвакуируется в специальное подземное убежище…
— С чем это связано? — резко спросил Наумов. — С появлением «Гарри Трумэна»?
— Не знаю, — покачал головой Семен. — Я получил сигнал тревоги и приказ возвращаться к ближайшему поселению пять часов назад… — сообщил он. — Вот заскочил по дороге забрать документы. Честно говоря, меня здорово напугал сбитый вертолет. По рации передавали о каком–то военном корабле, но я не думал, что все так серьезно…
— Ты видел поблизости людей?
— Тут неподалеку космопорт сектора. Мимо меня к нему проехало несколько машин… Они очень торопились, мы едва сумели разойтись на дороге.
— Ясно. — Наумов повернулся к Ладе. — Ты идешь? — без обиняков спросил он. — Мне нужно связаться с бортом «Альфы». Думаю, что из космопорта это возможно.
Она на секунду растерялась. Внутри разлилась неприятная сосущая пустота. Все, чем она грезила, на что надеялась и о чем мечтала, — все оказалось грубо смято и откинуто в сторону, будто ее надежда не более чем мусор после вчерашней вечеринки…
— Ты идешь или нет?
Лада так и не ответила ему, но встала, подобрав оружие.
— Подкинешь до космопорта? — спросил Наумов, обернувшись к Семену.
— Да, конечно… — Тот выглядел совсем сбитым с толку. — Думаете, все так серьезно, полковник? — снова повторил он свой вопрос…
В этот момент, заглушая конец его фразы, прочные стекла в тройных пластиковых рамах вдруг тонко задребезжали.
Со стороны пустыни, откуда пришли Лада и Наумов, внезапно показалось голубоватое зарево, и оттуда начал накатываться вой. Еще секунда, и яркий, раскаленный болид идущего на посадку спускаемого аппарата пронесся, словно огненная стрела, над самыми крышами покинутых людьми зданий…
* * *
На улице, между домов чувствовалось слабое дуновение ветра. В воздухе висел едва ощутимый неприятный запах, и трудно было понять — пахнет ли это от сгоревших пластиковых деталей обшивки вертолета или ветер несет этот запах издалека, от расположенных к северу станций атмосферной переработки…
Машина, на которой приехал Семен, мощный внедорожник, смахивающий на миниатюрный вездеход, стояла у подъезда соседнего здания. Проехать дальше ему помешал обугленный остов вертолета, который перегородил собой всю улицу от стены до стены.
Покосившись на сбитую военную машину, от которой все еще поднимался дым, просачивающийся сквозь трещины в расколовшейся от удара обшивке, Семен залез в кабину и завел двигатель. Наумов сел назад и тут же опустил боковое стекло, положив автомат на колени. Лада колебалась недолго — распахнув переднюю дверь, она села рядом с водителем.
Тронув машину с места, Семен свернул в соседнюю улицу, объезжая вертолет.
— А я не знал, что ты служишь в Военно–космических силах… — произнес он, искоса посмотрев на Ладу. — Слушай, а все–таки как ты оказалась тут? Если брать на веру теорию вероятности, то шансов на нашу встречу считай что и не было…
— Я же сказала, что бежала с Земли… — ответила она. — Я нигде не служу. Мне ПРИШЛОСЬ надеть эту форму… — в ее словах прозвучали раздражение и досада.
Семен пожал плечами, вцепившись в руль. Машина как раз выскочила на перекресток, и ее занесло, когда он слишком резко повернул колеса.
— Ты так странно исчезла тогда… — напомнил он, справившись с управлением. — Честно говоря, я даже пытался узнать о тебе через госпиталь, но мне ответили, что не видели никого похожего на тебя…
— Я не была там, — немного помедлив, подтвердила Лада, поворачивая расположенное рядом с ней зеркало заднего обзора так, чтобы видеть Наумова. Полковник сидел, напряженно глядя в окно, и, похоже, ни капли не интересовался завязавшимся разговором. — Извини, Семен, я солгала тебе тогда, на Земле. Но я не жалею… — Ее голос прозвучал глухо и взволнованно, мгновенно растеряв всю свою жесткость. — Не жалею, потому что иначе меня бы не было здесь… — спустя несколько секунд добавила она.
— Наша встреча на Земле и твой прилет сюда как–то взаимосвязаны?! — искренне удивился Семен.
— У меня были большие проблемы… — Казалось, голос Лады блуждает в бездне каких–то ведомых только ей воспоминаний. Он звучал глухо и неровно. — В тот день, когда мы встретились, я стала невольной свидетельницей разговора между тобой и твоим отцом, — призналась она, а Семен, который не вызывал ее ни на какие откровения, вдруг почувствовал себя не совсем удобно — словно злой шутник, переодевшийся в рясу священника и затаившийся в кабинке для исповеди… — Тогда мне все казалось черным, и выхода из этого не было. — Она запрокинула голову, задумчиво глядя в окно на удаляющуюся группу многоэтажных домов, меж которых все еще маячил силуэт сбитого вертолета. — У меня никогда не было настоящей семьи, и обо мне никто не заботился так, как о тебе. Я ни во что не верила и ничего не ждала от жизни. Твой отец задел меня за живое, он нарисовал Ганимед такими красками, каких я не встречала в своей жизни. Он убеждал тебя, но я слышала ваш разговор, и этот мир остался в моем сознании именно таким, как он преподносился тебе. Мечта… — Она усмехнулась, наверное, осуждая собственную наивность. — Мир, населенный умными, гармоничными людьми. Мир без войны, ненависти, нищеты и злобы. Он вошел в мою душу как драгоценный образ, и я уже не смогла избавиться от него. — Глаза Лады вдруг потемнели. — Понимаешь, мне нипочем было не попасть сюда обычным порядком, даже в том случае, если бы я каким–то чудом нашла нужную для отлета сумму денег. Поэтому, когда мне предложили улететь, пусть инкогнито, для участия в операции военного ведомства, я колебалась только в одном — на Земле оставался единственный дорогой мне человек. — Она на секунду умолкла, будто собираясь с силами для следующей фразы…
Семен тактично промолчал, лишь изредка поглядывая в ее сторону на ровных, не требующих повышенного внимания участках дороги. Ей необходимо было выговориться. Не зная ни одной из тайн ее жизни, он, как тогда, на парковочной площадке перед госпиталем, вдруг почувствовал — она одинока и беззащитна, хоть и носит военную форму и может, не дрогнув, сбить огромный боевой вертолет двумя точными смертельными выстрелами… Было в ней что–то располагающее, человечное, хотя проступало это «что–то» совсем внезапно и тут же исчезало под напряженной, наигранной маской безразличия к собственной судьбе…
Он не знал, о каком человеке идет речь, но понял, что тот действительно был ей дорог, как никто другой в этой жизни…
— Когда он умер, до старта «Альфы» оставалось меньше месяца… — дрогнувшим голосом продолжила она. — Я была в отчаянии — вместе с ним погиб мой мир… Единственное, что осталось во мне, — это скорбь и та мечта, что заронил в мою душу твой отец. Поэтому я согласилась… Но я не собиралась выполнять никаких миссий или поручений. Я просто хотела отсечь от себя все прошлое, забыть его, начать новую жизнь в новом мире… — Произнося эти слова, Лада смотрела куда–то в сторону, мимо проносящихся за ветровым стеклом пустынных пейзажей Ганимеда. — Как видишь, не получилось… — со вздохом заключила она. — Меня встретил мертвый, пустой мир и вертолет с «Гарри Трумэна», которым управлял сумасшедший пилот… Пока она говорила, впереди показались огни космопорта. Под колесами внедорожника гулко и мягко застучали стыки огромных бетонных плит, которые выстилали отведенный под посадочные поля участок равнины. Вдалеке показались и начали стремительно расти фигурки людей, освещенные резким, неприятным светом бьющих со специальных решетчатых вышек прожекторов.
— Езжай к диспетчерской, — попросил Наумов, тронув Семена за плечо. — Мне нужно связаться с «Альфой» и с кем–нибудь из руководства колонии.
Тот кивнул, резко повернув вправо. Теперь они ехали мимо длинных взлетно–посадочных полос, в конце которых возвышались ребристые ангары для «Буранов». Около одного из них суетилась группа людей, человек в двадцать, многие из которых бегали вдоль огромных полуоткрытых створов, размахивая руками и что–то крича. Издалека эта суета казалась безобидной и немного нелепой, но опытный взгляд Наумова сразу же дал ей точное и безжалостное определение — паника.
Машина резко скрипнула тормозами и остановилась подле крыльца унылого двухэтажного здания с огромными панорамными окнами, за которыми горел свет. На крыше строения медленно вращалось несколько параболических радарных антенн.
— Приехали, — сообщил Семен, выбираясь из машины.
Люди вдалеке продолжали что–то кричать. От стоянки в сторону ангара по взлетному полю полз мощный тягач. На его подножке тоже повисли несколько человек, а сзади волочился случайно размотавшийся из бухты буксировочный трос.
Внезапно та группа людей, что толпилась на краю посадочных полей, в освещенном прожекторами круге, всколыхнулась, будто горсть листьев под порывом осеннего ветра. И опять издалека все показалось вполне безобидным — маленькие, машущие руками фигурки вдруг бросились врассыпную, разбегаясь по бескрайней равнине посадочного поля, словно насекомые в лесу или в поле, спасающиеся от тяжелого сапога случайного путника…
Наумов пристально посмотрел в ту сторону, но не разглядел ничего, кроме бегущих в разные стороны людей.
— Пошли, — коротко приказал он и толкнул дверь здания, даже не оглянувшись, чтобы проверить, следуют ли за ним Семен и Лада.
* * *
В диспетчерских отсеках офисного здания космопорта не оказалось никого, кроме одного насмерть перепуганного человека. Наумов, который первым вошел в широкие стеклянные двери, заметил его не сразу — тот сидел, скорчившись в кресле за одним из компьютерных терминалов, и что–то тихо бормотал, уронив взлохмаченную голову на ладони рук.
— Эй, парень… — Наумов осторожно потряс его за плечо и на всякий случай отступил на шаг назад.
Тот резко вскинул голову, дико озираясь по сторонам.
— У меня нет заправленных «шаттлов»! — вдруг истерично выкрикнул он, глядя на вошедших людей красными от обилия лопнувших капилляров глазами.
— Успокойся. — Наумов отпустил автомат, позволив тому свободно повиснуть на ремне, и поднял руки, развернув их ладонями к перепуганному мужчине. — Нам не нужны «Бураны». Мы хотим связаться с руководством колонии. Ты можешь установить связь с кем–нибудь из администрации? Как тебя зовут?
— Виктор… — ответил он с дрожью в голосе.
— Отлично… Значит, мы с тобой тезки… Не психуй… — Произнося эти слова, Наумов начал медленно приближаться к терминалу. За большим панорамным окном тем временем группа людей, что разбегалась от ангара, вконец рассеялась, превратившись во множество отдельных точек, разбросанных по бесконечности бетонного поля.
— Они… Они… — Оператор привстал, с ужасом выглядывая поверх пульта. Протянув руку в отчаянном жесте, он указал в сторону полураспахнутых ворот ангара, которые как раз в этот момент дрогнули, выпучиваясь наружу под напором идущей изнутри силы… Еще секунда, и массивные створы, которые почему–то остановились на половине своего хода, сорвало с направляющих, и они тяжко рухнули, плашмя ударив по бетонному покрытию…
Изнутри ангара прорвалось пламя, и оттуда, словно голова мистической твари, показался объятый отсветами бушующего сзади неистового огня белоснежный нос «Бурана».
Ровно секунду он медленно полз, преодолевая порог выдавленных наружу ворот, а затем совершенно внезапно сорвался с места, неуклюже подпрыгнув на объятых пламенем литых резиновых колесах многоосных шасси и, все ускоряясь, понесся по летному полю, пересекая разметки рулежных дорожек, паркингов и сортировочных площадок для прибывающих грузов…
— Ложись!!! — дико заорал Наумов, увлекая в падении на пол ополоумевшего от страха оператора.
Объятый пламенем «Буран» стремительно несся по полю, прямо к его краю, где располагалась сплошная стена автоматических грузовых терминалов, над которыми торчали длинные решетчатые стрелы разгрузочных кранов…
Лада рухнула на колени, одной рукой увлекая за собой Семена, а другой машинально зажав рот, чтобы не закричать. Она слишком хорошо поняла, что произойдет в следующую секунду.
Орбитальным многоразовым челноком управлял отнюдь не пилот. Иначе этот человек не стал бы запускать двигатели реактивной тяги в замкнутом помещении ангара, где часть не успевшего сгореть топлива из сопел выплеснулась на обшивку и подожгла ее… Ни один нормальный пилот не сделал бы такого…
Многотонная машина, больше похожая в данный момент на детскую петарду, запущенную из шалости каким–то ребенком, пронеслась по бетонному полю, перечеркнув его поперек страшным, дымящимся следом обугленного покрытия, на котором продолжали гореть, словно разметочные огни, куски оторванной обшивки и фрагменты расплавившихся опорных колес шасси.
В следующий миг тупой, обтекаемый нос «Бурана» врезался в сплошную стену двухэтажных грузовых терминалов и начал сминаться, будто был сделан из тонкой белой фольги…
Взрыв, полыхнувший мгновение спустя, заставил тяжело содрогнуться землю и здания… Лада видела, как по всей протяженности бетонного поля взрывная волна выбивала стекла в прожекторах, заставляя те вспыхивать снопами искр и тут же гаснуть, погружая в сумрак огромное пространство космодрома…
Затем упругая отдача взрыва накрыла офисные здания. Семену на миг показалось, что пол, на котором он лежал, вырвался из–под него, норовя встать дыбом, он ощутил резкую боль в ушах и почувствовал, что его приподнимает вверх. Широко раскрыв глаза, он машинально вцепился в стойку привинченного к полу кресла, с ужасом наблюдая, как брызнуло серебристой метелью осколков огромное панорамное окно той комнаты, откуда они наблюдали за происходящим…
Грохот адской волной прокатился по растерзанному полю, попутно выбивая все уцелевшие стекла, и ушел вдаль басовитыми, рокочущими раскатами, будто отголосок далекой грозы…
На Ганимеде еще ни разу не было гроз…
Разломившийся пополам остов «Бурана» ослепительно полыхал, поджигая окрестные терминалы, на складах которых было полно пищи для разбушевавшегося огня… Этот чудовищный факел, ставший погребальным костром для объятых паникой, пытавшихся спастись людей, освещал окрестности на несколько километров, и в его неверном, мятущемся свете были хорошо видны разбросанные тут и там, лежащие ничком, будто оброненные ребенком тряпичные куклы, маленькие фигурки тех, кто так и не добежал до спасительных укрытий…
* * *
Говорят, что экстремальные обстоятельства не только будят в людях не свойственные обычной жизни силы. Внезапно нагрянувшая беда вскрывает души участников событий, будто нож консервную банку, ясно показывая хранящееся в ней содержимое, какое обычно бывает закрыто оболочкой условностей, манер поведения — тем, что мы привыкли подразумевать под словом «имидж»…
Ожесточенные, испуганные и обескураженные люди мгновенно показывают — кто есть кто.
— Я же говорил им… говорил… — Извиваясь, как пораненный червяк, оператор, назвавшийся Виктором, старательно пытался отползти в сторону, подальше от выбитых взрывной волной окон, за которыми простиралось страшное сумеречное пространство взлетных полей.
Семен встал с пола, обеими руками держась за голову. Она гудела, словно колокол, по которому со всего размаха ударили кувалдой. Из порезов на его лице сочилась кровь.
Окинув взглядом помещение, в котором оказались перевернуты кверху дном все не закрепленные у пола предметы, он с видимым усилием отнял руки от кровоточащих ушей и склонился над Ладой, которая, как ему показалось, потеряла сознание.
Наумов встал достаточно резко, и крошево битого стекла посыпалось с него, вторя треску разбушевавшегося на улице пожара тонким, жалобным перезвоном.
Оглядевшись по сторонам, он увидел, что на части терминалов продолжают искриться контрольные огни, и, не тратя времени на слова и уговоры, резко поднял за шиворот потерявшего всякое соображение оператора.
— Связь, живо! — приказал он. — И прекрати ныть! Как ни странно, но его резкость подействовала на
Виктора самым благотворным образом. Он энергично закивал, вцепившись дрожащими пальцами в скошенный угол компьютерной консоли. Затем, не издав ни звука, он переместил продолжавшие дрожать пальцы на сенсорную клавиатуру.
Очевидно, взрывная волна смела с крыши здания все тарелки спутниковой связи, но спустя некоторое время операционная система компьютера нашла резерв, оповестив оператора веселым помаргиванием светодиодов над табличкой «подключение резервных линий».
В недрах терминала что–то защелкало, и венчавший его экран внезапно осветился.
— База, говорит космопорт «Северный», — заученной скороговоркой забубнил Виктор, бросив на Наумова торжествующий и уже вполне осмысленный взгляд.
Несколько мгновений в эфире продолжала царить разрываемая треском помех тишина, потом искажения исчезли, и одновременно с прорвавшимся издалека голосом на экране видеоканала появилось бледное, вытянутое лицо сорокалетнего служащего из администрации колонии.
— С кем я говорю? — осведомился Наумов, цепко обхватив пальцами стойку микрофона, выступающего из скошенной приборной панели.
— Wer bist du?! — Человек на том конце связи потрясенно уставился на попавший в фокус передающей видеокамеры фрагмент скафандра Наумова с нашивкой Военно–космических сил России, болтающийся на плече штурмовой автомат, а затем его блуждающий взгляд переместился на лицо полковника.
— Он спрашивает, кто вы такой, — раздался за спиной Наумова голос Семена. — По–моему, здесь должен быть встроенный автопереводчик, верно? — обратился он к Виктору.
Тот энергично кивнул, поспешив исправить свою оплошность, и в тишину операторской внезапно ворвался ровный, оцифрованный голос, записанный в память машины:
— Отвечайте, кто вы такой, или я прекращу связь!
— С вами говорит полковник ВКС России Наумов.
— Господин Наумов? — Казалось, его собеседник несколько потрясен. — Нас предупреждали о скором прилете нового главы российской военной миссии, но как вы попали на поверхность Ганимеда? Или я говорю с бортом «Альфы»?
— Вы говорите с космопортом «Северный» российского сектора освоения, — развеял его сомнения Наумов. — Я хочу знать, что тут происходит и почему не предприняты меры для эвакуации жителей сектора? На моих глазах только что произошла катастрофа при попытке вывести из ангара орбитальный челнок «Буран». Где службы эвакуации? Почему тут остались охваченные паникой люди, которым не оказана помощь?
— Вы задаете не те вопросы, полковник, и направлены они не по адресу!.. — внезапно огрызнулся его собеседник. — План эвакуации прекратил свое действие тридцать минут назад. Все, кто успел спастись, уже находятся в убежище, и сейчас входы герметизированы! Я могу высказать вам свое сочувствие по поводу трагических обстоятельств нашего знакомства…
Лада, которая в этот момент подошла к Наумову и встала рядом с Семеном, за его плечом, видела, как краска сбежала с лица полковника, оставив лишь смертельную, пепельно–серую бледность.
— Объяснитесь! — резко потребовал он. — И назовите свое имя, черт побери!
— Моя фамилия Гюнтер, — не менее резко и раздраженно произнес администратор. — Я заместитель начальника колонии. Я не знаю, откуда вы свалились, господин Наумов, но ваши упреки в адрес администрации смехотворны и неуместны. На Ганимеде произошла катастрофа, и в этом повинны люди вашего ведомства! Адресуйте все вопросы господину Кински на борт «Гарри Трумэна». Пусть он попробует объяснить вам, что происходит на Ганимеде!..
— Он врет! — внезапно вмешался в их диалог Виктор. — Вы врете, господин Гюнтер! Я дежурил на связи, когда все началось! Первым был сигнал с процессорной станции переработки, извещающий о сбое в работе автоматических систем и отсутствии операторов на рабочем месте! Никто не дал приказа о немедленной эвакуации, как то предписано! Я сам принимал распоряжение фон Дюрге о том, что не стоит извещать население…
— Поломки на процессорных станциях происходят регулярно!.. — огрызнулся Гюнтер. — Мы выслали аварийно–ремонтную группу, но она не смогла добраться до процессорной станции, потому что на орбите внезапно появился американский боевой крейсер, который сбросил десант в район ледника! — Удивительно, но оцифрованный перевод передавал эмоции голоса, или Наумову так показалось из–за искаженного, перекошенного лица администратора, который, казалось, не выговаривал, а сплевывал слова с побелевших от напряжения губ. — По словам очевидцев, там завязался настоящий бой, который привел к разрушению ретранслятора телеметрии! — произнес он, подавшись к объективам передающих камер. — Они уничтожили оборудование процессорной станции! А потом этот бесноватый Кински вышел на связь и объявил, что Ганимед атакован неземными формами жизни!
— Зачем «Трумэн» прилетел сюда?!. — Наумов хмурился, пытаясь переварить полученные от Гюнтера сведения, и несколько томительных секунд прошли в напряженной тишине.
— Спросите это у Кински! — опять огрызнулся Гюнтер.
— Ладно!.. — угрожающе подвел итог их беседе Наумов. — Не можете ответить, спрошу у Кински, не сомневайтесь! Но у меня есть еще две проблемы!.. — резко заявил он, мрачно вперившись в экран. — Первая — это люди, которые, как я понял, все еще остаются на территории сектора, а вторая — «Альфа», что висит на парковочной орбите в ожидании разгрузки. Что вы можете сказать по этому поводу? Мне нужно знать, на что рассчитывать и какую вы сможете оказать помощь!
— Я не могу оказать вам никакой помощи, полковник… — быстро сказал немец, который, очевидно, был внутренне готов к ответу на подобный вопрос. — Я знаю, сейчас вы взбеситесь, но вам придется понять, что это не Земля. Атмосфера Ганимеда очень молода и капризна — в случае массового отказа автоматики очистки последствия вполне сравнимы с применением химического оружия. Такие прецеденты уже были несколько лет назад. — Гюнтер говорил почти скороговоркой, будто опасался, что его перебьют. — Любая крупная поломка на станциях переработки требует срочной эвакуации населения в убежище, — пояснил он. — Собственно, его и начали строить из–за тех самых сбоев в работе процессоров, что имели место два года назад… Таков закон, потому что вредные примеси распространяются со скоростью ветра и на первых порах могут оказаться неощутимы при дыхании. Эти инструкции, к сожалению, написаны кровью и поэтому должны соблюдаться неукоснительно!..
До Наумова наконец начал доходить смысл того, что пытался донести до его сознания главный администратор колонии.
— Вы что, не собираетесь разгружать «Альфу»?! — подавшись к экрану, спросил он. — Совсем с ума сошли? Решили закупориться под землей, бросив на произвол судьбы тех, кто не успел к сроку укрыться в убежище?! Забыли, что ни у одного спящего пассажира «Альфы» нет даже шанса на обратный путь?! — Казалось, Наумов просто не хочет верить в те слова, что срывались с его языка в виде вопросов. — Там же две тысячи человек!
— Два не равняется семи, полковник, — жутковато усмехнулся Гюнтер. — Когда я прилетел сюда, мне тоже многое казалось странным, а порой больше — бесчеловечным… пока я наконец не понял, что тут не Земля, а Дальний космос написал свои законы выживания, не важно, нравятся они кому–то или нет! — Он уже не говорил, а кричал прямо в камеру. — Обстоятельства выше меня или вас, полковник! В районе процессорной станции произошла катастрофа! — Он вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. — Прием колонистов с борта «Альфы» на данный момент невозможен, и мы честно предупредили об этом сменного капитана Гормана. Возможно, вся атмосфера Ганимеда вскоре будет отравлена бесконтрольными выбросами с ледника! Здесь просто нельзя будет жить… — упавшим голосом добавил он.
Рука Наумова внезапно потянулась к скошенной консоли.
— Что вы собираетесь делать?! — заметив его жест, обеспокоился Гюнтер.
— Заткнуть тебе пасть, трусливый ублюдок! — едва сдерживая клокочущую внутри ярость, произнес полковник, отключая связь. — Живи до ста лет, крыса… — яростно выдохнул он и отвернулся, не в силах смотреть ни на погасший экран, ни на бледные лица своих спутников…
— Как ты там говорила? — вдруг спросил он, резко обернувшись к Ладе, которая застыла с окаменевшим лицом, глядя на языки пламени, что бесновались в районе крушения челнока. — Это была мечта?!. Лучшие люди Земли, собранные со всего мира?! — Наумов энергично тряхнул головой, словно пытаясь отогнать от себя наваждение. — Если они лучшие, кого родила Земля, то не стоит жить дальше… — немного тише произнес он, глядя, как по серому, сумеречному полю космического порта бредут по направлению к офисному зданию два человека в изорванной, обожженной одежде… Сжав руками виски, полковник отвернулся от выбитого проема окна. Ему требовалось хотя бы несколько секунд, чтобы успокоиться, сбить растущее внутри чувство пустоты, понять, что жизнь ни в коем случае не окончилась в тот миг, когда он с досадой отключил связь. Просто ситуация очередной раз доказала ему, что уповать и надеяться можно лишь на самого себя. И еще Наумов четко представил себе в эти мгновения, что он ничего не сможет сделать ни для собственного спасения, ни для спасения растерявшихся, охваченных паникой жителей колонии, если не найдет первопричины происходящего…
* * *
— Но они делают хоть что–нибудь для того, чтобы изменить ситуацию?! — взволнованно осведомился Патрик Горман, лицо которого заполнило вновь заработавший экран связи.
— Не знаю. Я уже не надеюсь на это, — ответил Наумов, жестом попросив Виктора прикурить ему сигарету из брошенной кем–то на скошенную панель терминала початой пачки. — Из радиопереговоров я понял, что туда посылали специально подготовленную группу для выяснения причин аварии, — продолжил он объяснять Горману сложившуюся ситуацию, — но они не вернулись. Последнее их сообщение не вселяет радужных надежд. На орбите появился «Гарри Трумэн», и в районе процессорной станции шел бой.
— С кем? — взорвался Горман, которого вконец обескуражили достаточно простые, но жестокие по земным меркам и непонятные с точки зрения здравого смысла пояснения полковника.
Лицо Наумова исказило некое подобие усмешки. Было видно, что он сильно нервничает, но пока что еще держит себя в руках.
— Насколько я понял, десантники Джона Кински столкнулись там с враждебно настроенными ксеноморфными организмами, — сообщил он, кивком поблагодарив Виктора за протянутую сигарету.
Пока Горман переваривал эту шокирующую новость, Лада, не принимавшая участия в разговоре, отвела Семена в сторону и спросила:
— Скажи, все действительно так серьезно? Словам этого Гюнтера можно верить?!
— Хороший вопрос… — Он огляделся в поисках кресла и, заметив стул в дальнем углу комнаты, сел на него. — Мама всегда говорила мне, что нужно быть расторопным… — с досадой поведал он. — Но ты же знаешь, мы редко слушаем родителей. Когда я понял, что опаздываю к закрытию шлюзов убежища, то, как и полковник, попытался связаться с кем–то из руководства, прямо на ходу, из машины. Они мне ответили примерно то же самое… Есть временной рубеж — четыре часа после аварии. За этой чертой жалость уступает место здравому смыслу. Ни про каких там ксеноморфов не было и речи, — признался он. — Их никто не видел, кроме людей этого самого Кински! А вот лед Ганимеда — это древняя малоизученная субстанция. — Он усмехнулся. — Про данную опасность я, к сожалению, знал и без них и потому не строил для себя особых иллюзий. Там может присутствовать все, что угодно, — начиная от ядовитых соединений, к которым уже все привыкли, и кончая реликтовыми микроорганизмами, которые имеют свойство спокойно переносить миллионолетний холод. К сожалению, в момент аварии я находился далеко в пустыне и у меня под рукой не оказалось скафандра. Я дышал воздухом, состав которого уже не освидетельствовался аппаратурой, и потому в мой организм вполне могла проникнуть древняя вирусная флора. Так, по крайней мере, мне объяснили по рации…
— А как ты себя чувствуешь? — встрепенувшись, спросила Лада. Возможно, она и хотела скрыть тревогу в голосе, но ей это не удалось.
— Пока нормально, — пожал плечами Семен. — Ты, между прочим, дышишь той же дрянью, что и я.
Лада машинально потянулась к окантовке забрала своего гермошлема, потом махнула рукой в безнадежном жесте и усмехнулась.
— Черт с ним, уже надышалась… — будто извиняясь за свой порыв, произнесла она.
Разговаривая вполголоса, они не слышали, как сзади к ним подошел Виктор.
— Слушайте, ребята, — возбужденно вклинился он в разговор Семена и Лады. — Тут такое дело… В общем, я наврал, — есть в ангарах заправленные и готовые к старту челноки. Мы ведь ждали прибытия «Альфы», понимаете?!
— Ну и что? — не понял его возбужденного шепота Семен. — Куда ты разгрузишь колонистов? Их же реабилитировать надо после криогенного сна, а не просто выпихивать в атмосферу, которая, может быть, уже отравлена! Головой–то думай, — сам не видишь, что творится вокруг?
— Ты не понял!.. — Теперь Виктор уже конкретно перешел на шепот, покосившись в сторону двух служащих космопорта в обгоревших форменных комбинезонах, что минуту назад добрели до диспетчерской и теперь без сил сидели у стены, переводя дух. — Эти парни — пилоты «Буранов», я их знаю. Слышали, как командир «Альфы» говорит с вашим полковником? Он его уважает!.. Сечете?!. Думаю, что если полковник хорошо попросит, то Патрик Горман не откажется принять нас на борт!..
— Да, несколькими трупами больше или меньше, какая ему разница? — мрачно изрек Семен, который наконец понял, куда, собственно, клонит Виктор, и тут же пояснил источник своего черного юмора: — У меня уже была истерика, не сомневайтесь… — Он вполне серьезно посмотрел сначала на Виктора, а потом на Ладу. — Километрах в пяти отсюда, когда я понял, что не успею… Железными нервами похвастаться не могу… — со вздохом признался он. — Но я понял, переговорив с руководившим эвакуацией офицером, что если не случится чуда, то их участи тоже нельзя позавидовать… Есть только два корабля, способные либо эвакуировать колонию, либо доставить новое оборудование для переработки атмосферы, — пояснил он. — Все произошло так внезапно, что шансов на благополучный исход практически нет… «Альфа» на орбите Ганимеда, «Бета» еще не преодолела и четверти пути к Земле. Любой из этих двух кораблей, вернувшись сюда через полтора земных года, найдет в лучшем случае горстку выживших, — подземное убежище еще не закончено, и вряд ли люди внутри продержатся так долго…
— Да что ты заладил про свое убежище! — внезапно взорвался Виктор. — Пусть они там сидят хоть до второго пришествия!.. — с досадой выкрикнул он, заставив Наумова на секунду прервать свой диалог с Горманом и обернуться. — Я жить хочу! Я! Понимаешь?!
— Понимаю! — Семен тоже с трудом держал себя в руках. — Жить хотят все! — отрезал он. — Но на борту «Альфы» нет места для пассажиров!
— Ну что им стоит?! Всего несколько человек! Они же не звери!
Лада, напряженно слушавшая его истерику, вдруг отвернулась. Семен, который тоже чувствовал, что совсем недалек от нервного срыва, все же попытался как–то успокоить Виктора, но тот резко вывернулся из–под его руки и почти бегом кинулся к двум пилотам «Буранов», что сидели у стены, приходя в себя после потрясшего космодром взрыва челнока.
— Ребята… Мужики… — раздался оттуда его срывающийся голос.
Семен отвернулся, глядя в уродливый проем выбитого окна.
Еще чуть–чуть, и они все один за другим начнут терять человеческий облик перед лицом неумолимо надвигающегося конца. Думать об этом было просто жутко.
— Какой–то дьявольский замкнутый круг!.. — негромко выругался Наумов, завершив сеанс связи с орбитой. Отвернувшись от терминала, он угрюмо посмотрел на Семена и Ладу. — Есть какие–то мысли? — спросил он, гася окурок.
В его голове по–прежнему роились одни вопросы, и до полной ясности еще было ой как далеко… А время уходило. Это Наумов понимал очень ясно… потому и нервничал не меньше, чем любой в этой комнате.
— Все началось на процессорной станции… — внезапно ответил на его взгляд Семен. — Проблема родилась там. Там ее и нужно решать.
— Они уже посылали туда ремонтную группу, ты же слышал… Там «Гарри Трумэн» и псих Кински, который блокировал район и твердит про каких–то ксеноморфов, что вырвались из–подо льда в районе станции переработки. По–моему, он собирается накрыть ледник тяжелыми ракетами и тем самым спасти колонию от вторжения чужих форм жизни. Я понял именно так.
— Он правда сумасшедший? — обернувшись, серьезно спросила Лада.
— Возможно, — пожал плечами Наумов. — Горман опытный астронавт — он представляет внутренние возможности такого корабля, как «Трумэн», и считает, что Кински и его команда подверглись воздействию той же формы психического расстройства, что и экипажи обоих «Юпитеров» во время бессменного перелета. Только ни мне, ни вам не станет легче от констатации факта их безумия, верно?
— Нет, — вдруг возразила Лада. — Если Кински и его команда безумны, то это меняет дело.
— Смеешься? — мрачно поинтересовался Наумов. Ему самому было не до шуток, а абстрактные выкладки не входили в круг его обыденных привычек. Он не знал Ладу, не видел ни ее внутреннего мира, ни образа мышления и потому не мог предположить, что все это время она пыталась по–своему оценить происходящее.
Ни Наумов, ни кто–либо другой не предполагали, что она — единственная из них, кто обладал необходимым в данный момент качеством — объективностью. Для той Лады, которая являлась бродяжкой, понятие границ и государств попросту отсутствовало, а Ладе нынешней это чувство еще не успело привиться — не было времени на наработку того внутреннего ощущения ГРАНИЦ, которое незримо присутствует в каждом из нас.
В душе она всегда была и оставалась истинным космополитом, человеком Земли, а не какого–то отдельно взятого государства… К тому же после той информационной ломки, что устроил ей Колышев в подземных бункерах «Гага», ее неосознанным богом действительно стала логика.
— Никто не знает, почему «Гарри Трумэн» появился здесь именно сейчас, но это нельзя назвать случайностью. Взаимосвязь очевидна. ЕГО СЮДА ПОСЛАЛИ, а это значит, что Кински знал про грядущие события и имеет на этот счет четкий приказ… — произнесла она, пристально глядя на Наумова. — Но меня и вас, полковник, тоже ПОСЛАЛИ сюда… — напомнила она. — Это не может быть совпадением. Значит, и мы ДОЛЖНЫ знать, что происходит на этом леднике…
Космопорт «Северный» российского сектора освоения. То же время…
— Отчего ты так решила? — Наумов невольно оглянулся на двух пилотов из штата космопорта, которые прислушивались к их разговору, не скрывая своей заинтересованности в происходящем. Один из них встал и, прихрамывая, подошел к пульту связи, возле которого стоял полковник.
— Сергей Бочкарев, — представился он, протянув Наумову руку. — Вчера бы я не сказал этого, но сегодня мне приятно видеть здесь человека в форме… — не смущаясь, признался он.
— Спасибо… — Наумов вновь обернулся к Ладе, решив, что нет смысла таиться, устраивая какое–то секретное совещание. В конце концов следовало понять, что ситуация не располагает к разобщенности действий. — Присоединяйтесь… — предложил он второму пилоту, что заботливо баюкал на груди пораненную руку, и Виктору, который с мрачным видом курил, изредка демонстративно сплевывая на усеянный осколками стекла пол диспетчерской.
— Итак, чем мы располагаем? — спросил Наумов, обращаясь сразу ко всем. — Виктор, что тебе известно по поводу аварии на леднике? Она произошла до появления на орбите «Гарри Трумэна», верно?
— Приблизительно за три часа до его первого выхода в эфир… — без особого энтузиазма подтвердил диспетчер. — Существует центральный пост наблюдения — своего рода центр связи Ганимеда, но в тот момент он оказался недоступен для нужного спутника, и потому информация была передана через нас.
— В чем ее суть? — спросила Лада. — Что там случилось?
— Я не знаю… — развел руками Виктор. — Это был компьютерный код. На связь вышли машины, а не люди. Просто автоматический сигнал о неполадках в системе. О судьбе людей, которые обслуживали станцию, никто не знает. Они не выходили в эфир даже после того, как их начали вызывать на аварийных частотах… — Заметно нервничая, он взял валявшуюся на панели пульта пачку сигарет и дрожащими пальцами прикурил от почти докуренной сигареты новую.
— Что было потом? — продолжал допытываться Наумов. Полковнику казалось, что во всей царящей вокруг неразберихе должно быть какое–то здравое, рациональное зерно, некая нить, ухватившись за которую можно будет распутать весь этот клубок загадок и противоречий…
— Руководитель колонии передал приказ о приостановке стандартных процедур по приему грузов и пассажиров с «Альфы», — ответил Виктор, уродуя в пальцах прикуренную сигарету. — Думаю, что он уже знал о появлении «Гарри Трумэна». Возможно, американцы ДУМАЛИ, что их не видят, но у нас очень развита инфраструктура спутников — здесь работают люди, которые изучают не только Ганимед, но и сам Юпитер, его другие луны, окружающее пространство и весь ближний к Юпитеру космос, так что появление любого космического тела будет неизбежно зафиксировано каким–либо из сотен выведенных на орбиты приборов.
— А тебе не показалось странным, что был отдан такой приказ?
— Показалось, но что я мог сделать? На то есть начальник службы космопортов. Кстати, он уехал сразу же после переговоров с руководством колонии. Мы еще гадали, что случилось, когда на связь абсолютно внезапно вышел какой–то незарегистрированный спускаемый модуль, который прямо заявил, что принадлежит ВКС США. Его пилот был не просто испуган, он был в шоке. За годы работы я научился различать интонации голоса, — угрюмо похвастал Виктор и тут же добавил: — Он кричал о нападении на Ганимед каких–то ксеноморфов и призывал всех бежать, пока еще не поздно…
Выслушав его, Семен покачал головой.
— Было бы странно предположить, что «Гарри Трумэн» случайно оказался тут… — заключил он, обращаясь скорее к Наумову, чем ко всем собравшимся. — Но даже если это так, то вторая случайность — что он внезапно обнаружил нечто, чего не видели осваивающие Ганимед люди на протяжении двух десятков лет, — становится совсем уж невероятной. — Семен поднял хмурый взгляд на полковника. — Лада права, тут существует одно объяснение — корабль был специально послан, чтобы обнаружить что–то находящееся на леднике…
— Не хочешь ли ты сказать, что американцы сознательно подвергли Ганимед риску агрессии со стороны чуждых форм жизни? — Наумов не питал особенных симпатий к своим коллегам из–за океана, но он знал — есть черта, которую не переступит ни один военный. В том случае, конечно, если ситуация предполагает выбор.
— Нет, — вместо Семена ответила Лада. — Они не предполагали этого. Иначе действовали бы по–другому. По их мнению, то, что находилось на леднике, не представляло серьезной опасности.
— Я не соглашусь с этим никогда! — отрезал Наумов. — Факты говорят об обратном! Если верить всем сообщениям, там погиб целый взвод отлично подготовленных и вооруженных бойцов! Что бы ни скрывалось на леднике — оно опасно и враждебно!
— Нужно закрыть глаза и сосчитать до десяти, — спокойно ответила Лада. — Главный наш враг на данный момент — это мы сами. Еще никто не видел воочию никаких ксеноморфов, но смертей, трусости и эгоизма уже в избытке, — не без горечи констатировала она, красноречиво указав взглядом за выбитое взрывом окно, где догорали обломки взорвавшегося орбитального челнока. — Нас не нужно уничтожать или завоевывать, мы сами уничтожим себя, появись лишь повод…
— А тот вертолет, что ты сбила? — не унимался Наумов.
— Он только подтверждает предположение Патрика Гормана, — отрезала Лада. — Человек в здравом уме не откроет шквального огня из всего бортового оружия только потому, что увидел тень за окном жилой многоэтажки, — жестко заключила она. — Люди с борта «Трумэна» больны, но сами не понимают этого. Космос медленно разрушил их психику. Возможно, что нечто находящееся на леднике действительно не представляло собой опасности, пока они не сделали чего–то подобного открытию огня по стенам зданий! — Лада красноречиво взглянула на полковника и спросила: — Ты не думаешь, что военные вторглись в ту область, где им изначально не было места? — Она обращалась к Наумову, но каждый из присутствующих невольно примерил этот вопрос к себе. — Даже если бы экипаж «Трумэна» остался вменяем, роковые события все равно бы захлестнули Ганимед — неужели это не понятно?!
— Почему? — упрямо и недоверчиво переспросил Наумов.
— Виктор Сергеевич, она права, — внезапно подал голос Семен. — Зачем послали на Ганимед вас лично? Есть ли в этом назначении какой–нибудь смысл… — ведь час назад вы сами признались мне, что ознакомились с устройством скафандра уже на борту «Альфы». Насколько я понял, вся ваша заслуга — в огромном боевом опыте? — Семен вопросительно посмотрел на полковника. Потом перевел взгляд на Ладу и уточнил: — А в какой области ты столь незаменимый специалист, что на Земле пошли на риск твоего нелегального внедрения на борт «Альфы»? В чем суть твоей незаменимости?
Казалось, Ладу не шокировал этот вопрос. Она побледнела, но достаточно быстро овладела собой. Потом, глядя на Семена, вдруг тихо ответила, будто стыдясь произнесенного вслух слова:
— Смерть.
Наумов резко повернулся.
— Но… — начал было он, однако Семен жестом попросил его замолчать.
— Вот и отгадка, — уверенно произнес он. — Если добавить сюда внезапно возникший на орбите Ганимеда крейсер ВКС США, то вывод напрашивается сам собой — ив России, и в Америке знали, что тут что–то должно произойти. Штаты послали сюда «Гарри Трумэна», не посчитавшись ни с международными соглашениями, ни с тем, что данный корабль не приспособлен для транссистемных перелетов. Но у России, к сожалению, нет боевых космических кораблей. И вы, — он посмотрел на полковника и Ладу с каким–то новым любопытством, даже можно сказать, с опаской, — вы двое — это именно то, что наша страна смогла в авральном порядке противопоставить космическому крейсеру США…
— Да это бред! — не выдержал наконец Наумов. — Вы, молодой человек, конечно, можете строить тут гипотезы, но я…
— Вы профессиональный солдат… один из лучших, я подозреваю, — завершил его мысль Семен. — Честный и грамотный профессионал, который, получив приказ, будет его выполнять… А Лада… — он с сомнением посмотрел на нее, наверное, подбирая какое–то слово, но для Наумова вдруг все стало ясно — он видел, как она двумя выстрелами сбила вертолет, обломки которого сейчас валялись в теснине улицы расположенного неподалеку городка. В службах контрразведки, несомненно, знали, что «Трумэн» появится в колонии. Знали и хотели помешать его действиям… Или просто опередить их… В принципе это было возможно, при условии, что «Альфа» прибудет раньше и успеет разгрузиться до грядущих событий. Тогда Наумов, получив соответствующие инструкции от местного резидента, смог бы если не помешать экипажу «Трумэна» осуществить свою миссию, то значительно осложнить ее…
— Смерть плюс смерть… — тихо произнес он, словно то была формула какого–то страшного заклятия. — Что же там может быть, на этом чертовом леднике? — вдруг совершенно серьезно спросил он.
— Я не знаю… — развел руками Семен. — Могу сказать одно: это попало туда миллионы лет назад и спокойно лежало, пока сюда не пришли военные… Может быть, я и не прав… — добавил он. — Но мы бежали не от ксеноморфов. Лада верно заметила, никто не видел в глаза этих мифических пришельцев! Паника началась после того, как в эфир вышел Джон Кински и заявил, что будет защищать Ганимед всеми доступными видами вооружений своего крейсера. Вот тогда мне действительно захотелось в убежище… — тихо признался он.
Наумов ответил не сразу. Он был в нерешительности. Он, который четко осознавал всю свою жизнь, что, зачем и почему делает, — вдруг засомневался.
Что подействовало на него таким образом?
Миллионы километров пустоты, что лежали между системой лун Юпитера и Землей? Или странное, ненормальное поведение этой красивой, но не в меру жесткой молодой женщины, что так спокойно, расчетливо завалила боевой вертолет, будто родилась в бронежилете со снайперской винтовкой в руках, а потом так же спокойно объяснила ему, КТО главный враг человечества?.. Почему он не скрутил ее сразу, как только догнал, а сидел в пустом, покинутом людьми доме и беседовал с ней на «ты», будто с давней боевой подругой?
Поразмыслив, Наумов понял, что знает ответ на заданный самому себе вопрос.
Там, за остовом сгоревшего вертолета, чуть дальше по улице, возле перекрестка, где начинался отрезок скоростного шоссе, связывающий между собой русский и американский сектора освоения Ганимеда, он видел две плотно пригнанные друг к другу покатыми носами бронемашины с надписями на борту «Колониальная полиция». Люди хотели остановить нечто идущее со стороны американского сектора освоения, а не от процессорной станции, что находилась совсем в другой стороне…
Лада оказалась права, хотел он то признавать или нет. Люди бежали от крейсера, который уже запятнал себя дурной славой во время китайского кризиса. Они боялись. Не инопланетян, не монстров, не «зеленых человечков». Они боялись землян, своих собратьев, потому что четко представляли, чего можно ждать от тех, кто вообразил себя «гарантами мира во всем мире».
Человек, изо дня в день играющий в войну, не может оставаться нормальным. Он постепенно привыкает к оружию, как к вилке или ложке. Он начинает обращаться с ним неосторожно, потому как теряется острота ответственности и страшные поначалу вещи постепенно переходят в разряд обыденных…
Это Наумов, к сожалению, знал по собственному опыту… А вот откуда такой опыт у нее — судя по лицу, совсем еще молодой девушки?
«Так все–таки кто ты?» — хотелось еще раз спросить ему, но вместо этого он только пристально взглянул на Ладу, которая стояла напротив с задумчивым, почти отсутствующим видом, машинально и доверчиво опираясь на согнутую в локте руку Семена. Казалось, что ее мысли сейчас где–то далеко, не тут, а в глубинах собственной памяти, откуда как раз и начинался этот интуитивно воспринятый Наумовым и не свойственный ее возрасту жизненный опыт…
* * *
— Значит, так… — После очередного короткого совещания с Горманом настроение полковника не улучшилось, но он постарался не показывать это окружившим его людям. — Сергей… — обратился он к одному из пилотов, — по словам командира «Альфы», у нас есть еще как минимум два часа. Он наблюдает и за «Трумэном», и за районом процессорной станции. Патрик готов гарантировать это время, потому что к леднику только что ушли какие–то машины, доставленные с борта «Трумэна» на спускаемом аппарате. Если Кински решил нанести удар, то это произойдет не раньше указанного срока. Очевидно, он хочет убедиться, что там действительно не осталось никого в живых.
— Это что–то меняет? — уже без всякой надежды осведомился пилот.
— Да, — коротко ответил Наумов. — Я склонен поверить выводу Лады. Горман солидарен с нами, но не может помочь — в его распоряжении нет ни свободных пилотов, ни адекватных транспортных средств. Зато, как я понял, они у нас есть, верно?
— Что вы собираетесь делать, полковник?! — с дрожью в голосе осведомился Виктор. — Здесь в космопорту тоже есть герметичные помещения! — добавил он, с мучительной надеждой глядя на Наумова.
Наумов кинул на него взгляд, под которым Виктор съежился и отступил в сторону.
— Мне нужно знать, — обратился он к пилотам, — пойдете ли вы на добровольный риск? Я не могу приказать… хотя хотел бы!.. — не таясь, добавил он.
— Что нужно сделать?
— Поднять «Буран» на высокую орбиту. Я обязан хотя бы попробовать добраться до Кински. Он не выходит на связь, но если постучать к нему в дверь, то надеюсь, что он не сможет отказаться от разговора. — Наумов посмотрел на Сергея и добавил: — Если вам нужно посовещаться, то давайте, только прошу — недолго.
Пилот кивнул, поджав губы, и взял за локоть своего раненого товарища, отводя того в сторону.
Наумов, не зная куда себя деть, подошел к Ладе, стоявшей около пульта и глядевшей через выбитое окно на панораму разрушенного космопорта.
— Если ты сумеешь отсрочить запуск ракет, то, возможно, я успею добраться до ледника, — неожиданно произнесла она.
— Зачем? — Наумов с недоверием покосился на ее профиль. — Ты ведь ясно сказала, что не собираешься плясать под чью–либо дудку, — напомнил он.
— Я пойду туда, — упрямо ответила она, посмотрев на вшитый в рукав скафандра хронометр. — Отравленная атмосфера опасна для колонии так же, как и ракеты «Трумэна». Нет смысла ни препираться, ни скулить, проклиная свою судьбу. Да, я хотела плюнуть на все, но не получилось… — Она вдруг натянуто улыбнулась, в первый раз за все время их общения. — У меня свои понятия о жизни и смерти… — тихо добавила Лада, и прозвучавшее в ее голосе смущение вконец обескуражило Наумова. Он не мог взять в толк, что за чувства двигают ею…
— Хорошо… — скрепя сердце согласился он. — Я думаю, тебе бесполезно приказывать… но я прошу: если там действительно чуждая, враждебная жизнь — беги. Ты ведь не сбросишь со счетов эту возможность?
— Нет, не сброшу, — серьезно ответила она, и Наумов опять увидел, как пальцы Лады с силой впились в волокончатый материал приклада винтовки. — Я справлюсь. Я должна дать шанс тем, кто тут жил, — внезапно произнесла она.
Наумов пристально посмотрел на нее и вдруг, подчиняясь внутреннему порыву, спросил:
— Скажи, а тебе в жизни давали много шансов?
— Какая разница! — Она вновь попыталась улыбнуться, но на этот раз все получилось несравнимо хуже — лишь вздернулся краешек верхней губ. — Ты ничего не понимаешь… — вдруг тихо произнесла Лада. — Сам не бежишь и думаешь, что я такая же, как ты? Ошибаешься…
— Тогда почему?
— Тебе так важно это знать?
— Нет… извини. Это действительно твое дело…
Лада отвернулась, поискала глазами Семена, но не нашла его в разоренном помещении диспетчерской. Ей вдруг стало обидно и горько, что он исчез в самый неподходящий момент. Даже проститься не получится.
— Вот что… — произнесла она, обернувшись к Наумову. — Я возьму машину, на которой мы приехали. Если сможешь договориться с Кински, то постарайся убедить его не разрушать процессоры. Он болен. Он и его люди совершили невозможное, выполняя приказ. Не их вина, что космос сожрал их души. Это скорее их беда. Они мужественные люди. Постарайся это понять.
— Да, но…
— Если там действительно есть ксеноморфы, которые угрожают колонии, я попытаюсь их уничтожить… — прервала Лада его возражение. — Попробуй убедить в этом Джона Кински… Пойми, кто–то из нас двоих должен сделать это! — В голосе Лады прозвучала такая мука, что полковник едва не отшатнулся. — Я не умею убеждать… прости. Я умею только УБИВАТЬ! Значит, лететь тебе. А я пойду на ледник!..
Наумов хотел что–то ответить, но Лада резко развернулась и пошла к выходу. Она не хотела, чтобы он видел ее слезы.
Жизнь, как змея, вцепившаяся в собственный хвост, извивалась кольцом, оставляя небогатый выбор возможностей. Наумов просто не понимал это так ясно, как она. Его психику не ломали в подземных бункерах «Гага», его не учили мыслить категориями холодной логики, и, как у всякого нормального человека, его надежда умрет последней.
У Лады же в эти секунды не оказалось и этой милости, что дарит судьба обреченным.
Резко распахнув водительскую дверь внедорожника, она едва не стукнулась лбом о гермошлем сидящего за рулем человека.
Семен исподлобья взглянул на ее бледное лицо и вдруг с упреком произнес:
— Я не думал, что ты уйдешь, не попрощавшись.
* * *
Внедорожник стремительно мчался по бетонному покрытию автобана, пожирая километры. Мерный шелест покрышек отчетливо слышался в необычайной, глубокой тишине, что расплескалась по обе стороны серой дорожной полосы.
В салоне было тепло, но ни Семен, ни Лада не ощущали исходящих от отопителя токов воздуха, — забрала их шлемов были опущены, и оттого тишина вокруг казалась еще более глубокой, чем на самом деле, и какой–то личной, имеющей отношение только к ним двоим…
— Почему ты не остался? — наконец негромко спросила она, когда вслушиваться в тишину стало совершенно невыносимо.
Неизвестно, что она ждала услышать в ответ, но Семен не стал пожимать плечами.
— Не хочется последние минуты прожить трусом… — произнес он, не отрывая глаз от дороги, что летела под капот машины серой бесконечной лентой. — Не хочу ни задыхаться в убежище, ни скитаться по отсекам «Альфы» — на это у меня нет ни смелости, ни сил… — откровенно признался он. — Долгая агония среди обезумевших людей — это слишком для меня. К тому же я, как и ты, подвержен логике.
— В чем ты видишь логику?
— В твоих словах. Что бы ни таилось на леднике, ОНО пролежало там миллионы лет. Думаешь, ОНО было оставлено, чтобы поработить или уничтожить нас? Я не верю. В этом нет смысла. И в истерию по поводу ксеноморфов тоже. Я не настолько сошел с ума от страха, чтобы безоглядно принять на веру то, что какой–то организм, оттаяв из–подо льда, вдруг оживет и кинется убивать все вокруг… Такого не бывает. Мамонты, которых доставали из–подо льда на Земле, не бросались на палеонтологов — они были мертвее мертвого…
— Это космос, — напомнила ему Лада. — Возможно, там, среди льдов обнаружился след таких технологий, что нам и не снились. Что тогда?
— Тогда я пойму, зачем «Трумэн» преодолел бездну пространства. И буду первым, кто увидел это. Понимаешь, я не хочу участвовать в том, что ты назвала самоистреблением. Это слишком мерзко, с моей точки зрения. Ощущать собственную беспомощность перед обстоятельствами — что может быть хуже, если конец все равно един?
Его высказанные вслух мысли оказались настолько созвучны собственным ощущениям Лады, что она не нашлась, как можно ему возразить…
Вдали, у горизонта появились первые облака. Они клубились совсем невысоко над землей и казались совершенно непроницаемыми для глаза. Где–то там, за бесформенной, эфемерной грядой пряталась процессорная станция.
По показаниям спидометра до нее оставалось не больше пятидесяти километров.
* * *
Тупой, обтекаемый нос «Бурана» медленно приближался к серебристой, отражающей лучистую энергию броне американского крейсера.
Приборы обоих кораблей вели взаимный диалог на отведенных для компьютерной связи частотах. Автопилоты очень хорошо понимали друг друга. Между ними не стояло ни расовых различий, ни подозрительности, ни страха, чего нельзя было сказать о людях.
— Приготовиться! — резко приказал Кински в коммуникатор.
Джон сильно сдал за последние несколько часов.
Его парни лежали там, на холодной, мертвой земле, у самой границы льда, и бьющий со стороны ледника ветер засыпал их тела песком и пылью.
Он видел их… Отправленные в район процессорной станции автоматы разведки неторопливо ползли среди трупов, показывая страшные подробности гибели взвода. Из туманной дымки испарений медленно проступали контуры окоченевших в неестественных позах тел, за которыми тлело это проклятое зарево, освещая густой туман и заставляя Кински нервно ломать побелевшие пальцы.
Они искали два последних тела — Хогинса, компьютерного техника взвода, и лейтенанта Брогана. Кински знал, — как только он увидит последний труп, то уже ничто не остановит залпа ракет по этому проклятому месту. Он уничтожит источник этой внеземной заразы раз и навсегда. Пусть потом его осудят или вознесут на вершину воинской славы.
Мягкий толчок и резкий визг шлюзовых ревунов возвестил о том, что стыковочный узел «Бурана» вошел в соприкосновение с соответствующим механизмом на обшивке «Трумэна».
Джон вдруг поймал себя на мысли, что момент можно назвать историческим — впервые русский челнок стыкуется с боевым крейсером Соединенных Штатов.
У шлюза нервно замигали лампочки, отметив работу бортовых компрессоров, что нагнетали сейчас воздух в тесную переходную камеру, но прошло еще несколько томительных минут, прежде чем внутренний люк отъехал в сторону с резким, неприятным шелестом приводящей его в движение пневматики.
Кински обернулся, тяжелым взглядом уставившись на русского полковника, который, не считаясь с переданным по рации предупреждением, все же добрался до входных шлюзов его корабля. В глубине переходной камеры больше не было видно ни одной фигуры — очевидно, управлявший «Бураном» экипаж остался на борту челнока.
Двое офицеров, выступив из–за спины Джона Кински, быстро и сноровисто обыскали скафандр Наумова. Затем, выполняя заранее отданный приказ, они заняли свои посты по обе стороны стыковочного шлюза.
Кински кивнул полковнику и жестом указал на овальный люк, который вел в соседнее с предшлюзовой площадкой помещение.
— Что вам угодно, сэр? — холодно спросил Джон, остановившись подле ряда вмонтированных в стену дисплеев и слушая, как автопереводчик эхом повторяет его слова на русском.
Люк за спиной резко встал на место.
Наумов усталым движением отстегнул тяжелый гермошлем и пригладил короткий ежик седеющих волос.
Всю дорогу сюда он мысленно пытался представить свой разговор с Джоном Кински, прокручивал в мозгу какие–то штампованные фразы о человечности, ответственности офицера, взаимном сосуществовании… но сейчас в его сознании не осталось ничего — только сводящая с ума усталость…
Исподлобья взглянув на Кински, он внезапно увидел его таким, как интуитивно описала того Лада, — такой же безумно уставший, растерянный, но не допускающий мысли о растерянности, мужественный офицер, которому отдали приказ, и вот он сошел с ума, проиграв бессмысленную схватку с окружавшей его на протяжении многих месяцев пустотой… Он потерял своих людей, не смог четко исполнить приказ, но он не понимал, что, по сути, невиновен…
— Джон, там внизу — мои люди… У них тоже есть приказ… Дай им шанс, прошу… — Эти слова вышли как–то сами собой, и Наумов не знал, почему произнес именно их. Наверное, бездонная чернота расширенных зрачков Джона Кински подсказала ему — этот человек уже перешел ту грань, за которой адекватно воспринимаются угрозы или весомые аргументы.
Впрочем, командир «Трумэна», похоже, не хотел вообще воспринимать что–либо. — Кински с удивительным проворством предупредил его следующую фразу — выхватив автоматический пистолет, он просто приставил его ствол ко лбу Наумова.
— Ни слова больше, полковник, — ледяным тоном произнес он. — Просто посмотри сюда… — Он резко толкнул Наумова к экрану, где в фокус видеокамеры вплывал очередной труп.
Нет… Это был не труп!
Глаза Кински расширились, когда он увидел, что параллельно курсу разведчика через молочный клубящийся туман, сопротивляясь порывам ветра, бредут двое людей в белоснежных скафандрах.
Зарево над ледником вдруг вспыхнуло, резко увеличив свою яркость, и оттуда сквозь прорехи в молочно–малиновом мареве начали прорезаться абсолютно чуждые человеческому восприятию силуэты…
Они шли прямо на фигуры в скафандрах, протягивая к людям то, что с трудом можно было обозначить словом «руки».
Наумов вздрогнул и вцепился побелевшими пальцами в край приборной панели пульта.
Его зрачки медленно расширялись, наливаясь той же безысходной чернотой, что и у американского офицера.
Похоже, что ракетный удар по процессорной станции действительно был неизбежен, и все это время заблуждался именно он, а не Джон Кински…
25 августа 2029 года. Ганимед. Район процессорной станции по переработке атмосферы…
Граница тумана обозначилась первыми рваными клочьями невесомого, эфемерного кружева, которое нес резкий, порывистый ветер. Дорога сразу же стала непредсказуемой, и Семен машинально сбросил скорость, — прошла всего минута или две с того момента, как вокруг заскользили первые облачка, а он уже едва видел обочину.
Теперь мощный внедорожник еле полз по шоссе, освещая молочно–желтую мглу светом шести фар. Туман, несмотря на значительную скорость ветра, не только не редел, а, наоборот, сгущался, принимая причудливые, осязаемые формы.
Капельки конденсата, из которых состояли новорожденные облака, оседали на лобовом стекле машины, покрывая его тонкой полупрозрачной пленкой, с которой едва справлялись включенные на полную мощность стеклоочистители.
— Похоже, что скоро встанем… — мрачно предрек Семен, у которого вдруг начала кружиться голова. Он внезапно понял, что временами начинает терять ориентацию. Не видя окрестностей дальше вытянутой руки в любую сторону от машины, он уже не мог с точностью поручиться, едет ли он по прямой или ведет машину к какой–то из обочин.
— Спокойно… — Лада протянула руку, помогая ему удерживать руль в верном, по ее представлениям, направлении.
Машина резко вильнула в сторону, — вестибулярный аппарат Семена не согласился с ее мнением, — ему казалось, что ехать следует не туда, и в результате короткой борьбы за руль внедорожник снова резко вильнул, сошел с трассы, несколько раз подпрыгнул на кочках и покатил, уже не разбирая дороги, по бесплодной, каменистой пустоши…
— О черт!.. — Семен резко ударил по тормозам, когда из молочной пелены тумана в свет фар внезапно выскочил обугленный борт какой–то перевернутой набок конструкции…
Осев на подвеску, машина остановилась, не достав передним бампером каких–то сантиметров до обугленного остова десантного посадочного модуля.
Несколько секунд Семен сидел, вцепившись в руль, а потом медленно разжал пальцы.
— Могло бы быть хуже… — произнес он, не то пытаясь успокоить Ладу, не то оправдываясь перед самим собой.
Лада попробовала ободряюще улыбнуться, но за забралом ее гермошлема едва угадывались черты лица, так что Семен не смог заметить ее мимики…
Несколько секунд они оба напряженно молчали, пытаясь свыкнуться с плотной пеленой нездорового, желтого цвета, что окружила машину со всех сторон, облепила ее и, казалось, теперь желала просочиться внутрь, наплывая на стекла стремительными, деформирующимися прямо на глазах пластами и сгустками…
— Дальше пешком? — наконец спросил Семен, не без содрогания глядя на скупо освещенное фарами внедорожника, покореженное днище огромного спускаемого аппарата.
Лада кивнула, открывая дверь. Плывущий вокруг туман и на нее подействовал угнетающе, — она поняла, что БОИТСЯ его, но отчаянно боролась с собой, пытаясь не выдать охватившую ее робость. Потому и молчала.
Обогнув машину, Семен нашел ее руку.
— Пристегни, — попросил он, вложив в ее ладонь почти невесомый карабин своего страховочного фала.
С тихим щелчком крепление встало на место. Теперь они оказались связаны страховкой.
— Как будем двигаться? — Семен пытался оглядеться, но текущий мимо со скоростью ветра туман не давал никаких возможностей для ориентации.
— Обойдем модуль и будем идти по прямой, пока не выйдем к какому–нибудь строению станции, — предложила Лада, взяв его за руку. Семен не возражал, — наоборот, он был рад, что страховка не кажется ей надежным средством защиты от неожиданностей в этой вязкой, текучей мгле.
Ему казалось, что даже сквозь плотные оболочки скафандровых перчаток он чувствует дрожь ее пальцев.
Огибая потерпевший крушение модуль, они молчали.
Слова казались глупыми и неуместными в клубящемся мраке. Соединение рук и неровное дыхание обоих, слышимое через включенные коммуникаторы шлемов, выражало намного больше, чем могла передать речь…
Семен внезапно споткнулся обо что–то мягкое… Спину мгновенно прошиб холодный пот.
— Стой!.. — хрипло произнес он и, отпустив ладонь Лады, склонился над занесенным пылью бесформенным бугром.
Через секунду он понял, что ЭТО БЫЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЕЛО!..
Семен судорожно сглотнул, невольно озираясь по сторонам.
Они ехали сюда, внутренне готовясь увидеть нечто подобное, но все равно — первая встреча со страшной реальностью, подробности которой до сих пор милосердно укрывал туман, в буквальном смысле потрясла его…
— Мертвый… — Он провел дрожащими пальцами по забралу чужого гермошлема, открывая взору искаженные агонией черты.
Семен никогда не видел насильственную смерть так близко. Он ощутил дрожь, дурноту, страх — весь сонм острых и неприятных чувств, казалось, ринулся на него, вырвавшись из окружающего небольшой пятачок света густого тумана, который мгновенно превратился в его сознании в страшную, враждебную субстанцию, откуда пришло нечто, совершившее данное зверство…
— Отчего он умер?.. — дрогнувшим голосом спросила Лада, опускаясь на корточки. Ее правая рука до судороги в пальцах сжимала цевье снайперской винтовки.
— Не знаю… Сейчас посмотрю…
Превозмогая естественный страх и некоторую брезгливость, Семен стал осматривать труп, стряхивая с того пыль, песок и мелкие частички липкой черной грязи, которые абсорбировали пыль, превращая ее в вязкую, трудно удаляемую массу.
Он не находил ровным счетом никаких признаков насильственной смерти, пока его рука не коснулась груди скафандра.
— Посмотри сюда!.. — не веря собственным глазам, вскрикнул он, указав на два расположенных рядом пулевых отверстия. Выстрелы пробили грудную пластину скафандра точно посередине, словно тут поработал снайпер, но Семен понимал: их расположение — это скорее всего случайность.
— Огнестрельное оружие…
Лада не нашлась, как прокомментировать это страшное и неприятное открытие. Откровенно говоря, исходя из скупых сведений о трагедии на леднике, она ожидала встретить тут что угодно, например, следы когтей на обезображенных телах, но только не аккуратные дырочки входных пулевых отверстий, обагренные по краям запекшейся кровью…
Следующий труп попался на их пути через сто–сто пятьдесят метров от первого.
— Дьявольщина какая–то!.. — не зная, как выразить свои эмоции, выругался Семен, глядя на пулевое отверстие в забрале гермошлема, окруженное мелкой сеточкой трещин.
Третий найденный ими труп имел тот же самый вид, за исключением разве что количества огнестрельных ран — человека прошило очередью из автоматического оружия, а за несколько шагов от него виднелась свежая воронка от попадания ракеты. Дно воронки все еще слегка дымилось, а по краям оказались разбросаны фрагменты обугленной экипировки и несколько покореженных металлических листов от разорванного взрывом защитного кожуха какого–то устройства.
Будь они на Земле, Семен без колебаний бы сделал вывод, что тут шел ожесточенный бой между двумя группами хорошо вооруженных людей…
Но беда заключалась в том, что они все еще пребывали на Ганимеде, где не могло оказаться никаких вооруженных отрядов, кроме того взвода, что был десантирован в район процессорной станции с борта «Гарри Трумэна»…
Все это сильно смахивало на сумасшествие, помешательство, и Семен вдруг подумал о том, что еще не готов делать какие–то далеко идущие выводы. Встретившись взглядом с Ладой, он понял — она думает о том же, о чем и он…
Куда ни глянь, везде угадывались следы, нанесенные ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ оружием, и никаких признаков тех самых чужеродных организмов, на которых настаивал Джон Кински.
Ничего — ни самих нечеловеческих тел, ни их фрагментов, даже намека в виде следов, отпечатков, царапин от когтей, все попавшиеся им на пути трупы выглядели совершенно одинаково — они были ЗАСТРЕЛЕНЫ…
Разогнувшись, Семен опять попытался оглядеться вокруг и на этот раз действительно увидел в нескольких метрах от себя куполообразную стену какого–то приземистого здания.
— Это, наверное, диспетчерская, — интуитивно предположил он, чувствуя, что в любом случае недалек от истины — строений внутри периметра процессорной станции было не так уж и много.
Лада кивнула, с явным усилием оторвав взгляд от обезображенного автоматной очередью человеческого тела.
— Пойдем… — сказала она, крепко сжав руку Семена в своей ладони, словно ей было жизненно необходимо ощущать рядом с собой его присутствие…
Собственно, так оно и было. Не произнося никаких слов, не обмениваясь мыслями и мнениями, в эти роковые секунды их души сближались с невероятной стремительностью, будто густой, ядовито–желтый туман сначала растворил их в себе, а потом смешал воедино и разделил обратно…
…Впереди внезапно проявилось пятно белого света. Еще через пару шагов свет обрел четкие контуры, превратившись в укрепленный над входом в купол фонарь, который направленным лучом освещал вскрытую кем–то панель управления, через которую можно было отдавать команды автоматике шлюза.
Лада огляделась вокруг, но ветер, несущий мимо длинные полосы густого тумана, не позволял что–либо разглядеть вне освещенного фонарем круга. Вокруг по–прежнему царили плотные сумерки.
Пока она озиралась, пытаясь обнаружить неведомую им опасность, Семен склонился над вскрытой панелью. Отпустив руку Лады, он полез внутрь обнаженных электронных схем. Спустя секунду оттуда ударил сноп искр, резко щелкнул сработавший электромагнит, и массивный внешний люк купола начал открываться, уползая в сторону.
* * *
Внутри купола оказалось почти так же темно, как и снаружи. Где–то высоко под потолком скупо светила одинокая аварийная лампочка, да еще статичные, недобрые огни на многочисленных пультах управления и приборных досках разгоняли полумрак, наполняя помещение смутными, неясно очерченными тенями…
«Как в Новый год в темной комнате от разноцветных гирлянд на елке…» — внезапно подумал Семен. Воспоминание детства, такое же смутное, как и тени вокруг, вынырнуло из глубин подсознания помимо его воли, поразив воображение кажущейся неуместностью…
А что тут было правильным и уместным?
Внезапно в тишине купола раздался посторонний, ударивший по натянутым как струна нервам звук — то был хриплый, едва слышный стон:
— Help… me.
Семен почувствовал, как напряглась Лада, но он знал английский и потому придержал ее руку, когда она попыталась вскинуть оружие.
— Подожди…
Его самого было впору спасать от того запредельного, нечеловеческого напряжения, что сжимало разум стальным обручем страха, но он все же нашел в себе достаточно мужества, чтобы самому пойти вперед, в расцвеченный контрольными огнями сумрак, туда, откуда до его слуха донесся этот едва слышный хрип.
Из–за центрального пульта управления действительно торчала чья–то нога в мягком скафандровом сапоге.
Семен присел и осторожно заглянул за выступающую консоль.
— Лада, иди сюда, скорее! — секунду спустя позвал он.
Людей оказалось двое. Тот, кто лежал внизу, очевидно, тащил навалившееся сверху тело на себе, покуда мог ползти. На полу под ними натекла липкая лужа уже начавшей подсыхать крови.
Стон повторился, но он уже не нес в себе никакой связной мольбы.
— Давай вытащим их… Осторожнее…
Вдвоем им удалось приподнять бессознательное тело и перенести его в установленное неподалеку операторское кресло.
Лада принялась осматривать его, но скафандр незнакомца оказался так щедро заляпан смешавшейся с пылью кровью, что она никак не могла понять — куда того ранило.
Семен, ни слова не говоря, метнулся назад.
Второй человек, что лежал на полу, похоже, пришел в себя за те секунды, что потребовались им для переноса первого тела.
Прыгающий в его ослабевших руках ствол автоматического пистолета не оставлял в этом никаких сомнений.
— Не подходи… — едва слышно прохрипел он на английском.
— Спокойно! — В этот миг Семен удивился сам себе. Он никогда не считал, что способен смотреть в черный зрачок ствола и при этом еще и соображать, быстро и ясно, будто из души испарился гнездившийся там всего минуту назад страх, а в кровь кто–то подбросил добрую порцию стимулятора… — Спокойно… — повторил он, стараясь как можно внятнее произносить английские слова. — Вы только что просили о помощи! — напомнил он.
Этот человек тоже был в скафандре. Забрало его шлема оказалось разбито, и из–под нависающего над бровями обода на Семена смотрели горящие глаза. Губы человека растрескались, словно у того был жар.
— Мне плохо… — внезапно простонал он, бессильно уронив руку с оружием. — Боже, как мне плохо!.. — Он вдруг повалился на бок и забился в конвульсиях. — Проклятый газ… Я отравился… — судорожно выдавил он в промежутке между душившими его спазмами…
Не рассуждая больше, Семен шагнул за пульт, подхватил грузное, бьющееся в конвульсиях тело и поволок его к центру отсека, под тусклый свет единственной лампы.
— Помогите… — опять теряя сознание, прохрипел человек, судорожно выгибаясь, когда очередной спазм пытался освободить его желудок от давно отсутствующего там содержимого.
— Что с ним? — резко спросила Лада, на секунду оторвавшись от своего жуткого занятия. В ее застывшей на весу руке оказался зажат окровавленный тампон, которым она обрабатывала обнаруженную наконец рану на плече пострадавшего.
— Погоди… — отмахнулся от ее вопроса Семен, озираясь по сторонам в поисках какого–то конкретного предмета. — Я знаю, что делать! — заверил он, кинувшись в дальний угол операторского отсека
Отравление непереработанными газами продолжавших таять ледников было одной из постоянных угроз, что висели над жителями колонии словно дамоклов меч… Семен действительно знал, что нужно делать. Здесь, у самых процессорных станций такая опасность была наиболее реальной, а потому каждое помещение обязательно должно было снабжаться специальными аптечками первой помощи при отравлениях.
Он не ошибся в своей уверенности. Продолговатый серебристый цилиндр с преувеличенно большим красным крестом на выпуклой поверхности оказался закреплен на стене около ручного огнетушителя. Вырвав его из захватов, Семен бегом вернулся к стонущему на полу солдату.
Бесцеремонно перевернув того на живот, он надавил коленом на спину пострадавшего, задрал его голову, другой рукой сорвав замки покалеченного гермошлема, и, отшвырнув помятый шлем в сторону, плотно прижал тупой конец цилиндрической аптечки к обнажившейся шее задыхающегося от конвульсивных спазмов бойца.
Раздалось несколько характерных щелчков, потом на аппарате первой помощи заморгали огоньки, и вновь раздались щелчки, но уже более приглушенные и мягкие, — это в оголенную шею впивались наконечники иньекторов.
Через несколько минут тело безвольно обмякло, и на всех оголенных участках кожи вдруг начали обильно проступать крупные бисеринки пота.
Семен осторожно отпустил голову, перевернул потерявшего сознание человека на спину и, убедившись, что тот дышит, обернулся к Ладе.
— Что у тебя? Давай помогу! — не узнавая собственного осипшего голоса, произнес он и тут же осекся — Лада беззвучно плакала, машинально комкая в пальцах испачканный кровью бинт.
По ее лицу катились слезы, а губы беспомощно кривились оттого, что она пыталась задавить подкатившие к горлу рыдания…
— Он умер… — наконец сумела выдавить она и резко отвернулась, не в силах больше смотреть на распростертый в кресле труп.
Семен молча подошел сзади и обнял ее за плечи. На единственном работающем экране продолжала клубиться враждебная, ядовитая мгла…
* * *
— Спроси, как его зовут?
Лада стояла в стороне от кресла, куда Семен усадил пришедшего в сознание незнакомца. С того момента, как они проникли в купол, прошло около пятнадцати минут.
Боец в разодранном скафандре, к которому присохла уличная грязь и чья–то кровь, сидел абсолютно безвольно, словно одетый в экипировку манекен, и лишь глаза и губы жили на его мертвенно–бледном лице.
Глаза настороженно следили за Семеном, который обернулся, чтобы перевести вопрос Лады, а губы спасенного мелко дрожали, выдавая дикий, пожирающий того изнутри страх…
— Как тебя зовут? — Семен не имел никакого опыта общения с ранеными, насмерть перепуганными людьми и справедливо нервничал.
— Хогинс… Марк Хогинс… — еле выдавил оползший в кресле боец — Компьютерный техник взвода… — спустя некоторый промежуток времени добавил он и скосил глаза на Ладу. Дыхание спасенного все еще не пришло в норму — он дышал часто и прерывисто, словно никак не мог насытиться чистым воздухом помещения…
— Что здесь случилось? — Семен старался говорить штампованными, заученными английскими фразами, чтобы его собеседник наверняка понял их смысл.
— Вы… русские?.. — внезапно напрягшись, спросил Марк.
— Да, — односложно ответил Семен, сопроводив ответ выразительным взглядом. — Это проблема? — все же уточнил он после некоторого колебания. Его покоробила сама постановка такого вопроса в дикой, неуместной ситуации, когда всей колонии грозила гибель, но Хогинс, похоже, не понимал этого… Его ожившие глаза лихорадочно метались между лицами своих спасителей, словно он пытался прочесть в них ответ на какой–то свой вопрос.
— Семен, скажи ему, что мы на одной стороне… Пусть успокоится…
Пока он переводил, Лада обвела взглядом помещение диспетчерского отсека, наткнулась им на укрытый брезентовым полотнищем труп лейтенанта Военно–космических сил США, и в чертах ее лица что–то дрогнуло, губы горько искривились, будто она уже пришла к какому–то страшному для себя выводу, но хотела убедиться, что дела обстоят именно так…
Если бы Семен знал, что в эти жуткие, трагичные, напряженные минуты, когда их жизни висели на волоске от смерти, его спутница вспоминала Землю, ЕГО ДОМ, родителей и вновь переживала то свое ощущение, когда поняла, что шла, следуя слепому стечению обстоятельств, без воли, без разума, без потребности ПОНИМАТЬ, что делает…
Она знала, что никогда не расскажет ему, как едва не смела всю его семью, перечеркнув несколько жизней, одним выстрелом… Не расскажет… Но и забыть это было выше ее сил… Слишком похоже складывалась ситуация, и слишком свежо оказалось воспоминание о том, сколько можно сломать, механически выполняя чей–то приказ, а потом уже не будет ни сил, ни возможности собрать осколки разбитого вдребезги, как ни пытайся…
— Что здесь произошло? — прорвался в сознание Лады голос Семена, произносящий эту фразу на чужом языке вот уже в третий раз.
Лицо Хогинса напряглось. Очевидно, он все еще пытался провести внутреннюю информационную границу, за которой, по его мнению, начиналось разглашение военной тайны и предательство национальных интересов своей страны.
В этой борьбе проиграла страна.
Хогинс слишком хотел жить, чтобы молчать, упрямо поджав губы.
— Нас послали сюда изъять какой–то древний объект, что вытаял из–подо льда в этом районе, — срывающимся голосом признался он.
— Что за объект? — присев на корточки подле кресла, уточнил Семен.
— Не знаю… — мучительно выдавил Хогинс. — Я всего лишь рядовой, компьютерный техник… понимаете?
Семен кивнул.
— Понимаю. Но сейчас нам важно знать все, что знаешь ты.
Губы Марка дрогнули и искривились.
— Они напали на нас… — порывисто ответил он. — Это было страшно… — Его бледные черты внезапно исказила мука каких–то близких воспоминаний. — Броган… Шеборт… все… все погибли!!! — Он вдруг попытался порывисто вскочить, будто только сейчас до него окончательно дошел страшный смысл собственных слов, и несколько секунд сидел, подавшись вперед и напряженно вцепившись обеими руками в заляпанные кровью подлокотники кресла, пока накатившая вновь слабость не заставила его рухнуть обратно…
— Я не могу больше… — внезапно простонал он.
— Успокойся… — Тон Семена был тверд, но не убедителен. Он просто не знал, что делать дальше. Они пришли сюда в надежде на какую–то роковую ошибку, устранение которой еще может спасти колонию, и что?!. Что они увидели?!. Трупы людей и единственного, находящегося на грани безумия очевидца!
— Кто напал на вас? — предупредив вопрос Лады, спросил Семен.
Глаза Хогинса подернулись мутной поволокой.
— Какие–то твари… Я не могу описать их… Я не хочу вспоминать об этом! — вдруг истерично выкрикнул он. — Мы должны убираться отсюда… Пусть за нами пришлют модуль! — внезапно взмолился он, словно не понимал, что не во власти спасших его людей распоряжаться челноками с борта «Трумэна».
— Ваш командир не отвечает на вызовы, — мрачно осведомил его Семен. — Он считает, что весь десант погиб и собирается стереть с лица земли это место.
Хогинс на секунду умолк, переводя свой помутившийся взгляд с Лады на Семена и обратно.
— Спроси его, было ли у этих, как он выражается, «тварей» какое–то огнестрельное оружие? — попросила Лада.
Семен кивнул, переводя ее вопрос на английский. Глаза Марка удивленно выпучились.
— О чем вы говорите?! — взорвался он. — Какое оружие?! Вы бы видели их, они… они… ужасны!
— Он спрашивает, что за оружие ты имеешь в виду… — прокомментировал Семен, но Лада, очевидно, сама догадалась о смысле реакции Хогинса.
— Я имею в виду вот это! — с внезапной жесткостью в голосе резко ответила она, откинув полог брезентового полотнища, которым они с Семеном укрыли труп лейтенанта Брогана.
Марк искоса посмотрел на труп и хотел отвернуться, но Лада неожиданно схватила его за шейное кольцо скафандра, заставив смотреть на безуспешно обработанные ею пулевые отверстия в теле лейтенанта.
— Кто сделал вот это? Пришельцы?
Семен едва успевал переводить этот жестокий, сумасшедший диалог.
— Нет! Нет!!! — пытаясь вырваться, хрипел Хогинс. — Я не знаю! Они просто шли, тянули к нам свои руки! Это было ужасно, поверьте! Я не знаю, кто начал стрелять… Отпустите меня… Ради бога… Я не могу больше!
— Отпусти его!
Лада посмотрела на Семена, потом медленно разжала пальцы и отошла в сторону.
Все это выглядело дико… неправильно… жестоко, и в то же время Семен, на которого внезапно обрушился поток новых и страшных впечатлений, никак не мог отделаться от чувства, что и они, и те, кто погиб тут, и бессильно уронивший голову на ладони Марк Хогинс — все они идут по какому–то заранее предопределенному кругу…
— Я не смог попасть ни в одного из них… — внезапно произнес в наступившей тишине Марк. — Я хотел, но не мог…
— Почему? — резко обернувшись, спросил Семен.
— Их не убить… Они… Они как будто состоят из этого проклятого тумана!
— А вы пытались НЕ УБИВАТЬ их? — Голос Лады прозвучал совершенно глухо. — Чем они спровоцировали атаку? Они напали? Разрушили что–то на станции?
Лицо Хогинса побледнело еще больше, когда Семен дословно перевел ему вопрос.
— Я не видел… — упрямо ответил он. — Но если не они, то кто убил всех?! — внезапно вскинув голову, выкрикнул он. — КТО?!
— Страх, — ответ Лады прозвучал как некий осмысленный, страшный вердикт.
Семен почувствовал, как к нему возвращается ледяной озноб, когда он переводил Марку ее лаконичный, ответ.
— Скажи ей, если она такая крутая, пусть пойдет и посмотрит сама! — уже не владея эмоциями, выкрикнул Хогинс. — Пусть посмотрит в глаза СВОЕМУ СТРАХУ!
И тут же, не дождавшись перевода, он вдруг затравленно обмяк, умоляюще посмотрев на Семена:
— Нет… Ради бога, не уходите!.. Не бросайте меня тут!.. Я не вынесу больше!..
* * *
Сколько раз за короткую жизнь судьба загоняла ее в тупик? Лада не могла и не хотела отвечать на этот вопрос. Помнить, считать и копить собственные потери не входило в ее привычку, да и накапливалось их так много, что ни одна здоровая память не стала бы хранить в себе отстой таких воспоминаний.
Воспоминаний, из которых на протяжении многих лет складывалось ее понимание жизни…
Мрак, освещенный лишь двумя вспышками света. Источником одной был Антон… Второй — Семен и его семья.
Слишком мало, чтобы любить людей? Слишком ничтожно, чтобы добровольно подвергаться риску, страдать, а быть может, умереть?
А велика ли была она сама для Антона Петровича Колвина? Для Семена, который выбрал место рядом с ней в кабине внедорожника, поменяв его на призрачную, но — НАДЕЖДУ — спастись, покинув Ганимед на стартовавшем челноке?
Она обернулась, посмотрев на него влажными от непрошеных слез глазами.
Где проходила черта, за которой остался затравленный жизнью зверек и началась та Лада, что ТАК смотрела сейчас на человека, которого знала в общей сложности всего несколько дней, но который уже стал ей дорог, как никто из живущих?
Возможно, этот рубикон был перейден в руинах старого блокпоста в Таджикистане? Или в тот момент, когда она выскользнула из дверей дома Семена, так и не произведя рокового выстрела?
Лада не знала, и, собственно, сейчас для нее не были важны рубежи и даты, важным оставалось другое: она научилась МЫСЛИТЬ, оценивать свои и чужие поступки, а не просто плыть, предоставив себя слепому течению обстоятельств. В этом была ее сила и ее слабость, но, так или иначе, она хотела пройти свой путь до конца, и это был сознательный выбор.
Разумом она не верила в то, что случившееся тут непоправимо. Слишком сильный страх рождал в душах людей этот текучий ядовитый туман. Слишком сильно оголял суть некоторых МАШИНАЛЬНЫХ реакций человека на возникающие обстоятельства.
«ПОЗНАЙ СВОЙ СТРАХ», — кинул ей в лицо раненый американец.
«ПОЗНАЙ ГЛУБИНУ СВОЕГО СТРАХА, — И ВЫЖИВШИЙ ПУСТЬ ПОЛУЧИТ ВЕЧНОСТЬ», — так было написано на камне у входа в один из древних мавзолеев на далекой Земле… Наверное, древний каменотес, чья рука высекла эти слова, не понимал, сколь глубок заложенный в них смысл…
И тот компьютер, с чьего ДВД–привода была закачана в ее мозг эта фраза, тоже не осознавал ее смысл — он делал только то, что ему было предписано.
Лада вздрогнула, ощутив, что уже слишком долго стоит и смотрит в глаза Семена, а он, не отрываясь, — в ее глаза.
Раненый Хогинс беспокойно заворочался в кресле.
Он–то точно не понимал сути происходящего.
* * *
— Послушай, Марк… — Семен старался говорить спокойно, но получалось это из рук вон плохо — голос все равно дрожал, выдавая, сколь сильно напряжены его нервы. — «Гарри Трумэн» не отвечает на наши вызовы, но, быть может, ответит на твой. Постарайся связаться с Кински, пусть он пришлет сюда модуль.
— Куда вы собрались идти?!. — обессиленно осведомился Марк.
— К тому объекту на леднике…
— Это безумие!
— Марк, пойми… ставки слишком высоки, и тут не играет никакой роли, кто придет первым: Америка или Россия… — ответил ему Семен. — Если ты поймешь смысл слова «нечеловеческий», то ты сможешь признать и то, что все мы оказались в одной лодке, без расовых различий, государственных границ и других вековых условностей… — Семен говорил и успокаивался одновременно. — Мы видели то, чего не смог увидеть ты, мы видели, отчего погиб твой взвод… Там нет людей, убитых не из стрелкового оружия.
— Это ничего не значит… — хрипло прервал его Хогинс. — Не ходите туда… Давайте вместе уберемся отсюда, и пусть мой корабль бомбит это место. Прошу!..
Вместо ответа Семен вложил в дрожащую ладонь Марка сложенный вчетверо бумажный листок.
— Передай это полковнику Наумову, если он будет на борту «Гарри Трумэна». Если нет — то своему командиру.
— Что это?
— Гипотеза, которую мы хотим проверить… Единственное разумное объяснение творящемуся здесь бреду и тем фигурам, что видели в тумане бойцы твоего взвода…
Хогинс хотел что–то сказать, удержать двух русских безумцев, но Семен, словно предвидя это и не желая больше расходовать свою пошатнувшуюся решимость на бесполезный спор, просто хлопнул его по плечу и, не оборачиваясь, пошел к внутреннему люку купола, у которого ждала его Лада.
Только когда запор шлюза щелкнул, Марк понял, что так сильно беспокоило его в их уходе.
Снайперская винтовка Лады, что осталась стоять, прислоненная к пульту, на котором злобно горело с десяток красных сигналов, свидетельствующих о перегрузке и отключении внешнего кольца процессоров переработки.
Теперь колонию могло спасти только чудо…
Чудо, в котором он уже не хотел принимать никакого участия.
* * *
Мрак снаружи, казалось, сгустился еще больше, — на Ганимеде наступал вечер, но зато ветер заметно стих, его порывы уже не были такими неистовыми, как час назад.
Теперь молочно–желтый туман не тек мимо, расслаиваясь на длинные полосы, — он почти застыл, клубясь, свиваясь в тяжелое кружево колонн, образуя странные, гротескные фигуры.
Ледник наконец начал выдыхаться. Серая пленка мусора, камней, пепла и прочих минеральных включений укрыла его поверхность непроницаемым для лучей искусственного солнца панцирем, сведя процесс новообразования атмосферы к редким столбам молочно–желтых гейзеров, что тут и там били из–подо льда… Изредка почва под ногами едва ощутимо колебалась — это изнутри многотонных глыб льда прорывался образовавшийся там газ.
От диспетчерского купола в сторону ледника все еще тянулось несколько прочных мономолекулярных тросов, но в отсутствие шквального ветра в них внезапно отпала необходимость, и Семен с Ладой просто пошли вдоль одного из них, придерживаясь направления на ледник, будто следуя нити Ариадны, что вела в самый центр лабиринта, а не прочь из него, как то предполагала легенда…
Первые несколько минут из савана испарившихся газов им навстречу выплывали лишь страшные подробности разыгравшейся тут меньше суток назад трагедии.
На тела людей нельзя было смотреть без содрогания и боли, но и помочь им тоже уже было невозможно…
Проходя мимо пятого или шестого бойца, которого автоматная очередь отшвырнула на спину, заставив широко раскинуть руки и выронить валявшуюся тут же «АР–20», они внезапно увидели, как впереди, на леднике желтый туман резко изменил свой цвет — там вспыхнуло малиновое зарево, мгновенно, до неузнаваемости изуродовав клубящуюся мглу, к которой уже начали привыкать и глаза, и психика…
Свет, исходящий от ледника, оказался настолько силен, что в нем терялись, блекли лучи плечевых фонарей скафандров…
Словно над Ганимедом внезапно зардел кровавый рассвет нового, неурочного дня…
— Назад!.. — резко произнес Семен. — Давай отойдем назад!
Лада не стала спорить, хотя не поняла, зачем это нужно, — ведь они решили идти до конца, до самого источника этого призрачного, нечеловеческого света.
Отступив на несколько шагов, они увидели, как зарево вдруг вспыхнуло ярче и… погасло!
— Ты понимаешь что–нибудь?
Вместо ответа Семен отпустил ее руку и в несколько шагов поравнялся с тем местом, с которого они в первый раз увидели малиновый свет.
Зарево над ледником вспыхнуло с новой силой.
Шаг назад…
Погасло!
Семен повернулся к Ладе. Его лицо за прозрачным забралом шлема казалось бледнее обычного.
— Автомат, — вдруг хрипло произнес он. — Где–то здесь проходит граница окружности. Радиус действия его сенсоров, понимаешь?! Что бы там ни скрывалось на леднике, ОНО обладает автоматическими системами поиска и включается, только когда в радиус их действия попадает движущийся материальный объект!..
Лада кивнула, взяв его за руку. Наличие сенсоров еще не говорило в пользу того, что предмет безобиден. Туман не рассеялся, и трупы людей вокруг не исчезли. Ближайшее тело находилось от них всего в двух или трех шагах, как раз там, где должна была проходить граница этого незримого круга…
— Не торопись… — предостерегла она, сильно сжав его руку. — Давай предоставим первый ход им…
Семен не мог не согласиться с ее логикой.
Прошло несколько наполненных тишиной, зловещих минут, прежде чем внутри гермошлема Семена сдавленно пискнул зуммер.
— Идут!.. — хрипло выдохнул он.
— Это не оттуда! — вздрогнув, ответила Лада, на крошечном дисплее которой тоже появился отчетливый сигнал от движущегося к ним предмета.
Только он приближался не со стороны ледника, а от оставленного ими купола!
— Может, это Марк?
— Нет… — без колебаний ответила Лада. — Сигнал слишком слабый для человека… Что–то небольшое…
Им не пришлось теряться в догадках — в поле зрения внезапно вплыл неясный, смазанный туманом контур, больше всего похожий на медленно ползущую черепаху…
— Это какой–то робот!.. Но откуда он тут взялся?! — с удивленным облегчением спросил Семен, глядя, как механизм ворочает двумя укрепленными в специальных гнездах объективами видеокамер.
— Думаю, что он с борта «Трумэна», — ответила Лада. — Помнишь, Горман говорил Наумову, что Кински отправил сюда какие–то поисковые машины?
— Значит, сейчас они видят нас? — спросил Семен, присев на корточки перед объективами камер. — Привет! — Он приблизил свое лицо к фокусу объектива, заметив, как от этого движения сужается диафрагменный зрачок камеры. — Если вы меня слышите…
— Семен!!!
Голос Лады прозвучал так, что кровь заледенела в его жилах.
Медленно повернув голову, он увидел ЭТО…
ОНИ шли со стороны ледника.
В красном свете их контуры четко проступали сквозь клубящуюся мглу, словно этот свет был предназначен именно осветить, выделить, подчеркнуть бредущие в тумане фигуры.
Как будто тот, кто писал сценарий грядущих событий, мог предвидеть все, до мельчайших технических деталей этой сцены и приложил максимум усилий к тому, чтобы ОНИ были замечены…
Первым прямо на Семена и Ладу двигалось некое инсектоидное существо, внешне похожее на огромного паука. Его конечности, затянутые в отвратительный для человеческого взгляда, влажный от конденсата темно–коричневый хитин, размеренно двигались, перемещая небольшое, покрытое выпирающими сегментами панциря тело на высоте двух с половиной метров. Именно оттуда на людей смотрели два выпуклых, немигающих фасетчатых глаза, под которыми отвратительно двигались влажные, тошнотворные жвалы…
Семен, который все еще сидел на корточках, вдруг понял, — еще секунда, и он сойдет с ума.
Что бы там ни говорил его разум, но Марк оказался тысячу, миллион раз прав — ЭТО БЫЛО ЧУДОВИЩНО…
Его психика отказывалась воспринимать это страшное создание. А когда оно внезапно остановилось и начало поднимать переднюю пару своих членистых многосуставных конечностей в сторону двух оцепеневших людей — Семен не выдержал.
Его рука метнулась к оброненной мертвым бойцом «АР–20»…
Семен бы выстрелил — он готов был разрядить весь магазин автоматической винтовки в это отвратительное создание, которое пришло в их мир, чтобы…
Закончить роковую мысль, а вместе с ней и движение соскользнувшего на спусковую скобу оружия пальца ему не дала Лада.
— Отойди! — закричал Семен, но она не слышала или же не слушала его. Блокировав биссектрису[5], Лада сделал первый шаг навстречу монстру. В ее руках не было ничего — они оказались подняты вверх и развернуты ладонями к жутким фасетчатым глазам твари…
Сказать, что ей не было страшно?
Глупо. Она боялась так, что от нервного перевозбуждения дрожала каждая мышца ее тела…
Ужас захлестывал ее, сминая рассудок, словно многотонный каток, случайно наехавший на хрупкую пластиковую игрушку…
Тогда зачем она пошла вперед, демонстрируя свои пустые ладони, в то время, как один вид этой твари говорил, кричал о том, что между ними не может возникнуть никакой общности — только страх, отвращение и инстинктивное неприятие чуждых человеку форм?..
Лада не могла этого объяснить.
Просто она готовилась к чему–то подобному. Она ХОТЕЛА шагнуть навстречу своему ужасу, и сейчас, когда внезапно отказал оцепеневший от пристального взгляда двух фасетчатых глаз разум, тело продолжало идти…
Семен отшвырнул винтовку и бросился к ней.
— Лада! Остановись!!!
Было поздно.
Конечность твари, поднятая вверх в непонятном, но угрожающем жесте, резко опустилась и…
Она прошла сквозь заледеневшую от ужаса Ладу, не причинив ей никакого вреда, словно действительно оказалась не больше чем сгустком тумана, фантомом…
Ноги девушки подкосились, и тело в скафандре начало безвольно оседать на мертвый прах отложений, что толстым слоем покрывал язык древнего льда.
Семен подхватил ее, сел на землю, пытаясь заглянуть внутрь шлема через выпуклое стекло забрала, ударился об него своим, заметив лишь ее плотно сжатые, побелевшие губы, а инсектоидное существо, что возвышалось над ними, вдруг начало таять, терять свои очертания…
Словно оно уступало место другим, совершенно невозможным с точки зрения земной эволюции контурам, что прорезались сквозь алый туман, двигаясь по направлению к людям.
Губы Лады дрогнули, пытаясь что–то сказать, но для Семена было достаточно и этого легкого движения, чтобы он понял — она жива! Смертельно напугана, но жива!
— Молчи… Не волнуйся, все хорошо! Ладушка, милая, они действительно фантомы!.. — горячо шептал он, прижимая к себе ее безвольное тело, словно хотел спрятать ее, укрыть от надвигающихся со всех сторон фигур.
Они шли, протягивая к ним руки, и вдруг распадались, таяли, исчезали в воздухе, как только кому–то удавалось коснуться человека и взглянуть в его глаза…
Семен продолжал инстинктивно закрывать собой Ладу.
Он смотрел в их нечеловеческие черты, и страх, который он познал, уходил, растворялся в тумане вместе с исчезающими, призрачными фигурами…
Только сияние в центре ледника разгоралось все ярче, словно над Ганимедом действительно происходил фантастический восход нового солнца…
* * *
В центре ледника ветер отсутствовал полностью.
Остановившись на краю внушительного углубления, которое протаяло во льду, повторяя контур лежащей на дне конструкции, Семен и Лада смотрели вниз, наконец увидев то, что едва не уничтожило первую в истории внеземную колонию людей.
Предмет не выглядел каким–то фантастическим. Это был сияющий параллелепипед с небольшим вздутием на верхней плоскости, которое пульсировало, испуская тот самый призрачный малиновый свет.
Фантомы исчезли, будто их и не было.
— Спустимся? — спросил Семен, оглянувшись на автомат с борта «Гарри Трумэна», который тащился вслед за ними, настойчиво фиксируя происходящее.
Лада кивнула, сжав его руку.
* * *
С борта «Трумэна» действительно наблюдали за разворачивающимися внизу событиями.
Больше того, на борту военного крейсера случилось нечто невероятное — люди собрались подле большого экрана, образовав самую настоящую толпу, в которой русские смешались с американским экипажем, офицеры с рядовыми, — сейчас действительно стерлись все различия, и автопереводчик отчаянно захлебывался, переводя многоголосицу мнений.
У самого экрана стояли Наумов и Кински.
— Что они делают?! — Джон подался к экрану, когда две фигуры в скафандрах начали спуск в своеобразную воронку, окружавшую объект.
— Сейчас увидим… — ответил Наумов, который переживал не меньше своего американского коллеги. — Если этот предмет — устройство для первого контакта, то оно должно как–то отреагировать на их приближение! — предположил он.
И оно отреагировало.
Только совсем не так, как то могли предполагать люди…
Две фигуры в скафандрах спустились на самое дно воронки, потом подошли вплотную к светящемуся артефакту, верхняя грань которого оказалась выше макушек их гермошлемов, и кто–то из них двоих, — кто именно, невозможно было понять, — протянул руку к вертикальному борту предмета.
В следующий момент очертания сияющего параллелепипеда внезапно задрожали, смазались, словно по его поверхности пробежала темная рябь, затем последовала ослепительная вспышка и…
Передающие видеокамеры автомата на мгновение ослепли, а когда к ним вернулась чувствительность, то на дне воронки уже не было ничего — ни странного светящегося предмета, ни людей, только во льду остался четкий прямоугольный отпечаток глубиной в несколько метров…
— Они исчезли! — потрясенно выдохнул Джон Кински.
В забитом до отказа людьми отсеке американского крейсера повисла гробовая тишина.
Артефакт исчез, унеся в неизвестность двух людей…
Лишь потерявший цель для съемки автомат бестолково ползал по дну воронки, пока не свалился в оставшуюся во льду прямоугольную яму…
Земля. 27августа 2029 года…
— Коля, иди скорее, новости!
Отец Семена вошел в столовую, где работал телевизор, как раз в тот момент, когда диктор начал передавать сообщение:
— …Сегодня, двадцать седьмого августа две тысячи двадцать девятого года была восстановлена связь с колонией Ганимеда, прерванная пять дней назад по техническим причинам. Как сообщили нам в Мировом центре освоения космоса, транссистемный космический корабль «Альфа» успешно завершил полет и в данный момент начал плановую разгрузку на одной из геостационарных парковочных орбит колонии…
— Ну, слава богу… — Николай Андреевич посмотрел на жену. — Хоть умом и понимаешь, что там все в порядке, а на душе все равно неспокойно… — сокрушенно признался он. — Значит, мать, скоро жди звонка!
— Да, уж позвонил бы…
— Погоди! — Отец взял пульт, усилив звук. — Опять где–то трясет…
— …По не подтвержденным пока данным, сегодня были зафиксированы подземные толчки и обнаружен сход каменной лавины в районе одного из горных сел, расположенных на границе России и Грузии. В данный момент к месту предполагаемой катастрофы вылетели вертолеты пограничников…
* * *
В первый момент Ладе показалось, что она умерла.
Ощущение было именно таким — будто разом отказали все органы, со спазматической болью остановилось сердце, мгновенно онемели руки и ноги, исчезло зрение, осязание, только в глубинах мозга продолжала тлеть крохотная искра затухающего сознания.
Потом реальность вернулась — так же резко и болезненно, как и пропала.
Она почувствовала, что падает, но высота оказалась небольшой — удар о твердую поверхность последовал сразу же за щекотливым ощущением зависания внутренностей…
Открыв глаза, она увидела все тот же малиновый свет, только теперь он стал мягче, глуше и освещал намного меньшую площадь.
Туман исчез вместе со льдом, словно их никогда и не было.
Лада приподнялась, опираясь на руки, и поняла, что лежит на неровном каменном полу какого–то замкнутого помещения.
— Семен! — отчаянно позвала она, больше всего страшась того, что не услышит ответа.
Рядом с ней, за спиной раздался неясный шум. Резко обернувшись, она увидела его — Семен сидел на каменном полу пещеры, в нескольких метрах от нее, и пытался обеими руками зажать треснувшее от удара о камень стекло своего гермошлема.
Лада бросилась к нему, будто ее ошпарили, сразу же позабыв про свою дурноту и все неприятные ощущения.
— Семен, не дыши! Ты меня слышишь?!
По крайней мере, в пещере, куда они попали, не было вакуума, иначе декомпрессия от разгерметизации скафандра уже бы дала себя знать. Но пригоден ли для дыхания воздух, и вообще, где расположена эта самая пещера?!
Эту проблему разрешил сам Семен.
Он крепко зажмурился и резко вдохнул.
Лада не успела ему помешать — внутри у нее все оборвалось от недоброго ожидания, но его лицо, хоть и оставалось бледным, никак не исказилось от сделанного вдоха, наоборот, вдохнув и Выдохнув еще раз, Семен открыл глаза.
— Дышу… — хрипло прошептал он, поднимая разбитое забрало. По его щеке сбегала струйка крови из небольшой резаной ранки.
«Разбитое забрало шлема да помятые кости — небольшая цена за путешествие нечеловеческим транспортом…» — приблизительно такая мысль крутилась в эти секунды в его голове.
Лада думала несколько иначе.
Она так сильно испугалась за него, что в первый момент не смогла говорить, — не было слов, и воздух, казалось, застрял в легких, не желая выходить оттуда.
Ее рука медленно потянулась к замкам гермошлема. Тихо клацнули захваты, освобождая шейное кольцо скафандра, и шлем легко отделился от остальной экипировки.
Все еще чувствуя саднящую боль в груди, Лада заставила себя сделать глубокий вдох.
Воздух пещеры был холодным и казался каким–то… затхлым?
Впрочем, в этот момент она думала совсем о другом.
Она боялась.
Боялась повернуться и увидеть, что он заинтересованно разглядывает стены или пол этого места в то время как ее сердце бешено колотилось и никак не хотело успокаиваться…
Сзади ее плеч коснулись руки.
Лада вздрогнула, ощутив, как мягко, но настойчиво он заставляет ее повернуться к себе…
— Я испугал тебя…
Она не ответила, но, когда губы Семена мягко коснулись ее напряженных губ, Ладе показалось, что ее сердце вновь остановилось, как в Момент внезапного перехода в иное пространство.
Прошло не меньше минуты, прежде чем они смогли вновь глотнуть горьковатый, холодный воздух пещеры…
Несколько секунд они продолжали смотреть друг другу в глаза, ощущая сквозь сдувшиеся оболочки скафандров, как гулко и неравномерно стучат сердца.
В проходе, откуда, собственно, и пробивался приглушенный малиновый свет, был виден фрагмент того самого параллелепипеда, что фантастическим образом доставил их прямо с ледника в эту неизвестную точку Вселенной.
Они оба слишком отчетливо чувствовали, что находятся уже отнюдь не на Ганимеде…
Не сговариваясь, а лишь обменявшись взглядами в абсолютной, давящей тишине, они пошли в сторону соединяющего две пещеры прохода.
Параллелепипед оказался действительно тем же самым — на его верхней плоскости таял, истекая горьковатым желтым дымком, кусочек льда с Ганимеда.
Вздутие на нем больше не пульсировало — оно светилось ровным, мягким, приглушенным светом…
Зал, который открылся их взору, оказался огромен.
По его периметру располагалось семь арок, чей серебристый материал обрамлял застывшие внутри сгустки черноты. Над каждой из арок было установлено по скульптуре, которая изображала одного из тех существ, чьи фигуры они видели на поверхности Ганимеда.
Больше тут не было ничего, за исключением доставившего их сюда светящегося прибора и зеркального круга, расположенного точно в центре периметра пещеры…
Тишина стояла полнейшая, воздух не колебался, камень излучал холод.
— Смотри, вон то существо, которое первым коснулось тебя… — потрясенно произнес Семен, указав на скульптуру, укрепленную над одной из арок. — Как ты думаешь, что это значит?
— Думаю, мы попали в транспортный узел какой–то сети… — тихо ответила Лада, не отрывая глаз от скульптуры головогорбого существа с двумя длинными руками, которая была установлена над соседней аркой.
Сказать, что они были потрясены до глубины души, — значит, не передать ничего…
— Это путь в их миры? — наконец хрипло спросил Семен.
— Наверное… Но скорее всего не на сами миры, а куда–то в специально отведенные для первого контакта места…
— Почему ты так решила?
— Они мудры, ты что, не понял этого? Мудры настолько, что могут предполагать, как разовьются события через миллионы лет… — Ладе казалось, что она читает свои мысли с ясной, раскрытой перед ней страницы какой–то невообразимо древней книги…
— Откуда ты знаешь?
— Я чувствую, — призналась она. — Мы с тобой получили билет в один конец. Это был тест на совместимость, понимаешь?
— Не совсем…
— Они когда–то посетили Землю, но то было очень давно. Тогда людей еще, наверное, не было и в помине, но наше появление предполагалось эволюцией Земли. Тогда они и оставили свое тестирующее устройство на Ганимеде, потому что предположили или просчитали, что Ганимед неизбежно будет колонизирован в том случае, если на Земле разовьется разумная жизнь… и если мы окажемся в состоянии выйти в космос, конечно… Так и получилось. Мы растопили льды Ганимеда и нашли артефакт. Обыкновенный тестер, автоматическое устройство, продемонстрировавшее нам фантомные образы тех, кто обитает в Галактике.
— Невероятно… — прошептал Семен, глядя на застывшие над арками фигуры. — А смысл?
— Смысл теста в том, что они уже, вероятно, имели горький опыт конфликтов с другими расами и не хотели новых встреч с теми, кто неразумен или по каким–то иным причинам не может или не хочет воспринимать своих соседей по другим звездным сообществам.
Очевидно, они так неизмеримо далеко от нас, что испугайся мы этих фантомов, уничтожь оттаявший из–подо льда прибор, и наша встреча с ними не произошла бы никогда…
— Билет в один конец? Сюда, на узловую станцию? Ты это имела в виду7
— Да, — кивнула Лада, зачарованно глядя на арки. — Мы приняли их, испугались, но приняли, позволили коснуться себя, не разрушили прибор, и вот итог — перед нами путь в семь иных точек пространства.
— Ты думаешь, они все еще ждут нас там?
— Не знаю. Возможно, их там уже нет. А возможно, их стало больше… Кто может ответить, не шагнув туда?
От этих сказанных вслух слов дрожь пробежала по телам обоих.
Они действительно сумели познать свой страх, взглянуть в его не имеющие дна глубины, но ВЕЧНОСТЬ, что предлагалась им взамен, все равно казалась непостижимой.
— Куда? — одними губами спросил Семен.
Лада чуть отстранилась, серьезно посмотрев на него.
— Ты хочешь сделать это сам?! — в замешательстве спросила она.
— А где другие кандидаты? — не понял ее вопроса Семен.
— Там… — Взгляд Лады указал вверх, к потолку пещеры, куда от серебристого круга уходила едва приметная прозрачная труба.
— Ты думаешь, что мы…
— Конечно, на Земле! Иначе билет в один конец теряет свой смысл. Хочешь проверить?
Не сговариваясь, они ступили на серебристый круг и внезапно почувствовали, как неведомая сила рванула их вверх по прозрачной трубе, исчезающей в потолке пещеры.
* * *
Это видел только старый пастух.
Издревле считалось, что в одной из пещер внутри горы обитают злые духи. И вот теперь он убедился в этом воочию.
Небо было ясным, без облаков, день не предвещал ничего плохого или необычного, только наступил миг, когда почва под ногами дрогнула и с ближайшего склона вниз полетели тучи камней…
Пастух присел, закрывая руками свою убеленную сединой голову, а когда грохот стих и он осмелился посмотреть на горный склон, то увидел там груды камней, оседающую пыль, огромную дыру в скале и две человеческие фигуры в непривычной белой одежде, похожей на виденные им по телевизору скафандры для полетов в космосе.
Отряхнувшись, пастух с неподдельным ужасом еще раз взглянул на фигуры, что стояли на краю провала, и вдруг, забыв про годы и ревматизм, резво побежал к укрытому в ущелье родному селению
Через час, вызванный по рации, над горным склоном уже деловито стрекотал вертолет с эмблемой российских погранвойск на камуфлированном борту.
Земля. Околопланетные орбиты. 2071 год…
Многокилометровая уплощенная конструкция плыла над серо–голубым полумесяцем Земли.
Орбитальный эллинг[6] парил над планетой. К расположенным по краям вакуум–докам в данный момент были пристыкованы семь транспортных челноков, на центральном стапеле космической верфи шла сборка корпуса колониального транспорта «Одиссей»; у причалов специального модуля, принадлежащего ВКС России, освещенный тусклыми искрами габаритных огней застыл внепространственный авианесущий крейсер «Варяг».
Капитан ВКС России Андрей Логинов устроился в кресле недалеко от огромного голографического экрана, на который транслировалась панорама Земли.
Вид родной планеты зачаровывал капитана. Размытая линия терминатора делила Землю на два совершенно непохожих пространства.
Андрею нравилась ночная сторона планеты. Будь его воля, он бы часами мог сидеть, наблюдая за движением границы дня и ночи.
Там где сгущалась тьма, взгляду открывалось поистине фантастические картины. Растущие с каждым годом города, словно гигантские, рвущиеся в околоземное пространство побеги огненных соцветий техногенной оболочки планеты, являли собой завораживающее зрелище — ассиметричные, пульсирующие текучими потоками транспортных артерий мегаполисы все теснее сближались друг с другом, постепенно поглощая разветвленную инфраструктуру связующих их магистралей.
Пройдет еще несколько десятилетий, и города Земли окончательно сольются друг с другом, образовав семь или восемь сверхмегаполисов, а поверхность материков полностью скроет под собой техногенная оболочка.
Хорошо ли это?
Логинов не брался судить, ведь он был человеком своего времени; эмосфера,[7] в которой рос Андрей, изначально примиряла рассудок с высочайшим уровнем урбанизации. Он любил Землю такой, какова она есть, тем более, что открывшаяся дорога к звездам прочила Человечеству скорое обновление, а колыбели цивилизации — заслуженный, почетный отдых от чрезмерно активной эксплуатации природных богатств и ресурсов.
Конечно, Земля никогда уже не вернется в состояние девственной планеты, но биосфера постепенно возродиться, снова появятся леса, заповедники, парковые зоны, — еще один «культурны слой» ляжет поверх стеклобетона, формируя новые, теперь уже смешанные ландшафты, где зелень лесов будет обрамлять уходящие за облака здания…
…Пока он размышлял, линия терминатора, движущаяся по Евразии, достигла горных стран Тибета и Тянь–Шаня.
Полосы мрака смотрелись на фоне огней многочисленных городов как зловещие ассиметричные знаки.
Горные районы, вернее — горные страны, практически не освоенные, все еще оставались темными пятнами — толщи скал, протянувшиеся на тысячи километров, в современности пронзала сеть тоннелей, по которым двигались основные транспортные и грузовые потоки, а вот в самих горах жизнь как будто застыла. Там почти ничего не изменилось за последние два века.
Трудно проходимые районы, к сожалению, стали приютом для остатков разгромленных террористических группировок. Сложный рельеф, отсутствие развитой инфраструктуры дорог, множество естественных укрытий, превратили целый регион в опасное, не освоенное пространство, где не соблюдались законы и межгосударственные соглашения.
Взгляд Логинова скользнул по темным пятнам и вновь вернулся к великолепию красок ночной иллюминации городов.
Скоро, уже буквально на днях ему предстоит покинуть Солнечную систему.
Андрей во главе взвода космического десанта ВКС России улетал в колонию Новая Земля, туда, где сейчас проходила незримая граница освоенного Человечеством космического пространства.
Земля. Мегагород «Русь».[8]
Управление внешней разведки ВКС России.
Генерал Юранов неторопливо прохаживался по кабинету, мрачно поглядывая на карту горных районов Евразии, развернутую устройством голографического проецирования.
— Почему генеральный штаб придает такое значение рядовому каравану контрабандистов, и почему мы не имеем о нем достаточных сведений? — наконец нарушил он тишину, обращаясь к своему заместителю.
— Николай Арсеньевич, информация по каравану, движущемуся со стороны Китая в направлении границы с Россией, получена от контртеррористического комитета. В их подчинении находятся спутники, контролирующие обстановку в регионе.
— То есть — группа «антитеррор» прохлопала караван, а нам теперь предложено заткнуть дыру, так? Но каким образом, они подумали?
— Николай Арсеньевич, к нам поступила не просьба, а приказ, — напомнил полковник Нарушев. — Кто недоработал, будем выяснять потом.
— Понимаю, — махнул рукой Юранов. — Что известно о численности отряда, характере груза, пункте назначения и маршруте?
— Численность банды — до пятидесяти стволов. Двигаются горными тропами, в последний раз их удалось засечь севернее Большого Хингана, в бассейне реки Шилка. Предполагаемый пункт назначения — Алданское нагорье. Характер груза пока неизвестен.
— Но хоть какая–то информация есть?
— Они транспортируют оружейные кофры, габариты груза по длине — два метра, сечение контейнеров семьдесят сантиметров. Исходя из полученных разведданных, есть предположение, что поставка неизвестного пока типа вооружения осуществляется с территории Китайской Народно–Демократической республики. Маршрут сложный, проложен по труднодоступным горным районам, что косвенно свидетельствует о чрезвычайной ценности груза.
— Где и когда мы должны перехватить банду?
— Нам предложено запереть вот эту долину, — луч лазерной указки отметил на карте точку предполагаемой высадки десанта. — На подготовку к операции отпущено два часа.
— Рехнулись они там в генштабе? — недовольно буркнул Юранов. — Ни тебе точных сведений, ничего, а как я за два часа подготовлю подразделение и переброшу его вглубь горной страны?
— Видимо потому и обратились к нам, — произнес Нарушев. — Подразделение капитана Логинова находиться в постоянной боевой готовности. — напомнил он.
— Логинов и его взвод готовятся к отправке на Новую Землю. Неужели космодесантом можно затыкать дыры при ловле контрабандистов?
— Господин генерал, — вмешался в разговор молчавший до сих пор представитель генерального штаба. — Ваше возмущение в данном случае неуместно. Космический десант выполняет именно те задачи, решение которых наиболее важно для государства в текущий момент времени. Вы получили недвусмысленный приказ. Обсуждать или корректировать его — не в вашей власти. Через два часа группа капитана Логинова должна осуществить высадку с орбиты в указанном районе, и блокировать дальнейшее продвижение банды. Ради осуществления данной операции решено перенести старт крейсера «Варяг».
Юранов хотел ответить, но осекся.
Перенос запланированного старта крейсера, учитывая нарастание напряженности в колонии — уже не шутка.
Что же за груз такой, если, ради его перехвата, отсрочен старт межзвездного космического корабля?
Словно угадав его мысли, представитель генерального штаба добавил:
— О характере груза вы будете проинформированы отдельно.
— Государственная тайна?
— Более чем, — майор Должников вежливо кивнул. — Действуйте. Я передал приказ и сейчас вынужден вернуться к своим обязанностям.
Юранов молча пожал протянутую руку.
Когда за представителем генерального штаба бесшумно закрылась дверь, он, не тратя более времени на бесплодные в данной ситуации размышления, произнес:
— Группе Логинова, — час на подготовку к десантированию.
* * *
Земля околопланетные орбиты. Борт крейсера «Варяг»…
Полученный приказ скорее расстроил, чем удивил капитана Логинова.
Конечно, Андрею стало досадно: моральный настрой на межзвездный прыжок оказался на поверку очень сильным, еще бы — ведь с часа на час ожидалось главное событие в жизни, и вот на тебе — очередное десантирование с орбиты, и снова — на Землю, в труднодоступный горный район.
Приказы не обсуждают.
Мысль не новая и далеко не успокаивающая.
Десантно–штурмовой модуль (сокращенно ДШМ) крепился в специальном «слоте» внешней обшивки крейсера. Рядом располагались гнезда для груза, который сбрасывался вслед подразделению с использованием устройств, типа «волан».[9]
Десантно–штурмовой модуль, оснащенный мощными планетарными двигателями, нес на борту двадцать человек, плюс две БМК.[10]
Процесс десантирования был отработан до полного автоматизма, и даже то обстоятельство, что точка приземления располагалась в горах, не вызывало особых затруднений, — во время тренировок они в большинстве случаев десантировались именно в горы. Во–первых, там рельеф сложный, что повышало качество практической подготовки, во–вторых, снижение штурмового модуля в режиме планетарной тяги представляло серьезную опасность для городских построек, поэтому, выбирая между океанскими просторами и горами, предпочтение отдавалось последним.
…
Час десять, потраченные на предстартовые процедуры, сближение с Землей и вход в атмосферу, пролетели незаметно, будто один миг, и вот ДШМ, объятый пламенем планетарных двигателей, начал маневр окончательного торможения.
Грузовые контейнеры, буксируемые до границ стратосферы на специальных фалах, минуту назад отделились от спускаемого модуля, начиная самостоятельное снижение, с использованием системы «волан», разработанной еще в конце двадцатого века Российскими учеными.
Капитан Логинов находился в пилотажной кабине ДШМ; рядом, в кресле второго пилота расположился лейтенант Сапов, обязанности штурмана выполнял старший лейтенант Негода.
В данный момент модуль шел в полном автоматическом режиме — пока работа систем автопилотирования не вызывала нареканий, вмешательства офицеров не требовалось.
Конечно, при учебных высадках они неоднократно отрабатывали все операции в ручном режиме, но сейчас нет ни повода, ни желания экспериментировать.
Подсистемы ориентации, получая данные позиционирования со спутников, вывели десантный модуль в режим автопарения точно над указанной высотой.
— Начинаем сброс техники.
Голос Логинова прозвучал глухо, все же сказывалось четкое осознание того, что высадка не учебная.
Каждый из бойцов подразделения прошел не одну «горячую точку», а вот боевая высадка с орбиты у всех без исключения — первая.
Резкий толчок возвестил об отделении контейнеров с БМК.
Десантно–штурмовой модуль продолжал «парить» в ста метрах над возвышенностью, — срывая раскаленную окалину, в бортах открылись оружейные порты, — десять автоматических импульсных орудий прикрыли верхнюю и нижнюю полусферы, обеспечивая огневую поддержку боевых машин космодесанта.
Контейнеры с БМК коснулись склонов возвышенности, тут же «расколовшись» на отдельные сегменты, и две боевые машины выдвинулись на заранее отмеченные позиции.
Не обнаружив присутствия противника, автоматика БМК выдвинула устройства, предназначенные для возведения инженерных сооружений и уже через минуту боевые машины, расположившись в неглубоких капонирах, перешли в режим прикрытия, позволяя десантному модулю осуществить посадку.
В лазурных небесах, увеличиваясь в размерах, появились наполненные гелием «воланы».
Транспортные контейнеры с имуществом взвода снижались точно по заданным координатам.
* * *
Земля. Горные районы Евразии. Четыре часа спустя…
Они отработали на опережение. Ни одна из промышлявших в горных районах, вершившая тут свои темные делишки банд, естественно, и предположить не могла, что на пути их следования внезапно встанет подразделение космического десанта.
Логинова очень скупо информировали о деталях операции. Задача конечно ясна, но формулировка: «блокировать пути прохода каравана, сорвать передачу груза, захватить транспортируемые контейнеры», вызывала множество вопросов, относительно мелких деталей, и давала Андрею широчайшие возможности для принятия тактических решений.
Стоял жаркий июньский полдень.
Пологие, поросшие кустарником склоны высоты, еще утром тонувшие в молочном тумане, теперь лежали, как на ладони.
Капитан Логинов осматривал окрестности в электронный бинокль. Система автоматического распознавания растительности, работающая на основе анализа изображения, существенно облегчала задачу, отсеивая большинство помех, встающих на пути визуального восприятия местности.
Нервы на пределе. Боевые метаболические импланты[11] при высадке автоматически включаются в работу, для десанта не существует «проходных» заданий, вся процедура отрабатывается по полной программе, но обычная схема действий не подразумевает длительного ожидания, бездействия.
Четвертый час они стоят на позициях. За это время технические сервомеханизмы, приданные взводу, успели возвести полноценную круговую сеть инженерно–технических сооружений, превратив склоны высоты в неприступную позицию. Однако на людей томительное ожидание действует скверно — Логинов вполне мог судить по собственному состоянию. После окончания операции нужно будет потребовать, чтобы изменили систему настроек метаболической системы скафандров. Боевое стимулирование организма должно включаться не по факту высадки, а по конкретной обстановке, иначе стимуляторы уже не помогают, а, напротив, вредят: от напряжения зрение становиться размытым, нечетким. Собственное восприятие, к сожалению, не обладает встроенными фильтрами, отсеивающими помехи, увеличивающими резкость и контрастность изображения.
Сколько еще продлится неизвестность? Часов пять–шесть? А если караван заметил снижение десантного модуля?
Нет. Об этом наверняка подумали в штабе группировки.
— Стрельников! — опуская бинокль, Логинов сердито обернулся, будто связист был каким–то образом виноват в полном отсутствии разведданных. — Что, «семерка», молчит?
— Молчит, товарищ[12] капитан, — охотно отозвался сержант.
Он не меньше командира и других бойцов взвода устал от ожидания, и сейчас был рад даже такому несправедливо–резкому тону, лишь бы не напряженная тишина, съедающая нервы, давящая на рассудок.
Логинов не ответил, только кивнул.
Пройдя по ходу сообщения, он, прежде чем исчезнуть в прохладных сумерках командного пункта, остановился подле пулеметного гнезда.
— Как настроение Тмоян?
— Порядок в космических войсках, товарищ капитан, — с присущей ему серьезностью, чуть картавя, ответил Рома.
Хороший парень. Сначала казался немного странноватым. По отцу азербайджанец, по матери русский, чуть застенчивый, до фанатизма влюбленный в оружие, окончил школу снайперов, прошел через несколько «горячих точек», затем попал в ВКС России.
— Что «порядок»? Солдат спит — служба идет? — усмехнулся Логинов.
— Обижаете, товарищ капитан.
Роман не поддержал шутки. Его пальцы ласково коснулись металлопластикового материала треножного станка, затем переместились на массивную крышку ствольной коробки, пробежали вдоль жал крупнокалиберных патронов, снаряженных в ленту.
— Тихо, — выцветшим, словно выгоревшим на солнцепеке, осипшим голосом добавил он. — Как будто мы не на Земле.
Усмешка сползла с лица Логинова.
Шагнув сквозь полог маскирующего покрытия, собранного из тончайших нитей, в прохладный сумрак командного пункта, он в полной мере ощутил напряженную ирреальность ситуации.
Что, спрашивается, делает взвод Военно–Космических сил России в горах?
Почему они стоят на высотке, запирающей выход из ущелья, когда им по статусу положено выполнять задачи за десятки световых лет отсюда, там, где проходит освоение новой планеты, где люди, едва вырвавшись из Солнечной системы, столкнулись с иным разумом, настроенным отнюдь не дружелюбно, по отношению к молодой, экспансивной расе…
Взглянув на призрачное сияние объемных голографических экранов, связанных незримыми информационными каналами с тысячами «засеянных» по площади датчиков раннего обнаружения, Андрей поразился той точности, с которой старший стрелок–пулеметчик обрисовал ситуацию.
Вокруг молчаливые горы.
Монохромное изображение на стереоэкранах превращает ландшафт в зловещую пустыню, без намека на растительность — тут так же работают специальные программные фильтры, отсеивающие большинство препятствий растительного происхождения, способных дать укрытие непрошенным визитерам, и оттого окружающие горы кажутся чуждыми, как на иной планете.
Они — заслон.
Взвод ВКС России против неведомой, непознанной в бою силы.
В том, что она появится, рано или поздно, Логинов не сомневался.
Взгляд обежал контрольные экраны, но не зацепился ни за одну деталь рельефа, интуиция молчала, внутренний голос заглох, — скверный признак накопившейся усталости.
— Командир?
Он обернулся.
Лейтенант Сапов, дежуривший на КП, только что завершил проверку контрольных точек, где установлены стационарные сканирующие комплексы.
— Ну? — Логинов взглянул на своего заместителя, присел на край пластикового кофра из–под аппаратуры, и на секунду прикрыл глаза.
Не расслабляться…
Постоянная опасность вызывает презрение к ней…
Древняя, но справедливая мудрость…
— Ты в «братьев по разуму» веришь?
Неожиданный вопрос.
Командир отдельного особого взвода космического десанта ВКС должен верить в утопии?
Нет, — ответил внутренний голос.
— Саша, я на риторические вопросы не отвечаю, — Логинов заставил себя переключиться на новую тему. — Факты. Нам с тобой позволено опираться лишь на голые факты.
— А если их нет?
— Значит, станем принимать решения, как пилоты в плохих метеоусловиях, — Логинов помассировал веки. — Знаешь что такое взлет по фактической погоде?
— Слышал, — откликнулся Сапов. — Это когда летчики сами принимают решение взлетать или нет?
— Верно.
— И все же, командир? — лейтенант явно проигнорировал попытку Логинова уклониться от обсуждения сложной, но актуальной темы. — Я, лично, не понимаю психологии Эшрангов. Кто они по отношению к нам? Друзья? Враги? Или им люди вообще безразличны?
— Ты спал на лекциях?
— Нет. Но меня не устраивают официальные версии. Слишком много противоречий.
— А как ты хотел? Подумай — они иная цивилизация. Понять их психологию за несколько лет невозможно. Единственное, что нас объединяет — это метаболизм, основанный на энергетике кислорода. Если желаешь знать мое, сугубо личное, субъективное мнение, — пожалуйста. Любая раса, встреченная нами в космосе, имеет свои жизненные интересы. Здесь не подходят системы ценностей, выработанные нами. Не факт, что твои или мои моральные принципы, взгляды, хоть в чем–то совпадают с психологией представителей иного разума.
Андрей говорил предельно четко и убежденно. Он ни на секунду не забывал, что после этого непонятного пока дежурства в горных районах им вместе предстоит лететь к звездам.
— Разве мы не готовились к вероятной встрече с иной цивилизацией? — тема беседы, сначала показавшаяся ему лишней в сложившейся ситуации, внезапно дала возможность сконцентрироваться, почувствовать прилив сил, вызванный резким информационным вбросом, напрямую не относящимся к текущему заданию. — Готовились, отыгрывали различные сценарии, вплоть до совершенно фантастических, и что получили в итоге? Сильнейший эмоциональный шок. Думаю, что Эшранги испытали нечто схожее.
— Потому и отступили, отдали нам колонию Центавра? Извини, но что–то мне не вериться, командир. Они имеют космический флот, и вдруг совершенно безропотно покидают уже обжитую планету.
— А кто видел их космический флот? — возразил Логинов. — Небольшие транспортные корабли, да еще нечто, по осторожным оценкам экспертов отдаленно похожее на крейсер, окруженный барражем аэрокосмических истребителей? Все это лишь догадки, основанные на чтении нечетких, спорных в интерпретации сигнатур,[13] — Андрей твердо излагал свою, устоявшуюся после изучения доступных материалов точку зрения. — Мы же прибыли в систему Проксимы, имея в распоряжении колониальный транспорт, несущий на борту системы вооружений, — напомнил он. — Произошло соприкосновение, причем колонисты не сразу поняли, что вторглись в чужую, уже освоенную систему. Ты ведь прекрасно знаешь, что Эшрангов поначалу приняли за птиц, принадлежащих исконной биосфере Новой Земли. Они имели прекрасную возможность наблюдать за деятельностью поселенцев, и только спустя год, в момент их эвакуации с планеты, стало ясно, кто они на самом деле.
Сапов лишь усмехнулся в ответ.
— Их истребители и транспортники слишком малы, чтобы совершать прыжки между звездными системами, — выслушав командира, возразил он. — Ты ведь сам прекрасно понимаешь: чтобы создать деформацию метрики пространства, необходима, как минимум, энергия управляемого термоядерного синтеза. Ни один из известных нам транспортов Эшрангов не несет на борту подобной силовой установки. Значит, базовые корабли есть, проблема в том, что до сих пор не удалось с полной определенностью распознать, зафиксировать их нашими приборами.
— Не стану спорить, — кивнул Логинов. — Допускаю, что ты прав, к тому же наверняка большая часть информации строжайше засекречена. Но спешное создание носителей для обслуживания и запуска малых космических кораблей говорит само за себя. Мы строим свой флот. И почему это происходит, понять несложно.
— Просвети?
— А сам вроде как не догадываешься?
Андрей выдержал паузу, но не дождался версий, и потому продолжил развивать свою мысль.
— При первом контакте шла тщательная оценка технических возможностей противоположной стороны. Результат такой оценки, учитывая семантическую пропасть, неизбежно лежащую между двумя развившимися на разных планетах цивилизациями, непредсказуем. Мы не сидели и не строили бы с тобой версий, будь намерения Эшрангов относительно нашей цивилизации понятными. В чем–то мы их явно опередили, скажу больше — сильно испугали, раз они безропотно уступили колонию Центавра, и пошли на контакт, начиная выстраивать дипломатические отношения.
— А может они все же «братья по разуму»? — спросил Александр. — Умнее, добрее, чем мы? Не задумывался, об этом, командир? — в словах Сапова внезапно проскользнула горечь. — Вспомни историю создания внутрисистемных колоний. Мы ведь по–прежнему раздроблены на государства и нации. И вместо общечеловеческих усилий цена освоения Марса и лун Юпитера измерялась понятиями гонки технологий, кто будет первым, кому достанется больше ресурсов и территорий, да, что я тебе объясняю?.. — он безнадежно махнул рукой. — Мы с государственным и международным терроризмом до сих пор не справились. А они понаблюдали и ужаснулись.
— Не перегибай, Саша. Прятать голову в песок, не замечая проблем, никто и не собирается. Но конечный результат гонки технологий — наш прорыв к звездам. А там, в колонии, деление на государства и нации уже теряет остроту и смысл.
— Рановато мы к звездам рванули, вот о чем я думаю, — ответил лейтенант. — Уж извини, приучили не бездумно исполнять приказы, а постоянно анализировать ситуацию.
* * *
Покинув командный пункт, Логинов вышел под палящее солнце.
Разговор с Сашей Саповым — нормальное явление. В подразделение космического десанта не попадали люди случайные. Однако взвод сформирован недавно, отсюда и появлялось известное количество обсуждаемых тем. Они все еще присматривались друг к другу. Притирка характеров, выяснение взглядов — процесс неизбежный.
Андрей не напрягался по данному поводу. Напротив, радовался, что подчиненные идут на контакт, доверяют мысли, не опасаются высказывать собственных суждений.
Он усмехнулся. О женщинах, о жизни, разговоры не клеились. Слишком велико моральное напряжение момента. Как перед грозой.
Воздух над безымянной высотой плавился зноем миражей струящегося маревом воздуха.
Две боевые машины космодесанта притихли в капонирах, слились с фоном местности за счет мимикрирующего[14] покрытия брони.
Их плавные обводы, едва различимые с расстояния в два десятка метров, создавали впечатление эстетики и мощи, каждая БМК несла на борту все системы, необходимые для выживания подразделения в условиях иных, отличных от земной биосфер, — яркий пример машины двойного предназначения, которая, не смотря на грозное вооружение, могла послужить и мирным целям терраформирования территорий. Для подобной трансформации оружейные сегменты, в данный момент оснащенные четырьмя импульсными и двумя кинетическими орудиями, а так же зенитно–ракетными и противотанковыми комплексами, легко заменялись на устройства таких же размеров, но исключительно мирного предназначения.
Глядя на контуры БМК, Логинов понимал — взвод перебросили в горы не ради дополнительных тренировок. Он вновь расчехлил электронный бинокль, в который раз осматривая окрестности.
Отвесные, непроходимые скалы.
Ущелье, плавно перетекающее в долину.
И высотка — как пробка в горлышке бутылки — мимо не проскочишь, по крайней мере, по земле.
Взгляд Логинова скользнул выше, зацепился за силуэт парящего в поднебесье орла.
Благородная птица…
Сравнение вызвало ассоциации. Опустив бинокль, Андрей прошел по ходу сообщения до капонира, присел подле БМК, ощущая жар, струящийся от брони, и позволил себе на минуту расслабиться.
Птицы…
Эшранги тоже птицы. По крайней мере, внешне они ассоциируются с птицами, хотя сравнение весьма условно — на крыльях у Эшрангов нет перьев, они голые, кожистые, с характерно выраженными двухсуставчатыми пальцами, расположенными попарно, на оконечностях стыков кожистых сегментов крыла.
Никто не видел, чтобы Эшранги летали. Даже на Новой Земле, где они долгое время сосуществовали с людьми, никак не выдавая своей принадлежности к разумной космической расе, они передвигались исключительно по земле, на мощных, покрытых шелушащейся кожей лапах.
Лишь на теле, шее и голове Эшрангов росла мягкая, пушистая шерстка. Возможно, когда–то они были полностью голы, — ученые предполагали, что представители иной цивилизации эволюционировали из звероящеров, однако пока подтвердить или опровергнуть гипотезу не было возможности — не хватало фактического материала.
Андрей задумался, черты его лица разгладились, он больше не морщил лоб, как это было в момент изучения окрестностей.
Жизнь достаточно помотала Логинова по свету, чтобы он научился простым на первый взгляд, но часто недостижимым для многих истинам, которые, к сожалению, приходят к человеку лишь с личным опытом.
Никогда ни от чего не зарекайся. Всегда будь готов, что тебя попытаются использовать тем или иным способом.
Всегда думай, прежде чем сделать очередной шаг. Порой секундное промедление, необходимое на осмысление ситуации, позволяло выйти без потерь из самых сложных положений.
Прав лейтенант Сапов. Не зря он завел разговор про «братьев по разуму».
Космический десант не место для дураков или слабонервных. Но и на одной силе воли, решимости далеко не уйдешь. Анализ ситуации, прежде всего — анализ, а уж затем — стремительное, отработанное до автоматизма действие. Мысленно можно понять противника, вычислить недосказанное в приказах, найти оптимальный вариант действий, а вот сделанного, зачастую уже не вернешь. Действие — оно необратимо, особенно, когда в руках оружие.
Мысли капитана Логинова не имели ничего общего с иллюзорностью мироощущения. Он считал себя прагматиком, в утопии действительно не верил, а вот сложность современно мира признавал безоговорочно. Саша правильно сказал: нет у нас пока еще единой цивилизации. Мы — не одно целое. Вот тут — Россия, с понятной внешней и внутренней политикой, страна, поднявшаяся с колен, не допустившая третьей мировой войны, едва не развязанной Соединенными Штатами Америки и противостоящим всему и вся международным терроризмом, а вот там, за изломами горных хребтов — Китай. Иная территория, другой народ, со своим менталитетом, с другими взглядами на мир и иной внешней политикой…
Беда в том, что каждый из нас по отдельности рвется в космос.
Почему интеграционные процессы заглохли, ограничились сотрудничеством при создании первых внутрисистемных колоний, и не получили развития при рывке к звездам? Что так сильно и явно разобщило нас, когда мировой кризис, как казалось, уже позади?
Самоуспокоенность?
Наверное, немного не так. Самоуверенность некоторых наций.
Да, но при чем тут Эшранги? Почему мысль, как будто пройдя по кругу, вновь возвращалась к проблемам взаимоотношений с иным разумом?
Наверное потому, что подразделение космодесанта просто так не бросят в горы с лаконичным, предельно–четким приказом: остановить любую попытку проникновения на территорию России со стороны сопредельного государства.
Юранов что–то знает. Генерал не сказал ничего конкретного, но приказ двойной трактовке не поддается. Значит, есть информация, но неполная. И она имеет прямое отношение к космосу, к событиям, происходящим за десятки световых лет от Солнечной системы.
Коммуникатор шлема, оснащенного системами БСК,[15] внезапно нарушил ход его мыслей:
— Первый на связи третий. Завершили сканирование. На западном направлении обнаружен старый укрепрайон, предположительно покинутый.
Логинов обернулся в указанном направлении, вновь вскинул электронный бинокль, прошелся взглядом по скалам: небольшую холмистую долину в тылу позиций взвода так же ограничивали горы: начинаясь отвесными скалами, выше и западнее они образовывали систему из нескольких плоскогорий. По флангам подразделения склоны не были отвесными, здесь складки горных пород лежали под уклоном, выветренные и потрескавшиеся, кое–где испятнанные зеленью растительности.
Где–то по флангам есть тропа, ведущая к плоскогорьям, — подумал Логинов.
— Третий, тщательнее отсканируй обнаруженные укрепления. Наверх не лезь. План укреплений загрузить в тактическую подсистему.
— Понял, приступаем.
…
Четверть часа спустя тишину эфира нарушил доклад с передового поста, выдвинувшегося на позицию сразу после десантирования:
— Ноль первый, докладывает семерка, — передача велась специальным кодом, который расшифровывала подсистема боевого сканирующего комплекса, потому и голос лейтенанта Малышева звучал с глухими металлическими нотками, обезличивающими его. — Гости приехали. Много. Пятьдесят четыре человека. Все с чемоданами. Повторяю — гости прибыли. Готовьте встречу.
— Ноль седьмой, дай телеметрию по защищенному каналу!
Картинка пришла нечеткая, смазанная, зарябленная помехами:
Вереница усталых вооруженных людей, экипированных в горный камуфляж. На лицах дыхательные маски. Идут тяжело, но усталость многодневного перехода не притупила их настороженности, не нарушила четкой организации, выдающей в караване не заурядную банду контрабандистов, а опытных бойцов, подчиненных жесткой дисциплине.
Меж людьми отчетливо видны вьючные животные — мулы, которых на горных тропах все еще использует местное население.
Вьюки нестандартные. Что–то крупногабаритное, правильной формы.
Оружейные упаковочные кофры?
Не факт. Под тканью не разобрать. Да и по бокам напихано что–то мягкое, округляющее формы, лишь в некоторых местах резко обозначены углы, выдающие истинную геометрию груза.
— Синцов, связь с центром, срочно!
Логинов продолжал пытливо вглядываться в поступающее изображение.
— Взвод к бою! Седьмой, что у тебя со сканерами? Почему нет информации о содержимом контейнеров?
— Они надежно экранированы, — пришел ответ. — По форме — оружейные кофры, но что внутри — не разобрать.
— Понял тебя. Продолжай наблюдение. Будь готов по моей команде сделать предупреждение с предложением о добровольной сдаче.
— Понял.
— Центр на связи, товарищ капитан!
Логинов переключил канал коммуникатора.
— Докладывает «высота 13—07». У нас гости. Пятьдесят четыре человека, все вооружены. Транспортируют оружейные кофры на вьючных животных. Содержимое груза сканированию не поддается.
Несколько секунд на частоте связи царила тишина, затем далекий голос Юранова, в котором даже после обработки ощущалось нечеловеческое напряжение, приказал:
— Банду остановить любой ценой. Допустимо предложение о сдаче на условиях сохранности груза. По контейнерам огня не открывать, все действия подразделения фиксировать в режиме полной записи с разверткой данных по каждому бойцу. В случае успеха — контейнеры не вскрывать. При повреждении транспортировочной упаковки близко не подходить. Обо всех непредвиденных ситуациях докладывать немедленно. И еще — главное. Запрещаю вести огонь по воздушным целям. Как понял меня «высота»?
— Задача ясна. Поддержка будет?
— К вам направлены боевые машины для изъятия груза.
Логинов выпрямился, наблюдая, как бойцы взвода занимают заранее подготовленные позиции.
Численный перевес здесь и сейчас преимущества контрабандистам не дает.
До их появления из ущелья еще минуты четыре…
— Никому не открывать огня. Сначала дадим им шанс сложить оружие.
Логинов не очень–то верил, что предъявленные требования будут исполнены. Ежу понятно — не рядовой караван они останавливают. И в транспортных контейнерах что–то «покруче», чем наркота или оружие.
Знать бы что?
А станет ли от этого легче? Юранов недвусмысленно намекнул, чтобы носа к грузу не совали.
— Ноль седьмой, приготовься. Мы пропустим головной дозор к подножию высоты. Как только ядро банды появиться из ущелья, и окажется у нас под прицелом — захлопывай капкан. Далее транслируешь предложение по сдаче. Текст я тебе передал. Все. Как понял?
— Понял, командир. Действую.
* * *
Вторая группа противника появилась внезапно, словно материализовавшись среди скал в тылу взвода капитана Логинова.
Две боевые машины пехоты китайского производства, работающие на водородных двигателях, выдвинулись в район высоты «13—07» из глубины горной страны. Пройдя незамеченными через рубеж раннего обнаружения, они спустились в долину по древней, тщательно замаскированной дороге.
— Первому: на связи ноль четвертый.
Логинов мгновенно сообразил — произошло нечто скверное, — четвертый пост прикрывал тылы.
— Докладывай!
— Наблюдаю две БМП, оборудованные системами подавления датчиков сканирования. Остановились вне зоны эффективного огня. Вероятно — осуществляют высадку подразделений.
— Точнее, четвертый! Состав, численность?
— Они действуют под защитой маскирующих полей. Рубеж датчиков раннего обнаружения прошли вообще, как призраки.
— Людей видишь?
— Нет. Приборы выявляют сигнатуры, но визуального контакта нет. Наблюдаю машины по характерному мареву, система анализа по вторичным признакам идентифицировала их, как БМП «Дракон» пятой серии.
В коммуникаторе раздались трескучие раскаты помех.
Глушат. Где–то неподалеку заработала установка, блокирующая каналы связи, в том числе и спутниковые.
Частые, ритмичные хлопки прозвучали как гром, и спустя несколько секунд на панели тактического комплекса злобно зардела предупреждающая искра индикатора — лазерный канал передачи данных накрылся.
Логинов все же попытался выйти на спутник, вызвать Юранова, но тщетно. Над позициями взвода раскрылись капсулы с металлизированной, намагниченной пылью, которая будет оседать в течение двух–трех часов.
Откуда здесь китайские БМП?
Риторический вопрос. Прохлопала разведка. Группу, идущую со стороны границы, встречают. Видимо отряд, обеспечивающий безопасность груза, выдвинулся сюда заранее, скрывшись в одном из множества естественных укрытий, которыми изобиловала горная страна. Винить Юранова бессмысленно. Он бы и сам не нашел их.
Кольцо замкнулось.
Бой еще не начался, но ситуация прояснялась, и от этого, как ни странно, стало легче.
Непонятно почему генерал особо предупредил о возможных воздушных целях? Стратосферные штурмовики или истребители еще могут пройти над горной страной, но по ним вести огонь бессмысленно — современную машину при ее скоростях и защите из ручного комплекса не сбить.
Вертушки?
Нет, — мысленно опроверг свои же сомнения капитан. — Вертолетам сюда не подняться из–за разреженности воздуха.
Ладно. Решать задачи следует по мере их возникновения.
— Сапов.
— На связи.
— Возьми двух бойцов. Идешь на усиление к «ноль четвертому».
— Понял.
— Саша, там две БМП. Отработай по ним тихо. Разрешаю применить «штормы».
— На поражение?
— По обстоятельствам, — Логинов не выносил риторических вопросов со стороны подчиненных. Бой — действо коварное. Никогда заранее невозможно предугадать, как поведет себя противник — дрогнет, даст возможность обойтись без излишних жертв, или упрется, вцепиться в камень, вынуждая к долгому огневому контакту.
* * *
События на выходе из ущелья еще не начались, когда лейтенант Сапов с двумя бойцами вышел к позиции тылового охранения.
— Как жизнь Паша?
Старший лейтенант Негода молча указал на отвесные стены скальной гряды, господствующей над ущельем, высотой и долиной.
— Там наверху, и еще на площадках среди скал — старый укрепрайон. Сканеры только что зафиксировали движение. По моим данным позиции заняли снайпера и минометные расчеты. Первый же выстрел — и нас накроют. Они подготовились в расчете на бой. Заранее выставили наблюдателей, потому что работы датчиков зафиксировать не удалось.
— Значит, наблюдали за нашей высадкой, знают позиции?
— Я указывал Логинову на две свежие воронки и на выщерблины в камне. Высота явно пристреляна заранее. Первый же выстрел с нашей стороны вызовет ураганный огонь.
Сапов, наблюдая за продвижением БМП, которые по распадку огибали возвышенность, негромко приказал:
— Серега, давай назад к взводному. Доложи обстановку. БМП мы остановим, но передай, что есть риск обстрела высоты из минометов. Пусть тянет время, даст нам хотя бы минут пять. Все, пошел!
Посыльный исчез, даже не шелохнулись кусты.
— Саша, что задумал?
— У нас связи нет, у них тоже. В переделах прямой видимости они еще могут использовать лазерные передатчики, но как только боевые машины втянуться в распадок между двух высот, радиотишина будет полной и гарантированной.
— Ну? — Негода уже понял мысль лейтенанта, но ждал подтверждения своей догадки.
— Путь по распадку до встречи с группой, идущей от границы, займет минуты три. Это то время, которое мы можем использовать, не рискуя спровоцировать минометный огонь. Остановим БПМ[16] вне зоны визуального контакта с их наблюдателями — выиграем еще столько же. Надежда сам знаешь — умирает последней.
— Дело, — кивнул Негода. — Умаров, Зайчихин, Когтев, — в укрытия, на случай обстрела высоты. Сверяем часы. Через пять минут, после того как БМП исчезнут из вида, начинаете тревожащий огонь по вероятным позициям противника. Цель — выявление минометных расчетов и снайперских гнезд. ИПК,[17] — он указал на грозное современное оружие, установленное на треножном станке, — молчит. Фиксируйте цели, создавайте иллюзию численности, затем выдвигайтесь сюда. Если мы с лейтенантом к тому времени не появимся — открываете огонь по обнаруженным огневым точкам.
Бойцы молча кивнули, исчезая в зарослях.
Напряжение сгущалось, оно будто окутало высоту, подступив к ее подножию знойным маревом.
Сапов и Негода, кивнув друг другу, отложили автоматы, затем быстро, сноровисто загерметизировали боевые шлемы и расчехлили импульсное оружие.
Замысел офицеров был понятен. Они готовились применить ручное стрелковое оружие нового поколения, используя его особенности: ИПП[18] «Шторм» разработанный в России, воплотил в своей конструкции все передовые технологии последних десятилетий.
Технологии будущего, ставшие реальностью. В конструкции «Шторма» использовались кольцевые электромагниты, разгоняющие игольчатый боеприпас калибра 2 миллиметра до сверхзвуковых скоростей. Конечно у нового вида оружия, еще не прошедшего государственные испытания, кроме очевидных плюсов имелись и минусы, в основном относящиеся к его применению в условиях атмосферы.
Во–первых, при выстреле возникала конусная ударная волна, способная нанести серьезные травмы бойцу своего же подразделения, если он не защищен специальной экипировкой (потому Сапов с Негодой и герметизировали шлемы).
Во–вторых, при переходе боеприпаса на сверхзвук раздавался отчетливый хлопок (при стрельбе очередями сливающийся в гул), на срезе ствола возникали яркие стробоскопические вспышки статики, заметные даже днем, а движение боеприпаса в атмосфере обозначалось зримым инверсионным следом, выдающим позицию стрелка.
Третьим минусом являлся большой вес оружия и огромное энергопотребление. Одной батареи, созданной на основе десяти суперконденсаторов, хватало для разгона ста игл. Отсекатель очереди, срабатывающий по факту отключения разряженного конденсатора, позволял произвести десять форсированных очередей, после чего требовалась смена элемента питания.
В явных плюсах нового вида оружия — отсутствие рикошета, высокая точность и дальность стрельбы, огромная, по сравнению с традиционным оружием, разрушительная способность пули, которая при столкновении с препятствием испаряется, превращая в облачко нагретого газа изрядный фрагмент цели (объем испаряемого вещества зависит от материала, с которым происходит столкновение игольчатой пули).
Именно эти качества нового оружия собирались использовать лейтенанты.
Они, пригибаясь, начали быстро пробираться сквозь кустарниковые заросли, с таким расчетом, чтобы выйти в тыл БПМ, на скрытом от взглядов наблюдателей участке меж холмами.
* * *
Логинов, получив сообщение от Сапова, мгновенно ценил неравенство сил.
Минометные расчеты и снайпера, укрывшиеся среди уступов отвесных скал, представляли серьезную опасность, при внезапном нападении он вполне могли уничтожить взвод космодесанта, не дав бойцам шанса оказать достойное сопротивление.
Почему они медлят, не наносят превентивного удара? Ведь понимают, мы сюда пришли не затем, чтобы засвидетельствовать факт нарушения границы.
Тем временем караван миновал устье ущелья, и внезапно начал рассредотачиваться, явно не собираясь двигаться дальше. Нужно отдать должное боевикам — действовали они грамотно и слажено, никакой суеты, полсотни человек и два десятка вьючных животных в считанные минуты буквально растворились, укрывшись в складках местности.
Ждут появления группы поддержки…
Вот почему засада не открывает огонь. В горах без надежной связи они не уверены, что из ущелья вышел именно тот караван, для встречи которого неведомые пока силы предприняли столь далеко идущие шаги.
Все. Тянуть дальше бессмысленно и опасно. Как только начнется обстрел, ни о каких переговорах не сможет идти и речи. Нужно воспользоваться ситуацией.
Переключив коммуникатор на кабельный канал, Логинов отдал распоряжение седьмому посту, а затем перешел на громкую связь. Аудиоустройства были заранее размещены на выходе из ущелья, потому Андрей не сомневался, что его услышат и поймут, — автоматическая подсистема осуществляла синхронный перевод обращения на английский, китайский и арабский языки:
Не размениваясь на приветствия, Логинов сразу перешел к делу:
— Внимание! Говорит командир отряда особого назначения вооруженных сил России. Вы нарушили государственную границу Российской Федерации. Предлагаю вам избежать кровопролития и сдаться. В случае неподчинения будет открыт огонь на уничтожение. Пути отступления отрезаны. На размышление — две минуты, затем выходить по одному, оружие складывать на открытой местности. Время пошло.
В следующий миг, подтверждая его слова об отрезанных путях отступления, рявкнул сдвоенный взрыв и с обеих стен ущелья, блокируя горную тропу, обрушился камнепад.
Пыль всклубилась и тут же начала оседать в прозрачном разреженном горном воздухе.
Ответом на ультиматум послужила гробовая тишина.
Системы ближнего сканирования отсеивали помехи, выводя на голографические экраны тактических подсистем четкие обозначения позиций рассредоточившегося на местности отряда нарушителей.
— Внимание всем, — Логинов особо и не надеялся, что кто–то выйдет к нему с поднятыми руками. Судя по подготовке двух групп и их оснащению, цена товара, запакованного в оружейные кофры, была баснословно велика. — Через минуту начнется.
В этот миг из распадка между двумя высотами раздался характерный, воющий звук форсированных очередей «Штормов».
Минуты, отведенные на размышление отряду нарушителей, уже истекли, и когда в тылу взвода вдруг раздались частые и отчетливые хлопки минометных выстрелов, Логинов без колебаний отдал команду:
— Работаем на поражение. Огонь!
* * *
Сапов и Негода, спустившись по пологому склону, оказались за кормой двух боевых машин пехоты. Экипировка космического десанта надежно скрывала лейтенантов от обнаружения стандартными, общевойсковыми системами сканирования, и потому их появление стало для противника полнейшей неожиданностью.
Короткие очереди двух «Штормов» вспороли тишину ноющим гулом, кустарник мгновенно прибило к земле шквалистым порывом ветра, возникшим в результате прохождения воздушной волны, в корме двух БМП, там, где располагались силовые установки, камуфлированная броня внезапно подернулась искажением, по контуру машин как будто пробежала рябь, через долю секунды взорвавшаяся двумя нестерпимыми вспышками призрачного, кажущегося холодным и нереальным пламени; воздух содрогнулся от громового раската, вдоль склонов рванула смешанная с обломками ударная волна, кустарниковые заросли вспыхнули десятком очагов пожара, — все это спрессовалось в две–три секунды реального времени, а когда смолк оглушительный рокот, две боевые машины, исковерканные, объятые пламенем, уже не представляли угрозы.
Устарели «коробочки» — без злорадства, но с чувством удовлетворения подумал Сапов, меняя позицию. БМП не выдержали форсированных очередей из импульсного оружия: игольчатые пули, испаряя материал брони при соударении, пробили себе путь к двигателям, превратив силовые установки боевых машин в обломки…
Хотя и террористов можно понять, — пригибаясь, Александр быстро поднимался вверх по склону, стараясь не тревожить кустарник, чтобы не выдать снайперам противника своего маршрута, — подготовились они основательно, но на встречу с космическим десантом явно не рассчитывали. Подразделение в полном смысле «свалившееся им на голову», самим фактом появления уже смешало все планы бандформирования…
Ага, вот и огневая точка… Сапов припал на колено, осматривая окрестности. «Шторм» он поместил в специальный пластиковый чехол, оснащенный системой самоликвидации оружия при попытке его несанкционированного вскрытия.
— Паша, видишь?
— Вижу. Минометная батарея.
— Задушим по–тихому?
В ответ Негода отрицательно покачал головой.
— Не успеем. Пока станем карабкаться, обходить — залпа три–четыре произведут.
— Что предлагаешь?
— Чуть выше по склону сервомеханизмы установили штатное укрытие. Отработаем оттуда. Мы в броне, ответный огонь снайперов вызовем на себя.
— Добро, — без колебаний согласился Сапов.
Переместившись метров на двадцать выше по склону, оба офицера действительно вышли к заранее подготовленной позиции. Заглубленный в скат высоты бронепластиковый бастион, оснащенный собственными системами сканирования и маскировки, давал приличный шанс продержаться тут минут пять, оттягивая на себя массированный огонь групп прикрытия.
…Со стороны ущелья, перекрывая рокот обвала, зачастил автоматический огонь, в сухую россыпь коротких очередей тут же вплелся ритмичный перестук крупнокалиберного пулемета, отдаленно хлопнули разрывы гранат, выпущенных из подствольников.
— Готов, — Сапов, обменявшись данными с системой наведения встроенного в укрытие ракетного комплекса, присел подле амбразуры. Чуть впереди, как раз в поле зрения лейтенанта тускло вспыхнул полупрозрачный голографический экран.
Негода занял позицию за секунду до запуска.
Пять реактивных снарядов, получив целеуказание, вырвались из пусковых стволов, подняв позади укрытия клубы пыли, и короткими зримыми росчерками ушли к скалам: угол атаки не позволял ударить непосредственно по обнаруженной минометной батарее, разрывы легли чуть выше, обрушив на позицию противника град поражающих элементов вперемешку с вырванными из скал каменными обломками.
В ответ с небольших уступчатых площадок, хаотично разбросанных по отвесным стенам скальной гряды, ударили минометы, три инверсионных следа обозначили точки запуска ракет, выпущенных из ручных пусковых комплексов, часто и отчетливо рассыпались звуки одиночных выстрелов.
Первый залп накрыл западный склон высоты, — мины легли правее позиций четвертого поста, в ответ по естественным каменным укрытиям сухо и часто огрызнулись выстрелы снайперов взвода, — со стороны создавалось впечатление, что огонь ведут как минимум десять человек, но на самом деле бойцов, ответивших на минометный залп, было всего трое, вот только определись истинное количество десантников противник не мог, — экипировка надежно защищала ребят от обнаружения типовыми системами сканирования, так что боевикам оставалось лишь считать выстрелы и верить собственному слуху.
Хуже пришлось Сапову и Негоде: пуск, заставивший замолчать минометную батарею, полностью демаскировал их позицию, но офицеров спасла выдержка. Вместо того, чтобы метнуться прочь, они остались в укрытии, полагаясь на его надежность.
Ураганный ответный огонь густо усеял склон высоты кустистыми разрывами, среди слепящих вспышек взметнулись султанчики прицельных очередей, выпущенных из крупнокалиберного оружия, разрывные пули терзали бронепластик укрытия, словно пираньи, выхватывающие куски мяса из тела жертвы.
Через несколько секунд два удачных ракетных попадания вырвали бастион из почвы, заставив массивную конструкцию податься назад, а затем опасно просесть в образовавшиеся воронки.
Негода привстал, изымая из гнезда сканирующего комплекса накопитель информации.
— Уходим.
Теперь в их распоряжении были данные, снятые сканерами уничтоженного бастиона. Павел не собирался тратить время и нервы на «выкуривание» боевиков с заранее подготовленных позиций.
— Саша, давай к ребятам. Отводи их.
— БМК?
— А что сутки тут возиться? — огрызнулся Негода. — Работаем, в темпе!
Не окажись на высоте подразделение космического десанта, со всей положенной техникой и экипировкой, боевики, бесспорно, могли бы рассчитывать на успех силового прорыва. Они хорошо подготовились, даже сейчас их огневые позиции доставляли немало неприятных моментов, но против импульсных орудий боевой планетарной машины естественные скальные укрытия бессильны.
— Командир, есть данные по огневым точкам. Нужна БМК, — доложил старший лейтенант, добравшись до точки выхода на поверхность проложенного техническими сервами оптического кабеля.
— Добро, — раздался по связи ответ Логинова. — Бери вторую машину.
* * *
Передовые позиции взвода, развернутые к выходу из ущелья сплошной линией оборудованных укрытий, хоть и подверглись интенсивному обстрелу, но огонь с неудобных позиций не причинял вреда бойцам.
Андрей, выслушав доклад Негоды и дав разрешение на использование БМК, окинул взглядом голографические мониторы.
Боевики, застигнутые врасплох, сдаваться явно не собирались.
Знают о группе поддержки, слышали минометные залпы, ждут удара нам в тыл.
— Синцов, частоту их связи перехватил?
— Так точно. Даю.
Частота, на которой боевики каравана пытались связаться с группой поддержки, отозвалась лишь потрескиванием помех — устройства, блокирующие связь, все еще работали. Если со своими бойцами Андрей мог связаться через кабельные соединения, связывающие центральный КП с определенными, известными командирам групп точками на скатах высоты, то боевики, заглушив частоты связи, создали неудобства скорее себе.
Андрей не стал выключать коммуникатор. Не обращая внимания на плотный автоматический огонь, он вышел из КП.
Два крупнокалиберных пулемета били из–за нагромождения каменных глыб, их поддерживало десятка три автоматов. Бойцы первого отделения отвечали редкими сдерживающими очередями, не давая противнику менять позиции и маневрировать огнем, но тоже без особого успеха. Пока что пули лишь бессильно взвизгивали, уходя в ноющий рикошет от каменных, либо бронепластиковых препятствий.
Логинов терпеливо ждал.
Разделаться с боевиками сейчас, когда стало ясен их численный состав и качество вооружения, уже несложно. Бронескафандры, которыми оснащались подразделения космического десанта, спокойно выдерживали попадание тридцатимиллиметровых снарядов, а вот от импульсных орудий БМК скалы вряд ли укроют. Так что контрабандисты обречены, но Логинов, не желая проводить короткую кровавую зачистку, ждал удобного момента для попытки возобновления переговоров.
Нет, он не испытывал симпатий к боевикам, однако собирался дать им шанс. Несколько лет службы в подразделении космодесанта научили его особому искусству сдержанности: нет смысла проливать кровь там, где есть возможность решить проблему без лишних трупов.
К тыловым позициям, откуда работали минометы, данное утверждение не относилось.
Капитан спрыгнул в стрелковую ячейку.
— Как? — осведомился он, когда смолкла короткая очередь модернизированного «Утеса».
— Сдерживаю, — скупо отозвался Тмоян. — Больно резвые.
В этот момент БМК–2, получив от старшего лейтенанта Негоды целеуказания, бесшумно, будто призрак вырвалась из укрытия на склон высоты, открыв огонь из импульсных орудий по укреплениям, расположенным в тылу, среди скал.
На мгновенье с обеих сторон стихла стрельба. Воющий гул, с которым разряжались импульсные орудия БМК, прозвучал тоскливо и яростно, скалы на огромном участке будто подернулись дымкой, на миг застыли в шатком равновесии, а затем вдруг начали оползать, взрываться клубящимися облаками мельчайшего щебня, по отвесным стенам змеистыми сполохами метнулось зеленовато–голубое пламя, затем вдруг с ощутимым толчком сотрясения почвы начался камнепад, — вниз рушились тонны горных пород, увлекая за собой покореженную технику…
В наступившей после грохота обвала зловещей тишине вдруг исчез шумовой фон помех на несущей частоте связи. Устройства, генерировавшие помехи, по всей видимости, были уничтожены вместе с позициями снайперов и минометных батарей противника.
Логинов, не поднимаясь из укрытия, произнес, используя определенную частоту:
— Я повторяю условия сдачи: груз не трогать, сначала выбрасываете оружие, затем с поднятыми руками выходите на открытое пространство. Еще одного предупреждения не будет.
Некоторое время канал связи доносил лишь звуки сиплого дыхания, затем раздался хрипловатый, простуженный голос:
— Выйди, поговорим.
— Мне оно надо? — резонно осведомился Логинов.
— Я знаю, тебе нужен груз, а не наши жизни.
— Груз уже считай у меня.
— Выйди, поговорим, — упрямо настаивал незримый пока абонент.
— Ладно.
Логинов принял решение, поднялся на край бруствера, и одновременно из–за угловатых каменных глыб показалась рослая фигура в горном камуфляже.
* * *
Они встретились на полпути между высотой и непроходимым теперь ущельем.
Андрей не стал поднимать забрало боевого шлема, его личность, как и личности всех бойцов подразделения космического десанта — часть военной государственной тайны. А вот командир отряда боевиков, напротив вел себя открыто, уверенно.
— О чем говорить хотел? — первым произнес капитан, пристально глядя на крепко сбитого, одетого в добротный высокогорный камуфляж, мужчину славянской наружности. — Ты наши условия уже слышал.
— Есть тема, командир, — во взгляде боевика не читалось ни робости, ни испуга. — У меня три десятка контейнеров с грузом. Код активации знаю только я и мой помощник. Если мы с тобой сейчас не договоримся, он передаст его остальным, и все тридцать контейнеров будут активированы одновременно.
— Угрожаешь? — нахмурился Логинов.
— Скажем так — предупреждаю.
— А на мой взгляд, — блефуешь, тянешь время. Код активации для транспортного контейнера — неправильный термин. Код доступа — согласен. Но активации — нет. Ты, по–моему, плохо разбираешься в технических нюансах.
— Разбираюсь я нормально. Мне передан именно код активации. То есть — то, что находится внутри, при введении кода на панели контейнера, будет приведено в готовность, вернее всего — в боевую.
— А что внутри? — для очистки совести спросил Логинов, не особо надеясь на ответ.
— Не знаю. Контейнеры не сканируются, открыть их нет возможности. Только код. Но я не склонен проводить опасные эксперименты.
— Почему сразу не пошел на условия сдачи? Зачем вообще оказали сопротивление?
— Ждал, пока вы разберетесь с «группой поддержки», — усмехнулся тот.
— Выражай яснее! — потребовал капитан.
— А ты не кипятись. Мы — наемники. Доставка и сопровождение грузов. На подвиги ради мифических идей разного толка националистов или террористов, меня лично не тянет. Я взялся доставить груз, не более. Но вчера, — заметь капитан, я с тобой совершенно откровенен, — один из моих агентов вышел на связь через спутник. Предупредил, что нас приказано ликвидировать после доставки груза.
Логинов молча, не перебивая, выслушал его.
— Значит о характере груза тебе ничего неизвестно? Ну, а конечный пункт маршрута?
— Плоскогорье в двадцати километрах отсюда.
Капитан прислушался. Огонь в тылу позиций взвода стих, и больше не возобновлялся.
— Все же не понимаю, как мы с тобой можем решить возникшую проблему? — он посмотрел на наемника сквозь дымчатый бронепластик забрала.
— Я же сказал, все просто: либо мне дают уйти, вместе с людьми, разумеется, либо будет введен код активации на всех контейнерах. Повторюсь — что там я не знаю. Может быть, ядерные боезаряды, может еще что похуже, но мало не покажется никому, — это гарантирую.
Андрей мысленно прикинул все «за» и «против».
Далеко не уйдут. Горные районы теперь накроют плотной сеткой сканирования. Боевики, конечно, попытаются отсидеться в пещерах, но тут уж — работа пограничников и чистильщиков из специальных подразделений. Задача же его взвода — перехватить груз, не устраивая локальных катастроф.
— Сам я таких решений не принимаю, — ответил Логинов. — Сиди смирно, держи в узде своих людей. Чтобы больше ни единого выстрела. Сейчас разгоним магнитную пыль, свяжусь по инстанции. А пока советую надиктовать все, что тебе известно о грузе: где получил, от кого, имена, фамилии, клички, в общем все. Чем полнее информация, тем больше шансов, что тебе позволят уйти.
— Значит ты не кровожадный? — усмехнулся наемник.
— Почти угадал, — ответил Андрей. — Долго объяснять, да и бесполезно. Не поймешь. У меня другие задачи…
Он не окончил фразы: слух резанул тревожный зуммер частоты экстренной связи и тут же последовал доклад:
— Командир сканеры фиксируют девять неопознанных воздушных целей! Идентификации нет. Это… не наши! — голос Синцова, как мгновенно определил Андрей, звучал растерянно . — Идут снижающимся курсом, — скороговоркой продолжал докладывать Синцов, — система анализа предполагает вероятную штурмовку позиций…Поправка: еще девять объектов во второй волне!..
Логинов вскинул злой взгляд на командира наемников, но вопрос не успел сорваться с его губ. Над горными вершинами внезапно появились девять стремительно укрупняющихся точек, и вдруг прозрачные небеса озарило неистовое пламя: плазма — мгновенно определили датчики, но их показания запаздывали за действием, спрессованным в несколько секунд: потоки ионизированного газа накрыли площадь в десятки квадратных километров…
Чудовищный, внезапный удар обрушился на ограниченное пространство долины.
Мертвенный свет, будто жидкий огонь, разлился меж скалами…
Не смотря на защиту и вес брони, Андрея ураганным порывом ветра оторвало от пылающей земли, он успел заметить лишь страшную картину: только что разговаривавший с ним командир наемников горел, неистовый порыв всесжигающего солнечного ветра в буквальном смысле сдул плоть с его костей, развеяв над дымящейся землей горсть праха, секунду назад бывшую человеком…
Девять неопознанных аппаратов, по своим габаритам схожие со штурмовыми модулями, начали набирать высоту, выходя из конуса атаки, но Логинов уже не видел их. От удара о скалы он потерял сознание, однако беспамятство длилось лишь несколько мгновений, потребовавшихся боевой системе метаболической коррекции на совершение необходимых действий.
Совершив рефлекторное движение, Андрей рывком поднялся на колено, — сервоусилители мускулатуры отчетливо взвыли, приводя в движение два центнера брони, вокруг с оглушительным грохотом взрывались мгновенно нагревшиеся скалы, убийственный шрапнельный разлет дымящихся каменных обломков, казалось, не оставлял шансов выжить, мир за несколько секунд изменился до полной, абсолютной неузнаваемости, и лишь бесстрастные системы боевого сканирования гнали на проекционное забрало гермошлема потоки данных.
Сопроцессоры подсистемы анализа и распознавания целей успели за краткий отрезок времени обработать поступающие от сканеров данные, сравнить их с имеющимися базами данных, и сформулировать строки отчета, вонзающиеся в рассудок, будто пылающие, раскаленные иглы:
Цели не идентифицированы.
Вероятность принадлежности атакующих объектов к двум различным внеземным цивилизациям — 99 процентов.
ЧУЖИЕ…
Мысль на миг затмила сознание, но очередной близкий разрыв, вернул Логинова в реальность.
Черно–оранжевый сгусток выметнуло в небеса, и тут же по натянутым как струна нервам полоснула категоричная, не оставляющая надежды на ошибку мысль:
Посадочный модуль!
Горящие обломки ДШМ падали вокруг, поджигая кустарник.
Инопланетные аппараты натужно набирали высоту, сотрясая скалы ревом планетарных двигателей, а вслед им стремительно снижались размытые на чудовищных скоростях контуры второй атакующей волны, в которой, по показаниям датчиков, шли изящные, обтекаемые аэрокосмические истребители.
Доля секунды и веера лазерных лучей хлестнули в двух плоскостях: первый залп полоснул по позициям взвода, и нагромождению скал, где тщетно пытались укрыться выжившие наемники, а второй…
Второй настиг карабкающиеся в небеса модули неизвестной космической расы, мгновенно превратив в пылающие распадающиеся факелы три из них.
* * *
Психология контакта, — какой она будет?
Ответ на вопрос искали многие. Но не нашел никто.
Даже такое простое утверждение: «за кем правда, — тот и сильнее», мгновенно утратило смысл, ибо между участниками внезапных событий не существовало ни единой точки соприкосновения, у каждого — своя система моральных ценностей, непостижимая и вероятно — неприемлемая для другой стороны.
Зато мгновенья спрессованного рева, пока инопланетные аэрокосмические истребители пикировали на позиции взвода, открыли иную, невозможную еще секунду назад общность: люди, оказавшиеся под ураганным огнем, мгновенно смешались, те, кто шел навстречу друг другу с намерением убивать и победить, сейчас оказались по одну сторону баррикад.
Взгляд Логинова, еще мутный от секундной потери сознания, прихотливо выхватывал стоп–кадры происходящего: рушились скалы, земля кипела от сжигающих ее энергий, в вихрящемся водовороте событий мелькали фигуры и лица, вот боец взвода, облаченный в энергостойкую броню, рывком подмял под себя боевика, на мгновенье прикрыв его от залпа, а спустя секунду наемник, вывернувшись из–под встающего на колено десантника, рванул из–за спины тубус ручного зенитного комплекса, посылая короткий огненный росчерк ракеты в выходящий из пике аэрокосмический истребитель чуждой космической расы.
Небеса брызнули осколками.
Грохот взрыва глох в раскатистых, трескучих ударах: перегретые плазмой скалы лопались, по ним пробегали исполинские трещины, огромные угловатые глыбы камня отламывались от стен ущелья, падая вниз, радио и лазерная связь не работали, дым мгновенно окутал возвышенность, из ущелья клубами выталкивало едкую пыль, перемешанную с сажей.
Логинов рванулся к БМК, но автоматика планетарных машин опередила своими действиями командира десантной группы. От двух капониров, перекрывая грохот обвалов и раскатистый треск лопающихся скал, туго и мощно ударили импульсные орудия, дым от сгоревшей под плазменными ударами почвы вдруг начал закручиваться двумя воронками, а секунду спустя его разметало, порвало ураганными порывами ветра, разнося длинными нитями пепельного марева.
Андрей скатился в воронку, вскочил на ноги, мгновенно оценивая обстановку по данным тактического монитора проекционного забрала гермошлема.
Над горящими позициями, словно две стаи хищных птиц, кружили пятнадцать машин, теперь уже четко разделенные системой опознания целей: одного взгляда на сигнатуры аэрокосмических аппаратов было достаточно, чтобы понять — они разные. Разные, до полной чуждости друг другу. Одни вытянутые, обтекаемые, с четкой аэродинамикой корпусов, другие более крупные, массивные, удерживаемые в воздухе не турбореакторами, а двигателями планетарной тяги…
Две расы?
Да именно так, вслед за системой распознавания целей, воспринял Логинов кричащую разницу в строении летательных аппаратов. Осмысливать увиденное не оставалось времени, но подсознание, интуиция, толкали рассудок к очевидному выводу, если б машины принадлежали одной цивилизации, то в их строении, и, особенно в картах распределения энергий, считанных сканерами, прослеживались бы четко выраженные повторяющиеся элементы, типичные технологические решения, но система анализа выдавала «ноль» в ответ на автоматически сформулированный запрос по «технологической идентичности».
Связь не работала.
…Он рывком выбрался из воронки, короткой перебежкой, под секущим лазерным огнем, взрезающим обугленную почву вишнево–красными, разбрызгивающими расплав породы рубцами, достиг оплывшего края капонира, и, наконец, увидел БМК.
Покатая башня боевой машины космодесанта вращалась рывками, замирая на доли секунд, чтобы послать в небеса короткую очередь из импульсных орудий, и снова — в круговое движение, доворачивая на цель, и так по кругу, по всем секторам обстрела верхней полусферы…
От адского грохота и ударных волн, возникающих при интенсивной стрельбе снарядами тридцатого калибра, разгоняющихся в импульсных ускорителях, спасал исключительно гермошлем да автоматическая система фильтрации, над капониром метались радужные сполохи, родственные северному сиянию, — это работал электромагнитный щит БМК, отклоняя потоки заряженных частиц, превращая плазменные сгустки в размытые пятна неопределенной метаморфической формы…
Звено тяжелых модулей противника вынырнуло из рваной завесы дыма, машины шли в режиме штурмовки наземных целей, их плазмогенераторы видимо перезаряжались, либо вовсе «выдохлись», исчерпав запас отведенной им энергии, — по целям в данный момент били лазерные установки, — с оглушительным грохотом в оранжевом сгустке пламени исчез один из оружейных контейнеров, перевозимых караваном, вьючные животные с опаленными до мяса шкурами, безумно рвались в разные стороны, тщетно пытаясь спастись от обрушившегося с небес всепожирающего буйства энергий, выжившие после плазменных ударов боевики, рассеявшись по укрытиям меж дымящихся, хаотично громоздящихся у устья ущелья каменных глыб, вели ответный огонь, без особого успеха, конечно.
Только позиции свои демаскируют. — Шарахнулась в рассудке капитана злая мысль, и как будто в ее подтверждение три машины, отработав по мечущимся среди дыма вьючным животным, резко, без видимых эффектов притормозили полет, перенося огонь на дымящиеся каменные глыбы за которыми укрывались наемники.
Над головой Андрея, стартовав с поднявшихся изнутри БМК пилонов, рванули ракеты, две из них превратили в извергающийся огненный сгусток головной модуль, остальные были сбиты мгновенным лазерным противодействием, но разлетающиеся в разные стороны обломки ведущей машины довершили начатое — оба уцелевших под ракетным обстрелом инопланетных аппарата, получив серьезные повреждения, потеряли стабилизацию: один с резким креном вправо ушел к земле, второй круто начал забирать вверх, где его неожиданно добил вырвавшийся из–за дымовой завесы аэрокосмический истребитель.
Они уничтожали друг друга, одновременно расстреливая наземные цели!
Все — от рывка Логинова к капониру до гибели звена штурмовых модулей заняло не более десяти–пятнадцати секунд, за это время проворный человек не сделает и нескольких шагов, но динамика современного боя не предполагала замешательств или промедлений. Если ты остановился — значит погиб.
Связь. Единственное, что требовалось сейчас Андрею.
По многим признакам он воспринимал общую ритмику боя, отдавая себе отчет в том, что его подразделение живо и оказывает сопротивление, со стороны контрабандистов помощи ждать не приходилось, они сейчас служили лишь отвлекающим фактором, но сознание Логинова уже отвело жирную четкую черту — какие–никакие — они люди, которых он теперь обязан спасать, наравне с бойцами взвода.
БМК, подчиняясь приказу, полученному от капитана по каналу лазерной связи, заработавшему на дистанции прямой видимости, резко ушла с позиции, продолжая с ужасающей скоростью расходовать боекомплект.
Броня планетарной машины светилась алыми и вишневыми рубцами от множественных лазерных попаданий, но держалась: все внутренние механизмы и подсистемы работали без сбоев, одно скверно — боекомплект не резиновый…
Продержаться. Немного. Минут пять… семь…
Не будут же наши на орбите сидеть сложа руки.
Логинов занял позицию за несколько мгновений до того, как БМК отстрелила контейнеры со спреем.
Дымопылевая завеса, густо укутавшая район боя, вдруг начала стремительно таять.
Он рисковал. Очень рисковал, намеренно уничтожая единственную помеху для лазерных установок противника, но связь была нужна как воздух, да и противники (а в этом Андрей уже не сомневался) пусть увидят друг друга, — кто знает, насколько хороши их бортовые сканеры?
Он жертвовал обоими БМК, спасая людей. Дорогостоящие боевые машины уже фактически израсходовали боекомплект, их импульсные орудия отработали, что называется «на износ», запас ракет иссяк, и сейчас они выполняли скорее функцию приманки, отвлекая на себя истребители, и позволяя бойцам подразделения определить позиции, прояснить текущую обстановку, установить связь.
А обстановка складывалась не из легких.
Массивные корабли, дожигая и без того обугленную почву огнем планетарных двигателей, совершали маневр посадки, два уже твердо стояли на выпущенных опорах, высаживая десант, — вовремя, ох как вовремя был убран дым: существа, шокирующие своим видом, церемониться не собирались, — Андрей отчетливо видел, как срезали из ручного лазера попытавшегося огрызнуться из автомата контрабандиста, и, заметив, наконец, изумрудный сигнал, свидетельствующий, что связь установлена, отдал приказ:
— Всем: огонь на поражение!
Он понимал, что бойцы взвода, не смотря на только что отбушевавший энергетический ад, все же скованы многими параграфами уставов, да, они будут защищаться, но станут делать это с оглядкой на последствия, уж так их обучали, не позволяя бездумно жать на сенсор огня.
Получив приказ командира, они сбросили тяжкую ношу ответственности за проваленный контакт, за все свои действия, — Логинов брал все на себя, не испытывая сейчас ни грамма сомнений в правильности принятого решения.
Сделают его героем, или банально распнут, в угоду «общественному мнению» — еще дожить надо.
В следующий миг бой взъярился с новой силой.
Силы противника поредели за истекшие с начала атаки минуты. Половина истребителей оказалась сбита ураганным огнем БМК, уцелевшие же ринулись в атаку на севшие или еще садившиеся модули.
Короткая передышка позволяла бойцам взвода передислоцироваться, окончательно просчитать обстановку, подготовиться к отражению следующей атаки.
Схватка между «братьями по разуму» была скоротечна и немилосердна.
Шквал лазерных разрядов фактически выкосил десант, четыре тяжело бронированные, массивные машины не выдержали бесноватой атаки истребителей, взрываясь, превращаясь в ослепительные сгустки жидкого пламени, остальные прекратили снижение, отвечая залпами перезарядившихся плазмогенераторов, и в небе вновь вспухли нестерпимые для глаза разрывы, когда ионизированный газ сталкивался с броней, сжигая обшивку истребителей…
Расчет Логинова оказался верным, они действительно вцепились друг в друга, значительно упростив задачу его взвода.
— Отделение Сапова, к оружейным кофрам! Обеспечить охранение! Синцов, прикрываешь выживших людей! Остальные ко мне!
План Андрея удался в полной мере: спустя минуту последний аэрокосмический истребитель, объятый пламенем, врезался в скалы, разлетаясь обломками в оранжево–черном разрыве.
Два модуля неизвестной космической расы все же сумели завершить изначальный маневр, высадив еще одну волну десанта меж пылающих обломков сбитых машин.
Обе БМК к этому моменту уже вышли из боя — они застыли, располосованные лазерными разрядами, их броня все же не выстояла — изнутри боевых машин космодесанта сочился едкий дым…
…Существа, ринувшиеся в атаку со стороны совершивших посадку модулей, действительно были страшны: внешне они походили на ожившие скелеты фантастических животных, либо на эндоостовы сервомеханизмов. Было непонятно, действительно ли они обладают эзоскелетом,[19] или внешние формы лишь механическая оболочка, нечто схожее с боевой броней?
Нет, это оказалась не броня, по крайней мере — не искусственная оболочка. Низкорослые существа, резво, грамотно перемещающиеся от укрытия к укрытию, падали, как подкошенные там, где их встречали прицельными очередями из автоматического оружия, под разлетающимися от ударов пуль ошметьями материала, похожего на природный хитин, на поверку оказалась плоть…
Логинов, мгновенно оценив ситуацию, отдал приказ:
— В укрытия. Огонь прекратить. Будем брать живыми!
Не вышло.
Как только сформированная Андреем группа захвата попыталась сблизиться с отступившими под защиту модулей существами, произошло непредвиденное: два уцелевших в бесноватой схватке корабля внезапно взорвались, сметая остатки десанта.
— Проклятье! — Логинов остановился, едва удержавшись на ногах от удара несущей пламя взрывной волны. — Самоликвидировались….
Земля. Подмосковье. 25 июня 2073 года.
Один из кабинетов генерала Юранова, куда следующим утром вызвали Андрея, располагался глубоко под землей в бункерной зоне, не отмеченного ни на одной карте подмосковного поселка Гагачий.
Многое изменилось здесь с тех пор, как капитан Логинов в последний раз общался с Юрановым. Сейчас кабинет генерала напоминал не то склад, не то временно арендованное для выставки, но еще не оформленное помещение: вдоль стен стояли злополучные оружейные кофры, кроме того, к обстановке добавилось две «витрины» из затемненного ударостойкого пластика. Что скрывалось за тонированным материалом пока оставалось загадкой.
Логинов успел поспасть несколько часов, был гладко выбрит, одет в чистую полевую форму, будто накануне вернулся с загородной прогулки.
Николай Арсеньевич встретил его, стоя подле электронного псевдоокна, за которым в хмурой дымке знойных миражей плавились очертания сверхмегаполиса.
На взгляд человека непосвященного генерал Юранов мало походил на военного. Его манера общения скорее напоминала лекторский тон терпеливого преподавателя, главная задача которого заключается в том, чтобы непременно донести свою мысль до рассудка собеседника.
Николай Арсеньевич — вдумчивый, слишком мягкий для военного, называющий подчиненных по именам, зачастую вводил в заблуждение новичков, но Логинов уже давно не обманывался: работая в контакте с генералом не первый год, он прекрасно знал и иного Юранова — жесткого, требовательного, порой даже беспощадного.
— Заходи, Андрей.
Николай Арсеньевич обернулся, сделал шаг навстречу вошедшему. Осунувшееся лицо, усталый взгляд покрасневших глаз говорили в пользу бессонной ночи.
— Как ребята? — участливо, без фальши осведомился он, обменявшись крепким рукопожатием с Логиновым.
— Четверо в госпитале. Остальные по моему приказу получили сутки на отдых, — ответил капитан, и тут же, не желая выслушивать полуправды, спросил: — Во что мы вляпались, Николай Арсеньевич?
Генерал ответил не сразу. Вернувшись к своему столу, он сел в глубокое, старомодное (по современным стандартам) кожаное кресло с высокой нерегулируемой спинкой, и, жестом пригласив Логинова занять место напротив, произнес:
— Нам с тобой разговор предстоит долгий… надеюсь. Так что обо все по порядку, ладно?
Логинов лишь согласно кивнул в ответ. «Разбор полетов» действительно обещал быть тяжелым. Значение произошедшего накануне события трудно переоценить.
— Не вижу, Андрюша, энтузиазма во взгляде.
Юранов помял в пальцах сигарету, понюхал ее, но прикуривать не стал, положил на стол рядом с чистой пепельницей.
Капитан промолчал. Какой энтузиазм? Несколько часов сна сняли свинцовую усталость, но фрагменты боя по–прежнему стыли в истерзанном рассудке.
— Оправдываться не стану, Николай Арсеньевич, — произнес он, исподлобья глядя на Юранова.
— Ты о чем?
— О вчерашней операции. Вам знакомо ощущение, как будто ты вдруг оказался в стороне, вне событий, словно статист?
— Ощущение знакомое, но вот так оценивать собственные действия не нужно. Появление инопланетных кораблей явилось полной неожиданностью, даже для нас. Аналитический отдел штаба ВКС всю ночь корпел над записями телеметрии, обломками, фрагментами.
— И каков вывод? — Логинов прекрасно понимал, что его действия, начиная с определенного момента, шли в разрез с полученным приказом.
— Ты правильно просчитал ситуацию, понял, что они — по разную сторону баррикад. Применение спрея для снятия дымопылевой завесы, по сути, предрешило исход схватки. Сканеры у инопланетных кораблей, по данным технической экспертизы, действительно слабоваты, а так — увидели друг друга, отвлеклись от атаки наземных целей. — Юранов пытливо посмотрел на Логинова. Знакомый, пробирающий холодком взгляд. — Одно правильное решение, Андрюша, в нашем деле гораздо важнее бесполезной в данном случае беготни с автоматом. И БМК ты вывел вовремя. На их счету пять сбитых аэрокосмических истребителей, что так же предрешило исход боя. Ребята целы, караван остановлен, груз взяли.
Логинов промолчал. Юранов, по его мнению, не произнес главного.
— Поправьте меня, Николай Арсеньевич, но, по–моему, вчера было совершено нападение на Землю?
Генерал понимающе кивнул, машинально постукивая пальцами по золоченому портсигару с дарственной надписью.
— Прежде чем говорить на эту тему, предлагаю выработать систему координат, ключевых понятий, на которые будем опираться, давая определение событиям, — предложил он. — Во–первых, Земля — не центр Вселенной, как тебе должно быть понятно. Во–вторых, мы, — я имею в виду Человечество, — все еще не представляем единой цивилизации . Мы разобщены на государства и нации, ставящие собственные интересы выше интересов общечеловеческих.
— Я согласен, — ответил Логинов. — Но мне казалось, что любая агрессия извне будет расценена, как агрессия против всего Человечества. Ведь вы не станете отрицать: мое подразделение столкнулось с представителями двух различных инопланетных рас, это несложно было определить как по различиям в технике, так и при самом беглом, поверхностном осмотре останков пилотов…
— Ты рассуждаешь правильно, но опираешься не на все известные факты, — прервал Андрея Николай Арсеньевич. — Я готов ответить на любые вопросы, восполнить имеющиеся у тебя информационные пробелы, но прежде мне необходимо знать: как далеко ты готов зайти? Это важно, Андрюша, — с неожиданными, теплыми и одновременно зловещими нотками в голосе завершил он свою мысль.
— Дальше фронта ведь не пошлете, — Логинову стало немного не по себе и от заданного вопроса, и от своего, отдающего киношной штамповкой, ответа.
— Фронта как такового пока нет, — не поддержал его тона генерал. — Но события развиваются стремительно, и совершенно неизвестно, как обернется ситуация в ближайшие месяцы или даже дни. Поэтому из кабинета ты выйдешь либо через пару минут, пребывая в святом неведении грядущего… либо чуть позже, с полным знанием оперативной обстановки и своей задачи, но уже без вариантов относительно собственной судьбы и дальнейших действий.
Конечно, Андрей готовился к нелегкому разговору, но такого оборота не ожидал. Юранов, похоже, не ставил под сомнение действия взвода, не собирался устраивать разбирательств по поводу «жесткого» контакта с «братьями по разуму», а принимал ситуацию, как есть, и даже более того: видел ее развитие, подводя под вчерашний бой формулировки устава ВКС, гласящие о вынужденной самообороне.
Видимо прочитав ход его мыслей по едва уловимым изменениям мимики, Юранов подлил масла в огонь:
— Совсем нет времени, Андрюша. Решай. За вчерашний бой тебя не наградят, но и не осудят.
— Дело касается только меня?
— Нет. С ребятами из взвода сейчас беседуют мои сотрудники. Действовать в одиночку тебе не придется.
Речь идет об автономном задании, — мгновенно сообразил Логинов.
Не желая повторять штампованных, затасканных фраз, он просто ответил:
— Да.
— Ну, вот и славно, — доверительный тон Юранова вновь показался Андрею ледяным . — Тогда располагайся поудобнее. Позавтракать успел?
Логинов кивнул.
— В таком случае возвращаемся в нашу систему координат. Допрос выживших контрабандистов, анализ техники, и еще десяток различных экспертиз показывают следующую картину: одна из транснациональных корпораций «за спиной» остального человечества вступила в тайный сговор с некоей внешней силой, представляющей интересы пока что остающейся в тени космической расы.
— Насколько я понимаю, речь идет об экспорте наших технологий?
— Правильно понимаешь. Что тебе известно в области разработки автоматизированных боевых комплексов? — вопросом на вопрос ответил Юранов.
— Целая отрасль, — неопределенно пожал плечами Логинов. — Разработки в данном направлении ведутся с конца двадцатого века. Однако большая часть проектов осталась «под сукном». Международная конвенция 2041 года запрещает создание, а уж тем более — практическое применение роботизированных комплексов с элементами искусственного интеллекта, а так же кибернетических механизмов, работающих в режиме «абсолютный автомат», то есть неподконтрольных человеку.
— Достаточно, — мягко перебил его генерал. — Мы живем в подлом и жестоком мире, Андрей. Как ты сам прекрасно понимаешь за пол века активных разработок, учитывая взрывообразное развитие нанотехнологий, произошедшее в начале двадцать первого века, а так же неприсоединение некоторых стран, — ты их прекрасно знаешь, — к международным конвенциям, ограничивающим робототехнические вооружения, рано или поздно рецидив был неизбежен.
Генерал сделал несколько переключений на пульте дистанционного управления и крышки транспортных контейнеров, установленных у стены, начали подниматься с ноющим звуком сервомоторов. Внутри в мягких, выполненных по форме деталей выемках покоились различные узлы и агрегаты, оснащенные компактными приводами.
С виду — ничего необычного. Стандартизированные узлы, из которых при желании можно собрать до десятка кибернетических механизмов различного типа и предназначения… за исключением специализированных креплений, на которые, по определению, могло устанавливаться только оружие.
Комментарии тут казались излишними, но Юранов еще более усугубил произведенное впечатление, сняв, тонировку с пуленепробиваемых витрин.
За прочным прозрачным материалом на специальных постаментах возвышались собранные сервомеханизмы, вооруженные ИПК.
Андрей, прежде чем высказать свое мнение, внимательно осмотрел конструкцию.
— Собрано из комплектующих, что перевозил караван?
— Да, — кивнул Юранов. — Управление внешней разведки, оказывается, на протяжении нескольких месяцев отслеживало каналы поставок. К нам обратились в последний момент, когда стало ясно, что назревает передача груза и состоится она в труднодоступной горной местности, куда мог осуществить высадку только космический десант.
— Кто решился на явную конфронтацию с мировым сообществом? — спросил Андрей, продолжая изучать один из собранных сервомеханизмов.
— Тот, кто мнит себя умнее, сильнее и могущественнее других, — ушел от прямого ответа Юранов. — Сейчас не столь важно название государства или транснациональной корпорации, нарушивших запреты. К сожалению, тут замешаны, прежде всего, человеческие глупость, алчность и самонадеянность. Ты ведь понимаешь, что речь идет о продукции «двойного предназначения»?
— Естественно, — кивнул Логинов.
— Так вот, использован следующий прием: множество предприятий, разбросанных по всему миру, производят среди прочих изделий, узлы боевых сервомеханизмов. Стандартизация многих агрегатов привела к тому, что из безобидных на первый взгляд деталей стало возможным собрать боевую машину. По данным разведывательного управления ситуация дошла до грани абсурда. Зная точный перечень необходимых комплектующих их может, не вызывая никакого подозрения, заказать кто угодно.
— Не вижу смысла в таких поставках, — Логинов обернулся. — В схеме боевых машин нет главного компонента — источника автономного питания.
— Да, но есть слот для его крепления и подключения. Технический отдел произвел экспертизу и дал заключение — источник питания весит не более пяти килограммов, имеет габариты двадцать на тридцать сантиметров, гнездо подключения нестандартное.
— Такого накопителя энергии не существует.
— У нас, среди суммы реальных человеческих технологий не существует, согласен. Но мы не знаем, какими технологиями располагают иные расы.
— Подразумевается что заказчики — наши «братья по разуму»?
— Допрос пленных из числа выживших контрабандистов показал, что ни один из них не имеет даже приблизительного представления о заказчике груза. Они всего лишь транспортировали кофры в определенное место, где должны были складировать их и замаскировать.
— Нас атаковали представители двух космических рас. Между собой они так же вели бой, — размышляя вслух, произнес Логинов. — Это означает, что кто–то из них прилетал за грузом, а другая сторона пыталась сорвать поставку сервомеханизмов нашего, земного производства?
— Анализ обломков аэрокосмических машин показал, что ни одна из сторон не могла взять груз на борт, — дополнил Юранов. — Либо существует третья сила, являющаяся реальным заказчиком, либо транспортный корабль, попросту не вышел в зону боестолкновения, что, на мой взгляд, более правдоподобно.
Логинов нахмурился.
Понятно, что со вчерашнего дня положение серьезно осложнилось. Если до последнего времени люди имели дело исключительно с Эшрангами, не демонстрирующими явно агрессивных намерений, то теперь на сцену внезапно вышли представители двух, агрессивно настроенных цивилизаций.
— Положение расценивается как критическое, — подтвердил его мысли Юранов. — Мы поставлены перед фактом: Солнечная система и колония Новой Земли находятся в зоне столкновения интересов как минимум трех цивилизаций. Фактически мы в кольце, нас пытаются использовать в своих целях, прекрасно понимая, что человечество раздроблено на государства и нации, чем не преминули воспользоваться заказчики боевой техники. Сейчас идет расследование всех обстоятельств вчерашнего инцидента, но боюсь, что оно уже не поспевает за событиями.
Логинов задумался.
— Земля в окружении иных цивилизаций. Ну, пусть не в буквальном «окружении», но, по крайней мере, в зоне пересекающихся интересов «братьев по разуму». До вчерашнего дня Эшранги оставались единственной космической расой, с кем мы столкнулись на просторах космоса, — тяжело размышлял он. — Но теперь события принимают иной оборот.
Подтверждая его мысли, генерал, прохаживаясь по кабинету, продолжил:
— Ситуация усложнилась настолько, что мы — Россия в частности — уже не можем позволить себе действовать в одиночку, либо замалчивать факты. Риск слишком велик.
— Риск чего?
— Передачи «братьям по разуму» иных, более существенных технологий.
— Есть еще что–то? — не сразу ухватил мысль генерала Логинов.
— Да. Ты прекрасно знаешь, что пять лет назад нами рассекречен факт наличия у России внепространственного привода. Пока что на его основе создано девять машин класса «аэрокосмический истребитель». Более мощный гиперпривод установлен на крейсере «Варяг». В ходе испытаний эскадрилья «Витязей» совершила прыжок на координаты Новой Земли в автоматическом режиме. Сегодня нами получено сообщение, что в околопланетном пространстве колонии зафиксировано прохождение крупного космического корабля неизвестной нам цивилизации.
— Именно «неизвестной»? — уточнил Андрей.
— Есть мнение, что корабль принадлежит Эшрангам, более того — существует реальная угроза захвата самих машин. Надо полагать, что ходовые испытания эскадрильи «Витязей» вызвало шок в среде «братьев по разуму».
— Разве они не пользуются подобной технологией?
— В том–то и дело, что нет. Их корабли, как мы смогли убедиться, исследуя обломки истребителей, не оснащены собственным гипердрайвом. Сейчас за орбиту Плутона высланы разведывательные аппараты, и я более чем уверен, что они обнаружат в непосредственной близости к границам Солнечной системы приемопередающее устройство стационарного гиперпространственного тоннеля.
— То есть мы совершили технический прорыв, создав мобильный генератор, способный создавать аномалию пространства?
— Выходит так, Андрюша. Учитывая события последних суток, шансы у человечества невелики. Мы не успеем объединиться, отбросить вековые распри, организовать серийное производство боевой космической техники. Земля и первая колония человечества на сегодняшний момент беззащитны. Нужно смотреть правде в глаза. Мобильный гиперпривод даст любой космической расе неоспоримое преимущество перед другими цивилизациями. Желание или даже жизненная необходимость обладания подобным устройством способно пересилить и здравый смысл, и любые этические нормы. Нас сомнут, Андрюша.
— Нельзя так говорить! — внезапно вспылил Логинов.
— Нужно смотреть правде в глаза. Мы не готовы к столкновению с иными расами, — устало ответил Юранов. — Есть лишь один способ избежать конфликта: уничтожить все действующие образцы гиперпривода, и всю информацию об его устройстве.
— Это не выход. Полумера. То, что создано одним человеком, неизбежно сможет повторить другой. Действительно — нельзя строить иллюзий. Цивилизация раздроблена и нет никаких гарантий, что тот же Китай не станет сотрудничать и иными расами, воссоздав технологию под определенные гарантии для своей нации.
— Если не война в космосе, то мировая война на Земле. В курс событий поставлены правительства всех мировых держав. Любая попытка одностороннего сотрудничества с представителями иной цивилизации будет пресекаться самым жестким образом.
У Андрея, не смотря на его опыт и самообладание, голова шла кругом.
— Выход есть?
— «Варяг» в ближайшие сутки совершит прыжок на координаты Новой Земли для эвакуации населения колонии. После завершения операции, когда крейсер вновь окажется на орбите Земли, гиперпривод корабля будет демонтирован, вся документация уничтожена.
— А что с «Витязями»?
— Их судьба вверяется твоей группе, — неожиданно произнес Юранов.
Андрей недоуменно посмотрел на генерала — уж не бредит ли?
— Мы не пилоты, Николай Арсеньевич.
— Знаю. Но вы ими станете, в течение суток.
— Но как?! — вырвалось у Логинова.
— Сейчас объясню. Слушай внимательно… хотя нет, сначала скажи, что тебе известно по проекту «Первопроходец»? — внезапно, будто нанося неожиданный удар, спросил Николай Арсеньевич.
Андрею не пришлось напрягать память. В военно–космические силы он пришел осознанно, и историю покорения космоса знал на «отлично», более того: подростком он бредил романтикой Внеземелья, а старт «Первопроходца» пришелся как раз на его пятнадцатилетие.
— Межзвездный научно–исследовательский автоматический корабль «Первопроходец» спроектирован и построен Российским Агентством по Освоению Дальнего Космоса. Стартовал из Солнечной системы два десятилетия назад, — ответил он, как будто находился в аудитории академии астронавтики. — Цель полета — доказать возможность достижения удаленных звездных систем, двигаясь с околосветовыми скоростями. На борту, кроме научной аппаратуры, размещено несколько испытательных криогенных камер с биологическим материалом. Проект осуществлялся в условиях, когда США и Китай стремительно развивали свои программы строительства боевых космических кораблей, в том числе крейсеров класса «Гарри Трумэн» и «Цен Дао». По плану полета «Первопроходец» достигнет указанной звездной системы, произведет исследования планет, и отправит на Землю подробный отчет. В случае обнаружения планеты, пригодной для жизни, кибернетический мозг корабля самостоятельно приступит к терраформированию ограниченного участка поверхности, с целью строительства защищенного от воздействия чуждой биосферы первичного поселения, ориентированного, как место проживания будущих колонистов.
Юранов, внимательно слушавший капитана, неожиданно прервал его вопросом:
— Как, по–твоему, Андрюша, за двадцать лет корабль достиг намеченной цели?
— Не могу ответить, — признал Логинов. — Мне неизвестен коэффициент замедления времени, зависящий от скорости движения корабля.
— Три с половиной. Грубо, конечно.
— В таком случае «Первопроходец» еще движется в глубоком космосе.
Юранов кивнул.
— Да, все расчеты подтверждают твой вывод. А теперь о главном: подумай, почему в период, когда США и Китай строили космические крейсера, способные одним своим присутствием на Земной орбите полностью нарушить сложившийся в мире геополитический баланс сил, мы, я имею в виду Россию, сочли необходимым организацию дорогостоящей и весьма спорной в плане практической отдачи экспедиции к удаленной звездной системе?
Логинов, внимательно выслушав Юранова, не удивился ни вопросу, ни явной экзаменовке, которой сейчас подвергал его Николай Арсеньевич. Офицер ВКС тем и отличался от представителей иных родов войск, что его подготовка, склад мышления не предполагали узости боевых задач. В академии их учили мыслить глобально, логично, но не упускать при этом так называемых «мелочей». Схватывать общую обстановку, выделяя на ее фоне частности, способные повлиять на целое, предопределить ход развития событий, умение принимать решение не только в рамках текущей задачи, но и из расчета вероятных последствий — вот минимальные критерии, по которым происходил постоянный отбор и отсев слушателей академии.
— Решение по проекту «Первопроходец» было принято до момента первого контакта с представителями цивилизации Эшрангов, — начал развивать Андрей свою мысль. — В тот период на Земле полностью проявил себя кризис, связанный с оскудением естественных ресурсов планеты. Это мотивировало освоение Луны, исследования Марса, пояса астероидов, и строительство колонии на спутнике Юпитера — Ганимеде.
Ассиметричный ответ России на зреющее в космосе противостояние Соединенных Штатов и Китая, был выражен в постановке на боевое дежурство новейших ракетных комплексов «Искандер–2000» способных не только перехватывать боезаряды в зоне низких околопланетных орбит, но и атаковать крупные единицы космического флота в случае агрессивных действий со стороны вероятного противника. Таким образом, театр предполагаемых боевых действий в космосе был перемещен в район орбиты Марса и пояса астероидов, где шла активная разработка полезных ископаемых. В тоже время, не вызывает сомнения факт бесперспективности «внутрисистемного» развития цивилизации, особенно в условиях, когда объединения человечества не произошло, и освоение пространства Солнечной системы по–прежнему ведется в режиме «гонки» между наиболее развитыми мировыми державами. В данном контексте проект «Первопроходец» получает исключительную важность: в случае успеха мы получаем не только опыт межзвездных перелетов, но и готовый плацдарм для заселения потенциальной колонии. Полагаю что проект «Первопроходец», рассчитанный на перспективное освоение космоса, в ближайшем будущем позволит России избежать участия в новой мировой войне, а в случае развития крайне нежелательного варианта событий, обеспечит возможность эвакуации населения нашей страны в колонию.
Юранов кивнул.
— Мыслишь правильно. А теперь слушай меня внимательно: «Первопроходец» — не автоматический корабль.
У Андрея в груди пробежал холодок.
— Да, я не оговорился. Пять сменных экипажей, плюс колониальный модуль, несущий не только генетический материал с запасами образцов флоры и фауны Земли, но и семь тысячь камер низкотемпературного сна, с колонистами. Кандидатов в пассажиры «Первопроходца» отбирали в условиях строжайшей секретности, каждый колонист проходил сложнейшую систему отбора, исключающую попадание на борт первого колониального транспорта людей случайных, либо некомпетентных.
Андрей хорошо держал информационные удары, но слова Юранова ввергли его в замешательство. Как же так? Не имея никакого опыта межзвездных перелетов, не располагая точными данными по наличию планет в системе, их предполагаемым биосферам послать в никуда семь тысяч человек, да еще и представляющих, по словам генерала, элиту российского общества?!
Кроме того, осуществлению озвученного генералом проекта, объективно препятствовали откровенные неудачи в области крионики.[20]
— Вижу недоумение, — Юранов сцепил пальцы рук в замок, поглядывая на капитана.
Ждет, пока выскажусь.
— Николай Арсеньевич, пилотируемый проект, по моему мнению, возможен лишь при соблюдении двух ключевых условий: наличия первичной информации относительно звездной системы, куда направился «Первопроходец» и неизвестной мне технологии, компенсирующей все неудачи в области крионики.
Генерал остался доволен заданными вопросами, хотя в его настроении все же преобладала мрачная предопределенность, основанная на некоем знании…
— Теперь слушай меня внимательно, Андрюша. Ты должен помнить о загадочных событиях в колонии Ганимеда.
— Паника, связанная с появлением мифического экзовируса, якобы обнаруженного в районе полярных станций переработки атмосферы? — отреагировал Логинов. — Насколько я знаю, — продолжил он под пытливым взглядом Юранова, — все население колонии было эвакуировано в бункерную зону, задержан прием колонистов и грузов с борта транссистемного грузопассажирского корабля «Альфа», а в околопланетном пространстве Юпитера, по непроверенным данным, в нарушение международных соглашений появился крейсер соединенных штатов «Гари Трумэн»?
— Все верно Андрюша. Только никакого экзовируса не было. Причиной паники стал некий артефакт, обнаруженный в толще ископаемого льда. Население колонии не осведомлено об истинной подоплеке событий. Находка произошла в российском секторе освоения. О наличии артефакта стало известно при глубинном сканировании ледника, задолго до того, как объект под воздействием атмосферного процессора «вытаял» на поверхность. Времени как раз хватило, чтобы с очередным рейсом «Альфы» на Ганимед прибыла наша группа, которой, из–за утечки информации действительно пришлось действовать параллельно с десантом, высаженным с борта «Гарри Трумэна». Однако ситуация разрешилась без столкновения. Загадочный артефакт исчез… как принято считать — самоуничтожился.
— А на самом деле?
— На самом деле он исполнил свое техническое предназначение — транспортировал двух наших агентов на Землю, через канал внепространственной связи. Американцы не нашли ничего. Они до сих пор ломают голову над феноменом тех событий. Учитывая, что область приемника разового устройства внепространственной транспортировки, расположена в горных районах на территории России, нам удалось обеспечить полную секретность.
— Агенты выжили?
— Да. Более того — приборы, встроенные в их экипировку, зафиксировали пространственно–временную аномалию, и после расшифровки всех показаний многочисленных датчиков, мы в конечном итоге смогли совершить качественный прорыв — создали альтернативный внепространственный привод.
— А «Первопроходец»? Он ведь стартовал задолго до начала колонизации Новой Земли.
— По порядку, Андрюша. По порядку, — Юранов встал, и, заложив руки за спину, начал прохаживаться по кабинету. — Ты знаешь, насколько тяжела и напряженна была обстановка на Земле в тридцатые–сороковые годы двадцать первого века. После успешного овладения управляемой реакцией термоядерного синтеза мы получили возможность постройки межзвездных кораблей, достигли ближайшей звезды, основали колонию Новая Земля, но на фоне этих успехов России зрело противостояние Соединенных Штатов и Китая. Как ты теперь понимаешь, мы уже знали о существовании иных разумных рас, и вели исследования в области внепространственного привода. Старт «Первопроходца», как ты справедливо заметил, оправдан лишь при соблюдении определенных условий. По первому пункту отвечу: да мы знали, что в системе звезды есть планета с кислородосодержащей атмосферой. Приемник устройства внепространственной транспортировки расположен в пещере. Существа, построившие его, похожи на людей, они гуманоиды. По полученным данным они посещали Землю около двухсот тысяч лет назад, проводили исследования нашей биосферы, изучали первобытных людей, и сделали вывод, о потенциальной возможности развития на Земле цивилизации. Позже пещера была превращена в место поклонения, часть информации нами почерпнута из наскальных рисунков и барельефов, среди которых обнаружен фрагмент звездной карты с точкой расположения наблюдателя на поверхности земли. Именно по фрагменту карты нам удалось идентифицировать звезду, к которой направился «Первопроходец».
— Подождите, Николай Арсеньевич… Но при чем тут тогда программа колонизации?
— Система звезды была исследована нами дистанционно. По результатам наблюдений стало очевидно наличие планет. Однако никаких следов деятельности разумной цивилизации не зафиксировано. Отсюда сделано три равновероятных вывода: либо планета, куда вел древний канал внепространственной транспортировки предназначена исключительно для первого контакта с молодой цивилизацией Земли, либо существа, ее населявшие, ушли из нашего сектора пространства, либо с их цивилизацией произошла катастрофа, иначе мы бы обязательно обнаружили следы их деятельности, хотя бы в виде упорядоченных потоков излучения.
— Насколько я понимаю, устройство внепространственной транспортировки, связывающее Землю с иной звездной системой, не работает?
— Нам не удалось его реактивировать, даже после того, как был открыт принцип формирования аномалии пространства. Это говорит о том, что приемное устройство, без которого невозможно формирование устойчивого транспортного тоннеля, не работает. Понимаешь? Еще одно косвенное доказательство, что планета необитаема, либо представители иной цивилизации по каким–то причинам деградировали за истекшие двести тысяч лет. Миссия «Первопроходца» — исследование планеты, установление всех фактов, и, в случае если планета необитаема в современности, — обустройство на ее поверхности первичного поселения.
— Кроме загадочной цивилизации гуманоидов кто–то еще посещал Землю?
— В пещере обнаружены изображения семи различных существ, несомненно, принадлежащих к разным космическим расам, — ответил Юранов. — Среди них — два изображения, по особенностям отраженного в них анатомического строения, идентифицируют пилотов аэрокосмических истребителей, атаковавших позиции твоего взвода.
Логинов вздрогнул.
— Но раньше мы с ними не контактировал ни при каких обстоятельствах, верно?
Юранов кивнул.
— Теперь ты понимаешь, что нас окружает не одна или две, а как минимум семь иных цивилизаций?
Андрей хорошо умел держать информационные удары, но сейчас голова шла кругом. Все его представления о ближайшем будущем перевернулись за какие–то двадцать четыре часа.
— Николай Арсеньевич, мне все же непонятно, как мы сумеем управлять «Витязями»? — сделав усилие, Логинов вернулся к той части разговора, где остался важный, но пока безответный вопрос.
Юранов оценил его выдержку.
— А вот тут мы с тобой будем вынуждены вернуться к вопросам технического обеспечения проекта «Первопроходец». С подготовкой экспедиции связано еще одно уникальное открытие, решившее как проблему криогенного сна пассажиров, так и многие, казавшиеся ранее неразрешимыми задачи по подготовке экипажа и поддержанию его работоспособности в экстремальных условиях дальнего космоса.
Их беседу прервало появление бытового сервомеханизма, доставившего кофе.
— Извини, Андрюша, ограничимся тонизирующими напитками, — Николай Арсеньевич жестом указал на сервированный бытовым автоматом столик, подле которого стояли два удобных кресла.
Несмотря на самообладание, Юранов еще более осунулся за время разговора, нездоровый землистый цвет лица и резко обозначившиеся морщины немо свидетельствовали, что на кофе и стимуляторах он держится уже не первые сутки.
Андрей против кофе не возражал. Разговор шел не из легких, количество и новизна информации получаемой от генерала, требовали от Логинова полной самоотдачи, каждое слово, фраза испытывали на прочность его рассудок, способность быстро, логично мыслить, мгновенно ориентироваться среди новых, открывающихся по ходу беседы обстоятельств.
— Итак, о «Первопроходце», — сделав глоток кофе, Юранов все же не выдержал, открыл портсигар, прикурил сигарету. — Никак не избавлюсь, — посетовал он. — Так вот, Андрюша, ты должен отлично помнить, как откровенная гонка технологий начала двадцать первого века дала мощный импульс в развитии многим областям науки. Ставка в те годы делалась не только на фундаментальные изыскания и открытия, но и на многие частности, вытекающие из них, на немедленное практическое применение научно–технического потенциала страны. Мы избавлялись от большинства западных технологий, программного обеспечения, создавая свои уникальные разработки. В преддверии общепланетного энергетического кризиса, который мог повлечь за собой противостояние мирового масштаба, важно было обеспечить достаточный уровень автономии нашей армии. В силу перечисленных обстоятельств многие открытия тех лет до сих пор строго засекречены.
Юранов откинулся на спинку кресла, на миг задумался, затем продолжил:
— Полная расшифровка человеческого генома, успехи в области нанотехнологий, глубокое проникновение в тайны метаболизма, качественный скачок в понимании механизмов хранения и передачи информации в нервной системе человека, позволили нашим ученым создать уникальные микромашинные комплексы, способные коренным образом изменить ход дальнейшей эволюции человека.
Юранов вновь взял секундную паузу. Чувствовалось, что генерал устал, к тому же круг его мыслей явно не ограничивался изложением капитану Логинову сверхсекретной информации.
— Когда стало ясно, что наука достигла практического результата, способного коренным образом повлиять на ход истории, встал вопрос: имеем ли мы право обнародовать открытие, и если «да», то к каким последствиям это приведет?
В конечном итоге было принято решение: разработку засекретить, испытания проводить вне Земли, где исключена, как утечка информации, так и спорадическое распространение возможных негативных эффектов. Вообще, я сейчас поясню тебе суть работы микромашинных комплексов, и ты поймешь, — их внедрение на Земле способно было попросту расколоть цивилизацию, породить еще один серьезнейших очаг мировой напряженности, ведь монополией на открытие обладала бы одна страна, автоматически превратившись в «сверхдержаву».
Юранов допил кофе и продолжил:
— Три основных типа микромашин, введенных в организмы астронавтов еще до старта колониального транспорта «Первопроходец», исполняли различные функции, образуя при взаимодействии сверхэффективные комплексы, призванные не только помочь организму человека перенести многолетний сон, но и справиться с сотнями иных задач, круг которых неизбежно возникал в условиях иного, отличающего от Земли, мира.
Первый тип высокотехнологичных наночастиц, обращаясь в кровеносной системе астронавта, служит для сбора и передачи информации, контроля над состоянием организма, — данная группа микромашин отвечает за устойчивость локальной сети, хранение и передачу данных, воспроизводство элементарных компонентов, из которых по мере необходимости создаются новые узкоспециализированные микромашины.
Второй тип нанопылинок, исполненных на молекулярном уровне, через систему кровообращения попадает во все без исключения ткани и органы, встраиваясь в нервные волокна, что позволило без применения медикаментов усиливать ту или иную функцию метаболизма (в зависимости от условий, в которые попадет астронавт), наделяя человека способностью контролировать обмен веществ и нервные реакции, — здоровый сон без применения снотворного, повышенная активность без приема стимуляторов, обострение, либо притупление болевого порога, активация отдельных групп мышц, при необходимости не свойственного для человека усилия, более точная координация движений, повышенное внимание — все это достижимо путем несложных тренировок. Существует два варианта контроля перечисленных процессов: сознательный и подсознательный. Первый требует от человека осознанного, волевого усилия, мысленной команды, отданной самому себе. Второй вариант предполагает обязательный отклик встроенных в нервную систему микромашин на резкое, но не всегда осознанное действие — например на усилие, прилагаемое определенной группой мышц, автоматически вызывает реакцию со стороны наномашин.
Николай Арсеньевич сделал паузу, ожидая уточняющих вопросов, но Андрей молчал, пока что принимая к сведению и осмысливая поистине ошеломляющую информацию.
— Третья группа, узкоспециализированная, и весьма специфичная, — продолжил генерал Юранов, — отвечает за мысленную связь человека с кибернетическими устройствами, за усиление остроты восприятия, концентрацию внимания, а так же за формирование «аппаратных средств», необходимых для появления у астронавта некоторых, не свойственных для человека способностей. Данные функции активизируются только при осознанном, волевом усилии. Характерным примером может служить коррекция зрения и слуха, расширение за счет колоний микромашин спектра восприятия звуковых и световых волн.
Таким образом, микромашины, не изменяя организм человека, многократно повышают шансы астронавтов не только перенести годы низкотемпературного сна, но и выжить в непредсказуемых условиях биосферы чуждой планеты, они диагностируют любые отклонения метаболизма, не допускают развития болезней, создают в сознании астронавта комфортную, легкую для управления и доступа к данным информационно–командную среду, в десятки, если не сотни раз повышая эффективность человеческого рассудка, при принятии и реализации молниеносных решений.
Сразу замечу, Андрюша, что наличие комплексов наночастиц, первоначально никак не сказывается на психике человека: ни одна система микромашин не имеет полномочий нивелировать эмоциональные реакции. Астронавт, либо колонист может прожить долгую жизнь, ни разу не обратившись к новым возможностям своего организма. Набор автоматизированных функций позволяет наночастицам поддерживать здоровье «хозяина» в заданных параметрах, вовремя диагностировать и бороться с заболеваниями, нейтрализовывать негативные последствия повышенных физических нагрузок, но для того, чтобы заработали несвойственные для человека способности, требуется явная, осмысленная команда рассудка.
Главной особенностью комплексов микромашин, безусловно, является их высочайшая автономия, и принцип невмешательства в высшую нервную деятельность человека. Еще одно уникальное свойство наночастиц: передача по наследству материнских микромашин ребенку.
Не имея возможности точно предсказать условия, в которых колонистам придется бороться за выживание, наши ученые из научно–исследовательских центров «Энергии», создали уникальную, не имеющую мировых аналогов разработку, — принимая решение мы вполне отдавали себе отчет, что экипаж «Первопроходца» станет очагом новой цивилизации, а дети, родившиеся в колонии, — первым поколением людей, способным выжить в условиях различных биосфер.
Со стартом «Первопроходца» человечество сделало шаг на следующую ступень развития, ведь микромашинные комплексы, введенные в кровь или переданные по наследству, уже невозможно нейтрализовать, вывести из организма.
Генерал умолк.
Наступила пауза, в ватной тишине кабинета было отчетливо слышно, как тикают, отсчитывая секунды старомодные напольные часы.
Андрей по ходу разговора успел принять и осмыслить информацию, он понимал логику решений, озвученную Юрановым: в условиях Земли, где не прекращалось противостояние между государствами, нациями, шла борьба с международной террористической сетью, по–прежнему существовала политика двойных стандартов, открывать тайну микромашинных комплексов, означало посеять хаос, создать новые очаги напряженности.
Открытие по определению являлось общечеловеческим , но оно опередило время, цивилизация в своей массе еще не доросла до понимания ответственности за использование подобных технологий, обещающих не только сверхвозможности, но и подразумевающие разумное применение полученных способностей. На основе введения в организм наномашинных комплексов (при коррекции их программного обеспечения) открывалась возможность удаленного манипулирования нервной системой человека, и эта, пришедшая в качестве примера вероятность, наверняка являлась не единственной и, возможно, не самой жесткой и существующих негативных перспектив.
— Решение о введении микромашин экипажу «Первопроходца» было и остается оправданным. К моменту старта колониального транспорта мы еще не знали о том, что Солнечная система фактически находится в окружении иных космических рас, — заметил Юранов.
— Я понимаю, — ответил Андрей. — Теперь мне хотелось бы прояснить свою роль, и роль тех ребят из взвода, кто добровольно согласиться принять участие в предстоящей операции. Что мы должны будем сделать?
Юранов вновь встал, начав прохаживаться по кабинету.
— Существует две технологии, которые дают нам преимущество в назревающих событиях. Обе принадлежат России, и потому сохранены в тайне. Одна — мобильный гиперпривод, вторая — наномашинные комплексы. Все данные по этим разработкам, хранящиеся на Земле будут уничтожены в ближайшие дни. Образцы наномашин, имеющиеся в распоряжении ВКС — введены в организмы участников операции. Благодаря формированию в организме параллельной информационной сети ты и еще два человека из подразделения получите возможность прямого соединения с кибернетическими системами, которые экспортируют вам навыки и технические знания, необходимые для управления «Витязями». Экспериментальные машины необходимо срочно передислоцировать, чтобы они не попали в руки «братьев по разуму».
— Передислоцировать куда? — задал закономерный вопрос Андрей.
— Сам должен понимать, что не на Землю. Я уже сказал, а ты, должно быть, понял: мы сейчас не в состоянии обеспечить защиту наших технологий от их передачи в руки иных космических рас. Кроме того, в связи с последними событиями, и информацией, накопленной уже после старта «Первопроходца», миссия колониального транспорта поставлена под сомнение. Не обладая современными данными по иным космическим расам, экипаж «Первопроходца» окажется в сложном положении. Поэтому задачей твоей группы, Андрей, будет вывод эскадрильи «Витязей» через аномалию космоса к конечному пункту полета колониального транспорта. Если «Первопроходец» еще не достиг границ намеченной звездной системы, вы начнете его поиск и движение навстречу, короткими прыжками через аномалию.
— Цель?
— Остановить колониальный транспорт, «положить его в дрейф» среди открытого космического пространства, куда наши «братья по разуму» с их технологиями стационарных гиперпространственных тоннелей по определению не сумеют добраться. Мы же, благодаря мобильному гипердрайву «Витязей», сумеем наладить и поддерживать связь. Я не могу сейчас предсказать, по каким сценариям будут развиваться события здесь, в Солнечной системе, поэтому приказ твоей группе Андрей, будет таким: во что бы ни стало найти «Первопроходец», остановить его, а далее… далее ты и капитаны сменных экипажей будете принимать решение, исходя из реальной обстановки.
— Поясните.
— Сам понимаешь, не маленький. Инопланетные цивилизации явно ведут борьбу между собой, в которую сейчас активно пытаются втянуть нас. Не удивлюсь если правительства некоторых стран в тайне от мирового сообщества, преследуя интересы своих наций, вступили или вступят в тайные отношения с какой–либо из противоборствующих сил. В таком случае нам не избежать глобального конфликта, последствия которого попросту непредсказуемы для Земли. Если вдруг наиболее пессимистичный прогноз оправдается, экипаж и пассажиры колониального транспорта «Первопроходец» станут последней надеждой на возрождение независимой цивилизации людей. И твой долг — защитить их, понимаешь? У нас для сохранения Человечества сейчас есть только девять «Витязей», «Первопроходец» и твое подразделение.
Юранов вернулся к креслу сел, сцепив пальцы рук, и, исподлобья посмотрев на Логинова, добавил:
— Теперь я сказал все, что хотел. Решай капитан.
* * *
Земля. Мегаполис «Сибирь»…
Операция по вводу микромашин прошла буднично.
Центральный госпиталь ВКС России располагался в «зеленой зоне» на одной из экологически чистых площадок мегаполиса «Сибирь» и сейчас, очнувшись, Андрей видел за окном лишь умытую дождем зелень древесных крон.
Что греха таить, не смотря на заверения генерала, Логинов морально готовил себя к сложной операции с непредсказуемыми для организма последствиями, но видно зря накручивал нервы, — если не считать трехсуточного беспамятства, иных осложнений для организма не наступило.
Он очнулся в одноместной палате, и почти сразу к нему с визитом явился Юранов.
На этот раз генерал был одет по «гражданке», и лишь серое, землистое лицо с набрякшими под глазами мешками, выдавало то нечеловеческое напряжение, в котором Николай Арсеньевич провел истекшие несколько дней.
— Ситуация осложнилась, Андрей, — без всякой раскачки приступил к делу Юранов, даже не осведомившись о самочувствии Логинова, видно, прежде чем войти, он уже узнал все у медицинского персонала госпиталя. — В системе Новой Земли обнаружено два крупных космических корабля. Один по нашим данным принадлежит Эшрангам, второй вряд ли будет опознан, ничего похожего в базах данных попросту нет. Оба осторожно маневрируют на почтительном удалении друг от друга, и пока не приближаются к планете, но с появлением «Варяга» ситуация может резко измениться. Как чувствуешь себя? — все же не удержавшись, спросил он.
— Самочувствие в норме, — Логинов без труда сел, недоумевая, когда Юранов успел так измотать себя?
— Трое суток прошло, Андрюша, — ответил на его невысказанный вслух вопрос генерал. — Нам пришлось форсировать события.
— Операция прошла успешно?
— Да.
— А три дня без сознания — нормально?
— Вполне. Медикам лучше знать, я извини, не специалист.
— Так меня намеренно держали в бессознательном состоянии?
— Намеренно, — кивнул генерал. — Я же сказал — ситуация осложнилась. Времени нет. Вот и дали микромашинам отработать заданную программу. Ты теперь у нас не только космодесантник, но и пилот. Не напрягайся только. Нужные знания и навыки проявятся сами, когда в том возникнет реальная необходимость.
— Не чувствую в себе никаких изменений, — признался Андрей.
— Вот и отлично. Твои ребята тоже в норме, уже все пришли в сознание, вот только периода реабилитации у вас не будет. Через два часа ждем войсковой транспорт. Он доставит твою группу на космодром «Северный», оттуда старт челнока к «Варягу». Крейсер уходит в гиперпрыжок сразу, как только вы подниметесь на борт. Вот, — Юранов протянул руку, разжал ладонь, показав горошину микровоспроизводящего аудиоустройства. — Дочка передала. Не тебе конечно. Мне. А я слушать, сам понимаешь, не могу. Некогда.
— А мне будет время?
— Возьми. Может пригодиться. Там классическая музыка.
— Не о том говорим, Николай Арсеньевич, — Андрей все же взял металлопластиковую горошину, демонстративно вставил ее в ушную раковину.
— А говорить Андрюша уже не о чем. Все сказано. Решение принято, приказ получен, инструкции переданы. Все архивы ВКС вычищены. Нет более информации ни по мобильному гипердрайву, ни по колониям микромашин. Как я уже говорил: «Варяг» идет к Новой Земле для эвакуации населения колонии. Его гиперпривод будет уничтожен, как только крейсер совершит обратный прыжок к Солнечной системе.
— После того, как мы уведем «Витязи», что произойдет на Земле?
— Мы объявим, что технология мобильного гипердрайва уничтожена. Ради безопасности всего Человечества.
— Что, вероятность оккупации Земли настолько велика?
— Не знаю. Никто не знает. Но отстоять Землю в данный момент мы не сможем. Если «братья по разуму» еще не получили искомое, то они воздержаться от немедленных действий, на время оставят нас в покое. Не исключено, что сделают попытку наладить сотрудничество, или выкрасть определенных людей из числа научной элиты, не знаю. Определенности нет. И это, похоже, поняли все.
— Включая тех, кто за спиной цивилизации заключал сделки с иными расами?
— Пока никто не взял на себя ответственность за поставки робототехники в горные районы, где действительно были обнаружены две приспособленные для посадки транспортных кораблей площадки. Все кивают в сторону «международного терроризма». Так что возможно удастся добиться хотя бы временной консолидации сил, перед угрозой реального вторжения из космоса.
Андрей заставил себя кивнуть.
Тяжело стало на душе. Чувствовал, что не скоро вновь увидит Юранова, если увидит вообще.
— Прощаться будем?
— Позже, — Николай Арсеньевич не отвел усталого взгляда. — Позже Андрюша, на космодроме. Я буду провожать группу. Сейчас к тебе придут, произведут форсированную стимуляцию организма. Через час будешь на ногах, как новенький. Все, — давай.
Юранов вышел, не прощаясь, плотно прикрыл дверь, а уже через пару минут, не дав Андрею опомниться, в палату вошла целая бригада медиков.
…
Им все же удалось еще раз переговорить, на этот раз во время короткого перелета группы к космодрому «Северный».
Логинов сам подсел к генералу.
— Николай Арсеньевич, я понимаю, что все инструкции у меня есть. Но они касаются действий группы, до момента контакта с «Первопроходцем». Дальше только общие фразы. Что значит — «действовать по обстановке»?
Юранов устало посмотрел на него, но все же ответил:
— Забегаешь вперед Андрюша. Хотя…
Он покачал головой, а затем добавил:
— Слушай внимательно. Мы убеждены, что иные расы, избегая контакта с нами, стремятся использовать человечество, или, по крайней мере, отдельных людей, государства, группировки, в своих интересах. В космосе, по всей видимости, идет борьба, либо за власть, либо за жизненное пространство, мы пока не знаем. У нас есть только один шанс отмежеваться от этой борьбы: зная, что противник использует стационарные порталы гиперпространственной транспортировки, найти и уничтожить их устройства, расположенные в границах Солнечной системы. Этим сейчас занимается объединенный флот наций. Сил нашего нарождающегося космического флота не хватит, чтобы отстоять суверенитет Земли в пространстве, но, уничтожив порталы, мы получим временную передышку, которой, надеюсь, хватит для объединения человечества.
Главное — не пустить космические флоты иных рас в Солнечную систему, но если это все же случиться, «Первопроходец» останется последней надеждой, на выживание людей, как вида. Я уже говорил тебе, не заставляй повторяться. Отыщете его — действуйте по обстановке. На борту ты найдешь достойных соратников. В твоем распоряжении будет не только потенциал колониального транспорта, но и мобильность «Витязей». Машины еще не прошли всех испытаний, но поверь, они уникальны. С их помощью ты сможешь легко вернуться в Солнечную систему, оставаясь при этом незамеченным, выяснить обстановку и принять решение: уводить «Первопроходец» в глубокий космос, для поиска новой родины, или же возвращать корабль на Землю.
— Все зависит от того, отыщет ли объединенный флот стационарные устройства внепространственной транспортировки?
Юранов кивнул.
— Мы постараемся «отсечь» сектор Земли и Солнечной системы и использовать выигранное время. Твоя же наипервейшая задача — вывести из–под удара «Витязи» и остановить «Первопроходец», пока он не достиг конечной цели полета, где, по всей вероятности, корабль и экипаж могут попасть в ловушку. Пока это все, Андрей. Поверь, сейчас существует узость конкретных задач, не более. Мы оказались не готовы вступить в борьбу с иными цивилизациями, а на переговоры, не говоря уже о полноценном, равноправном контакте, они не идут.
Андрей смог лишь кивнуть в ответ.
Слова сейчас казались лишними, неуместными.
Ему казалось, что Юранов взвалил на свои плечи такое бремя, что не поднять одному человеку.
Генерал же в данный момент думал о другом.
Мне легче. Я остаюсь. А вот они, — Николай Арсеньевич взглянул на троих офицеров — Логинова, Сапова и Негоду, — они уходят в полную неизвестность…
* * *
Борт крейсера «Варяг».
Система Новой Земли.
— Капитана Логинова на ходовой мостик!
Андрей, полностью экипированный для десантирования, встал.
Крейсер маневрировал в околопланетном пространстве, и чтобы удержаться на ногах Логинову пришлось задействовать сервомускулы и подсистему самостабилизации массивного боевого скафандра.
— Сапов, остаешься за старшего.
В отсеке десантного модуля между наклонными ложементами капсул, оставался узкий проход, по которому в тяжелом бронескафандре продвигаться совсем непросто, однако Логинов виртуозно справился с задачей, — не зря ведь они выматывали себя ежедневными тренировками в течение нескольких лет.
Спустившись по пологому пандусу, он направился к лифту.
Шаги отдавались гулким эхом в пустоте предстартового накопителя. Истребители первого поколения («Витязи» принадлежали ко второму) уже находились в пусковых шахтах электромагнитных катапульт, в полной готовности к старту.
Раз командир крейсера не захотел общаться по связи, а вызвал его в рубку, значит ситуация неожиданно осложнилась.
…Через минуту Логинов вышел из лифта в тесный тамбур шлюзовой камеры, отделявшей главный пост управления от иных отсеков и палуб крейсера.
Здесь располагалась сложная система доступа, но прибегать к процедуре проверки полномочий не пришлось — внутренний люк распахнулся сразу же, как только Андрей вошел в пространство тесного тамбура.
Полковник Завьялов окинул сумрачным взглядом бронированную фигуру командира десантной группы и жестом указал на дугообразный поручень, отделявший его рабочее место от других боевых постов.
— Держись за него.
— В чем дело? — Логинов последовал приглашению, застыв в окружении голографических информационных экранов, образующих рабочее пространство командира корабля.
Завьялов сделал несколько переключений на своем терминале, и часть голографических экранов соединились в единый виртуальный монитор, показав укрупненное изображение космического пространства.
Два корабля — оба не менее километра в длину (судя по масштабной сетке наложенной на изображение), двигались параллельными курсами, периодически озаряясь сполохами залпов систем энергетических вооружений, преследуя третий космический корабль, не меньший по размерам, но иной по конструкции.
Присмотревшись к конфигурации корпуса уже порядком потрепанного корабля, окруженного вихрящимися облаками выбросов, возникших при декомпрессии пораженных отсеков, Андрей невольно вздрогнул, но в первый момент от комментариев воздержался, усилием воли справившись со своими чувствами.
Расстояние между тремя исполинами не превышало одной световой секунды, однако интенсивный огонь преследуемого практически не достигал цели, оба корабля, медленно настигавшие его, были прекрасно защищены от воздействия энергетического оружия: сгустки плазмы рассеивались в пространстве, расходясь мертвенным сиянием в зоне активных противодействующих полей, лазерные разряды так же не достигали брони исполинов, вызывая вспышки в виде ярких, объемных, нестерпимых для глаза сгустков раскаленного вещества…
Зрелище подавляло своими масштабами. Три космических корабля в течение одной минуты схватки израсходовали энергию, способную при других обстоятельствах обогревать и освещать все мегаполисы Земли на протяжении нескольких суток.
— Они идут курсом перехвата, — пояснил Завьялов. — Видишь, грызутся между собой, но без особого успеха.
— Вижу, — отозвался Логинов. — Чем нам грозит такое соседство?
— Мы не в состоянии немедленно подойти к планете. Либо мне придется идти встречным курсом, что сам понимаешь — чревато, либо маневрировать, уклоняясь от столкновения. Но от Новой Земли меня уже отрезали. У тебя особое задание капитан, так что я готов выслушать соображения. Могу отстрелить твой модуль сейчас же, как только ты вернешься на борт, могу задержать старт до возникновения более подходящей ситуации.
Андрей несколько секунд молча наблюдал за динамично меняющимся изображением.
— А сам? — наконец спросил он.
— Эти, — Логинов кивнул на экран, — отношения выяснят, пока «Варяг» маневрирует, а потом займутся крейсером.
— Моя судьба беспокоит, капитан? — нервно усмехнулся Завьялов. — Есть приказ — доставить твою группу к точке десантирования. В кратчайшие сроки, в приоритетном порядке.
Андрея не устроил уклончивый ответ.
— Одно дело делаем, Савелий Иванович. «Братья по разуму» не просто так сцепились. Выясняют, кому установка гипердрайва с «Варяга» достанется.
Завьялов, и без того бледный, посерел.
— Я подорву гиперпривод, можешь не сомневаться.
— А колонисты? — напрямую спросил Логинов. — Они–то как? Кто их эвакуировать будет?
— Ну а ты что предлагаешь?! — вспылил командир «Варяга».
— По зубам им врезать, — ответил Андрей. — Чтобы не зарывались.
— Ты ослеп? Вот сюда посмотри, — Завьялов указал на суммарное значение бушующих в пространстве энергий. — От нас только облако плазмы останется.
Будто подтверждая его слова, корабль, безуспешно пытавшийся оторваться от преследования, внезапно начал разламываться сразу в нескольких местах, одновременно выплескивая из–под обшивки полупрозрачные волдыри распухающего по сфере пламени.
Краткая, но ужасающая сцена гибели исполина потрясала, заставляла предательский холодок красться вдоль спины, а два корабля тем временем, чуть разошлись в стороны, огибая образовавшееся на месте противника облако обломков, и вновь легли на прежний курс, двигаясь на перехват Земному крейсеру.
— Нет, я не ослеп, — Андрей отрицательно покачал головой, хотя этот жест под массивным гермошлемом остался незамеченным. — Но мы должны драться. На артиллерийских и навигационных компьютерах установлена защита от воздействия электромагнитного импульса? — уточнил он.
— Естественно. У нас на борту вся аппаратура не только надежно защищена, но и многократно дублирована. К тому же в каждом отсеке орудийной и двигательной палуб дежурят офицеры, готовые в любой момент взять ручное управление.
— Тогда игра стоит свеч.
— Что предлагаешь, говори толком? Почему ты решил, что они — враги?
— Погибший корабль за минуту до гибели выпустил истребители. Я их опознал. Подобные машины атаковали мое подразделение, вторгшись в воздушное пространство Земли.
— Значит победители — наши друзья?
— Не факт, — Андрей поморщился. Как объяснить командиру крейсера, что тут нет союзников? Они сцепились между собой в схватке за право захватить любой присланный с Земли корабль и использовать принадлежащие людям технологии по своему усмотрению?
— Тут нет друзей. Я не могу привести неоспоримых доказательств, но если не принять решение о подготовке к бою сейчас, то через четверть часа уже будет поздно.
Не дождавшись ответа на свою реплику, Логинов включил лазерное стило, вмонтированное в указательный палец гермоперчатки, и несколькими точными движениями проложил курс для «Варяга», от точки действительной позиции меж вражеских кораблей, к планете.
— Нас сожгут, — произнес Завьялов.
Андрей пожал плечами.
— Они же друзья, — напомнил он полковнику его же слова.
— Капитан не забывайся!
— Есть только один способ проверить кто из нас прав. Подготовиться к бою и двигаться намеченным курсом к планете. Они не станут открывать огонь на поражение, но попытаются остановить крейсер и высадить на борт десантные группы. Это будет доказательством моей правоты. Если же нас пропустят… Я принесу свои извинения, Савелий Иванович.
— Риск слишком велик… Ты сам–то понимаешь, о чем говоришь?
— Понимаю. Им нужна установка мобильного гиперпривода. Поэтому противник не станет применять тяжелое вооружение. До поры, конечно. Наша задача обезвредить оба корабля одним ударом, как только мы убедимся в их истинных намерениях.
Завьялов промолчал. Накануне старта он получил от командования все данные по текущему положению дел, и спорить с Логиновым становилось все труднее.
— Они не знают, где именно смонтирован генератор, деформирующий метрику и создающий аномалию пространства, — тем временем продолжал развивать свою мысль Андрей. — Ставка велика, риск велик, но повторяю: они не откроют огонь, а попытаются осуществить силовое проникновение на борт крейсера.
Завьялов посмотрел на данные анализаторов, работающих на основе показаний многочисленных сканирующих комплексов «Варяга».
Система анализа уже построила модели кораблей вероятного противника, более того, на броне каждого из них специальная программа обозначила проявившие себя в ходе боя огневые точки, а так же элементы конструкции, подпадающие под понятие «стартовая шахта».
— Броня у них слабая, — подлил масла в огонь Логинов. — Защита ориентирована на отражение ударов энергетического оружия. А мы им старой доброй кинематикой…
Завьялов промедлил еще пару секунд, затем обернулся, в упор, посмотрев на Андрея.
— Ты предлагаешь мне начать боевые действия? Начать войну?!
— Нет, — ответил Логинов. — Собственно у нас два варианта, — тут же добавил он. — Либо крейсер беспрепятственно проходит к Новой Земле, либо оба инопланетных корабля начинают активное противодействие, и тогда мы получаем моральное право на ответный огонь. Нужно заранее распределить цели и сориентировать орудийно–ракетные комплексы на атаку огневых точек противника и двигательных подсистем. Не уничтожая корабли инопланетных рас, мы прорвемся к планете, лишив их возможности преследовать нас, либо применить тяжелое вооружение. Смелый план. Рискованный. Но единственно–возможный в сложившейся ситуации.
Некоторое время на мостике царила гнетущая, напряженная тишина.
— Добро, — наконец произнес Савелий Иванович. — Убедил.
Завьялов только что принял трудное решение и теперь готовился отдавать приказы по крейсеру.
— Собери свою группу в предстартовом накопителе. Будь готов к немедленным действиям по первой команде.
— Не пойдет, — Андрей уже составил собственное мнение относительно роли группы в предстоящих событиях. — У меня всего два человека. Мы — подготовленные пилоты. А у тебя истребители в стартовых шахтах.
— Ну да. Режим — полный автомат.
— Сколько их? Десять?
Завьялов кивнул.
— Нас трое. По два автоматических корабля определим ведомыми в звенья. Я, Сапов и Негода возглавляем группы. Таким образом, мы прикрываем крейсер, и в случае крайних осложнений сохраняем возможность к продолжению своей миссии — уходим к планете.
— Ладно. Будь по–твоему, капитан. Я понимаю твою логику. У каждого свое задание.
— Задания может и разные, а задача общая, — упрямо ответил Логинов. — Через десять минут доложу о готовности. Отстрел истребителей сразу по моему докладу.
* * *
Борт крейсера «Варяг». Пятнадцатью минутами позже.
В тесной рубке аэрокосмического истребителя Андрей почувствовал себя тоскливо.
Где обещанная Юрановым подготовка? Почему не проявляют себя имплантированные навыки?
Ощущение бредовой обреченности захлестнуло на миг и тут же отпустило, как только включился командный интерфейс обмена данными с кибернетической системой «Миража».
Одна за другой оживали автоматические подсистемы, но надежда на их адекватность в бою с неизвестным противником была слабой. Действия автоматики хоть и молниеносны, но в большей части предсказуемы, и Логинов, не отключая последовательности стартовых процедур, взял ручное управление.
Даже если вдруг не сработает имплантированная информационная сеть микромашин, выкручусь. На симуляторах тренировался и тут смогу. — Мысленно убеждал себя он.
Шли секунды, и по мере окончания предстартовой подготовки к нему начала возвращаться уверенность в собственных силах. Откуда исходило чувство, он разобраться не смог, да и не к чему сейчас забивать голову, через минуту старт, а далее — неизвестность.
— Первый — готов, — хрипло выдавил он в коммуникатор.
Короткая перекличка окончилась, и шахты стартовых электромагнитных катапульт открыли диафрагменные люки, выметнув в космос жидкие облачка мгновенно кристаллизовавшейся остаточной атмосферы.
Минутой позже корпус крейсера озарили ритмичные сполохи призрачного сияния: три звена аэрокосмических истребителей поочередно отстрелило в пространство.
Логинов испытал шок.
Он сотни раз за последние несколько суток пытался представить себе: как это произойдет? Но миг откровения потряс его до глубин души, до неконтролируемого спазма, перехватившего дыхание.
Андрей ощутил себя вне материальных оболочек, как будто исчез скафандр, распалась сложная конструкция противоперегрузочного пилот–ложемента, растаяли бронеплиты обшивки истребителя, а он остался, — совершенно нагой, беззащитный рассудок, несущийся в бездне.
Он пытался, но не сумел в первые секунды после включения колоний микромашин, обуздать внезапно открывшееся восприятие, продолжая ощущать себя некоей бестелесной субстанцией, частицей бесконечности Вселенной, затем вокруг внезапно начали проявляться пульсирующие линии изумрудно–зеленого сияния, они множились, распадались по цветовой гамме, пока он не осознал, что воспринимает конфигурацию всех энергетических и информационных подсистем истребителя…
Первые секунды шокового состояния отпустили, сознание, вопреки внезапной нечеловеческой эмоциональной нагрузке, выдержало, не помутилось, не погасло, а напротив начало собирать вокруг себя некое информационное пространство, заставляя его метаморфировать до привычных материальных форм.
Судорожный вдох, мельтешение разноцветных искр перед глазами, ощущение мелкой вибрации астронавигационных рулей, и внезапно — новый поток данных хлынул в рассудок: личность Логинова как будто раздробилась на множество фрагментов, он проживал сейчас неисчислимое количество ситуаций, происходивших отнюдь не с ним, но с пилотами–испытателями «Миражей».
И вновь ему удалось справиться, прожить краткий миг, спрессовавший в себе передачу опыта многих ситуаций, возникавших при испытаниях аэрокосмической техники.
…Когда к Андрею вернулось «нормальное» зрение, таймер бортового хроно отсчитывал десятую секунду после старта.
— Четвертый, седьмой, доложить состояние! — не узнавая собственного голоса, выдохнул он в коммуникатор.
Ответы пришли с задержкой, голоса Негоды и Сапова несли отпечаток только что прожитого перерождения:
— Четвертый… порядок.
— Седьмой, сейчас… еще пару секунд, командир…
— Спокойно. Выходим на дистанцию прикрытия.
Андрею хотелось хоть на миг отрешиться от постоянно возрастающего информационного прессинга, но, не тут–то было.
Ситуация, как говориться, не располагала…
Прямо по курсу росло, ширилось облако хаотично сталкивающихся, сверкающих беззвучными микровзрывами обломков, оставшихся на месте гибели исполинского космического корабля иной расы.
Боевой разворот.
Логинов уже ничему не удивлялся. Он думал , а подсистемы автоматического пилотирования подхватывали его мысль, воплощая ее в точном, филигранном действии маневра — все происходило благодаря колониям микромашин, наладившим прямое соединение рассудка с кибернетической системой истребителя.
Некогда.
Все придет позже. И стресс, и осознание произошедших перемен, а сейчас всего лишь мысль о двух инопланетных кораблях, идущих на перехват Земного крейсера, мгновенно сцементировала рассудок, вернуло все ощущения тела, примирило разум с новыми формами восприятия окружающего пространства и происходящих в нем явлений.
Мгновенный взгляд, брошенный на обзорные экраны, туда, где росли, укрупнялись очертания исполинских кораблей иной расы, на самом деле стал не движением зрачков, — все сканирующие системы аэрокосмического истребителя нацелились туда же, обшивка инопланетного корабля вдруг начала таять, обретая прозрачность, словно переродилась в стекло, под которым пульсировали хитросплетения энергетических систем.
Андрей еще не знал, какую цену придется платить за соединение нервной и кибернетической систем, сумеет ли он вообще после всего происходящего с ним вернуть нормальное восприятие мира, или дарованные человеку природой способности станут для него пыльным окошком, через которое не разглядеть, что же твориться вовне… но сейчас в рассудке происходили невероятно быстрые изменения, — Логинов не до конца отвал себе отчет, что большинство рутинных операций, такие как считывание сигнатур, их анализ, производит вовсе не его мозг, и даже не информационная микромашинная сеть, которая являлась всего лишь посредником в передаче данных между биологическими нейросетями пилота и кибернетической системой истребителя, — сканирование, подсчет, анализ производили различные подсистемы, но он воспринимал их как часть своего рассудка, как компонент собственного, созданного лишь силой разума информационного поля, потому и сигнал тревоги, прозвучавший в рубке «Миража» он ощутил как холод, внезапно ожегший спину.
Часть сигнатур отсканированных во внутренних отсеках, под обшивкой неопознанных кораблей, в данный момент словно набухала энергией.
Ни одна кибернетическая подсистема в таких условиях не способна предположить, что последует дальше, а уж тем более отработать на упреждение.
Разум человека сумел. Закаленный множеством боев, впитавший смертельный опыт, накопленный еще на Земле, в различных «горячих точках» рассудок Логинова реагировал мгновенно: он видел накопление энергии, доли секунд потребовались капитану, чтобы вернуть материальность обшивке чужих кораблей и сопоставить работе энергосистем надстройки определенной конфигурации.
Генераторы плазмы…
— Разворот!
Мысль уже опережала действия автоматики, истребитель еще только начал тягуче и, как показалось Логинову, — слишком медленно отрабатывать двигателями ориентации, меняя курс, а по каналам взаимного обмена данными уже ушли четкие директивы остальным машинам эскадрильи и предупреждение капитану «Варяга».
«Миражи» синхронно развернулись, перегрузка заставила просесть амортизационную систему пилот–ложемента, но маневр, выполненный на грани выносливости человеческого организма, спас пилотов от смерти.
Включив носовые дефлекторы,[21] машины врезались в рой обломков, оставшихся на месте гибели инопланетного корабля; поля, предназначенные для отклонения от оси курса крупных метеорных частиц, напряженно пульсировали, расталкивали фрагменты оплавленных, покореженных конструкций, которые, придя в движение, «всклубились», затягивая бреши за кормой земных истребителей, и вовремя: секундой позже оба инопланетных корабля озарились синхронным залпом плазмогенераторов.
Основной удар потоков ионизированного газа приняли на себя обломки, они мгновенно раскались, превращаясь в облачка плазмы, брызги расплава, — со стороны создавалось впечатление, что энергетический удар заставил тлеть бесформенное скопление обломков, как будто неподалеку от Новой Земли в космосе зардел багряный полумесяц фантастической новорожденной луны…
* * *
Завьялов слышал предупреждение капитана Логинова, видел стремительный, не поддающийся мгновенному здравому осмыслению маневр «Миражей», он не понимал, как человек способен распознать опасность и избежать ее, прикрывшись, как щитом, остатками погибшего инопланетного корабля, произведя все необходимые операции за считанные секунды?!
Зато капитан «Варяга» четко, недвусмысленно понимал другое: противник сделал первый ход, явно обозначив свои намерения.
— Орудийная палуба, доложить готовность!
Логинов подарил ему жизнь, выраженную в бесценных мгновеньях: на убийственно–короткой дистанции нет необходимости сложного маневрирования, и все решают секунды…
— Цели распределены, орудийные комплексы к стрельбе готовы!..
Удар сердца… Еще один…
«Варяг» содрогнулся от носа до кормы. Сто двадцать орудийно–ракетных комплексов синхронизированные кибернетическими системами, разрядились одновременно, выплеснув в пространство весь оперативный боекомплект артиллерийской палубы.
Логинов был прав, тысячу раз прав — броня инопланетных исполинов, рассчитанная на отражение атак энергетического оружия, не выдержала удара, брызнула осколками, пространство между двумя кораблями, через которое стремительно продвигался земной крейсер, мгновенно наполнилось выхлопами декомпрессии, миллиарды мельчайших частиц взломанной снарядами брони смешались с замерзающей, кристаллизующейся атмосферой пораженных отсеков, создав непреодолимую преграду для работы лазерных установок, — теперь противнику придется совершать сложные маневры, чтобы нанести такой же сокрушающий ответный удар.
— Осмотреться в отсеках!
Пульсировали энергетические щиты, вокруг крейсера постепенно вскипало коловращение новорожденного газопылевого облака, сканирующие комплексы, отсеивая помехи, захлебывались сигналами тревоги: от инопланетных кораблей отделялись, разворачиваясь в сторону «Варяга», двенадцать объектов, определенных как «штурмовые модули».
Исполины, получив ощутимый, болезненный удар, тем не менее, не вышли из боя, не отказались от достижения намеченной цели, но кто бы не управлял ими, — эти существа потеряли самообладание: сквозь распухающее, ширящееся газопылевое облако, предваряя атакующий бросок штурмовых носителей, били лазеры различных спектров, выкачивая сотни мегаватт энергии из бортовых накопителей, обозначая для систем наведения «Варяга» новые цели, в то время как ураганный лазерный огонь, наносил лишь незначительный урон земному крейсеру, — основной удар принимали на себя частицы газа и пыли, смешанные с мелкими обломками, ставшие надежным щитом на пути потоков излучения.
Прошла минута, и на голографической модели крейсера постепенно начали множиться сигналы повреждений.
Завьялов остался спокоен.
Он мог нервничать перед боем, когда слушал глухую тишину в эфире, как ответ на попытки вступить в диалог с кораблями неизвестной расы, но теперь, когда он сделал все что мог, дабы избежать столкновения, сомнения стали бессмысленны и неуместны.
Из внешнего слоя отсеков «Варяга», непосредственно граничащих с обшивкой, атмосфера была откачана еще до начала боя, люди работали в скафандрах высшей защиты, и потому лазерные попадания не приносили ощутимого вреда, хотя некоторые разряды прожигали бронеплиты, вызывая мелкие неполадки в работе подсистем.
— Огневые точки зафиксированы, орудия перезаряжены и наведены!
Повторный залп, произведенный «Варягом» превратил в уродливые дыры большинство надстроек, инопланетных кораблей, четыре из двенадцати штурмовых модулей пополнили хаос разлетающихся во все стороны обломков, но восемь тяжелых космических аппаратов упрямо и стремительно сокращали дистанцию, намереваясь осуществить процедуру насильственной стыковки с земным крейсером и высадить десант.
Где же ты капитан?
Не хотелось думать, что Логинов сгинул в поле обломков.
Завьялов понимал: даже если экипажу удастся сбить штурмовые модули на подходе, либо отразить атаку десанта, крейсер неизбежно получит повреждения при которых гиперпространственный переход станет невозможным без серьезного ремонта обшивки, а значит эвакуация людей из колонии Новой Земли будет поставлена на грань срыва. Хуже того, системы анализа указывали — крейсер не выстоит против ударов излучателей плазмы…
— Артиллерийской палубе: сосредоточить огонь на штурмовых модулях противника! Не допустить насильственной стыковки или повреждения корпуса крейсера!
* * *
Боевой разворот в поле обломков заставил пилотов истребителей сбросить скорость.
Датчики сканирующих комплексов отслеживали лишь отголоски боя между земным крейсером и двумя инопланетными кораблями, но Логинов не мог форсировать события, ставя под угрозу целостность истребителей.
Он понимал, что нужен там, но был вынужден двигаться медленно, продираясь через обломки.
Внезапно заработавший канал связи поначалу вызвал у Андрея неадекватную реакцию.
Моральное напряжение достигло внутреннего предела, — мало того что приходилось постоянно «сживаться» с абсолютно новым восприятием реальности, так еще и судьба «Варяга» висела на волоске, а тут не то Паша, не то Александр требуют повышенного внимания к себе, как будто он сам не переживает в эти растянувшиеся, будто вечность минуты радикального внутреннего перерождения…
И все же Андрей не смел так мыслить, как бы тяжело сейчас не приходилось.
Сознание постоянно «сбивалось» меняя варианты восприятия, вот и сейчас, он попытался задействовать новые возможности, но не получилось, прямого контакта отчего–то не вышло, пришлось волевым усилием возвращать себе «нормальное» зрение.
Терминал связи, расположенный подле левого подлокотника противоперегрузочного кресла, был оснащен небольшим голографическим экраном.
Логинов взглянул на него и остолбенел.
Он думал, что после пережитого уже ничто не сможет его шокировать до предательского холодка в животе и ощущения ледяного пота, выступившего на лбу и спине.
Из стереобъема на него смотрело искаженное гримасой страдания лицо чуждого существа!
Фоном изображения служил фрагмент явно деформированного отсека со смятыми переборками и разбитой аппаратурой.
— Кто ты? — невольно вырвалось у Андрея, хотя он безошибочно узнал в получаемом изображении реконструкцию одного из существ, что атаковали позиции его взвода.
Точно так, по данным системы анализа, выглядели пилоты аэрокосмических истребителей, пытавшиеся уничтожить перевозимый караваном груз.
— Мое имя ничего не скажет тебе, человек… — ответила аудиосистема безэмоциональным голосом, несущим дребезжащие нотки автоматического переводчика.
— Ты говоришь на языке Эшрангов?
— Это не язык Эшрангов… Общий… Так говорят между собой… разных миров, — речь существа была прерывиста, оно явно агонизировало, доживая последние минуты…
Язык межрасового общения… — мгновенно сообразил Андрей. — Выходит, в систему автоматического переводчика заложен универсальный язык. Эшранги лишь использовали его…
Не о том думаю. Не то говорю…
— Ты можешь определить свое местоположение? Тебе нужна помощь?
Существо ответило отрицанием.
— Мне уже не помочь. Мы хотели предотвратить… Не смогли… Нет времени говорить… Слушай… Старайся помнить… Двигательные секции… в середине корабля… длинные… выпуклые… Ошибиться сложно… Атакуй… Спасешь этим многих…
Голографический экран внезапно подернулся помехами, изображение исказилось, а затем исчезло вовсе.
Андрей не мог сейчас поручиться, происходило все наяву или у него начались галлюцинации под напором постоянного информационного прессинга?..
Истребитель, следуя прежним курсом, уже выходил к границе облака обломков.
— Командир, что это было? — внезапно раздался в коммуникаторе голос Саши Сапова. — У меня систему связи глючит, или…
— Ты тоже принимал передачу?
— Да.
— Она записана, я проверил, — подключился к разговору Негода.
— Решение, командир?
— Верим ему или нет? — Логинов на секунду задумался. — А выхода иного нет. «Варяг» не выстоит под ударами плазмы. Если крейсер прорвется к планете, назад его не выпустят, вот о чем он хотел сказать.
— Атакуем двигатели?
— Да, — после секундной паузы ответил Логинов. — Силами автоматических истребителей, — уточнил он. — Мы не имеем права рисковать своими жизнями. Наша задача — «Витязи».
Напряженное сияние дефлекторного щита постепенно угасало. Истребитель Логинова первым вышел на окраину скопления облака обломков.
Подключившись к системам сканирования, он увидел панораму боя: «Варяг», огрызаясь огнем орудийно–ракетных комплексов, шел к планете; судя по получаемым данным, обшивка крейсера не подверглась плазменному удару, а вот бронеплиты и надстройки двух инопланетных исполинов щерились безобразными пробоинами, между ними и «Варягом» ширилась полоса газа и мельчайших осколков, в которой перемещалось двенадцать потерявших управление, изуродованных множественными попаданиями десантно–штурмовых модулей, уже знакомой Андрею конструкции.
— Внимание, крейсер прорвался к планете. Противник потрепан, но маневрирует, думаю запаса прочности у инопланетных кораблей еще достаточно. Они получили урок и теперь изменят тактику.
— Если атаковать их сейчас, со стороны поврежденных бортов, где фактически не осталось огневых точек…
— Правильно мыслишь, — поддержал Андрей соображения Негоды. — Ставим задачу автопилотам ведомых машин: повредить силовые установки обоих кораблей. Остановив их на существующей позиции, мы обеспечим «Варягу» беспрепятственное маневрирование в районе орбит.
…
Я бы никогда не подумал, что двигательные секции расположены в центральной части конструкции. — Логинов даже сейчас, наблюдая как шесть истребителей, разделившись на два звена, стремительно сближаются с инопланетными кораблями, не был уверен в точном выборе целей. Да, действительно, центральные секции инопланетных кораблей имели характерную форму вздутий, но обшивка в этой части не поддавалась проникающему сканированию.
Сейчас все узнаем…
Секунды ожидания опять начинали выматывать…
Противник, несомненно, заметил приближение истребителей, но противодействия фактически не было, — стремясь отрезать «Варяг», прижать его к планете, оба корабля развернулись неповрежденными бортами в сторону удаляющегося земного крейсера, тем самым позволив истребителям двигаться в «мертвой зоне», созданной ураганным огнем орудийных установок «Варяга».
Десять секунд…
Девять…
Восемь…
Пять…
Две…
Серия безобидных вспышек метнулась по обшивке центральных секций обоих кораблей противника.
Истребители, израсходовав ракеты, продолжали атаку, задействовав все виды бортового вооружения. В ответ огрызалось лишь несколько лазеров.
Неужели не пробили обшивку?!..
Похоже на то… Двигательные секции инопланетных кораблей оказались очень надежно бронированы.
При максимальном увеличении было отчетливо видно: ракеты выжгли глубокие конические воронки в бронепокрытии, куда автоматика истребителей сейчас вбивала снаряд за снарядом в режиме беглого безостановочного огня, и все же…
…Две ослепительные вспышки сверкнули практически одновременно: истребители, израсходовав оперативный боекомплект, пошли на таран.
…
— Варяг, здесь «Мираж–1».
— Слушаю тебя, капитан! Живой?!
— Ушам своим верить нужно, Савелий Иванович.
— Силы шутить остались? Хорошо. Видели вашу работу. Думал все, — погибли вы.
— На таран шли машины под управлением автопилотов, — доложил Логинов. — В общем, ход мы им сбили. Уходи по другую сторону планеты, точно не достанут.
— А вы?
— У нас свое задание. Если судьба, — еще встретимся.
…
Спустя некоторое время три аэрокосмических истребителя класса «Мираж» вошли в атмосферу Новой Земли, начиная снижение над безжизненным, находящимся в первичной стадии терраформирования, и потому — пустынным материком планеты, где располагался резервный космодром ВКС России.
Новая Земля. Космодром ВКС России…
Садились на автопилотах.
После пережитых потрясений нервное напряжение клокотало внутри, в руках, все еще сжимающих астронавигационные рули, ощущалась дрожь.
Зрение, слух, осязание — все сбоило, словно нервная система, дезориентированная новым уровнем возможностей, вкусив иного быстродействия, побывав в совершенно ином информационном пространстве, уже не в состоянии была вернуться к прежнему, нормальному для человека восприятию окружающего мира.
Под знойным маревом прятались смутно различимые сигнатуры, Андрей видел их, не смотря на волевые попытки абстрагироваться от новых возможностей, дать хотя бы минуту отдыха истерзанному рассудку.
Не получалось.
Логинов, устав от внутренней борьбы, сосредоточил внимание на внешнем обзоре, и, как ни странно — помогло.
Сигнатуры меркли, угасали, словно являлись не более чем фантомными изображениями, а на смену им все явственнее проступали детали зрительного восприятия.
Истребитель интенсивно гасил скорость, маневрируя короткими включениями двигателей планетарной тяги, перегрузки накатывались волнами, система метаболической коррекции, встроенная в боевой скафандр, постоянно пощелкивала, производя микроинъекции препаратов…
На информационных экранах сплошными потоками бежали столбцы данных, между кибернетической системой истребителя и наземными диспетчерскими службами шел интенсивный диалог, — между собой общались машины, но, к своему удивлению, Андрей отчетливо понимал, что даже мимолетного взгляда на информационный экран хватало для ясного, недвусмысленного прочтения столбцов, содержащих кодированную информацию.
Все… Хватит!..
Мысленный окрик подействовал, затуманившиеся было зрение, вновь попытавшееся соскользнуть в информационное пространство, резко прояснилось: впереди, по курсу снижающегося истребителя, появились длинные взлетно–посадочные полосы, вливающиеся в сплошное стеклобетонное покрытие, с разметкой рулежных дорожек.
Касание.
Дым из–под колес многоосного шасси, легкая вибрация, пробежавшая, будто дрожь, затем рывок, последний удар перегрузки, и вдруг, — безмятежный покой уверенного, уже потерявшего опасную стремительность пробега.
Мимо, уплывая за корму истребителя, проносились приземистые постройки технических служб, впереди росло куполообразное здание космического порта, от него двумя крыльями протянулись ангары для техники, за ними, вонзаясь в прозрачные, лазурные небеса, застыли шпили диспетчерских вышек.
«Мираж» неторопливо повернул, следуя разметке рулежной дорожки, затем жалобно, протяжно скрипнул тормозной системой, и, покачнувшись, застыл.
С ноющим звуком сервомоторов поднялись, скользнули в стороны сегменты бронеплит обшивки, затем пришел в движение прозрачный колпак из бронеспластика, и вниз, издавая звонкий, веселый металлический звук, выдвинулась лесенка.
Андрей коснулся сенсора, поднимая забрало гермошлема.
Пахло нагретым металлом, от стеклобетона струилось знойное марево, потрескивала остывающая обшивка, — вселенский покой внезапно навалился, придавил к креслу, хотелось сидеть, запрокинув голову, смотреть в лазурные небеса и не думать о том, что предстоит сделать буквально через несколько минут, без права на отдых.
Мимо, окруженный дрожащим воздухом, почти беззвучно зарулил на стоянку «Мираж» с бортовым номером «4».
Логинов заставил себя расстегнуть страховочные ремни, встать с кресла и спуститься по шаткой лесенке на горячий стеклобетон стартопосадочного поля.
— Здесь что нет никого? — раздался голос лейтенанта Сапова.
— Космодром полностью автоматизирован, — ответил Андрей, обернувшись на голос.
Саша шел, чуть пошатываясь, его бледное, землистое лицо хранило отпечаток пережитого, глаза смотрели устало, и ранняя сеточка морщин, разбегающаяся от уголков век, как будто добавила к возрасту лейтенанта еще десяток лет, прожитых всего за час…
Подошел Негода.
Они молча обнялись, минуту постояли втроем, без лишних слов, без дурацких, неуместных и ненужных фраз.
Первый контакт с иным разумом, активация сети микромашин и связанных с ними новых возможностей, прорыв «Варяга» к планете, — все это изменило их до полной, абсолютной неузнаваемости и одновременно — сроднило, ибо каждый отчетливо понимал: все только начинается…
— Ну, что, по машинам?
* * *
Кодоны доступа и активации, выданные Юрановым, сработали безотказно.
Девять «Витязей» — многофункциональных аэрокосмических машин нового поколения, застыли в тиши прохладных ангаров резервного космопорта.
«Миражи» на их фоне выглядели маленькими пташками.
Плавные, обтекаемые обводы «Витязей» кроме изящества несли ощущение уверенной силы, мощи, от которой замирало сердце.
Андрей поднялся в кабину через шлюз, прошел к креслу противоперегрузочного пилот–ложемента, стараясь сейчас не напрягаться в попытке понять назначение многочисленных приборных панелей. Он уже вкусил всю глубину и эффективность мнемонического контакта между собственной нервной системой и исполнительными узлами кибернетической сети.
— Взлетаем звеньями. Я лидирую, — произнес Логинов, как только активировалась связь и девять машин образовали устойчивую локальную сеть. — Удаляемся от планеты на триста тысяч километров. Расчетные данные для прыжка сейчас будут переданы. Интервал погружения в аномалию — две минуты. В точке выхода дежурим, ожидая сбора всех машин эскадрильи.
Вроде бы все понятно, даже — предельно просто, если не учитывать кричащей новизны используемых технологий.
Говорить на досужие темы не было, ни времени, ни желания. Внутреннее моральное напряжение вновь начало расти, сознание едва справлялось с потоками данных, поступающих от подсистем грозной боевой машины, ведомые «Витязи» четко придерживались получаемых от ведущего инструкций, синхронно повторяя маневры, — рулежка на старт, короткий интенсивный разгон по параллельным взлетно–посадочным полосам, и первое звено тремя огненными росчерками наискось пронзило небеса Новой Земли, выходя за пределы атмосферы планеты.
Прежде чем положить машину на курс, Андрей сделал один орбитальный виток, убедившись, что «Варяг» занял зону парковочной орбиты, а чужие корабли так и не сумели покинуть клубящееся газопылевое облако, образовавшееся в пространстве недавней схватки.
Мы вернемся. Обязательно вернемся, — с такой мыслью Андрей дал указания автопилоту лечь на новый курс, двигаясь к точке погружения в аномалию.
* * *
Неизвестная точка пространства…
Медленно прояснялось сознание.
Рисунок звезд на голографических обзорных экранах рубки аэрокосмического истребителя пугал своей чуждостью. Бездна космического пространства, расплескавшаяся вокруг корабля, тревожила разум, помогая пилоту придти в себя, преодолеть непостижимую, но крайне неприятную «рыхлость» мышления. Внезапные, болезненные, негаданные побочные эффекты прыжка через пробой метрики пространства коснулись и кибернетических систем «Витязя» и человеческого рассудка.
Логинов медленно приходил в себя, одновременно впитывая новые, но не становящиеся от этого менее болезненными ощущения глобального сбоя, — благодаря колониям наномашин, внедренным в его нервную систему, Андрей продолжал воспринимать истребитель, как часть самого себя и вместе с подсистемами грозной боевой машины невольно переживал таинство реактивации, перезагрузки всех компонентов системы с резервных носителей.
Постепенно, по мере включения локационно–сканирующих комплексов пришли иные чувства.
Он оказался совершенно один среди бескрайней угольно–черной бездны пространства.
Только сейчас осознав окружающую пустоту , Логинов, преодолевая собственное недомогание, вдруг подумал: прошлое исчезло… Вся жизнь была лишь подготовкой к этому мгновению…
Взгляд скользнул по голографическим информационным экранам, где призрачно–алым полыхали строки отчетов о сбоях и попытках реактивации дублирующих подсистем, а затем невольно задержался на цифрах, отражающих текущую дату и время.
Они менялись .
Андрей поначалу подумал, что сбой в кибернетических сетях «Витязя» все же фатален, и автоматическая реактивация дублирующих модулей, отключенных во время прыжка, а значит — не подверженных пагубному воздействию возникшей аномалии пространства, в конечном итоге завершится провалом, однако, спустя минуту, он почувствовал , как дурман в рассудке постепенно рассеивается.
Не он приходил в себя, а кибернетическая система «Витязя».
Логинову еще недоставало опыта, не получалось чисто волевым усилием «отключить» разум от прямой связи с бортовым компьютером истребителя. Собственная дурнота оказалась следствием тесного мнемонического контакта со сбойными подсистемами — отсюда большинство болезненных, негативных ощущений, включая расслоение сознания.
Он мысленно перешагнул и этот рубеж.
Преодолев через пробой метрики пятьдесят четыре световых года, Андрей оказался там, где еще не ступала нога человека, его взгляд абстрагировался от пустоты и теперь скользил по панорамам неизвестной звездной системы, переданным с заработавших, наконец, основных систем локации, — горячечной горошиной полыхала красная звезда, ближе и правее разбух укрытый покрывалом облачности шар планеты, рассеченный линией терминатора на два пространства — дня и ночи.
Серо–голубой цвет атмосферы, глубокий мрак ночной стороны, без намека на огни, обозначившие бы существующие поселения состоявшейся колонии.
Конечно, а что я хочу? «Первопроходец» еще не достиг планеты, он движется к системе среди бесконечного мрака, и наша задача найти его…
Наша.
Где остальные? Где ведомые истребители, где Саша и Павел?
Тишина на частотах связи. Внутреннее ощущение ситуации жестко и упрямо возвращается к мысли, что он — первый из людей, кто видит свет красного карлика.
Нужно проявить терпение, сдержанность. Конечно, легко и просто поддаться состоянию аффекта, но Логинов не искал лазеек, он честно пытался осмыслить происходящее, принять данность такой, какова она есть, без истерик и без иллюзий.
Целостность психики офицера военно–космических сил, воспитанная в нем годами обучения, упорных тренировок, подвергалась сейчас серьезнейшему испытанию.
Нас ведь готовили именно к этому.
Нас…
Мысль снова резанула по нервам, обожгла болью.
Логинов вдруг понял, что до последней секунды оттягивал момент повторного сеанса мысленной связи с реактивировавшейся кибернетической системой «Витязя», но избежать прямого контакта не представлялось возможным.
У тебя есть задание. Соберись!..
Мысленный окрик подействовал: практически мгновенно вновь пришло ощущение полного слияния с машиной, идентификации бортовых подсистем, как части собственного сознания.
От картин открывающихся рассудку, вполне можно было сойти с ума.
Каково ощущать жаркое дыхание реактора? Как рассудок человека способен за считанные минуты адаптироваться к восприятию окружающего космоса не посредством зрения, а через бортовые сканирующие комплексы, получая информацию от датчиков напрямую?
Он невольно закрыл глаза. Головокружение не унялось, но стало терпимее.
Я справлюсь. Обязательно справлюсь…
Как будто отклик на мысль, первой ласточкой грядущих событий внезапно пришел сигнал на частотах связи.
Затем еще один.
Андрей почувствовал, как озноб крадется вдоль спины, шевелит коротко остриженные волосы, мурашками пробегает по коже головы.
Два истребителя ответили на автоматически сгенерированный запрос.
Оба — в режиме «полный автомат».
Получив сигнал от ведущей машины, они включили двигатели, сокращая дистанцию и перестраиваясь в боевой порядок.
Действия автопилотов заставили Логинова вновь обратиться к вопросу о дееспособности кибернетической системы собственного «Витязя».
Отчеты, которые начали поступать в рассудок в ответ на оформившуюся мысль, поначалу радовали: сто процентов дублирующих аппаратно–программных модулей успешно прошли инициализацию и уже включились в работу, вновь сформировав целостное ядро бортовой кибернетической системы.
Он открыл глаза, взглянул в нижнюю часть главного информационного экрана.
Значения даты и времени уже не менялись с пугающей скоростью, но цифры явно противоречили здравому смыслу.
16 января 2372 года. 14 часов 2 минуты.
Ошибка почти в триста лет.
Он не стал требовать еще одной перезагрузки системы. Логинов поступил проще — вызвал на связь ведомые машины.
Значение даты и времени, переданные ими, повергли его в шок.
Получалось что три кибернетических системы, прошедшие аварийную перезарузку, независимо друг от друга, определили одно и тоже значение текущего времени.
16 января 2372 года. 14 часов 2 минуты.
Разумного объяснения показаниям бортовых хронометров Логинов не находил, но причин сомневаться у него уже не осталось. Кибернетические системы не выходили на связь друг с другом, пока он сам не потребовал этого.
Значит, они устанавливали значение реального времени независимо.
Обосновать случившееся Андрей не мог. Смириться с простой констатацией факта — тоже.
Ощущение глобального одиночества все сильнее давало знать о себе, давило на рассудок. По всему выходило, что он потерян не только в пространстве, но и во времени.
Свойства аномалии, возникающие при пробое метрики, совершенно не изучены.
Здравая мысль, не несущая, однако, облегчения.
Выходит, что колониальный транспорт «Первопроходец» прибыл в систему несколько столетий назад. Но почему в таком случае на ночной стороне планеты нет даже намека на огни?
Вспомнилась Земля. Вид из космоса на густозаселенную прародину человечества не просто впечатлял — зрелище, открывающее взгляду на ночной стороне планеты, потрясало. Миллиарды огней собранные в пульсирующие соцветья мегаполисов, текучие реки жидкого пламени, обозначавшие наиболее оживленные магистрали…
От воспоминаний стало тяжело на душе.
Я вышел из пробоя метрики в другой системе? Или «Первопроходец» не достиг намеченной цели?
Система автоматического поиска включена.
Реакция бортового компьютера на мысленное сомнение пилота, вновь напомнила ему о новых способностях собственного организма, полученных в результате инъекций микромашин.
Кем же ты сделал меня, Юранов?
Мог ли представить, что через несколько суток субъективного времени я окажусь за десятки световых лет от Земли, спустя три века после нашего разговора?
* * *
Сдавленно пискнул предупреждающий сигнал поискового радара, привлекая внимание Андрея к показаниям, выведенным на голографический монитор.
Он поднял взгляд. Использовать возможности наномашин для быстрого считывания информации, пока удавалось через раз, вернее сказать — Логинову приходилось прилагать усилия, чтобы использовать новые, пока еще непривычные и потому жутковатые (по внутреннему восприятию) способы коммуникации.
На голографическом мониторе, по мере сближения «Витязя» с планетой, начали появляться подробности по объектам расположенным в зоне высоких орбит.
Сначала Андрей подумал, что система анализа и моделирования предлагает его вниманию кольцо, аналогичное кольцам планет гигантов Солнечной системы, однако уже через несколько минут стало ясно: первое впечатление обманчиво, а структура, опоясавшая планету, состоит из… множества обломков, среди которых идентифицировались весьма специфичные рукотворные конструкции.
Для Логинова увиденное явилось шоком. В первый момент, когда стало ясно, что на орбитах расположены скопления различных конструкций, сердце замерло в груди. Мысль о «Первопроходце» обожгла рассудок, но по мере входа обломков в зону эффективного сканирования подсистем дальней локации, гнетущее подозрение сменилось иным открытием.
Бортовая киберсистема «Витязя» уверенно идентифицировала часть объектов, из ближайшего, расположенного по курсу «скопления», как элементы малых космических кораблей двух типов, — тех самых с которыми капитану Логинову уже приходилось сталкиваться во время памятной операции в горах.
Обломки… Везде, куда проникало излучение сканирующих комплексов наблюдались схожие картины: сотни тысяч, миллионы тонн исковерканных, опаленных неистовым буйством энергий фрагментов малых и больших космических кораблей кружили по орбитам вокруг планеты.
Он не отключал систему поиска, — неконтролируемый страх и робкая, трепетная надежда смешивались в сознании, ситуация в какой–то момент вышла за рамки здравого смысла, психологической выносливости. Воображение рисовало жуткие картины происходившей тут схватки, по сравнению с которой бой на подступах к колонии Новой Земли выглядел мелкой стычкой…
Базы данных трех аэрокосмических истребителей быстро пополнялись все новыми и новыми данными, кибернетические системы, сканируя обломки, выявляли повторяющиеся элементы конструкций, анализировали изображения и сигнатуры, выстраивали модели чужеродных космических аппаратов, по крупицам воссоздавая их облик и техническое наполнение.
Мысли Андрея носили иной характер.
На частотах связи по–прежнему царила тишина, прошли все мыслимые сроки ожидания, но второе и третье звено так и не появились в границах неопознанной звездной системы.
Аномалия пространства–времени, свойства которой только начинала постигать земная наука, привела Логинова в точку, не поддающуюся счислению, — ни один из звездных ориентиров так и не был опознан, и последняя надежда вскоре истаяла как дым.
Я промахнулся. Это не та система, к которой двигался «Первопроходец».
Парадокс времени еще предстояло пережить и осмыслить.
Потерян. Крохотная песчинка, в необъятных просторах Галактики, самонадеянное существо, ставшее добычей аномалии…
Удалось ли Паше и Александру вывести свои звенья в расчетную точку?
Я не узнаю этого. Никогда.
Что же теперь? Рассудок, провалившийся в бездонную пропасть отчаянья, не находил выхода из сложившейся ситуации. Андрей лишь чувствовал, как исчезла почва из–под ног, цели и задачи, столь ясные и очевидные, превратились в туманное воспоминание, — чем отчетливее он начинал осознавать бездну пространства и времени, разверзшуюся между прошлым и настоящим, тем тяжелее становилось.
Три столетия… Что произошло на Земле за это время? Да и сумею ли я отыскать Солнечную систему, когда не опознано ни одного звездного ориентира?
Неизвестно выдержал бы он усиливающийся прессинг отчаянья, не верни его в реальность тревожный сигнал поискового радара.
Пока он предавался мрачным размышлениям, кибернетические системы истребителей, работающие в составе локальной сети, продолжали кропотливое изучение искусственного кольца планеты: они сканировали обломки, сопоставляли различные фрагменты, постепенно накапливали повторяющие в тех или иных вариациях изображения, — бесценные базы данных уже позволили «достраивать» некоторые из конструкций до их истинного, первозданного облика, и как подтверждение, некий результат статистического накопления результатов сканирования стало обнаружение скрытого в одном из «облаков» искусственного объекта, не подвергшегося разрушению.
* * *
Вполне естественно, что системы анализа данных не сумели идентифицировать космический корабль, обращающийся по орбите вокруг планеты. Изображение, возникшее на центральном информационном экране, показало обнаруженный объект и наглядно сопоставило ему множество на первый взгляд бесформенных обломков, — по выводу системы анализа они принадлежали подобным конструкциям.
Андрей вздрогнул, приходя в себя.
Чудовищные по своим масштабам события происходили тут в недалеком прошлом.
Он уже не комплексовал: степень морального напряжения ушла далеко за грань предполагаемых нагрузок, восприятие невольно притуплялось, дрожь по–прежнему волнами окатывала его, но теперь Логинов уже не обращал внимания на физические реакции организма.
Стресс не прекращался ни на секунду, напротив, каждый миг добавлял к требующей осмысления информационной картине все новые и новые детали.
На более высокой орбите относительно неопознанного космического корабля протянулась разорванная цепь обломков, оставшихся от исполинских (даже по масштабам космоса) сооружений.
Взгляд Логинова перескакивал с одной панорамы на другую, рассудок, переполненный впечатлениями, начинал уставать, внимание рассеивалось, все казалось важным, значительным, но обилие данных уже превысило допустимый информационный порог…
Следовало успокоиться, унять непроизвольную дрожь, сосредоточить внимание на чудом уцелевшем объекте.
Его истребитель после коррекции курса начал осторожное сближение с неопознанным кораблем, в то время как две ведомые машины осуществили маневр торможения, прикрывая его с дальних подступов.
Корабль, к которому Андрей направил свой «Витязь», имел семьсот метров в длину, около двухсот пятидесяти метров в поперечнике, и обладал ярко выраженной конструкцией корпуса. Условно, неопознанный космический объект делился на пять сегментов, имеющих общую ось симметрии: носовая часть имела форму полусферы, плавно перетекающую в конус, второй сегмент, с пространственным симметричным строением надстроек, выдвинутых далеко за пределы усредненного габарита, демонстрировал трапециевидные формы выступающих ребер, сплошь покрытых броней, на фоне которой выделялись округлые диафрагменные люки, числом не менее сотни.
Третий «сегмент» загадочного корабля имел форму обратного усеченного конуса (развернутого основанием к носовой части). Данная часть конструкции, так же защищенная броней, при максимальном увеличении демонстрировала десятки тысяч небольших вкраплений, расположенных симметричными рядами, — возможно, это были сопла корректирующих двигателей или гнезда крепления каких–то датчиков.
Четвертая и пятая (кормовая) части состояли из цилиндра и сферы, сплошь усеянных различными надстройками, неразгаданного пока предназначения.
Общее впечатление, сложившееся у Андрея, оказалось крайне противоречивым.
Он даже не сумел ответить себе на вопрос: что за конструкция открылась его взгляду — автономный корабль, или орбитальная станция?
* * *
Как бы в дальнейшем не била и швыряла его жизнь, в сознании Андрея первые часы, проведенные на борту покинутого космического корабля иной цивилизации, навсегда остались самым ярким и напряженным впечатлением.
После долгого, утомительного маневрирования ему удалось подвести «Витязь» к зиявшей в броне исполина огромной пробоине с оплавленными краями.
Понимая, что внешний стазис корабля обманчив, Логинов, не смотря на моральную и физическую усталость, нашел в себе силы для принятия волевого решения: он идет внутрь инопланетного корабля, не смея перепоручить данную миссию кибернетическим механизмам.
А воздействие микромашин на организм и рассудок становилось все масштабнее, явственнее.
Логинов чувствовал, как вторгаются в разум новые, почти неприемлемые для человеческого рассудка ощущения. У него в отличие от астронавтов, покинувших Солнечную систему на борту «Первопроходца», не было времени на адаптацию, введенные в кровь микромашины распределялись по организму, вступали в симбиоз с различными тканями уже в процессе выполнения задания, — первые признаки изменений он ощутил еще на подступах к Новой Земле, затем, вне сомнений, именно микромашины спасли ему жизнь, помогли перенести прыжок, связанный с необъяснимым, но, несомненно, пагубным скачком темпорального потока, и вот теперь, когда «Витязь» вплотную приблизился к чудом уцелевшей инопланетной конструкции, процессы радикальной перестройки организма, вошли в новую активную фазу.
Логинов чувствовал боль в суставах и мышцах, тело казалось слабым, рассудок постоянно находился под гнетом крайнего напряжения моральных и физических сил, но все же он не дал себе поблажки, не отложил выхода в открытый космос, и исследование инопланетного корабля на «более удачное время».
Интуиция подсказывала: нельзя откладывать решительные, необходимые шаги, и он поверил своему внутреннему голосу, помня, что подсознание не подводило его никогда.
Боевой скафандр, оснащенный сервоусилителями мускулатуры, помог ему подняться из кресла пилот–ложемента.
Андрей все чутче и тревожнее прислушивался к новым, по большей части ошеломляющим ощущениям. Он по–прежнему не мог взять под контроль свои чувства, абстрагироваться хотя бы на минуту от возникшей незримой связи между рассудком и теми кибернетическими системами, что находились в прямом контакте с микромашинами.
С одной стороны открывшиеся возможности существенно расширяли его потенциал, помогали интуитивно принимать решения, контролировать сложные сервосистемы, видеть ранее недоступное взору… но как же мучителен оказался процесс адаптации, совмещенный с необходимостью постоянно быть настороже, совершать действия, требующие полной концентрации, отдачи всех сил…
…Автоматика шлюзовой камеры, расположенной по правому борту аэрокосмического истребителя, уже выдвинула негерметичный тоннельный переход: гофрированный рукав из прочного металлопластика проник в пробоину и остановил свое движение, выпустив растяжки временных креплений.
Андрей наблюдал за процедурой благодаря возникшей связи между внедрившимися в мозг микромашинами и датчиками внешних систем «Витязя».
Ему вновь, как и во время боя в системе Новой Земли, показалось, что настигшее изменение необратимо, и теперь он по большей части станет воспринимать окружающую действительность посредством различных приборов и устройств, однако, стоило лишь открыться внешнему люку шлюзовой камеры, как тут же возобладало привычное зрение: взгляд чиркнул по тонкой щели, в разрезе которой расплескалась бездна космического пространства, на миг пришло головокружение, подавленное лишь усилием воли.
Тоннельный переход казался тонким, непрочным, немало сил пришлось приложить, чтобы сделать первый шаг навстречу неведомому, — не смотря на исправно работающую систему терморегуляции, Андрей ощутил, как ледяной пот прошиб спину, но давшийся с таким трудом первый шаг внезапно принес облегчение.
Быстро преодолев гофрированный рукав тоннельного перехода, он ступил на наклонную палубу внутреннего отсека инопланетного корабля.
Обширное помещение подверглось декомпрессии, повсюду были видны явные следы катастрофических разрушений, связанных не только с бесновавшимся тут в течение нескольких секунд воздушным потоком, истекавшим в пробоину, но и воздействием высоких энергий, разрушивших несколько квадратных метров обшивки.
Оплавленные края пробоины и следы воздействия высоких температур на различных устоявших на своих местах агрегатах, наводили на мысль о попадании в борт корабля сгустка плазмы. Судить однозначно Андрей, конечно, не мог, для категоричного вывода требовались специальные исследования, которые он намеревался произвести позже, а сейчас, осмотрев почти пустое помещение, он пошел вдоль закругляющейся стены отсека в поисках люка или другого перехода во внутренние помещения инопланетного корабля.
Анализируя свои ощущения, Логинов насторожился.
Внешний вид корабля, как он и подозревал, не вполне соответствовал его внутреннему содержанию. Новые чувства давали знать о себе подсказывая: в недрах космического сооружения до сих пор работают источники энергии, питающие (по предположению Логинова) некие аварийные цепи.
Однако восприятие энергоактивности оказалось далеко не самым острым ощущением.
Сделав первый шаг во внутреннее пространство инопланетного корабля, Андрей фактически сразу почувствовал нечто, сравнимое с ощущением пристального взгляда со стороны.
Озноб бил по телу. Не от страха, — от неимоверного морального напряжения.
Соприкосновение…
Андрей стал первым, кто соприкоснулся с неизвестной человечеству расой, вернее сказать — с ее техногенным детищем…
Мысль внезапно оборвалась, он застыл, ощущая, как пощелкивает, впиваясь в кожу, инъектор системы поддержания жизни и метаболической коррекции.
А где Человечество? Уцелело ли оно?
Воспоминания, кажущиеся вчерашними, на самом деле относились к периоду трехсотлетней давности. Думать о том, что могло произойти за три столетия, учитывая роковые события, непосредственным участником которых он стал в колонии Новой Земли, было страшно, но еще хуже, болезненнее, страшнее стало внезапно вернувшееся ощущение глобального одиночества.
Прошло несколько минут, прежде чем Андрей сумел полностью взять себя в руки.
Да, он не раз попадал в смертельно–опасные ситуации, но как бы там ни было, где–то поблизости всегда находились люди.
Здесь же не было никого. Лишь он, космос, да холодные, таинственные обломки, несущие отпечаток трагедии, постигшей неведомую инопланетную расу.
Ощущение взгляда со стороны не проходило, напротив, оно стало лишь сильнее, а когда, двигаясь вдоль стены, Логинов, наконец, отыскал нечто похожее на овальный люк, то вставшая перед ним проблема — как преодолеть препятствие — внезапно разрешилась самым неожиданным, непредсказуемым образом: овальная плита, герметично запиравшая вход в тамбур переходной камеры шлюза, внезапно пришла в движение, поднимаясь вверх.
Его приглашали войти.
Но кто?!..
По внешним признакам корабль был покинут, разве что некоторые аварийные автоматические системы могли уцелеть, сохранить функциональность.
Логинов не стал строить догадок, тем более любое предположение, которое он в состоянии выдвинуть сейчас, явно не соответствовало истинному положению вещей, ведь он абсолютно не знал тех существ, что построили космический корабль, не предполагал логики их технической мысли…
Слишком просто меня впустили внутрь. — Вот что настораживало, подсознательно давило на психику.
По человеческим понятиям следовало ожидать либо ловушки, либо мольбы о помощи. Иначе как объяснить явную, пока что ничем не оправданную легкость, с которой ему удалось проникнуть в зону неповрежденных ударом плазмы и последующей декомпрессией отсеков?
Как только Логинов миновал шлюз, оказавшись в длинном, широком, но невысоком коридоре, его восприятие, направленное на распознавание активных энергетических цепей, особенно обострилось. Андрею стало казаться, что на фоне серых, имеющих зернистую структуру стен, его взгляд различает тонкие, пульсирующие нити энерговодов, проложенные в толще массивных переборок.
Поддавшись новому, но чрезвычайно сильному, манящему ощущению, он пошел по коридору в ту сторону, куда (в его восприятии) уводили тонкие, едва просматривающиеся на фоне материала стены пульсирующие трассы.
Через пару минут их стало больше, часть «нитей», чем–то похожих на разветвленные капилляры кровеносной системы человека, уходила вглубь корабельных коммуникаций, но он не стал отклоняться от основного коридора, который, по показаниям сканирующих систем, проходил через все «модули», совпадая с осью симметрии и вращения составных частей семисотметровой конструкции.
* * *
Тишина угнетала. Натянутые нервы готовы лопнуть, каждый шаг требует усилия воли.
Встроенные видеокамеры скафандра вели постоянную съемку, данные, полученные от сканирующего комплекса, так же фиксировались в отдельные файлы, и Логинов, слыша собственное дыхание, подумал: а почему не озвучить увиденное?
— Я внутри инопланетной конструкции, — начал он. — Думаю, это космический корабль.
Коридор, прямой, как стрела, вел его все дальше. На борту царила невесомость, но специальное покрытие подошв скафандра, внутренней части перчаток, а так же наколенников и налокотников, позволяли Андрею двигаться в привычном вертикальном положении относительно пола. Такой способ перемещения требовал определенного навыка: нога ставилась ровно, на всю площадь подошвы, обеспечивая за счет специального молекулярного покрытия плотное сцепление с любой твердой поверхностью. Чтобы нарушить образовавшуюся связь приходилось начинать каждый новый шаг со скользящего движения, тогда подошва легко отрывалась от пола.
При желании, используя покрытие материала гермоперчаток, Андрей смог бы стремительно продвигаться в условиях невесомости или же напротив, мгновенно затормозить свой полет. Что немаловажно — сцепление с твердыми поверхностями обладало такой степенью надежности, при которой он мог вести огонь из личного оружия, не рискуя, что возникающая в момент выстрела реактивная тяга отшвырнет его назад, заставив беспорядочно вращаться или того хуже — ударив о какое–либо препятствие.
…Заметив темное пятно на материале стены, он остановился.
— Странно. Вижу отверстие неправильной формы, около полуметра в диаметре, с оплавленными краями. Рядом, — он подался вперед, — рядом выщерблины, как будто от попадания пуль.
Взгляд Андрея скользнул по сторонам, но не обнаружил обломков. Часть переборки в районе отверстия испарилась под воздействием высоких энергий.
— Двигаюсь дальше, — продолжил комментировать он свои действия, не обнаружив за дырой ничего примечательного.
Там располагалась прослойка, в которой между материалом облицовки и самой переборкой тянулись кабели.
— Энергетическая активность в обнаруженных магистралях отсутствует. По–прежнему вижу таинственное мерцание, в виде пульсирующих нитей, окруженных напряженной аурой. Но они расположены за толстой переборкой, которую лишь оплавило, но не смогло пробить попадание из неизвестного мне вида энергетического оружия. Хотя, — тут же добавил он, — здесь могла произойти техническая катастрофа и тогда оружие не при чем.
* * *
Уже четвертый час Логинов двигался по тоннелю, постепенно приближаясь к носовой части космического корабля.
Продвижение затрудняли аварийные переборки, блокирующие проход через каждые пятьдесят метров. Некоторые из них оказались опущены лишь наполовину, оставляя достаточный зазор, чтобы Андрей мог протиснуться в него, иные были пробиты: препятствия полуметровой толщины зияли дырами, прорезанными при помощи энергетического оружия.
Попадались и наглухо блокированные участки, «чудес», как на входе в корабль, больше не происходило, но ощущение направленного на него взгляда не покидало, постоянно поддерживая невероятное моральное напряжение.
Остановившись подле очередного препятствия, Андрей позволил себе короткий отдых.
Оглядевшись по сторонам, он продолжил комментировать увиденное:
— Теперь я уже не сомневаюсь, что нахожусь внутри космического корабля. Системы сканирования проникают через материал межпалубных перекрытий, и на некоторых участках я вижу под собой огромные трюмы, в которых складированы сотни тысячь тонн грузов. Какие–то детали, механизмы, точнее о характере наполнения низлежащих отсеков сказать не могу. Сейчас передо мной очередная аварийная переборка, на этот раз полностью опущенная, и не подвергавшаяся воздействию какого–либо оружия. Придется искать обходной путь.
Завершив фразу, Андрей приступил к методичному обследованию примыкающих к опущенной переборке стен.
На этот раз положение показалось ему безвыходным, тупиковым. Если в предыдущих случаях выручали повреждения обшивки, в виде проплавленных дыр, ведущих в смежные с тоннелем отсеки, через которые удавалось обойти опущенную переборку и вновь вернуться к магистрали, то теперь…
Он застыл, внимая внезапно обострившимся чувствам.
Показалось, что в коммуникаторе слышен звук: периодически повторяющийся сигнал, не речь, а именно звуковой сигнал, переданный на радиочастоте.
Определить пеленг на источник радиоволн оказалось несложно. Сигнал исходил из глубин коридора, на уже пройденном отрезке пути.
Андрей медленно развернулся, стараясь не совершать резких движений, чтобы не потерять сцепление подошв скафандра с полом.
Восприятие вновь обострилось, теперь внимание сосредоточилось не на звуке, а на распознавании несущей волны, передающей сигнал от передатчика к приемному устройству боевой экипировки.
Зрительный образ вновь ткал в сознании иллюзорную картину: пульсирующий свет, не воспринимаемый «нормальным» зрением, ритмичными сполохами озарял коридор на пройденном участке пути.
Метрах в двадцати от него угадывался источник сигнала — нестерпимо–яркая фиолетовая точка.
Он решил вернуться и проверить.
— Как будто кто–то играет со мной… — собственный голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Я двигаюсь к источнику сигнала.
Фразы, произнесенные вслух, не давали ему окончательно утратить связь с реальностью, возвращали из мира восприятия энергий, напоминали, что он по–прежнему остается человеком.
Ослепительная точка все ближе.
Еще пара осторожных шагов и она… угасла.
В полу коридора зияла дыра, Андрей прекрасно помнил, как обходил ее несколько минут назад, не наблюдая при этом никакой энергетической активности.
Ни зрение, ни сканеры и сейчас не различали по краям уродливого отверстия каких–либо устройств, способных генерировать излучение.
Внизу, метрах в десяти под уровнем магистрального тоннеля, внезапно зажегся еще один маячок, теперь уже не такой яркий, но ясно различимый.
Одновременно Андрей уловил еще один сигнал: вновь проявились пульсирующие в толще стен нити, но теперь по ним текли небольшие утолщения, — они двигались в сторону носовой части инопланетного корабля, как будто кто–то пытался указать ему путь… или заманить в ловушку?
Прежде чем скользящим движением оторвать подошвы скафандра от пола и начать спуск, Логинов дал себе минуту на отдых, одновременно пытаясь понять возникшую ситуацию.
— Не понимаю, с чем я столкнулся, — вновь стал комментировать он свои мысли.
Случиться могло всякое, и, быть может, его голос, записанный на запоминающие устройства боевой гермоэкипировки, спасет в будущем кому–то жизнь.
— У меня нет возможности уклониться от «приглашения». Если только вернуться назад, на борт «Витязя» и убираться отсюда, но что это даст? Куда я полечу, что стану делать? Если выживу, ведь буду потом мучиться, спрашивать себя: а если бы я продолжил путь?
Нет, отступать бессмысленно. Что странно — на борту чужого корабля повсюду явные следы штурма, но, не смотря на вакуум, царящий в большинстве отсеков, тут нет мертвых тел членов экипажа. Нет и каких–либо обломков от автономных механизмов, осуществлявших высадку, или напротив, защищавших корабль. Создается впечатление, что коридоры, отсеки и палубы тщательно прибраны. Остались только те следы боя, которые невозможно устранить без серьезного ремонта…
Он опять взглянул вниз, где по прежнему тускло светил «маячок».
— Похоже на некую автоматическую систему. Мало того, что меня впустили внутрь корабля, теперь, же, помогают обойти препятствия, выбрать не очевидный, но единственный существующий путь. Вопрос: куда он ведет? Общее сканирование, осуществленное с борта «Витязя», не выявило работы бортовых источников энергии. Реакторы корабля погашены. Но тонкие нити, которые я «вижу» в толще переборок, — реальны. Они появились не сразу, периодически исчезали, и вот теперь видоизменились. Их энергетическая природа не вызывает сомнений. Слабые токи, обретающие в моем восприятии вид сигнатур, создают некий указатель направления. Скорее всего, они пущены по информационной сети корабля. Буду следовать за «огоньками». Иного выхода я не вижу.
Собственный голос помог Андрею собраться с силами и немного сбить нарастающее нервное напряжение. Сейчас главное — быть осторожным и не наделать глупостей.
Он оторвал от пола сначала одну ногу, затем вторую, сразу попав под воздействие невесомости, затем перевернулся, и начал спуск, оттолкнувшись руками от края пробоины.
Маячок угас, но тут же включился новый, расположенный метрах в пятидесяти по направлению к носовой части корабля. Туда же стремились и небольшие энергетические сгустки, теперь сигнатуры, наблюдаемые в толщи переборок, из пульсирующих нитей превратились в пунктирные цепочки, они как будто обозначали для него габариты некоего тоннеля: пунктиры постоянно изгибались, помогая ему увидеть и обойти препятствия. Через некоторое время Андрей убедился: некто, используя общепонятный способ целеуказания, действительно прокладывает для него оптимальный маршрут, — по мере продвижения он успешно огибал различные препятствия, возникающие в виде покореженных, местами оплавленных агрегатов, неизвестного предназначения.
Логинов теперь двигался в пространстве огромной, лишенной внутренних переборок палубы.
Ему потребовалось около получаса, чтобы преодолеть сотню метров извилистого маршрута, проложенного меж различных препятствий.
Наконец впереди появилась глухая, мощная переборка, по–видимому, отделяющая полусферическую носовую часть корабля от иных отсеков, и тут же указующие сигналы побежали быстрее, уведя его вертикально вверх, к небольшому овальному отверстию.
Технический проход, по стенам которого ровными рядами тянулись различные кабели, оказался коротким, люк через которой он проник в него, был выжжен ударом плазмы, точно такой же выбитый ударом энергетического оружия проем располагался в десяти метрах от него.
Пунктирные линии сошлись сосем близко, теперь они окружили Андрея, световые маячки больше не включались, он достаточно быстро преодолел теснину технического тоннеля и еще раз нырнув «вниз», внезапно оказался под куполом огромного сумеречного помещения.
* * *
Вновь включился светлячок сиротливого маячка.
Оттолкнувшись от свода отсека, Логинов продолжил движение, проплыв в невесомости над амфитеатром таинственных устройств.
Наконец ему удалось достичь пола и закрепиться на нем, используя подошвы скафандра для надежного сцепления.
Интуиция подсказывала, что вокруг протирается некий пост управления. Логично, что сигналы, исходят именно отсюда.
Он осторожно, стараясь не зацепить блоки аппаратуры, направился по пологому, похожему на пандус спуску, к центральному сектору «амфитеатра», где неожиданно заработал передатчик, чей слабый сигнал не сумел бы пробиться через мощные межпалубные переборки.
Какая–то из подсистем огромного космического корабля, созданного чуждой расой, пыталась связаться с ним. Андрей остановился, внимательно осматриваясь по сторонам. Свет фонаря, закрепленного на гермошлеме, выхватывал из тьмы подробности: блоки аппаратуры, с погашенными индикационными огнями, возвышались вокруг, немые, непонятные, их не коснулось разрушение, а вот расположенные между ними огромные, продолговатые «чаши», некогда закрытые колпаками из полупрозрачного материала, подверглись целенаправленному уничтожению. Материал, похожий на пластик, сгорел, от него остались лишь замысловатые почерневшие потеки, да несколько осколков, валявшихся на полу. Внутри продолговатых емкостей громоздились обугленные кристаллические массы, совершенно непонятного происхождения и предназначения.
Осмотрев очаги разрушений, Логинов продолжил спуск, ориентируясь по показаниям систем сканирования.
Пост управления оказался огромен, очевидно он был полностью автоматизирован, потому что Андрей не нашел ничего похожего на кресла или иные приспособления, где могли бы располагаться астронавты. Из–за размеров помещения и обилия в нем различных устройств, он почти что четверть часа пробирался к источнику слабых, едва уловимых сигналов, пока за очередной глыбой спекшейся от воздействия высокой температуры кристаллической массы, не заметил слабое сияние.
Он обогнул препятствие, подошел ближе.
Цилиндр из дымчатого материала, похожего на стеклопластик, плотно заполняли кристаллические образования, на этот раз нетронутые разрушением. Контейнер, по всей видимости, был поднят из открывшейся в полу ниши уже после того, как содержимое семи огромных «чаш» подверглось методичному уничтожению.
Если верить показаниям сканеров, сигналы исходили именно отсюда.
Андрей внимательно рассматривал три скопления кристаллических образований, образующих плотные колонии, соединенные между собой ажурными, причудливо изгибающимися нитями, собранными из крохотных едва различимых невооруженным взглядом кристаллических крупинок. Внутри цилиндра вихрился мутный газ, колонии кристаллов светились, картина была совершенно фантастическая, — осколок иного, непонятное устройство, или, быть может все–таки организм, заключенный внутри автономной системы жизнеобеспечения?
Сигналы не ослабевали, но понять, расшифровать их, Логинов не надеялся.
Он ошибся.
Внезапно заработал интегрированный в кибернетическую систему боевого скафандра программно–аппаратный модуль автоматического переводчика.
В первый момент Андрей испытал сильнейший шок.
Можно понять его состояние: после боя в системе Новой Земли, прыжка, поглотившего триста лет реального времени, картин гибели нескольких космических флотов, открывшихся его взгляду в неизвестной звездной системе, отчаянья и надежды, обманутого ожидания встречи с боевыми товарищами, длительного, полного нечеловеческого напряжения путешествия по отсекам и палубам исполинского корабля иной расы, он в довершении цепочки загадочных событий внезапно услышал ровный голос, синтезированный аудиосистемой модуля автоматического перевода:
— Ты — помогать Мы. Мы — помогать Ты.
Одной из узловых станций, где сходились древние торговые пути, являлась система Нерг.
Исполинский комплекс, выстроенный в незапамятные времена цивилизацией Армохонтов, включал в свой состав сотни терминалов, вакуумных доков, стапели двух космических верфей, — пространственная конструкция, вытянувшаяся в трех измерениях, была собрана из отдельных модулей и, вероятно, ее современный облик формировался не одно столетие.
Транспортный узел обращался по эллиптической орбите вокруг четвертой планеты системы, где в древности шла активная разработка месторождений полезных ископаемых.
Сейчас непригодная к жизни планета представляла печальное зрелище: на ее поверхности, среди многочисленных открытых выработок и шахт, постепенно разрушалась брошенная за ненадобностью планетарная техника, управлять которой уже не сумел бы ни один из смертных. Исполинские самодвижущиеся комплексы все еще проявляли признаки функциональности, — они перемещались по поверхности мертвого мира, под покровом ядовитых облаков, пытаясь отыскать среди отвалов древних разработок потерянный смысл былого предназначения.
Транспортный узел древней межзвездной сети был не только обитаем, но и поддерживался в сносном техническом состоянии, впрочем, в этом не было заслуги представителей различных космических рас, наполнявших жилую часть комплекса шумным, бурлящим движением жизни.
Менее успешные, не имеющие собственных достижений научно–технического прогресса наследники могучей, но канувшей в лету цивилизации Армохонтов, не создавали ничего нового. Они эксплуатировали уникальное наследие, чаще всего не задумываясь ни о чем, кроме собственных сиюминутных проблем и чаяний.
И, тем не менее, уникальный комплекс продолжал функционировать. Его окружали так называемые «врата» — автоматические пробойники метрики пространства, созданные по утраченным ныне технологиям. Их надежности, простоте конструкции и функциональности оставалось лишь поражаться. Спустя сотни лет после исчезновения своих создателей уникальные системы продолжали бесперебойно работать, получая энергию от горячего, молодого светила системы.
Множество загадок таили в себе древние космические сооружения. Однако мало кто из ныне живущих пытался постичь тайны былого. Большинству обитателей станции достаточно и того, что комплекс функционирует, позволяя им вести прибыльную межзвездную торговлю.
Контролировали транспортный узел Ц'Осты.
Они редко появлялись на глаза торговцам, ведя замкнутый образ жизни. Каждый корабль, проходящий через систему древних врат, был обязан причалить к вакуумным докам и отдать определенный процент товара, в качестве платы за пользование древними устройствами Армохонтов.
Никто не пытался оспорить или нарушить сложившееся положение вещей. Торговцы, вне зависимости от расы, которую они представляли, прекрасно понимали, что соблюдение правил, установленных Ц'Остами, поддерживает минимальный порядок и хоть как–то регламентирует межзвездный бизнес. К тому же большинство торговцев справедливо полагали, что именно Ц'Осты поддерживают комплекс в рабочем состоянии, иначе, зачем бы им брать в качестве платы за проход не только диковинные товары, но и полезные ископаемые, часто перевозимые транспортными кораблями?
* * *
Появление корабля Эшрангов не вызвало на узловой станции особого интереса.
Пришвартовавшись к свободному вакуум–доку, средних размеров транспорт выдвинул герметичный рукав переходного тоннеля, по которому на борт «Н–болга» (так на языке Армохонтов именовалась узловая станция древней транспортной сети) проследовал единственный пассажир.
Эшранга поглотили запутанные недра станции.
Несколько часов спустя он появился в баре центрального сегмента, где по традиции собирались все не занятые в данный момент капитаны и члены экипажей космических кораблей.
Нужно сказать, что появление нелетающей птицы было встречено холодно — большинство существ, собравшихся тут, относились к так называемым «молодым» или, если выражаться точнее, «младшим» расам обитаемого космоса, в то время как Эшранг являлся представителем древней цивилизации, правившей в космосе (согласно утверждениям новейшей истории), наравне с Армохонтами, еще до нашествия загадочных механоформ.
Чем вызвана неприязнь «младших рас» к более древним существам, объяснить просто. Если об исчезнувших Армохонтах сохранились преимущественно положительные воспоминания, то Эшранги снискали себе дурную славу. Вмешательство во внутренние дела планет, использование противоречий, возникающих между многочисленными планетными цивилизациями, сугубо в своих личных целях, являлись обычной практикой для Эшрангов. После исчезновения Армохонтов и трагических, ныне скрытых вуалью таинственного забвения событий многовековой давности, цивилизация Эшрангов, раздробленная на враждующие друг с другом кланы, утверждала свою власть любыми доступными способами, постепенно подминая некогда свободные звездные системы…
…Эшранг не обратил внимания на внезапную тишину, воцарившуюся в баре после его появления.
Проследовав к свободному столику, он неуклюже взгромоздился на спинку универсального кресла,[22] вцепившись в нее своими мощными когтистыми лапами. По–прежнему игнорируя повышенное внимание к своей персоне, Эшранг дождался, пока завсегдатаям бара не наскучит пялиться на него.
Как только шум голосов вновь наполнил помещение, он характерным жестом поманил к себе официанта.
Универсальный язык межрасового общения, разработанный еще до нашествия механоформ, базировался на фонемах[23] Армохонтов — цивилизации, гуманоидного типа. По структуре тела Армохонтов можно сравнивать с людьми, по уровню развития, они, конечно, находились намного выше человеческой цивилизации, — даже среди древних рас обитаемого космоса Армохонты занимали особое положение. Именно они стояли у истоков формирования внепространственной транспортной сети, их космоверфи снабжали кораблями все без исключения союзные цивилизации, однако высочайший уровень технического развития оказался палкой о двух концах: нашествие чуждых механоформ выявило факт абсолютной зависимости Армохонтов от создаваемой ими же техники. Говоря проще, цивилизация гуманоидных существ не смогла существовать вне рамок созданной ими же техносферы, и, как это ни печально, погибла одновременно с разрушением последней.
От Армохонтов осталось многое: полуразрушенная транспортная сеть, сотни космических кораблей, десятки тысяч планетарных машин, — все цивилизации обозримого космоса до сих пор использовали технику Армохонтов, которая постепенно ветшала в отсутствии должного ухода и технического обслуживания.
Лишь на нескольких узловых станциях древней космической сети существам цивилизации Ц'Ост частично удалось проникнуть в тайны древних технологий, по крайней мере, они заявляли, что контролируют полуавтоматические системы «Н–болгов», и теперь только они — Ц'Осты единственные в обитаемом космосе, кто в состоянии осуществлять техническое обслуживание всех типов космических кораблей и управлять сохранившимися после нашествия механоформ каналами внепространственной транспортировки.
Соответствовали ли их заявления истине — понять сложно. Техническое обслуживание космических кораблей на узловых станциях типа «Н–болг» действительно осуществлялось, но в условиях регресса, утраты большинства знаний, трудно дать ответ, действовали ремонтные механизмы самостоятельно, руководствуясь заложенными в них программами, или ими действительно отдавали распоряжения Ц'Осты?
…Эшранг, сделав заказ, вновь принял надменный вид, застыв будто изваяние, и лишь его глаза под кожистыми веками продолжали жить, цепко, внимательно осматривая полутемный зал.
Олг (так звали Эшранга) курировал данный сектор пространства уже не первый год, и независимая станция системы Нерг являлась его постоянной головной болью. Здесь собирались наиболее дерзкие наемники и торговцы, сама станция была прекрасно защищена, и являлась одним из немногих оплотов вольнодумства.
Дело в том, что, не смотря на жестокую борьбу между кланами, в отношении «младших рас» Эшранги придерживались единой политики. Независимость некоторых планет и узловых станций «Н–болг» одинаково раздражала все группировки Эшрангов, и задачей Олга на протяжении многих лет являлся сбор информации, устройство провокаций, всяческое ослабление единства и усиление распрей между отдельными расами, населяющими современный космос.
Независимость системы Нерг обуславливалась ее крайне неудобным, удаленным расположением, и исправной работой систем противокосмической обороны «Н–болга». Чтобы захватить станцию требовался, как минимум, полнокровный боевой флот, и ни одна из группировок пока что не решалась идти на подобную жертву.
Олг прекрасно понимал: если он сумеет отыскать способ захвата огромного комплекса, то его положение в клане не только упрочиться, но и приобретет качественно иной статус.
Он не строил иллюзий относительно хитрых Ц'Остов, но и не оставлял надежды, что находясь на станции он сумеет подгадать подходящий момент, столкнуть лбами вольных торговцев, или нанять группу авантюристов, — он искал любой способ устроить смуту и «под шумок» овладеть управлением уникального комплекса.
Он действовал осторожно, — такова была натура Эшрангов, они никогда не бросались в бой, предпочитая действовать окольными, обходными путями, без риска для собственной жизни.
Ц'Осты конечно подозревали его в недобрых намерениях, но ничего не могли доказать, и были вынуждены терпеть периодические появления Олга.
…Сейчас он исподволь наблюдал за собравшими в отсеке станции существами, делая вид, что полностью погружен в собственные размышления.
В основном среди посетителей бара выделялось три категории существ: Хонди — разумные насекомые,[24] Умры — теплокровные разумные млекопитающие, которых, пользуясь привычной для человека терминологией, следовало отнести к семейству кошачьих, и, наконец, Цириты — разумные существа, обладающие эзоскелетом.
Ц'Осты, присутствующие в помещениях бара, пришли сюда не отдыхать, а работать.
Следует отдельно остановиться на облике этих удивительных существ. Ц'Осты развивались в условиях явно неблагоприятной внешней среды, жестокой конкуренции видов, что не преминуло сказаться на особенностях строения их организмов. Никто не мог похвастаться, что определенно знает, как выглядит Ц'Ост. Дело в том, что эти существа обладали не только способность к мимикрии кожных покровов, но и умели трансформировать свое тело, придавая ему формы окружающих предметов.
Прислуживали в баре сервомеханизмы, созданные еще во времена технического расцвета цивилизации Армохонтов. Их вид был довольно жалок, не смотря на утверждения новых хозяев «Н–болга» о том, что вся техника находиться под полным контролем и содержится в надлежащем функциональном состоянии.
Механизмы, чем–то похожие на уменьшенные копии Циритов, с ярко выраженным туловищем и восьмью членистыми конечностями–манипуляторами подносили еду и напитки, общаясь с представителями различных цивилизаций, благодаря встроенному синтезатору речи и программе, оперирующей словарем универсального межрасового языка, заработанного еще Армохонтами.
…Эшранг, погрузив клюв в узкий, высокий сосуд с напитком, продолжал исподволь контролировать всех посетителей бара.
Сначала его привлекла группа Умров, но после минуты пристального наблюдения заинтересованность, появившаяся было во взгляде нелетающей птицы, потускнела, а затем исчезла вовсе.
Нет, они не годились. Слишком агрессивны и самоуверенны, к тому же их ненависть к Эшрангам уже стала притчей.
Взгляд Олга равнодушно скользнул по Циритам, задержался на многочисленных Хонди, а затем, не найдя ничего интересного, стал внимательно изучать отдельных представителей «младших рас».
Три колонии разумных кристаллов с Алгита ненадолго привлекли его внимание. Вообще, по мнению Эшранга их нельзя было причислять к самостоятельным цивилизациям космоса. Разумные кристаллы никогда бы не вышли за пределы биосферы родной планеты, не понадобись в свое время Армохонтам альтернативные системы управления, призванные продублировать работу бортовых компьютеров, в условиях нештатных ситуаций.
Разумные кристаллы, или как их стали называть — Алгиты, идеально подходили на роль дублирующих систем, здесь казалось, сама природа позаботилась о техническом решении, столь необходимом для поддержания работоспособности корабельных информационных сетей в случае утраты централизованного питания. Алгиты никогда не создавали орудий труда, они не строили городов, не изменяли природу своей планеты, но, тем не менее, сумели развиться до уровня существ, осознающих факт собственного бытия. Соединяясь между собой в сложные структуры колоний, разумные кристаллы создали непрерывную цепь накопления и анализа данных, — знания об окружающем мире не утрачивались, каждый новый Алгит, отпочковавшийся от колонии, использовал информационные ресурсы зрелых особей, таким образом, у них возникло понятие «история», появились непрерывные во времени массивы данных, где концентрировалась вся информация об окружающем мире, собранная многими тысячами поколений.
Армохонты не устанавливали контакта с Алгитами, не спрашивали их желания поступить на службу, и путешествовать в пространстве, они взяли множество образцов только отпочковавшихся от колонии молодых кристаллов, и начали культивировать их на космических станциях. В процессе роста вновь образованные колонии разумных кристаллов получали строго дозированную и тщательно отобранную информацию, поневоле образуя информационно–управляющие центры, пригодные для интеграции в структуру космических кораблей.
Нужно сказать, что совершенное «насилие» открыло для разумных кристаллов новые горизонты. Они продолжали осознавать себя, но совершенно не противились той роли, что была отведена для них Армохонтами. Постепенно Алгиты, уже не мыслящие себе жизни вне космических кораблей, шагнули на новую ступень развития, — теперь единение кристаллов стало идентифицировать себя с понятием «разумное существо».
На протяжении тысячелетий Алгиты исправно служили Армохонтам, но когда началось вторжение механоформ, и огромное количество космических кораблей оказалось разрушено, мыслящие кристаллы, благодаря герметичным, имеющим огромный ресурс автономии капсулам, сумели не только выжить, но и добраться до узловых космических станций, пользуясь лишь теми маломощными средствами передвижения, что входили в конструкцию спасательных модулей.
Конечно, уцелели далеко не все, а тем Алгитам, которым посчастливилось достичь обитаемых систем, не нашлось места в раздираемом противоречиями послевоенном мире. На кораблях и станциях, что пережили нашествие механоформ, существовали свои, узкоспециализированные колонии мыслящих кристаллов, не нуждающихся ни в каких «расширениях», — ведь после упомянутой трансформации сознания, каждая колония воспринимала себя, как личность, и любое смешение вело к пагубным последствиям — у Алгитов наступало «раздвоение сознания» результатом которого (в подавляющем большинстве случаев) становилась гибель обеих колоний.
В современности отдельные Алгиты, не связанные с конкретными космическими кораблями, проживали на узловых станциях, пользуясь щедрым гостеприимством Ц'Остов. Некоторое время ходили слухи, что Алгиты выдали метаморфам (так в просторечье называли Ц'Остов) многие тайны технологий Армохонтов, знание которых позволило последним взять под свой контроль сохранившиеся «Н–болги», но подтвердить или опровергнуть подобные слухи было чрезвычайно сложно: метаморфы помалкивали, да и находящиеся на положении «гостей» Алгиты отказывались обсуждать подобные темы.
Некоторое время понаблюдав за кристаллами, медленно перемещавшимися по поверхности специального стола, покрытого тонкой пленкой питательных веществ, Эшранг перенес свое внимание на четверых Звенгов.
Еще одна раса гуманоидного типа.
Чтобы не утомлять читателя весьма специфическим восприятием Эшранга, следует заметить, что внешний вид (да и повадки) Звенгов разительно напоминали земных мартышек. Низкорослые, щуплые, необычайно подвижные, можно сказать — непоседливые, они с одинаковым проворством использовали в одних и тех же целях все четыре конечности. Их ладони с тремя гибкими многосуставчатыми пальцами находились в постоянном движении, и только хвост, покрытый разноцветной, отливающей мягкими полутонами шерсткой, почти всегда оставался неподвижен. Дело в том, что уникальная цветовая гамма растущей на хвосте шерстки, насыщенность и ширина чередующихся полос, на девяносто девять процентов определяли индивидуальность каждого Звенга.
Среди этих существ, создавших планетную цивилизацию, но вышедших в космос исключительно при помощи и под патронажем Армохонтов, не существовало такого понятия, как «смертная казнь». Вместо того, чтобы лишить Звенга жизни, за наиболее тяжкие преступления ему отрубали хвост, лишая индивидуальности. Вместе с хвостом Звенг терял свое имя, положение в обществе, абсолютно все — его более уже нельзя было идентифицировать.
Низкорослые, щуплые и вертлявые гуманоиды не вызвали у наблюдавшего за ними Эшранга положительных эмоций.
Величие древних рас блекло, растворялось в том пестром хаосе, что выплеснулся в космос после сокрушительного удара механоформ; представители различных планетных цивилизаций смешались в настырную, галдящую толпу. Представители младших рас, получив негаданную свободу, вырвавшись из–под опеки древних и мудрых цивилизаций, казались сейчас Эшрангу варварами, пирующими на скорбных обломках былого величия звездного союза, — когда–то всемогущего и несокрушимого…
Он продолжал свой мысленный экскурс.
Теперь, чтобы осмотреть удаленные уголки помещения, почти полностью скрытые сумраком, Эшрангу пришлось извлечь клюв из сосуда с напитком и немного повернуть голову.
Присмотревшись к дальним столикам, за которыми на огромных панорамных экранах в режиме реального времени формировалось изображение окрестностей станции «Н–болг», он вдруг вздрогнул от неожиданности.
Все мысли, как будто улетучились из головы Эшранга, оставив под черепной коробкой звенящую, тревожную пустоту.
Он не первый раз посещал систему Нерг, часто бывал и в баре космической станции, прекрасно ориентировался в окружающем древнюю конструкцию пространстве и его техногенном наполнении.
Шок Эршанга был вызван вполне понятными причинами: сектор пространства, отображаемый на экранах, занимали обломки древних устройств внепространственной транспортировки. То есть, в направлении взгляда, по определению не должно было происходить никаких неординарных событий.
Тем не мене Эшранг отчетливо различил блеснувшую на почтительном удалении от станции вспышку холодного сияния, которую невозможно было спутать с каким–либо случайным явлением: характерный визуальный эффект, сопровождающий работу устройств Армохонтов, привлек не только его внимание, по всему помещению вдруг стих гомон голосов, наступила глубокая тишина, казалось сам воздух в огромной отсеке станции вдруг сгустился и наэлектризовался, столь велико было молчаливое потрясение многих существ, так же заметивших вспышку в темном секторе пространства.
Первыми от внезапного потрясения оправились Ц'Осты.
Один из метаморфов проворно переключил режим работы обзорных экранов, максимально увеличив изображение, что незамедлительно повлекло за собой новый, еще более сильный шок.
Среди обломков, — давно и безнадежно нефункциональных частиц, уже не являющихся целостными устройствами, расталкивая их дефлекторными щитами носовой полусферы, медленно и величественно двигался боевой фрегат Армохонтов!..
Эшранг вдруг ощутил, как по телу пробежал озноб скверного предчувствия.
Оглядевшись по сторонам, он увидел, как представители различных цивилизаций встают из–за столиков, у экранов мгновенно образовалась толпа, в относительной тишине звонко, вызывающе опрокинулось несколько металлических кресел, лишь Алгиты никак не отреагировали на происходящее, — разумным кристаллам, получающим информацию лишь при подключении к ним определенных устройств, по большому счету было все равно, что за невероятные события происходят в окрестностях космической станции. Оставаясь вне политики, не интересуясь ничем, кроме собственного комфорта, они продолжали поглощать приготовленное Ц'Остами угощение.
Олг, кроме прочего, заметил, как засуетились метаморфы, пара перехваченных Эшрангом насмешливых и в тоже время мстительно–выжидающих взглядов, которыми наградили его Хонди и Умры, мгновенно нарисовали совершенно безрадостную перспективу — не все еще утратили память об истинной подоплеке произошедших несколько веков назад событий, и лишь полное исчезновение Армохонтов позволяло Эшрангам пользоваться их наследием, диктуя свою волю большинству планетных цивилизаций изолированного от остальной Обитаемой Галактики сектора.
Миф о нашествии механоформ, якобы уничтоживших колонии Армохонтов, столь тщательно насаждаемый Эшрангами, мог прямо сейчас, в присутствии Олга рухнуть, обернувшись страшным возмездием.
Представителя «старшей расы» как будто пригвоздило к месту.
Тело покрылось испариной, клюв раскрылся, дыхание стало частым и прерывистым.
Казалось бы, что за дело Эшрангу до появления боевого корабля исчезнувших Армохонтов?
Мало ли техники, созданной древней цивилизацией, используется в современности? Взять хотя бы соперничающие друг с другом боевые флоты тех же Эшрангов, — разве они на девяносто процентов не состоят из кораблей, некогда построенных Армохонтами?
Да, все так, и к появлению фрегата в системе Нерг, можно было бы отнестись абсолютно спокойно, войди он в метрику трехмерного космоса при посредстве функциональных элементов древней транспортной сети.
Однако фрегат появился из аномалии среди скопления обломков, оставшихся от уничтоженных устройств, которые в прошлом связывали станцию «Н–болг» с изолированными в современности звездными системами.
Эшранг хотел бы бежать, провалиться сквозь палубу, скрыться, любым доступным способом, столь велик оказался внезапно возродившийся в нем страх, но он лишь крепче вцепился в спинку универсального кресла, продолжая в смертном оцепенении наблюдать за развитием событий.
Боевой фрегат Армохонтов, задействовав двигатели ориентации, откорректировал курс, а затем, включив маршевую тягу, начал стремительное сближение с космической станцией.
Столпившиеся у секций обзорных экранов экипажи транспортных и торговых судов, внезапно в едином порыве устремились прочь из отсека, спеша на огромную предшлюзовую площадку, граничащую с единственным вакуумным доком, способным принять корабль класса «фрегат».
Бар станции опустел, в помещении у опрокинутых столиков осталось лишь несколько Ц'Остов, которых шок заставил непроизвольно метаморфировать, — они сливались с формой и фактурой окружающих предметов, но в их поведении было больше рефлекторных реакций, нежели ужаса, который испытывал в эти минуты Эшранг.
Наконец ему удалось справиться с собой. Разжав впившиеся в спинку кресла когти, Олг неуклюже спрыгнул на пол, и подойдя к одному из метаморфов, требовательно произнес:
— Мне необходимо отдельное помещение!
Ц'Ост, к которому он обратился, на миг прекратил метаморфозы, и, воспользовавшись этим, Олг повторил требование, сопроводив его чувствительным ударом кожистого крыла.
— Помещение с монитором, живо!
Ц'Ост попятился, затем, словно очнувшись от транса, быстро, согласно закивал.
* * *
Олг никогда в жизни не переживал столь страшных минут напряженного ожидания.
В предоставленном ему помещении имелись все средства удаленного наблюдения за предшлюзовым накопителем станции.
Кроме того, на отдельные голографические экраны выводились данные внешних сканирующих систем, бесстрастно освещавших все детали процедуры стыковки фрегата со станцией.
Сферическая носовая часть семисотметрового космического корабля в данный момент входила в округлое стыковочное гнездо вакуум–дока, рассчитанного для приема кораблей подобного класса.
Эшранг в смертном оцепенении вновь вернувшегося ужаса, с гибельным любопытством, похожим на самоистязание, жадно рассматривал сблизившийся со станцией корабль, подмечая многие детали, ранее скрытые из–за дальности расстояния.
Фрегат, несомненно, побывал в жестоком бою. Его обшивка носила следы ремонта, часть бронеплит хранила характерные следы ударов плазмы, во многих местах угадывались тщательно заделанные пробоины, что только усугубляло общее впечатление.
Олг прекрасно понимал: только Армохонты владели технологией формирования внепространственных тоннелей, лишь им было под силу совершить прыжок из изолированной системы. Как фрегат сумел выйти в трехмерный космос, оставалось загадкой, даже Эшранги, объявившие себя «старшей расой», не владели тайнами перемещения через аномалию пространства–времени, они лишь использовали сохранившиеся после Армохонтов устройства, контролируя те звездные системы, где по сей день функционировала древняя транспортная сеть.
Конец… Конец всему… — панически думал Олг, наблюдая за стыковкой фрегата со станцией. — Они вернулись на столетия раньше, и теперь возмездие неотвратимо…
Его страх был так велик, что не позволял мыслить здраво, — вместо того чтобы задействовать канал межзвездной связи и сообщить о случившемся, он продолжал наблюдать, как будто присутствовал при приготовлениях к собственной казни.
Мягкий, но ощутимый толчок, дрожью отозвавшийся в переборках, возвестил об окончании процедуры стыковки.
Олг перевел мутный от потрясения взгляд на внутренний монитор, где крупным планом была показана предшлюзовая площадка, нестройная, стихийно организовавшаяся толпа «встречающих» и…
Люк переходной камеры, соединенный с негерметичным стыковочным рукавом, начал медленно открываться, по стенам и полу вдруг пробежала волна изморози, соткав фантастический узор моментально превратившегося в иней конденсата, перепад давления породил порыв ветра, шерсть на телах нескольких Умров взъерошилась под его порывом, затем с отчетливым шипением сработали герметизирующие уплотнители, взвыли насосы, восполняя небольшую потерю воздуха, и люк, застывший на одной трети своего хода, вновь пришел в движение, резко исчезая в переборке.
На пороге шлюзовой камеры показалась рослая, закованная в невиданную боевую броню фигура гуманоида.
Нервная дрожь, терзавшая Эшранга, перешла в крупный неконтролируемый озноб.
На миг ему показалось, что прошлое непостижимым образом материализовалось в рослой плечистой фигуре, затем существо подняло руку, коснулось шлема, освобождая электромагнитные замки и…
Секундное замешательство Олга было вызвано сходством незнакомого ему существа с Армохонтами. Та же фигура, осанка, разделение конечностей на нижние и верхние, лицо с характерным строением мышц и расположением органов дыхания, обоняния, слуха…
Нет.
Эшранг снова вздрогнул всем телом, на сей раз отгоняя смертное наваждение. Не смотря на поразительное сходство, существо появившееся из шлюза не являлось Армохонтом.
Это был… Хомо!
Человек. Всего лишь человек, представитель одной из младших рас, полностью подконтрольной одному из недружественных кланов расколотой распрями цивилизации Эшранг!
Олг вдруг почувствовал, что находиться на грани обморока.
Человек несколько секунд стоял, внимательно, без страха глядя на столпившихся у шлюза представителей различных цивилизаций, а затем четко, внятно произнес, на безукоризненном языке межрасового общения:
— Приветствую всех. Мое имя Андрей. Андрей Логинов. Я человек.
После секундной тишины вперед бесцеремонно протолкнулся Ц'Ост.
— Приветствуем тебя, Хомо. Ты причалил к станции свободной торговли системы Нерг. Что привело тебя сюда?
— Я потерял свою планету. Мой корабль во время скитаний был поврежден.
— К станции причалил боевой фрегат Армохонтов! — без лишних церемоний констатировал Ц'Ост.
Человек кивнул, соглашаясь с очевидным утверждением.
— Я нашел его подле сожженной дотла планеты, среди скоплений обломков, оставшихся после космического сражения. Фрегат был сильно поврежден, и покинут экипажем. На борту уцелела молодая колония Алгитов, являвшаяся резервом, на случай аварии. Алгиты погибали от недостатка энергии в бортовых системах. Я спас колонию разумных кристаллов, и вместе мы сумели восстановить контроль над фрегатом, а после — задействовать уцелевшие бортовые кибермеханизмы и отремонтировать его обшивку.
— Как ты прошел по уничтоженному транспортному каналу? — раздался вопрос, из толпы встречавших. Судя по характерному акценту, его задал один из Звенгов.
— Это пока останется моей тайной, — спокойно ответил человек.
— Что тебе нужно на станции? — вновь подхватил упущенную на миг инициативу Ц'Ост.
— Отдых, — с прежним хладнокровием ответил человек. — Отдых, информация, текущий ремонт. Я ищу свою родину — планету Земля. Слышали о ней?
Метаморф отрицательно покачал головой.
— Может быть вам знакомо Солнце? Название — «Солнечная система», о чем–то говорит?
— Никогда не слышали о такой звезде, — мгновенно отреагировал Ц'Ост. — Мы никогда не видели Хомо, только слышали, что такие существа где–то есть. Очень далеко отсюда. Много промежуточных станций «Н–болг». Возможно, пути к твоей родине давно утрачены. Мы ни разу не видели Хомо, — повторил метаморф.
— Могу ли я рассчитывать на гостеприимство?
Эшранг, слушавший диалог поперхнулся, удивившись поведению Хомо.
Ну не странно ли спрашивать о гостеприимстве у ничтожного Ц'Оста, когда за твоей спиной боевой фрегат, способный в одну минуту превратить огромный космический комплекс в облако раскаленного газа?!
— Система Нерг — зона свободной торговли. К станции может причалить всякий, кто не замышляет зла. Если тебе есть чем заплатить нам — доки «Н–болга» к услугам Хомо.
— Сколько я должен заплатить? Что вы берете в качестве платы?
— Нам подходят любые товары. Десять процентов от содержимого трюмов и мы обеспечим тебя всем необходимым.
— В трюмах моего корабля много разных запасных частей, устройств и агрегатов. Такая плата будет принята?
— О, да! — мгновенно отреагировал Ц'Ост.
Эшранг в этот момент проклинал патологическую жадность метаморфов.
За десять процентов от груза они готовы сотрудничать и предоставлять убежище кому угодно!
Бежать. Срочно улетать отсюда, вернуться во главе флота и подвести, наконец, черту под независимостью системы Нерг. Захватить фрегат Армохонтов, вырвать у Хомо тайну формирования внепространственного тоннеля, и тем самым обеспечить своему клану подавляющее превосходство в разгорающейся с новой силой междоусобной войне за контроль над остатками транспортной сети!..
Страх, минуту назад сводивший с ума, исчез, теперь его место заняло возбуждение.
Хомо, какой–то ничтожный Хомо сумел побывать в одной из изолированных систем, привести оттуда боевой фрегат Армохонтов! Неслыханное событие, способное в корне изменить существующий баланс сил!..
С такими мыслями Эшранг покинул свой наблюдательный пункт, стремясь поскорее исчезнуть из системы Нерг.
Похоже, будущее всего сектора сейчас находилось в его руках. А Хомо… Он никуда не денется отсюда, нельзя же всерьез полагать, что его прыжок из изолированной звездной системы не следствие элементарного везения, а некий расчет. Разве возможно, чтобы ничтожное существо, принадлежащее к младшей расе, вдруг разгадало великую тайну цивилизации Армохонтов?!
Нет, ему просто повезло. Он нашел неповрежденные врата и совершил прыжок не зная, куда вышвырнет его аномалия космоса. Иного разумного объяснения появлению фрегата Армохонтов в системе Нерг Эшранг не находил.
Впрочем, он и не пытался его найти.
Пережитый ужас, затем внезапно наступившее облегчение совершенно помутили рассудок Олга.
Он бежал, тем самым дав Андрею Логинову время, чтобы осмотреться в новом для него мире, совершить определенные поступки и принять решение о том, как действовать дальше.
* * *
Никто из свидетелей появления в системе Нерг боевого фрегата Армохонтов, даже не догадывался, что за ад царил в душе человека, проявившего столько храбрости и сдержанности при общении с представителями различных разумных рас.
Капитан Логинов попал в абсолютной иной, чуждый ему мир.
Соприкосновение Человечества с иными цивилизациями состоялось, но оно произошло три столетия назад, и Андрей вдруг оказался заложником истории, которой не знал.
Как быть?
По субъективным оценкам своей памяти, он только вчера получил задание на поиск колониального транспорта «Первопроходец», но, совершив прыжок через аномалию пространства, оказался в ловушке, потерял боевых товарищей, утратил возможность возвращения на Землю, оставшись один на один с казавшейся непостижимой тайной гибели всего живого в границах некогда обитаемой звездной системы.
Как бы не готовили его на Земле к вероятной встрече с иными космическими расами, он, совершив рискованную вылазку на борт погибшего космического корабля неведомой цивилизации, был близок к полному моральному и физическому изнеможению, граничащему с потерей рассудка.
За время его отсутствия кибернетические системы трех «Витязей» продолжали поиск, — от тщательного сканирования обломков они переключились на разведку планеты, затем, следуя полученным инструкциям, приступили к всестороннему анализу звездного окружения.
Вернувшись на борт своего «Витязя» после долгого, но практически безуспешного диалога с колонией разумных кристаллов, Логинов, не позволив себе и минуты отдыха, принялся просматривать собранную автоматическими системами информацию.
Количество обломков на орбитах планеты удручало, пугало и настораживало. Здесь сошлись в смертельной схватке два огромных флота, принадлежавшим различным цивилизациям. Выжил ли кто–то в состоявшейся несколько веков назад битве — гадать бессмысленно.
Поверхность планеты, к которой с борта «Витязей» были посланы разведывательные зонды, предстала перед взглядом Логинова панорамами пустынных ландшафтов, над которыми царили обугленные останки городов–мегаполисов.
Никаких признаков жизни, лишь шквалистые ветра гнали поземку из пепла над сожженными плазменными ударами равнинами.
Жуткое, завораживающее, сводящее с ума зрелище. Просматривая документальные записи, сделанные разведывательными зондами, Андрей ощущал бескрайнее, безграничное одиночество. Мысль о том, что возможно он остался последним представителем Человечества, угнетала, — среди обломков, дрейфовавших на орбитах сожженного дотла мира, системами анализа были опознаны фрагменты огромных космических кораблей, аналогичных тем, что пытались преградить путь Земному крейсеру, во время прорыва «Варяга» к орбитам колонии.
Теперь Андрей воочию наблюдал, какая судьба ждала родину Человечества при наихудшем стечении обстоятельств.
Любой человек впал бы на его месте в отчаянье. Куда бы не обращался его взор, повсюду шокирующие данные: бортовые кибернетические системы «Витязей» так и не сумели идентифицировать реальное звездное окружение, сопоставить его с известными ориентирами. Все без исключения созвездия выглядели иначе. Не дал результатов и поиск по цефеидам,[25] полным провалом завершилась попытка идентификации источников радио и рентгеновского излучения, да и Млечный Путь видоизменился до полной неузнаваемости.
Чем больше Андрей размышлял, тем более убеждался — аномалия, куда его корабль угодил во время прыжка, сочетала в себе катастрофические смещения, как времени, так и пространства.
На догадку об огромном, едва ли поддающемся осмыслению расстоянии, которое преодолели три истребителя, наводило несколько фактов.
Во–первых, ядро Галактики, наблюдаемое отсюда, не идентифицировалось бортовыми компьютерами «Витязей», то есть машины не нашли совпадения по многим характеристикам, и не могли выдать однозначного заключения, на каком удалении от ядра был совершен «обратный переход» в метрику трехмерного космоса.
Во–вторых, проваленная идентификация по цефеидам. Трудно предположить, что за триста лет (смехотворно–малый отрезок времени в масштабах Галактики) переменные звезды вдруг, все до одной, изменили характеристики пульсаций.
Логинов понял: он оказался на таком удалении от Солнечной системы, что мысль о возвращении приходилось снять с повестки дня, убрать куда подальше, на задворки сознания, и — если он собирался элементарно выжить, — заняться вопросами, требующими немедленного решения.
Он вернулся на борт загадочного корабля, доставив в полуразрушенную рубку управления два автономных энергоблока. Спасая колонию разумных кристаллов, Андрей действовал не только из альтруизма. Куда бы не вышвырнула его аномалия космоса, Логинов четко понимал: он не вышел из зоны общего языкового общения неведомых ему цивилизаций. Автопереводчик работал исправно, и, следуя простым логическим выводам, Андрей предположил, что единым для звездного союза будет не только язык межрасового общения, но и общие навигационные базы данных.
Вероятно, среди них он сумеет отыскать путь, ведущий к Земле.
…
Шли дни, недели, складываясь в месяцы упорного, изматывающего труда.
Андрей давал себе время на отдых только когда начинал в буквальном смысле «валиться с ног» от усталости. Только в постоянной, напряженной работе он мог уйти от мрачных мыслей, не дать отчаянью и одиночеству захлестнуть рассудок.
Его усилия не пропали даром, и постепенно на борту древнего корабля, принадлежавшего загадочно исчезнувшей цивилизации Армохонтов, возник удивительный синтез двух сознаний. Связующим звеном между человеком и колонией мыслящих кристаллов стали микромашины, имплантированные в организм Логинова. Никакой мистики: наночастицы, интегрированные в нервную систему, поддерживали, кроме прочего, собственную локальную информационную сеть: обмен данными между биологическими и кибернетическими компонентами позволил Андрею принимать и обрабатывать сигналы, полученные от Алгитов, а подсистема автоматического переводчика — распознавать их.
В первое время это пугало, настораживало, вызывало мысли о помешательстве, но спустя два месяца, проведенных в постоянном общении, Андрей стал относиться к Алгитам не как к части оборудования фрегата Армохонтов, — он, следуя особенностям человеческой психики, постепенно начал отождествлять звучащий в сознании голос с кораблем .
Взаимное доверие позволило качественно продвинуться в восстановительных работах, и настал тот день, когда перед Логиновым с новой остротой встал вопрос: что делать дальше? Он вновь оказался на перепутье, однако, все дороги, открывшиеся перед ним, вели в полную неизвестность.
Приказы, полученные три века назад, утратили смысл. Обстановка изменилась в корне, акт вселенской трагедии был сыгран без его участия, и капитану военно–космических сил России предлагался непростой выбор: пойти по пути наименьшего сопротивления, заботясь лишь о собственной жизни, или все же продолжить поиски первого колониального транспорта человечества?
Душу Логинова глодала тоска.
Какие испытания не ждали бы его впереди, сколько бы ему не было отпущено судьбой, он будет думать о Земле, о своем одиночестве, об утраченных товарищах, о невыполненном долге.
Мысли о колониальном транспорте «Первопроходец», как выяснилось, не покидали Андрея ни на минуту.
Нет, не могли люди исчезнуть без следа , — в тысячный, миллионный раз убеждал себя Логинов. Ему все чаще вспоминались слова Юранова, сказанные перед прыжком «Варяга» в систему Новой Земли: Тебе, Андрей, искать «Первопроходца». Если здесь мы не справимся с угрозой, то колониальный транспорт станет последней, единственной надеждой на возрождение Человечества…
Воспоминания о генерале Юранове причиняли боль, вновь подводили рассудок к грани отчаянья.
Разве мог он подумать, — обыкновенный офицер военно–космических сил, — что ему вдруг придется оперировать глобальными понятиями, мысленно вести речь о личной, персональной ответственности за возрождение цивилизации?
Тяжкая ноша. Иного бы просто раздавил этот груз, но Андрей боролся с собой, гнал прочь депрессию, мрачные мысли, спасаясь от самого себя в долгих беседах с Алгитам, где постепенно зарождалось и крепло взаимопонимание двух сознаний.
— Алги, что вы знаете об Армохонтах?
— Немного. Они похожи на ты.
— Похожи? В чем?
— Строением тела. Метаболизмом, — Алгиты в ходе общения понемногу перенимали от Андрея новые слова, привнесенные из человеческого языка.
— А что произошло на орбитах планеты? — Логинов давно собирался поговорить на тревожащую его тему, но раньше как–то не получалось.
К своему разочарованию он не получил исчерпывающего ответа.
— Алгиты не знают. Мы молодая колония. Выросли на борту корабля. Нас не включали в общую информационную систему. Мы учились только узнавать звезды и управлять бортовыми механизмами. Потом произошла авария… разрушение.
Логинов понял — мучить Алгитов вопросами, относительно событий многовековой давности, бесполезно.
— Ладно. Тогда другой вопрос: как твой корабль попал в эту систему?
Ответ поразил Андрея некоторыми, неизвестными ему подробностями:
— Фрегат «Эмуштурар» прошел через звездные врата.
Вот как? Оказывается, у корабля существовало название? Любопытно.
— А что представляют собой врата транспортной сети?
Перед креслом пилота (Логинов модифицировал ходовую рубку фрегата, приспособив ее и еще несколько помещений под привычные для него требования) вспыхнул голографический монитор, показав удаленный участок пространства. В стороне от планеты, среди обломков огромной станции, в космосе парили фрагменты устройств, незнакомой Андрею конструкции.
Мысленным приказом соединившись с киберсистемой второго «Витязя», он отправил истребитель в нужную точку пространства для подробного исследования фрагментов, на которые указали Алгиты.
Логинова серьезно беспокоили ближайшие перспективы. Он подозревал, что вся навигация связана с использованием стационарных устройств, создающих внепространственный тоннель, но если они разрушены, каким образом фрегат сумеет покинуть систему?
Конечно, он в любой момент мог использовать один из «Витязей», задействовав мобильный гипердрайв истребителя, но риск «слепого рывка» казался Андрею не лучшим выходом из положения. Где гарантия, что он вновь не окажется за тысячи световых лет от точки входа в аномалию и вторично не попадет под воздействие искаженного временного потока?
— Алги понимают что такое «время»?
— Да.
— При проходе через стационарную транспортную сеть время изменяло свои свойства?
— Нет.
Пока они разговаривали «Витязь» вышел в заданную точку пространства и приступил к сканированию.
Какого же было изумление Логинова, когда на информационный голографический экран стали поступать схемы распознанных автоматикой истребителя устройств!
Сложив воедино знания, имплантированные ему вместе с колониями наномашин, и данные, получаемые от сканирующих устройств истребителя, Андрей убедился, что все гениальное действительно отличается рациональной простотой, и в основе уникальных достижений разных цивилизаций вполне закономерно лежат схожие технологические решения, если устройства предназначены для исполнения одинаковых функций.
«Врата», созданные цивилизацией Армохонтов, содержали конструктивные элементы, в точности повторяющие основные схемы мобильного гипердрайва «Витязей»!
Однако среди дрейфующих в космосе обломков нашлось немало оборудования, не имевшего аналогов среди достижений человеческой мысли. Именно на них Андрей обратил внимание Алгитов, попросив дать пояснения.
Алги ответили не сразу.
— Часть устройств незнакома. Вот эти и эти.
На информационном экране выделились элементы конструкций, назначение которых Алгиты пояснить не могли.
Логинов терпеливо ждал продолжения.
— Мы видим неповрежденные навигационные блоки. Они лишены энергии, но содержат информацию, необходимую для прыжка.
— Прыжка куда? — попросил уточнить Андрей.
— В звездную систему, с которой соединялись разрушенные врата, — охотно пояснили Алги.
— Если подать энергию и прочитать навигационные данные, Алгиты сумеют рассчитать прыжок?
— Рассчитать прыжок — да. Осуществить его — нет.
— Почему?
— Устройство, создающее аномалию, разрушено, — ответили Алгиты.
— А если я решу проблему? Например, помещу устройства, создающие аномалию на борту фрегата?
— Необходимо произвести расчеты. Нам нужны исходные технические данные и информация с навигационных блоков разрушенных врат.
— Я предоставлю все необходимое, — пообещал Андрей, отдавая мысленный приказ системам истребителя на изъятие и транспортировку навигационных блоков.
Впервые за последние месяцы в душе Логинова затеплилась надежда.
Созданные таинственными Армохонтами стационарные каналы внепространственной транспортировки (судя по полученным от Алгитов информации), не искажали временного потока. Если при расчете прыжка использовать данные с навигационных устройств разрушенных врат, то гиперприводы трех «Витязей» выведут фрегат в заранее известную точку пространства, минуя губительное воздействие временных аномалий.
Мысль, получив опору, заработала быстро и четко.
Я скрою истребители в трюмах фрегата. Никто и никогда не узнает о них, при соблюдении осторожности.
— В звездных системах была война, — обратился он к Алгитам. — Мне неизвестно, что происходит там сейчас. Мы ведь не хотим быть разрушенными?
— Мы не хотим.
— В таком случае необходимо восстановить боеспособность фрегата. Как Алги отнесутся к внедрению в бортовую сеть незнакомых кибернетических систем?
— Мы постараемся их понять.
* * *
И вот он тут.
На борту станции «Н–болг» системы Нерг.
Сложно описать состояние человека, оказавшегося в окружении абсолютно чуждых ему существ.
Ни одна деталь технического оснащения, конструктивных особенностей или интерьеров отсеков космической станции не находила понимания, все буквально кричало о своей чуждости, давление на психику не ослабло, напротив оно усиливалось с каждой прожитой минутой, с каждой новой мыслью…
Его учили выдержке, моральной стойкости, но личное соприкосновение рассудка капитана Логинова с существами иных цивилизаций, похоже, не выдерживало контакта с «братьями по разуму».
Ц'Осты, получив часть причитающейся им платы, снабдили Андрея всей информацией, которой владели.
Информацией, что обрушилась на сознание, будто могильная плита.
Навигационные базы данных, сохранившиеся еще с древнейших времен, откорректированные лишь в той части, что касалась разрушенных в современности участков внепространственной сети, не содержали никаких сведений о Земле или Солнечной системе.
Смутные намеки Ц'Остов, о том, что сеть постоянно достраивалась, и, возможно, в тысячах световых лет отсюда Андрею встретятся иные, более полные данные, нисколько не успокаивала.
Несколько суток он провел за изучением сложной сетки существовавших в прошлом внепространственных маршрутов, из которых в современности сохранились лишь единичные гиперпространственные тоннели, все четче осознавая, что и десяти жизней не хватит, чтобы пройти через тысячи звездных систем, сохранить независимость среди раздоров и хаоса, процветающего на руинах великой цивилизации Армохонтов, павшей под ударами загадочных механоформ.
История современно мира, скупо преподанная ему метаморфами, несла больше противоречий, чем ясности.
— Андрий, продай нам свой корабль, — Ц'Ост, подсев за столик к Логинову, выставил угощение — два бокала с прозрачной, будто слеза жидкостью.
— Что это?
— Напиток забвения. Он снимает усталость и тревожные мысли.
Логинов чувствовал, что с трудом сдерживает себя. С каждой минутой, проведенной на станции, ему становилось все труднее сохранять самообладание.
Кто хоть однажды путешествовал по миру, должен понимать, что такое семантический шок. Даже в рамках родной планеты, попав в другую страну, расположенную в иной климатической зоне, оказавшись среди незнакомых людей, чуждой природы, неизвестных обычаев, человек, каким бы сильным и «морально подготовленным» он не был, испытывает шок, так что говорить о Логинове, оказавшемся в полнейшем, абсолютном одиночестве, среди существ, с которыми он не сталкивался вообще, либо соприкасался с ними в бою?
— Зачем мне продавать корабль?
— Неправильно… Не «зачем», а «почему», — Ц'Ост оскалился в дружелюбной улыбке.
— Объясни. Я не понимаю.
— Андрий, ты привел к станции боевой фрегат Армохонтов. По закону, боевыми кораблями может обладать только старшая раса. Эшранги.
— Я не из вашего мира. Мне нет сейчас дела до «старших» и «младших» рас. Я ищу свою родину, а без корабля…
— У тебя его отнимут, — Ц'Ост сделал глоток «напитка забвения». — Эшранги разделены на кланы, они враждуют между собой, но когда идет речь о господстве в космосе — они едины.
— Допустим. Что я получу взамен?
— Гостеприимство Ц'Остов. Навсегда.
Очевидно, по разумению метаморфа предложение было более чем щедрым.
— Извини, но фрегат не продается.
— Подумай Андрий. Мы подождем. Хорошо подумай о своем одиночестве в нашем мире.
Ц'Ост встал и, не оборачиваясь, покинул отсек.
* * *
Рефлексия…
Андрей не подозревал всей глубины истинного смысла скрывающегося за этим словом.
Сейчас сидя в «баре» станции «Н–болг» он в полной мере испытывал на себе глубину повторяющийся переживаний, связанных с глобальной утратой .
Он потерял все. Окружающее выглядело настолько чуждым, что лишь многократно усиливало нервный стресс.
Я никогда больше не увижу людей.
Мысль билась в рассудке, и спасения от нее не было.
Нужно сказать, что на станции царили порядки, которые по человеческим меркам можно было назвать анархическими. Сюда прилетал кто угодно, в отсеках общего пользования нередко случались потасовки, а то и перестрелки.
Ведающие всем Ц'Осты относились к инцидентам с абсолютным равнодушием, до тех пор, пока дело не касалось порчи имущества.
Рефлексия. Она затягивала рассудок, как омут, рука невольно тянулась к узкому неудобному бокалу с «напитком забвения» — смесью всякой дряни, выращиваемой здесь, на станции, в отсеках гидропоники и обладающей легким наркотическим воздействием.
Забвения не наступало. В голове плавал дурман, мысли становились обрывочными, воспоминания рыхлыми, но не менее болезненными.
Потом появлялась немотивированная злоба.
Часто вспоминался один разговор, случайно услышанный еще в академии астронавтики, но почему–то запомнившийся, засевший в памяти, или вытащенный на поверхность сознания сообразно обстоятельствам.
Беседовали два кадета, после просмотра очередного фильма:
— Не понимаю, что случилось, — говорил один из них. — Фильмы пошли какие–то дурацкие, герои — комплексующие, рефлексирующие сопляки. Как будто интересно смотреть, как они мучаются.
— Да, — соглашался второй, — уж куда лучше старые фильмы, там хоть герой — железный парень, знающий, что ему нужно в жизни. И без всяких комплексов и стрессов…
Андрей понимал: он ведь был тем самым «железным парнем», а что случилось сейчас? Куда он падает, где дно пропасти и чем завершаться его моральные муки?
Нечего сидеть на станции и смотреть на «братьев по разуму», пытаясь их понять. Нужно искать Землю.
Опять внутри начала копиться иррациональная злоба, хотя вряд ли кто–то находящийся сейчас в этом зале имел прямое или косвенное отношение к его проблемам.
Однако Андрей в некоторые моменты просто не контролировал себя. Он потерялся. Осознание своего полнейшего одиночества било, как контузия.
За три дня, проведенных на борту станции «Н–болг», он достаточно полно ознакомился с нравами пестрого конгломерата обитателей космического поселения.
Информации полученной от метаморфов, вполне хватало, чтобы воссоздать недостающие звенья реальности и, как выразился один из них: «хорошо подумать о своем одиночестве в нашем мире…»
Межзвездная торговля, основанная на еще функционирующих звеньях древней транспортной сети, полностью контролировалась Ц'Остами, но метаморфы не стремились превратить контроль в тотальное господство. Если выражаться понятным человеку языком они «жили одним днем», ища сиюминутную выгоду и не особо задумываясь над ближайшими перспективами.
Иные расы, вернее их остатки, пережившие яростный удар загадочных механоформ, по сути, утратили всякую волю к экспансии в дальний космос. Не имея собственной технологической базы, они пользовались наследием Армохонтов, не пытаясь вникнуть в принципы действия механизмов или постичь тайны эксплуатируемых технологических решений. Небольшой «запас прочности» обеспечивался обилием автономных ремонтных механизмов, обслуживающих космические корабли и поддерживающих небольшие линии производств запасных частей на станциях типа «Н–болг».
За последние сутки, проведенные в тяжелых раздумьях, Андрей все чаще спрашивал себя: «Где же вы — настоящие братья по разуму? Куда исчезла величайшая из цивилизаций космоса?»
Ответа не знал никто. Армохонты действительно исчезли, а все, что происходило в действительности, напоминало древний мир Земли с обилием рас, существовавших в рамках планетной цивилизации: примитивные отношения между различными планетами сводились к торговле, локальным военным конфликтам, — каждый преследовал собственные цели, не стремясь даже задуматься о глобальном.
Андрей не исключал, что на обломках не до конца понятой им системы взаимоотношений «старших» и «младших» рас современного космоса, в ближайшем будущем возникнет нечто вроде империи, которая на краткий промежуток времени объединит разрозненные народы, но что дальше? Несомненно, планетные поселения, не до конца уничтоженные нашествием таинственных механоформ, возродятся, и тогда контроль над транспортной межзвездной системой Армохонтов даст одной из космических рас явное, неоспоримое преимущество над другими.
Ц'Осты не казались Логинову той силой, что способна удержать станции «Н–болг» под своим контролем.
Полученные от метаморфов сведения ясно указывали — в космосе царят силы Эшрангов. Но их цивилизация раздроблена на враждующие кланы, ведущие постоянную борьбу, как друг с другом, так и с независимыми планетными цивилизациями Умров, Хонди и Звенгов.
В этой связи один лишь факт существования установки мобильного гипердрайва, способного освободить корабли торговцев и военные флоты от жесткой привязки к древним внепространственным тоннелям, спровоцирует всплеск событий, разрушив сонное течение жизни на станциях.
Логинов мог поступить двояко: извлечь личную выгоду из обладания рабочими образцами гиперпривода, по которым, даже при существующем уровне знаний еще можно полностью восстановить технологию, использованную при проектировании «Витязей», либо придерживаться избранной линии поведения, всеми силами скрывая факт существования уникальной разработки, памятуя о том, что он по–прежнему офицер военно–космических сил, пусть уже не России, но Земли.
Земли, путь к которой потерян.
* * *
От мрачных размышлений Андрея отвлекло появление Хонди.
— Хомо, есть деловое предложение.
Логинов поднял взгляд. Рядом с его столиком стоял, опираясь трехпалой кистью на столешницу торговец–Хонди, чуть поодаль маячил метаморф.
— Я не интересуюсь никакими предложениями.
Андрей мало того, что находился в наисквернейшем расположении духа, но и успел заметно перебрать «напитка забвения», от которого вопреки заверениям метаморфов, он испытывал лишь легкую одурь да повышенную раздражительность.
Логинов понимал, что агрессия по отношению к обитателям станции «Н–болг» не лучший способ завязать нормальные отношения, но ничего не мог поделать с собой. Существа иных рас вызывали у него резкую неприязнь, граничащую с бесконтрольной и в конкретном случае — безосновательной ненавистью.
Чем провинился Хондийский торговец? Тем, что подошел к нему?
Глупо. Но Андрей почти не контролировал себя. Сколько бы их не готовили к встрече и общению с «братьями по разуму» все усилия преподавателей и психологов, похоже, пропали всуе.
Они были и останутся для него чужими , а собственное одиночество с каждым днем, часом, минутой будет разрастаться, грозя безумием.
Андрей попытался отмолчаться — не вышло.
Хонди хоть и казался миролюбивым, но был настроен решительно. По крайней мере отойти от столика у него не хватило сообразительности.
— Хомо, ты даже не выслушал моего предложения.
— Я не хочу тебя слушать, — четко, делая паузу между словами, ответил Андрей.
Вокруг шныряли сервомеханизмы. Одни разносили еду и напитка, другие убирали со столов, третьи просто толклись у стен в ожидании, когда возникнет потребность в большем количестве обслуживающих машин.
Андрей даже на сервов смотреть спокойно не мог.
Хонди не уходил. От разумного насекомого исходил резкий тошнотный запах, за соседним столиком четверо Звенгов повздорили, устроив шумную визгливую возню, — куда бы Андрей не бросил взгляд в поисках спасения от подступавшего к горлу срыва, он видел кого–то из чужих .
Он не выдержал испытания глобальным, подавляющим рассудок, чувством одиночества.
Не помогла ни подготовка к «первому контакту», где им внушали терпимость к любым мыслимым и даже немыслимым для человека жизненным формам, не помог и робкий голос здравого смысла, пытавшегося сказать: уймись, остынь, если не в состоянии терпеть внешнего вида иных существ, их запахов, звуков их речи — уйди. Встань и уйди на свой корабль и там дай волю свой ярости, своему бессилию…
Нет, он не внял рассудку.
Они чужие. А я один. Я больше никогда не увижу людей. Земля исчезла, пути к ней нет… Я буду скитаться среди чуждых миров, исполнять поручения инопланетных торговцев, чтобы элементарно выжить… А зачем? Где теперь искать потерянный смысл существования? Как примирить себя с абсолютно чуждым миром?
— Я тебя прошу — уйди прочь, — собрав остатки здравомыслия, произнес Андрей, слушая, как автоматическая система переводит его слова на язык межрасового общения.
— Нет, — упрямо проскрежетал жвалами Хонди, — у Хомо есть большой вместительный корабль, у меня — товар, который нужно перевезти в удаленную звездную систему. Говори со мной.
— Я не буду с тобой говорить, — хрипло выдавил Андрей, теряя всякое самообладание. — Убирайся, я хочу побыть один. И передай Ц'Остам: «Хомо не желает никого видеть». Это понятно?
— Нет, — тупо ответил Хонди.
Рука Логинова соскользнула на рукоять оружия.
Палец коснулся сенсора активации. Армейский пистолет снаряженный обычными (в понимании человека) патронами, без сомнения вызовет переполох. Инопланетяне, привыкшие к энергетическому оружию, наверное, никогда не видели и не слышали о чем–то подобном.
Тихо вкрадчиво прошелестел электромагнитный затвор, досылая патрон в патронник.
Андрей балансировал на грани безумия.
Одиночество плескалось в глазах, зрачки Логинова расширились, легкая одурь, вызванная напитком метаморфов, окончательно улетучилась, но сознание не прояснилось, напротив, его как будто подернуло хмарью.
— Значит, не уйдешь?
— Нет, — повторил Хонди. — Сначала договариваться, потом уходить.
Андрей лишь чудом удержался, чтобы не выстрелить ему в лоб.
Резко отведя руку в сторону, он коснулся сенсора огня, и оглушительный одиночный выстрел заставил вмиг умолкнуть гомонящий зал.
Серву, доставлявшему заказ к расположенному неподалеку столику, разрывной пулей снесло половину корпуса, один из оторванных манипуляторов едва не зашиб Звенга, а бесформенный, дымящийся фрагмент механизма, приводившего в движение бытовую машину, с лязгом отлетел под ноги Ц'Осту.
Хонди отшатнулся. Его будто парализовало: пуля прошла в нескольких сантиметрах от головы разумного насекомого.
— Я ведь ясно сказал — оставьте меня в покое! ВСЕ!
Смертельную бледность Логинова подчеркивали пятна нездорового румянца. Пока автопереводчик издавал чирикающие звуки универсального языка, никто не проронил ни звука, затем Хонди опасливо отступил на несколько шагов, а Ц'Ост, напротив осторожно приблизился к Логинову, непроизвольно меняя формы и окраску своего тела, будто рефлекторно пытался слиться с предметами скудной меблировки «бара».
— Это был хороший механизм, — наконец произнес он, вопросительно посмотрев на Андрея.
— Я заплачу, — устало буркнул Логинов.
За спонтанным действием, в котором сконцентрировалось нервное напряжение, накопленное за трое суток пребывания на станции, неизбежно наступила если не апатия, то некоторая внутренняя разрядка. Андрей, конечно, не стал от этого более коммуникабелен и его отношение к чужим не пошатнулось ни на йоту, но он восстановил утраченный на миг самоконтроль.
— Приходи в шлюз моего корабля, — он встал, сверху вниз посмотрев на Ц'Оста. — Договоримся о цене.
* * *
Вернувшись на борт фрегата Армохонтов, Логинов чувствовал себя немногим лучше, чем четверть часа назад. Пока он шел длинными, плохо освещенными коридорами станции, подумать успел о многом. Последствий случившегося инцидента он не опасался, — за трое суток проведенных на станции, Андрей наблюдал более десятка стычек между посетителями бара. Особенно задиристы были похожие на земных мартышек Звенги. В стычках пару раз применялось энергетическое оружие, но оно не причиняло вреда: мощность носимых образцов лазеров была низка, а каждому находящему на борту «Н–болга» существу (как впрочем и обслуживающим сервомеханизмам) Ц'Осты в обязательном порядке прикрепляли портативное устройство размером со спичечный коробок, которое в случае стычки генерировало поле, нарушающее структуру лазерного луча, так что в худшем случае пострадавший мог получить несильный ожог.
Теперь они станут всерьез опасаться меня, наверняка потребуют, чтобы оставлял оружие на борту фрегата. Да и ладно…
Андрей хоть и понимал иррациональность совершенного поступка, но не жалел о нем.
Сойти с ума — раз плюнуть. Только теперь запоздало, но отчетливо пришло понимание — окажись он сейчас среди худших врагов из числа людей, он бы радовался .
Испытание глобальным одиночеством он не выдержал. Да, существовало множество объективных причин, по которым легко найти оправдание любому поступку. Его психика на протяжении последних месяцев подвергалась поистине нечеловеческим испытаниям: сначала имплантация микромашин, затем памятный бой, с участием космических кораблей двух неизвестных ранее цивилизаций, произошедший на подступах к колонии Новой Земли, рывок через аномалию пространства–времени, чудовищное осознание того, что не просто потерял координаты Земли, но и «прожил» три сотни лет, искаженных аномалией в одно мгновенье.
Хуже всего становилось при мысли о собственном бессилии.
Три столетия не отмотаешь вспять. На него смотрели со сдержанным удивлением, заинтересованностью, как на очередной артефакт, осколок прошлого.
Ц'Осты не скрывали: да нам известна раса Хомо. Некоторое время люди (по слухам, приходящим из невообразимой дали) занимались разбоем. Несколько кораблей — переоснащенные транспорты расы Армохонтов — бесчинствовали в удаленных звездных системах, была даже неудавшаяся попытка захватить одну из узловых станций древней транспортной сети.
Людей не любили, их запомнили как существ жестоких, беспринципных.
На прямой вопрос: известны ли современные поселения людей, все, кого не спрашивал Логинов, отвечали отрицательно. Да были, когда–то давно, потом исчезли. Не то выродились, не то были истреблены. О планете Земля и Солнечной системе никто вообще даже не слышал.
Андрею глубоко врезался в память один из первых разговоров с Ц'Остом, который встретил его у шлюза, а затем, не проявляя лишних эмоций, долго и скрупулезно рассказывал о станции «Н–болг», существующих порядках, в общих чертах обрисовал привычки представителей различных рас.
Нужно сказать, что для Логинова эта сдержанная приветливость, стала частью полученного семантического шока.
Веду себя как истерик.
Поучиться бы у Ц'Остов коммуникабельности и отсутствию фобий.
Другие они. ДРУГИЕ.
Ну, подумаешь — человек. Эка невидаль — дикий Хомо, невесть каким образом оказавшийся в окрестностях «Н–болга».
Фрегат Армохонтов — вот это серьезно, а человек…
Сгинет где–нибудь в глухих закоулках станции — и славно. Метаморфы с удовольствием присвоят фрегат, а о нем никто и не вспомнит.
Я не нужен тут никому. Никто мне не дорог и я для них — даже не проблема, а так, диковинное чудом пережившее свою расу существо, за которым не стоит цивилизация, а значит сделать с человеком можно все что угодно.
Срыв, не срыв, а выстрел кое–что расставил по местам. По крайней мере, зарываться не станут.
…Пройдя через шлюз, Андрей оказался на борту.
Алгиты немедленно вышли на связь.
Логинов вдруг поймал себя на том, что ментальный голос вызвал у него чувство тепла и облегчения.
Колония разумных кристаллов стала для него ближе и понятнее чем все иные существа вместе взятые. Нетрудно понять, почему все произошло именно так. Контакт с Алгитами совпал во времени с осознанной, вызванной необходимостью, активацией потенциальных возможностей, связанных с использованием имплантированных в его организм микромашин. Внутренний голос, который он воспринимал во время наивысшей концентрации жизненных и моральных сил, поначалу не имел привязки к конкретному существу, образу, и он подсознательно начал воспринимать его на уровне собственного «я».
Так получилось, что Алгиты в критический период не только оставались его единственными собеседниками, но и помогли выбраться из отрезанной от «обитаемого космоса», погубленной боевыми действиями звездной системы, к станции «Н–болг».
Они единственные, кто не вызывал у него антипатии.
Мы скучаем.
Андрей невольно усмехнулся. Настроение действительно несколько улучшилось.
Скучаем по космосу. Скоро лететь? Станция — неинтересно.
— А куда лететь? — спросил Андрей, направляясь к переоборудованному под каюту отсеку. — Я отказался работать на грузовых перевозках, — признался он, мысленно передав образ Хонди и его настойчивые просьбы.
Было интересно лететь сюда. Ты — грустный. Давай искать твою планету.
Вот так запросто: давай найдем Землю. Андрей даже остановился. Как искать, если нет ни звездных ориентиров, ни каких–то иных навигационных данных?
Мы говорили с другими Алгитами. Транспортная сеть разрушена не в одно время. Долго. Ты говоришь — раньше людей встречали в границах обитаемого космоса. Вывод прост: существовал транспортный канал, через который они попали сюда. Потом канал оказался разрушен.
Если бы кристаллы могли почувствовать тот шквал эмоций, что захлестнул Андрея.
Простая, гениальная в своей простоте логика Алгитов мгновенно возродила в его душе уже угасшую надежду.
Как же он не догадался сам?! Действительно как люди, упоминания о которых сохранились среди Ц'Остов, попали в сектор? Конечно по транспортной сети. И это значит, что древняя система Армохонтов в недавнем прошлом имела соединение с теми районами космоса, где расположена Земля!..
Не работающие, разрушенные врата! Однажды он уже прошел через них, используя гиперприводы «Витязей». Алгиты способны снимать навигационные данные с уцелевших носителей информации разрушенных врат, — если увести фрегат в зону звездных систем, отрезанных от функционирующей части транспортной сети, то он сумеет избежать многих опасностей, о которых только что предупреждал его один из метаморфов.
Вот новая, верная и достойная любых затрат цель — отыскать путь к Земле, двигаясь от одних разрушенных врат к другим, пока среди звездного окружения не отыщутся известные ориентиры, по которым он сумеет определить местоположение Солнечной системы!
Ты зря испугал Хонди…
— Мысли читаем? — спросил Логинов, меняя направление на развязке коридоров.
Нет. Мы разговариваем. Ты спрашиваешь, мы отвечаем.
Андрей вошел в ходовую рубку фрегата, огляделся по сторонам.
— Что–то я не пойму. Откуда Алгиты узнали о Хонди?
Ты передаешь сцену. Много последовательных образов объединенных смыслом. Мы слышим вопрос и отвечаем.
— Допустим, — Андрей сел в кресло. Отрицать, что инцидент с Хонди постоянно присутствовал в мыслях, было бы глупо. — Но я не задавал вопроса!
— Это тебе так кажется, — ответ на этот раз был транслирован через аудиосистему. — Ты задавал вопрос. Мы услышали и ответили.
— И в чем я поступил неправильно?
— У Хонди свои обычаи. Если ты отвечаешь «нет», он не уйдет, пока не повторит просьбу определенное количество раз. Элементарная вежливость их расы. Если Хонди слышит «нет» и сразу принимает отказ, — это равносильно оскорблению.
— А если бы я согласился?
— Он бы ждал, пока ты подтвердишь согласие.
Не ошибается тот, кто ничего не делает… — мысленно успокоил себя Андрей, — Хотя… Хотя нужно взять себя в руки.
Ему стало неприятно. Третьи сутки на станции, а уже в истерике поднял стрельбу. Хорошее мнение он оставит о людях.
— Алгиты знают обычаи других рас?
— Нет. Знание об обычаях Хонди — случайны. Мы навигационная система. Нас интересуют другие вопросы.
— Ясно.
Андрей не стал мучить Алгитов дальнейшими расспросами. Он видел погибшую колонию кристаллов, которые по все вероятности являлись основной системой управления фрегата. Трудно сразу разобраться во всех нюансах абсолютно чуждых технических решений. А уж психологии иных рас еще учиться и учиться. Любой, бестактно заданный вопрос может обидеть или насторожить Алгитов, или им все же неведомы чувства?
Экспериментировать уже не хотелось.
— Мы отправимся на поиски моей родной звездной системы, — произнес Логинов, принимая решение. — Сейчас улажу с Ц'Остами вопрос по компенсации за уничтоженный сервомеханизм, и начнем подготовку к старту.
— Ты не собираешься лежать с закрытыми глазами?
— Нет, — губы Андрея тронула невольная улыбка. — Отдохну позже после прыжка.
* * *
Договориться с Ц'Остами о компенсации не составило труда.
Представитель метаморфов даже не пытался скрыть своей озабоченности по поводу произошедшего, и высказал искреннюю радость, узнав, что человек покидает станцию.
— Я сумею убедить Хонди, что в действиях человека не было злых намерений. Могу я сказать, что таков обычай твоей расы?
— Придумай что–нибудь. Не хочу распространения дурной молвы. Мне будет урок, а владельцам станции в качестве платы за испорченный сервомеханизм я предлагаю три контейнера с грузом из трюмов моего корабля.
— Что внутри? — Ц'Ост тут же утратил всякий интерес к Хонди — теперь его интересовало исключительно содержимое груза.
— Там запасные части. Насколько я понял — стандартизированные узлы, подходящие для ремонта большинства кораблей построенных Армохонтами.
— Щедро.
— Я хочу, чтобы мой поступок не повлек дурных последствий для других людей, если они вдруг окажутся на станции.
— Каждое существо совершает ошибки, — философски заметил Ц'Ост, — Андрий вернется к нам?
— Не знаю, — честно ответил Логинов. — Я собираюсь путешествовать. Хочу увидеть иные звездные системы. Надеюсь где–нибудь встретить других людей. Ты не знаешь где их искать?
— Нет, — торопливо ответил метаморф, непроизвольно изменив окраску кожи, став почти неотличимым от переборки, на фоне которой стоял.
Лжет, наверное, — подумал Андрей, но тут же мысленно одернул себя. Хватит уже глупостей. Откуда ему знать, почему метаморфы внезапно видоизменяются?
— Я выгружу контейнеры в доке.
— Договорились человек. Мы будем помнить о тебе… хорошо.
Неизвестная точка пространства
Какая из планет не пила нашей крови?
Тоскливое, отдающее безысходностью чувство приходит каждый раз с медленным, вязким возвращением сознания.
Действие препаратов Хонди особым образом влияет на мозг. Поначалу от них тепло, нет мыслей, но появляются образы. Истертые временем пожелтевшие фрагменты прошлого, принадлежащие, как будто не тебе, не несущие связной, доступной для понимания информации.
Затем ледяной холод давящими кольцами охватывает голову, грудь, возвращает ощущение тела, а вместе с ним приходят яркие, свежие, связные воспоминания, возвращается способность мыслить, осознавать себя в конкретных рамках событий.
Вчера был бой.
Сегодня — глухая апатия, пульсирующее в висках одиночество.
Замкнутый круг повторяющейся без конца предопределенности , разнящейся в частностях, но неизменной, по сути.
Сломать существующий порядок вещей? Стать кем–то другим? Не исполнителем чуждой воли, а самостоятельным существом? Но что я могу, что умею, кроме исполнения приказов? Ничего…Душевный порыв утихал едва окрепнув.
Так глупо, бездарно разменять свою жизнь — еще ведь умудриться нужно.
Заботливые руки поправляют одеяло, что–то переключают на сенсорной панели комплексного аппарата жизнеобеспечения. Чужие, холодные, руки.
Жизнь профессионального наемника цениться очень высоко.
Он не сомневался — его вытащат. Вырвут из ледяных объятий смерти, но хотел ли того он сам?
Никто не спрашивает мнения Хомо. Психология людей достаточно изучена. С первым самостоятельным ударом сердца он вернет себе неистребимую жажду наслаждаться каждым вдохом, каждой секундой бытия, потом заскучать, опротиветь себе самому и…
Тогда они предложат очередную акцию. И он согласиться, потому что непонятная тоска начнет к тому времени выползать из подсознания, отравляя душу.
Когда–то я жил иначе. Был кем–то другим. Не опасным, едва прирученным зверем, а… кем–то другим.
…
На этот раз он ошибся. Все случилось иначе, гораздо быстрее, чем предполагал уже привычный распорядок.
Сознание прояснялось быстро и болезненно. Раны еще не зажили до конца, а к нему уже требовательно рвался важный посетитель.
Что–то проскрежетал своими жвалами Хонди. В ответ раздался раздраженный ответ на универсальном языке. Слова он почти не воспринимал, но интонации улавливал четко. Раздраженную надменность в этом мире могли позволить себе лишь некоторые из существ.
С трудом приоткрыв глаза, он действительно увидел одного из них.
— Очнулся, Хомо?
Риторический вопрос.
— Не хочешь отвечать? Ладно. Тогда просто слушай. На ноги тебя поставят быстро, не сомневайся. Есть задание. Очень важное, не терпящее отлагательств.
Еще одна волна неприятного, обжигающего тепла прокатилась по телу, иглами впилась в мозг. Препараты Хонди всегда действуют безотказно. На ноги действительно поставят, но заплатить за такое «лечение» придется ох как дорого. Он знал, что потом будут внезапные приступы слабости, дурнота, дезориентация.
— Ты — сука… — едва шевельнув губами, сипло выдохнул он.
— Так понимаю, меня сейчас оскорбили? — все так же раздраженно и нетерпеливо осведомился Олг — неизменный «работодатель» Гепретиона. — Не утруждай себя. Я понимаю, — скверное самочувствие, прочие мелочи. Не повод для трений между нами, особенно сейчас. Через пару минут тебе станет лучше. Кстати, позволь спросить: откуда ты берешь новые слова, которых я не знаю?
— Из… памяти…
Олг сделал отрицающий жест.
— Невозможно. Слово, по звучанию, принадлежит языку Хомо. Но ты вырос среди Звенгов. Я вообще не понимаю, откуда тебе известен другой язык.
— Спроси у Хонди, — уже тверже ответил Гепретион. — Они всему способны придумать объяснение.
Олг, наконец, перестал расхаживать подле реанимационного аппарата.
— Ты много дерзишь в последнее время.
Гепретион лишь пожал плечами в ответ. Силы действительно возвращались к нему.
— У меня нервная работа. Убивай сам — тоже научишься дерзить.
— Никто не заставляет тебя убивать лично , — парировал обвинение Олг. — Тебе достаточно отдавать приказы, а не лезть самому в гущу событий. Рано или поздно тебя покалечат так, что ни один Хонди не сумеет помочь.
— Мои проблемы.
— Согласен, — охотно поддержал его Олг. — Ты уже в состоянии слушать?
— К сожалению, — нехотя признал Гепретион. — Что на этот раз?
— Задание несложное. Но крайне ответственное. Поручить его кому–то иному я не могу.
— Помниться ты как–то говорил мне, что незаменимых существ нет.
— И не отказываюсь от своих слов, — раздраженно отмахнулся Олг, совершенно не склонный сейчас к полемике. — Ладно, к делу. На станции «Н–болг» в системе Нерг появился твой сородич.
— Человек?!
— Да. Человек, Хомо, называй как угодно.
— В чем же проблема? Нет, я, конечно, понимаю, если он не наемник, значит, нарушен запрет, верно?
— Дело не в запретах на межзвездную торговлю и перемещение между мирами. Все значительно сложнее. Проверка показала: он не принадлежит ни к одному из подконтрольных нам анклавов людей. Его биометрических данных нет ни в одной базе. Более того, он прибыл на собственном корабле.
— Класс корабля? — машинально переспросил Гепретион, хотя сейчас его больше волновало другое — человек, не принадлежащий ни к одному из контролируемых анклавов — свободный — вытолкнуло подсознание.
— Боевой фрегат Армохонтов, — голос Олга дрогнул, что не ускользнуло от внимания наемника.
Он испуган. Испуган до такой степени, что теряет контроль над собой.
Впервые за многие годы в душе Гепретиона возродились давно позабытые, казалось утраченные навсегда чувства, порожденные ярким, вспышечным воспоминанием: он и отец стоят на берегу оранжевого моря, тусклый фиолетовый шар звезды стекает за горизонт, ветра нет, но пологие волны с тихим шелестом набегают на галечный пляж…
Когда–нибудь мы сумеем вырваться. Кто–то из нас вновь станет свободным. Я надеюсь, что ошибки прошлого больше не повторяться.
Они стерли это воспоминание из моей памяти.
Гепретион вздрогнул.
Словосочетание «свободный человек» разбудило надежду — нечто неосязаемое, трепетное, — чувство, которому не должно найтись места в душе хладнокровного наемника.
Взглянув на Олга, он все же сумел обуздать вспышку эмоций. Ни один мускул не дрогнул на бледном, осунувшемся после ранения лице Гепретиона.
— В чем заключается мое задание?
— Ты должен выяснить, откуда явился Хомо? Где он сумел раздобыть боевой фрегат Армохонтов, каким образом разобрался в управлении?! Будет идеально, если ты, не стесняясь в средствах, достигнешь цели — под любым предлогом заставишь человека добровольно, — Олг подчеркнул последнее слово интонацией, — рассказать тебе все. Войди к нему в доверие, как змея вползи в его разум, провоцируй любые ситуации, но добейся выполнения задачи!
— А если он откажется общаться? — Гепретион уже достаточно пришел в себя, чтобы мыслить здраво, полагая, какие именно трудности способны возникнуть на пути достижения цели. — Например, элементарно не станет говорить со мной, или будет избегать определенных тем?
— У меня нет ни плана действий, ни инструкций, — признался Олг. — Все произошло неожиданно. Я получил информацию лишь сегодня утром. У нас нет времени на раскачку или наблюдение. Некогда подбирать ключики.
— Не понимаю, — Гепретион действительно был сбит с толка. — К чему такая спешка? Куда он денется? Большинство систем контролируются Ц'Остами. Ему некуда лететь, везде ведь твои агенты, Олг! Или ты что–то недоговариваешь?
Олг вновь принялся нервно расхаживать по медицинскому отсеку.
— Есть одно обстоятельство, заставляющее торопиться, — наконец признал он. — Человек привел фрегат в систему Нерг через нефункционирующие врата. Ты понимаешь?
— Теперь — понимаю, — кивнул Гепретион, уже едва сдерживая захлестнувшие рассудок эмоции. — Это означает, что тайна технологии Армохонтов раскрыта свободным человеком, — уточнил он, с мстительным удовольствием наблюдая, как Олг вновь теряет контроль над собой.
Как же ему страшно сейчас.
Гепретион многое видел на своем веку, за его плечами был опыт многолетней, затянувшейся борьбы, что вели между собой различные группировки, пытаясь обрести полный контроль над обитаемыми звездными системами, и сейчас он абсолютно ясно понимал: начинается большая, жестокая игра без правил. Олг наверняка не единственный, кто этим утром получил информацию от Ц'Остов. Метаморфы двурушничали, заискивали перед сильными мира сего, не считая такое поведение зазорным. Гепретион не осуждал их. У каждой космической расы свой менталитет. То, что постыдно, к примеру, для человека или Хонди, вполне приемлемо и даже естественно для Ц'Оста или Звенга.
— Я сделаю все, что ты скажешь, — он нашел в себе силы сесть и склонить голову, демонстрируя покорность.
— Тогда собирайся немедленно. Транспортный корабль уже ждет тебя.
— Один вопрос.
— Да. Говори.
— Почему ты не применишь силу? Не захватишь корабль и человека?
— Нет! Только в крайнем случае! — нервно запротестовал Олг. — Мы не знаем, откуда он появился. Где гарантия, что там, — он сделал жест, означающий некую неопределенность, — что там нет других свободных людей , умеющих обращаться с боевой техникой Армохонтов?
— Я тоже умею обращаться с боевой техникой Армохонтов, — резонно напомнил ему Гепретион. — Все расы в большей или меньшей степени зависимы от технологий строителей сети.
— Да, но еще никто не демонстрировал способность активировать утраченные навсегда элементы транспортной системы. А он сумел.
Олг пристально посмотрел на наемника и добавил:
— Выполни мое задание, и я исполню твою мечту.
— Какую? — с недоброй усмешкой переспросил Гепретион.
— Я отпущу тебя. Верну стертую память. Ты сможешь поселиться на одном из миров, в анклаве людей, и жить счастливо, по меркам своей расы, конечно.
Отпустить наемника? Да он с ума сошел от страха. Или не сошел… Но тогда он лжет. Что, в общем–то, не странно. Они убьют меня, как только я выполню задачу. И получат власть как минимум над сотней изолированных в данный момент звездных систем сектора.
Играть придется тонко, и жестоко, на грани фола, а может и за гранью.
Откуда в разуме наемника вдруг появились явно не присущие ему, крамольные мысли? Почему он вдруг решил, что будет действовать по обстоятельствам?
Надежда. Она ожила в груди, встрепенулась как птица, принесла смятение чувств, и одновременно мобилизовала волю, помогая сохранять внешнее хладнокровие.
— Я готов лететь, — произнес Гепретион. — Пусть Хонди сделают еще одну инъекцию стимулятора.
Олг кивнул. Ему было все равно: загнется его лучший наемник от слишком сильной дозы стимулирующих веществ, или выживет. Последствия наступят не ранее чем через трое–четверо суток, а к тому времени он уже справиться с заданием. Должен, обязан справиться, иначе…
О последствиях провала намеченной операции Олг старался даже не думать.
Однажды его предкам удалось в корне изменить историю целого сектора Обитаемой Галактики, и вот теперь, когда оставалось приложить небольшие усилия, чтобы завершить начатое, вдруг появляется этот Хомо…
Олг без преувеличения представил, как «колесо истории» застыло в шатком равновесии — не то, скрипнув, совершит очередной оборот, не то, застыв в «мертвой точке», вдруг начнет обратное движение.
* * *
Станция «Н–болг» системы Керг. Год спустя…
Человек, путешествующий на борту боевого фрегата Армохонтов, быстро превратился в живую легенду.
Большинство слухов о загадочном Хомо и его корабле, были, конечно, сильно преувеличены, искажены, приукрашены, но в основном (опуская красочные подробности) они отражали правду: Андрий–скиталец, как прозвали его на станциях «Н–болг», был неуловим. За ним гонялись наемники Эшрангов, с ним жаждали встретиться многие представители иных рас, но Логинов всегда появлялся внезапно, нигде не задерживался более нескольких часов, требующихся для меновой торговли с Ц'Остами, и снова исчезал, уводя грозный боевой фрегат в очередной смертельно–опасный прыжок через разрушенные врата, к мирам, где вот уже сотни лет никто не жил, да и не бывал там.
Одни говорили, что он потерял родину и обезумел.
Другие утверждали, что он прибыл от Армохонтов, и производит разведку, собирает данные, чтобы обеспечить возвращение древней расы, которая восстановит былой порядок и справедливость.
Третьи называли его просто авантюристом, поставщиком древней техники на службе у Ц'Остов.
Короче, правды не знал никто.
…
Логинова действительно нетрудно было признать за безумца.
Он столько повидал за истекший год, что хватило бы на сотню человеческих жизней, что не могло не отразиться на его облике и поведении.
В систему Керг Андрея привела лишь необходимость: три последовавших один за другим прыжка оказались весьма неудачны, вопреки обыкновению он посетил системы, лишенные даже остатков существовавших там колоний, и как следствие — попусту истратил ресурс фрегата, не получив новой информации и не сумев пополнить запасы активного вещества.
На станции «Н–болг» ему пришлось задержаться, ожидая, пока Ц'Ост, к которому он обратился сразу по прилету, выяснял, смогут ли сородичи–метаморфы снабдить гостя необходимым расходным материалом для маневровых двигателей.
* * *
Его появление в баре центрального сегмента станции не прошло незамеченным.
Система Керг находилась под негласным контролем одного из влиятельных кланов цивилизации Эшранг и неудивительно, что на борту огромного древнего комплекса оказалось сразу несколько представителей «старшей расы» …Ролг проследил взглядом за вошедшим в бар человеком и тут же, словно прочитав мысли представителя древней космической расы, у кресла за спинкой, внезапно появился Ц'Ост.
— Опасный Хомо… — едва слышно пробормотал он на универсальном языке. — Появился у нас два часа назад.
Метаморф по непонятной причине решил выступить в роли добровольного осведомителя, что само по себе насторожило Эшранга.
— Прилетел на корабле Армохонтов — боевом корабле, смею заметить, — тем временем продолжал нашептывать Ц'Ост.
Ролг, проследив взглядом за Логиновым, спросил:
— Что тебе еще известно о нем? Он раньше появлялся в системе Керг?
— О, да, появлялся. Дважды, — охотно ответил Ц'Ост. — Сначала Хомо был слабым. Он тосковал, шел на очень большой риск, пытаясь найти свою планету, которой уже, наверное, давно не существует. Он потерялся. Его обмануло время.
— И что изменилось? Теперь он стал сильным?
— О, Андрий, — Ц'Ост невольно исказил звучание человеческого имени, произнеся его на свой лад, — он никого не боится. Хомо летает к мирам, куда уже давно не ведут надежные, проложенные Армохонтами пути. Его тоска сильнее страха и здравого смысла. Я слышал, в системе Зирт Звенги хотели отнять его корабль, — метаморф хихикнул. — Зря хотели. Андрий их прогнал.
— Прогнал или убил? — с некоторым раздражением уточнил Эшранг.
— Прогнал, прогнал, — с готовностью ответил Ц'Ост, так и не показавшись из–за спинки кресла. — Метаморфы благодарны Хомо. Звенги были плохими. Они грабили торговцев, присваивая себе товары. Хотели даже захватить «Н–болг», но Андрий не дал им своего корабля.
— Он так плохо относиться к существам иных рас?
— О нет, нет, он тоскует, думает о своей родине, к другим расам относиться спокойно, но то были совсем плохие Звенги. Они хотели только убивать, грабить и захватывать «Н–болг», — продолжал наушничать Ц'Ост.
— Ты повторяешься, — раздраженно ответил Эшранг.
— Больше ничего не могу сказать. Он скрытный. Но у меня есть интересная запись камер наружного наблюдения. За отдельную плату разумеется.
— Сначала я должен посмотреть, — ответил Эшранг.
— О, запись интересная, очень интересная, — еще более оживился Ц'Ост.
— Я сказал: сначала нужно посмотреть. Или ты сомневаешься в моей платежеспособности?
— Как можно? — Метаморф рефлекторно принял защитный окрас, полностью слившись с окружающими предметами. — Эшранги — уважаемая раса, и я…
— Ну, хватит. Пойдем, покажешь, что у тебя есть на этого Хомо.
* * *
Ц'Ост не солгал Эшрангу, — капитана Логинова действительно снедала тоска.
Его вера в возможность отыскать путь к Земле не исчезала, но тускнела.
Сколько рискованных, но бесплодных попыток отыскать Солнечную систему он предпринял за истекший год? Не сосчитать…
…Перед ним на столе стояли два незамысловато украшенных геометрическими орнаментами сосуда. Напиток забвения, предлагаемый Ц'Остами, давно уже не приносил покоя и умиротворения.
Капитан все чаще начинал задумываться, а что я стану делать, если пропадет последняя надежда?
Напряженный поиск, постоянно проходящий на грани смертельного риска, измотал не только его — фрегат после года скитаний по опасным звездным системам, давно нуждался в ремонте, все труднее стало доставать топливо для реактивных двигателей систем ориентации и активное вещество для силовых установок «Витязей», надежно спрятанных в трюмах исполинского корабля, но на самом деле являвшихся главным элементом его модернизированной силовой установки.
Положение можно исправить, если сделать паузу, на время прервать поиски, согласиться на одно из часто поступающих к нему предложений, в основном исходящих от Ц'Остов. Действительно, что ему стоило перевезти для метаморфов сотню–другую тонн грузов? Пустяк по сравнению с любой из его опаснейших вылазок.
На той же станции системы Нерг, он вполне мог бы произвести необходимый ремонт корпуса фрегата…
Мысли хоть и верные с точки зрения текущей необходимости, но воспринимались они тяжело, как предательство по отношению к Земле, к людям, которые возможно находятся в плотном кольце блокады «братьев по разуму» или того хуже — ведут борьбу за выживание цивилизации.
Я знаю, что путь к Земле существует, — в который раз мысленно повторял себе Андрей.
Знаю и сижу тут, подумывая, что надо бы поработать на «братьев по разуму».
Мысль вызвала глухую злобу, хотя Андрей прекрасно понимал, что ни одна из «младших рас» напрямую не причастна к событиям, потрясшим Землю и первую внесистемную колонию Человечества. Да собственно и их «наставники» тут не при чем, — если верить официально распространяемой версии событий, то они сами пали жертвой нашествия загадочных механоформ. Если ранее Логинов мог испытывать граничащую с ненавистью неприязнь хотя бы к Эшрангам, то теперь даже для таких чувств уже не существовало объективного, справедливого повода.
Наверное, поэтому, увидев, что к его столику неторопливо, вразвалку идет нелетающая птица, он подавил рефлекторное желание схватиться за оружие.
— Приветствую тебя, Хомо, — Эшранг дождался пока «умное» кресло трансформируется, и неуклюже взгромоздился на специальный валик, выдвинувшийся вместо подголовника. Его когти глубоко впились в податливый материал.
Логинов, уже достаточно поднаторевший в языке универсального межрасового общения, прекрасно обходился без посредства автоматической системы перевода.
— Птица, — он злонамеренно не использовал слово «Эшранг», — если желаешь говорить со мной, советую выучить термин «Человек».
— Лучше я стану называть тебя по имени, Андрий, — спокойно, даже дружелюбно отреагировал тот. — Можешь называть меня «птицей», «Эшрангом» или как–то еще, я не обижусь.
Логинова насторожил подобный ответ. Обычно Эшранги болезненно реагировали на непочтительное обращение. Значит, ему что–то действительно нужно от меня, — мысленно рассудил Андрей.
— Тогда назови свое имя, и станем говорить, как равные. Я не признаю деления на «старшие» и «младшие» расы, — Логинов намеренно провоцировал Эшранга, потому как терять, по большому счету, ему было нечего.
— Можешь называть меня Ролг.
— Прекрасно, Ролг, и что тебе нужно?
— Немного твоего терпения, Андрий, — Эшранг крепче впился когтями в «насест». — Я слышал о тебе много… странного.
— Например? — нахмурился Логинов.
— Ты храбр, но твоя храбрость граничит с безрассудством. И не спорь. Прыжки с использованием сломанных врат, говорят именно об отчаянном безрассудстве. Ты что–то ищешь, но не можешь найти. Нечто столь важное для тебя, настолько важное, что смертельный риск не выглядит чрезмерной платой за информацию, верно?
Витиеватая, а местами не совсем понятная речь Ролга пришлась Логинову не по душе. Одно он понял со всей очевидностью: Эшранг знает намного больше, чем предлагают местные слухи.
— Ты ошибаешься. Неисправные врата лишены энергии, — справившись с секундным смятением мыслей, ответил Андрей. — Они не функциональны, и совершить прыжок с их помощью невозможно.
— Тогда почему твой корабль, проходя сквозь неработающие устройства, вдруг исчезает?
— Ты это видел? — невозмутимо парировал Логинов.
— Я видел запись, — лениво отозвался Ролг. — Запись камер наружного наблюдения станции. Ц'Осты не брезгуют торговать информацией, тебе это должно быть хорошо известно. Они перенастроили системы слежения так, чтобы те держали твой корабль под постоянным наблюдением. Пару месяцев назад ты уже появлялся в системе Керг, верно?
Логинов не стал отрицать очевидного факта.
— Да, я уже не в первый раз прилетаю на станцию.
— И в последний раз ты появился вот отсюда.
Ролг неуловимым для глаза движением активировал миниатюрный прибор. Над поверхностью стола возникла небольшая, но подробная голографическая проекция. На записи, сделанной системами слежения станции «Н–болг», был запечатлен момент прыжка фрегата Армохонтов из «нормального космоса» в пространство аномалии.
— Странно, правда? — Ролг указал на парящие в космосе обломки. — Часть Врат не работает, к ним даже не подается питание, а твой корабль, Андрий, немыслимым образом переходит в аномалию. Забавно, но как тебе это удается?
Логинов, слушая Ролга, одновременно решал весьма непростую дилемму — убить Эшранга немедленно, или все же побеседовать с ним?
С одной стороны птица знает слишком много. Цена вопроса не соизмерялась в эквиваленте материальных благ — Логинов был абсолютно уверен, что устройства гипердрайва, разработанные на Земле и смонтированные на опытных образцах машин класса «Витязь», не имеют аналогов среди технологий иных цивилизаций.
И опять, так некстати, с особой болезненной остротой вставал вопрос: кто я? Изгой, пылинка, оставшаяся от погибшего либо деградировавшего Человечества или все–таки — представитель могучей цивилизации, волею рока оторванный от нее?
Множество мыслей вихрем пронеслись в рассудке капитана Логинова, за неполную минуту, отпущенную ему для принятия решения.
Он четко понимал — убийство Эшранга не устранит возникшей проблемы, а лишь убедит Ц'Остов в чрезвычайной ценности информации, относительно странного Хомо и его корабля.
Прикидывая свои шансы, Андрей не сумел составить сколь либо оптимистичного прогноза. Устранять любопытного Эшранга непосредственно на борту станции нельзя. Даже прорвавшись с боем к кораблю, и успешно покинув вакуум–док «Н–болга», он совершит непоправимый поступок, лишит себя возможности проводить планомерные исследования, поставит крест на поисках пути к возвращению на Землю.
Плодом недолгих, но глубоких размышлений стал его ответ:
— Ролг, ты зря доверяешь Ц'Остам. Их познания неглубоки, а наблюдения поверхностны. Наши цивилизации контактировали в прошлом, и ты должен быть прекрасно осведомлен, что технологии людей радикально отличаются от всего, что было создано Армохонтами.
— Выражайся яснее, Андрий! — едва ли не в ультимативной форме потребовал Эшранг, и тут же, будто спохватившись, добавил, склонив покрытую редким пухом голову: — Иначе мы будем очень долго играть словами, ссылаясь на семантическую пропасть и прочую ерунду.
— А какое тебе дело до того, куда и каким способом я перемещаюсь? — все же Логинов не был настолько наивен, чтобы поверить в миролюбивые намерения Ролга.
— Я представляю «старшую расу» и вправе задавать любые вопросы. Советую поучиться у Ц'Остов покладистости и повиновению. Я хочу знать, каким образом твой корабль переходит в иное пространственное измерение, при помощи заведомо негодных устройств?
Логинова не нужно было специально злить. Он и так постоянно находился на грани срыва. Чудовищная пустота, дыхание которой он ощущал с той минуты, как понял, что вокруг на сотни, а, быть может, и на тысячи световых лет нет ни одного человека, день за днем медленно, но верно уничтожала его рассудок.
Несильным толчком ноги Андрей отпихнул кресло с Эшрангом от стола, произнеся при этом:
— Посмотри на мою руку, птица. И не забывай: мне плевать на «старшие» и «младшие» расы. Я человек.
Ролг повел зрачками.
Правая рука Логинова сжимала какое–то оружие, неизвестной Эшрангу конструкции.
Ролг ответил надменно–раздраженным шипением. Прибор, закрепленный на его шее, в виде поблескивающего кольца, заискрился индикацией.
Логинов усмехнулся.
— Искажающее поле тебе не поможет. Оружие в моих руках не энергетической природы.
— Ты угрожаешь мне, потому что ненавидишь Эшрангов?
Пустота внутри.
Сосущая пустота, лишь звуки Лунной сонаты Бетховена тоскливо бьются в изможденном рассудке, да еще чернь пространства, разлившаяся на экранах обзора станции, да холод и вес пистолета в руке…
Безумие одиночества.
Не жизнь — наработка на отказ.
Что у меня осталось от прошлого? Подаренная Юрановым горошина цифрового плеера в ухе, именной металлопластиковый «АПС» с последней неизрасходованной обоймой, да смертельная, неизбывная тоска, уже практически пожравшая разум?
— Ничего личного, Ролг, — пересилив себя, хрипловато ответил Логинов. — Хочешь иметь со мной дело — усвой несколько правил.
— У человека есть свои правила? — искренне удивился Эшранг.
Лунная соната угасла тихими, едва слышными аккордами, чтобы вновь зазвучать «по кругу».
— Не иронизируй, — хмуро предупредил Андрей. — Должно быть ты в курсе, что я прошел через аномалию и потерял путь назад к Земле. Его и ищу. И потому…
— Достаточно, — осмелился прервать его Эшранг. — К сожалению, путь к Земле я тебе указать не могу, хотя и слышал о такой планете. К Солнечной системе не ведет действующих гиперпространственных тоннелей, иначе наши отношения заметно бы упростились.
Последние фразы Ролга болезненным эхом отдались в рассудке Логинова.
Нет действующих тоннелей.
Он подозревал, что Эшранги знают точный навигационный путь, ведущий к Солнечной системе, но контактировать с ними Андрей опасался. Ему до сих пор оставалась непонятна роль Эшрангов в событиях, предшествующих его роковому прыжку, да и их действительное положение в современном мире было как–то смазано, завуалировано.
Что ж. Они претендуют на звание «старшей расы», их господство в большинстве звездных систем неоспоримо, и подобная встреча рано или поздно должна была произойти. Конечно, начиная рискованные поиски, Логинов всерьез надеялся, что ему удастся избежать контактов с Эшрангами, отыскать путь к Земле раньше, чем молва о его «подвигах» заставит серьезно обеспокоиться существ, явно претендующих на абсолютную власть в пространстве обозримого космоса.
Убить Эшранга и уйти в прыжок, — злобно нашептывало подсознание.
— Ты говорил о правилах, Андрий. Я готов их выслушать, — нарушил его мысли голос Ролга.
Логинов поднял взгляд.
— Они просты, — ответил капитан, стряхивая оцепенение внезапных мыслей. — Любое сотрудничество должно быть взаимовыгодным. Я не склонен подчиняться приказам, но готов выслушать предложения и участвовать в совместном проекте, если он хоть в чем–то совпадает с направлением моих поисков.
— Это все?
— В общих чертах, — ответил Логинов, сознательно оставляя себе небольшую возможность для маневра.
Эшранг издал несколько щелчков, подзывая обслуживающий механизм, затем клювом набрал на его панели заказ.
— Я угощаю. Убери оружие, Андрий. Система анализа показывает, что выстрел не только способен убить меня, но и может повредить обшивку станции. Удивительно, почему Ц'Осты позволяют тебе разгуливать с таким вооружением по отсекам «Н–болга»?
— Они не настолько умны, как пытаются показать.
— Но маневры твоего корабля метаморфы не только разглядели, но и сделали из информации соответственные выводы.
— Они строят догадки не более того, — спокойно парировал выпад Эшранга Андрей. — Если тебя так сильно заботят неработающие врата, скажу, что это… не совсем верно. Некоторые элементы конструкции действительно разрушены, либо лишены энергии, однако до меня никто не пытался реально выяснить их функциональность. Пилоты транспортных кораблей не склонны рисковать своими шкурами.
— А тебе уже нечего терять, верно? — Ролг погрузил клюв в сосуд с напитком, принесенный обслуживающим механизмом.
Андрей к своей порции дарующего эйфорическое состояние зелья даже не притронулся.
— Каждому живому существу есть что терять. Для торговцев рискованные эксперименты весьма сомнительны в плане их дальнейшей окупаемости, — пояснил он. — Что они найдут, совершив прыжок в неизвестность? Разоренные планеты? А смогут ли их корабли вернуться назад? Нет, им нет смысла рисковать.
— А у тебя такой смысл есть?
— Естественно. Я знаю, что к Земле раньше вели гипертоннели, — ответил Логинов. — Меня не интересуют планеты по ту сторону, моя цель — древние узловые станции.
Эшранг ответил не сразу. Он вновь погрузил клюв в напиток, сделал несколько судорожных (в восприятии человека) глотков, и только затем произнес:
— Я начинаю понимать тебя, Андрий. И все же, устройства врат по моим сведениям действительно нефункциональны.
— Это не так. Основные системы в большинстве случаев не пострадали. Они находятся в ужасном техническом состоянии — согласен. Но ведь никто не пытался исследовать их, устранить неисправности, верно?
Выдержав паузу, но, не дождавшись ответа, он завершил мысль:
— Я всего лишь проявил одно из качеств, присущее людям, а именно — смекалку.
Глаза Эшранга подернулись тонкой мутной пленкой. Он задумался, очевидно, выясняя значение только что произнесенного Логиновым термина.
— Изобретательность? — наконец выдвинул он свою версию.
— Да, — кивнул Андрей.
— И в чем же секрет?
— Секрета не существует. Повторяю: многие из древних устройств действительно пострадали, но не настолько, чтобы их нельзя было реанимировать.
— Каким образом?
— Я оснастил фрегат устройствами излучателей, настроив их на параметры, позволяющие осуществлять дистанционную накачку накопителей древних систем внепространственной транспортировки. Кроме того, в моем распоряжении оказались запасные части, которые перевозил найденный мной корабль Армохонтов. Иногда достаточно нескольких минут, чтобы заменить поврежденный блок. Камеры станции «Н–болг» не в состоянии зафиксировать подобную операцию. Расстояние слишком велико.
— Ты подаешь энергию на устройства пробоя метрики прямо с борта своего корабля?
— Да. А что в этом сверхъестественного? Все подсистемы, созданные Армохонтами, могут подзаряжаться извне, особенно аварийные накопители.
— Да, действительно… — Ролг испытал некоторое замешательство от столь простого и очевидного ответа.
— Далее, после накопления достаточного заряда аварийные подсистемы автоматически реактивируются, а Алгиты, через каналы связи получают доступ к навигационной информации, хранящейся в запоминающих устройствах. Это ведь элементарная операция, верно?
Эшрангу не оставалось ничего иного, кроме как утвердительно кивнуть.
— Твои слова многое объясняют, — с нотками уважения произнес он. — Итак, Врата, которые мы считали нефункциональными, на самом деле можно использовать?
— Не все, но многие, — уклончиво ответил Андрей.
Он не собирался открывать Эшрангу истины, и в то же время, вспоминая стычку с Хондийским торговцем, понимал — пока не найден путь к Земле, а он находиться в окружении иных рас, оружие — не лучший способ решения проблем.
В действительности для прыжка с использованием древних устройств требовалось колоссальное количество энергии. Ему бы пришлось затратить годы, чтобы привести в рабочее состояние хотя бы один из бездействующих древних транспортных порталов. Логинов поступал проще — через Алгитов он снимал точные значения параметров, необходимых для пробоя метрики пространства и прыжка с выходом в заданной точке реального космоса, затем вводил данные в бортовые компьютеры «Витязей», осуществляя гиперпереход посредством силовых установок трех истребителей, интегрированных в схему фрегата… но Эшрангу знать об этом совершенно незачем.
— Я недооценивал тебя, Андрий, — произнес Ролг.
Логинов лишь пожал плечами.
Ситуация по–прежнему оставалась напряженной и неопределенной.
— Твоя очередь, Ролг, — капитан, наконец, сделал небольшой глоток «напитка забвения». — Или теперь, зная как активировать древние устройства, ты более не нуждаешься в сотрудничестве?
Эшранг нервно заерзал на своем «насесте».
— Напротив, Андрий, теперь я готов заключить с тобой договор.
— О чем пойдет речь? Что осторожный Эшранг позабыл по ту сторону бездны, среди уничтоженных механоформами миров?
Ролг приподнял крыло, указав на экран обзора, где как раз возникло изображение целой секции полуразрушенных врат.
— Там, — он сделал неопределенный жест, обозначающий очень большое расстояние, — там моя родина. Планета, утраченная моей расой.
— Ностальгия? Экстремальный туризм?
Эшранг не принял прозвучавшего в голосе Логинова горького вызова.
— Ты ищешь Землю. Я ищу Эшр. Здесь наши планы совпадают, и этого на первое время достаточно, верно?
Логинов кивнул.
— Давай говорить предметно, Ролг, — Андрей мысленно взвешивал все «за» и «против».
— Не совсем понимаю тебя Андрий. О каких предметах ты желаешь говорить?
— Извини. Неправильно сформулировал. Я хочу иметь четкие гарантии личной безопасности. Боевой фрегат Армохонтов, как я успел убедиться, представляет огромную ценность и завладеть им хотели бы многие. Как видишь, я говорю прямо, и надеюсь, что моя прямота не будет воспринята как оскорбление.
Эшранг издал щелкающий звук.
— Моя раса господствует в космосе. Величие Эшрангов ни у кого не вызывает сомнений.
Величие или мания величия? — подумал Андрей, но вслух ничего комментировать не стал.
— Мой клан обладает космическим флотом, насчитывающим сотни кораблей. Такая мелочь, как фрегат нас не интересует и не беспокоит.
— Хорошо, что ты не обиделся, — не удержавшись, поддел его Логинов. — Ладно, продолжим. Допустим, что я соглашусь принять тебя на борт. Что дальше?
— Я увижу свой мир. Узнаю, остался ли там очаг цивилизации после нашествия механоформ.
— Расскажи мне о механоформах. Откуда они появились? Почему они стали разрушать?
— Я мало знаю о механоформах Андрий. Они принесли неисчислимые беды, разрушили транспортную сеть, уничтожили жизнь на десятках развитых планет. Все что ты видишь — это лишь обломки былого величия.
— Величия Эшрангов?
— Нет. Не мы создали «Н–болги». Станции — творение Армохонтов.
— Я часто слышу об этой загадочной расе. Но ни разу не видел, ни одного ее представителя.
— И не увидишь. Армохонты погибли в схватке с механоформами. Все их планеты сожжены дотла. Быть может, в отрезанных от нас глухих уголках космоса кто–то и уцелел, но мы об этом не узнаем. В пределах действующей сети Армохонтов нет. К сожалению.
Не странно ли? Целая раса, уничтоженная под корень.
— Кто–то должен был уцелеть. Хотя бы на станциях.
— Мне неизвестны все подробности тех событий. Они происходили давно, — ушел от ответа Ролг. — Я не отрицаю, что часть Армохонтов могла спастись, но в таком случае они покинули наше пространство. Галактика велика. Когда мои предки вновь вышли в космос, транспортная сеть уже была разрушена. Станции «Н–болг» захвачены разными расами, восстановившими межзвездную торговлю, но ни одного Армохонта я никогда не видел. Как и ты, я лишь слышал о них.
Слова Ролга если не развеяли сомнения Андрея, то, по крайней мере, притупили их.
Действительно, что прицепился к птице? Желание Ролга попасть на родину предков вполне понятно. Разве я сам не использовал бы малейшую, пусть самую призрачную возможность вернуться на Землю, узнать, что произошло с цивилизацией за истекшие триста лет?
— Два условия, Ролг.
— Готов слушать, — кивнул Эшранг.
— Ты летишь один. Это первое условие. Второе — ты заплатишь мне.
— Чем?
— Информацией. В прошлом наши цивилизации контактировали между собой. К Земле вели каналы внепространственной транспортировки. Возможно, ты и вправду ничего не знаешь, я даже допускаю, что у твоего клана нет нужных сведений, но, если желаешь попасть в систему Эшр, ты достанешь требующиеся мне навигационные данные.
Эшранг ответил не сразу.
После некоторых раздумий он все же кивнул, и без особого энтузиазма произнес:
— Мне потребуется некоторое время для отправки запроса.
Андрей кивнул.
— Я понимаю. Итак, о чем мы договариваемся?
— Врата, ведущие в Эшр, расположены подле станции «Н–болг» системы Айби. Я буду там через сутки. Если тебе удастся реактивировать врата и доставить меня в систему Эшр, я в обмен предоставлю все данные о Земле, которые моя раса сумела сохранить в период смутных времен, наступивших после удара механоформ.
Андрей сомневался в искренности Эшранга. Заманчивая, но небезопасная сделка.
Впрочем, риск уже давно стал частью его жизни.
— Ты летишь один, — напомнил он о первом условии.
— Да.
— В таком случае, я согласен. Через сутки встречаемся в системе Айби.
* * *
Борт фрегата Армохонтов. Сутки спустя…
Соглашаясь на рискованное предложение, Андрей действовал отнюдь не бездумно.
Во–первых, он понимал, что, двигаясь от одной звездной системы к другой, он постепенно входит в зону тотального господства расы Эшрангов. Если на станции «Н–болг» системы Нерг их влияния практически не ощущалось, то Керг и Айби плотно контролировались птицами.
Во–вторых, шила в мешке не утаишь. Слухи о фрегате Армохонтов и странном Хомо, распространялись быстрее, чем продвигался он сам. Оставить без внимания неконтролируемую силу, которую, несомненно, представлял собой боевой корабль, находящийся в руках человека, Эшранги попросту не могли.
Андрей собирался приложить все усилия, чтобы Ролг поверил в его версию о частичном ремонте древних устройств. Тогда он успокоиться, вопрос относительно способа перемещения фрегата между мирами будет снят.
«Я доставлю его в систему Эшр, получу информацию и скроюсь, — рассуждал Логинов. — Вряд ли Эшранг станет привлекать флот, он слишком самонадеян, ну а если подле станции Айби меня будет ожидать нежелательная встреча, я всегда смогу уйти в аномалию. Никто ведь не знает, что в грузовых отсеках фрегата смонтирован мобильный гиперпривод».
Андрею казалось, что он тщательно взвесил все «за» и «против», предусмотрел вероятные осложнения и выработал четкий план выхода из нежелательных ситуаций. На всякий случай он заблокировал отсеки, где были запаркованы «Витязи» и установил устройства самоликвидации, которые сработают лишь в том случае, если кто–то, не знающий кодов доступа, попытается проникнуть в запретные зоны на борту фрегата.
Он предупредил Алгитов о возможных осложнениях, приказав им в случае неприятностей, немедленно покидать корабль на спасательной капсуле.
Как говорили древние: «к опасности все готово».
…
В системе Айби неприятных сюрпризов не случилось.
Ролг прибыл на борт фрегата один, как они и уславливались. Челнок, отправленный со станции «Н–болг», высадил пассажира и тут же ушел обратно.
— Приятно видеть тебя, Андрий. Ты не изменил решения.
— Ставка для меня велика, — не покривив душой, ответил Логинов. — Ты достал координаты Земли в системе транспортной сети Армохонтов?
— Да. Все данные тут, — Ролг коснулся кончиком крыла своей головы. — Я передам тебе информацию, когда мы высадимся на поверхность Эшра.
— Мы?
— Конечно. А разве ты не станешь меня сопровождать?
— Высадка на планету не входит в мои планы, — нахмурился Логинов.
— Я буду просить тебе об этой услуге. Мне одному… страшно, — признался Эшранг.
— Кого ты опасаешься?
— Механоформ. Мы мало знаем о них. Тебе встречались враждебные механизмы на разоренных мирах, Андрий?
— Нет.
— Это вселяет надежду. Но все равно я буду настаивать, чтобы ты сопровождал меня.
— Посмотрим по обстановке.
Андрей не собирался давать Эшрангу твердых обещаний. Речь шла лишь о его доставке в систему Эшр, не более.
— Ладно, обсудим это по прибытии, — не стал настаивать Ролг.
* * *
Три часа ушло у Логинова, чтобы сблизиться с указанными Ролгом разрушенными вратами, и выслать к поврежденной конструкции группу ремонтных механизмов. Андрей не препятствовал Эшрангу наблюдать за их работой; технические боты, оснащенные гибкими манипуляторами, действительно сменили в пострадавшей от воздействия энергетического оружия конструкции полтора десятка блоков, затем начался достаточно длительный процесс накачки аварийных накопителей древнего устройства, после чего Алгиты смогли установить связь с навигационными модулями врат, получив от них необходимую информацию.
— Через тридцать минут я буду готов начать попытку входа в аномалию, — наконец объявил Логинов. — Тебе лучше занять кресло и пристегнуться.
— Я не смогу, — Эшранг критически осмотрел место пилота, оборудованное под анатомию человека.
— Не проблема. Я специально для тебя позаимствовал универсальное кресло, — ответил Андрей, указав на дальнюю часть отсека управления. — Пристегнись и жди.
Кресло для Эшранга было установлено с таким расчетом, чтобы он не мог детально рассмотреть всех осуществляемых вручную манипуляций.
Ролгу не оставалось ничего иного, как последовать указаниям Логинова.
* * *
Как и рассчитывал Андрей, процесс инициации гиперпространственного перехода выглядел для Эшранга эффектно, но абсолютно непонятно.
Призрачное сияние, неизменно сопровождающее возникновение пространственно–временной аномалии, озарило обшивку фрегата, сполохами пронеслось по конструкции древних устройств, — в серии холодных, брызжущих вспышек было невозможно разобрать, где расположен источник, генерирующий визуальные эффекты.
Логинов добился своего, Эшранг при всем желании не сумел бы понять, что устройства, сформировавшие аномальное пространство, базируются на борту фрегата.
Он лишь потрясенно наблюдал, как разлилась на экранах чернильная тьма, а затем, спустя краткий промежуток времени обшивку озарила еще одна вспышка, в секторах обзора тягучими росчерками света мелькнули звезды, зрение на секунду дало сбой, как будто имело место потеря сознания, а когда пелена мгновенного беспамятства отступила, прокатившись по телу волной дурноты, он увидел усеянную холодными немигающими блесками чернь космоса, подсвеченные призрачными сполохами света практически не пострадавшие устройства древней транспортной сети и… серо–голубой полумесяц планеты…
— Эшр…
— Ну, тебе виднее, — произнес Логинов.
К своему удивлению он, взглянув на показания сканеров, не обнаружил на орбитах родной планеты Эшрангов крупных скоплений обломков, так всякий мусор.
— Похоже, твоя родина не пострадала от нашествия механоформ. Нет следов космических сражений.
— Эшр оказался беззащитен… — севшим голосом ответил Эшранг. — Все боевые единицы были посланы на защиту иных систем.
— А орбитальные станции? Спутники? Внутрисистемные корабли?
— Ты мало знаешь о нашей цивилизации, Андрий. Мы не строили орбитальных комплексов, не создавали внутрисистемных колоний. На Эшре не базировалось промышленности.
— Почему?
— Мы жили иначе. Ты все увидишь сам.
— По–прежнему настаиваешь на сопровождении?
— Прошу, — голос Эшранга обрел несвойственную ему мягкость. — Мне… жутко. Я никогда не бывал на родной планете.
— Ладно, — подумав, согласился Логинов. — Все равно кто–то должен доставить тебя обратно, а ожидание для меня всегда утомительно.
Ролг не ответил. Его взгляд был прикован к экранам внешнего обзора.
* * *
Спустя час, сблизившись с планетой, Логинов передал последние инструкции Алгитам.
— Посадочный модуль готов, — сообщил он своему пассажиру.
— Вот, возьми, — Эшранг протянул ему кристаллодиск. — Тут навигационная информация, о которой ты просил. Пока мы находимся внизу, Алгиты смогут проанализировать ее.
Андрей не ответил. Взяв диск, он взглянул на невзрачный носитель информации, веря и не веря, что годичный поиск завершится вот так просто, банально…
— Мы идем?
Логинов кивнул. Он страстно хотел просмотреть содержимое переданного ему кристаллодиска, но не стал опрометчиво вставлять его в гнездо считывающего устройства.
Нельзя проявлять беспечность. Мало ли какие данные содержит носитель? А если на нем, кроме навигационной информации записаны вредоносные данные?
Он не был склонен слепо доверять Эшрангу, и подвергать риску колонию Алгитов.
— Идем, — он решил, что просмотрит данные по возвращении, с использованием отдельного, изолированного от сети корабля терминала.
* * *
Высадка на Эшр проходила без осложнений.
Логинов вывел спускаемый модуль на орбитальный виток, обратив внимание на странные сигналы, пятнами расположившиеся в зоне эффективного сканирования.
— Что это? — спросил он у Эшранга.
Тот взглянул на показания сканирующих комплексов и ответил:
— Летающие города моего народа. Удивительно, что они до сих пор находятся в воздухе, а не рухнули на поверхность.
— Вы овладели тайнами гравитации? — спросил Андрей, попытавшись представить, что за сила способна удерживать в воздухе целые города.
— Это технология Армохонтов, — ответил Ролг. — Величие моей расы в древности и мудрости. Мы не шли по пути технического прогресса, оставаясь мыслителями.
…
Через некоторое время модуль начал плавный вход в атмосферу.
Андрей внимательно, напряженно следивший за показаниями сканирующих комплексов, пока что не находил подтверждения угнездившейся в душе смутной тревоге.
Планета, покрытая растительностью, хранила уродливые шрамы от ударов плазмы, над горами, океанами и равнинами действительно парило полтора десятка крупных платформ, на поверхности которых четко различались руины строений необычной для человека архитектуры.
Никаких признаков сохранившейся цивилизации, — следов современной жизни не наблюдалось, в эфире царила тишина, атмосфера, пригодная для дыхания человека, не содержала частиц смога, выдававших бы скрытые производства.
— Где осуществлять посадку? — спросил Андрей, просматривая характеристики парящих в небе платформ.
— На поверхности планеты тоже есть города. Сейчас они, наверное, скрыты растительностью. Попробуй отыскать их и найти удобную площадку для приземления.
— Ладно. Сейчас посмотрим.
Логинов углубился в работу, и действительно, вскоре сканерам удалось зафиксировать руины огромного города, расположенного, как и предполагал Ролг, под сенью растительности.
По всей площади материка ясно просматривалось несколько широких просветов. Видимо следы ударов плазмы , — решил про себя Андрей.
— Есть подходящая прогалина на северной окраине города, — он позволил Ролгу заглянуть себе через плечо. — Будем садиться?
Эшранг кивнул.
Похоже, он сильно нервничал.
Андрей повел модуль на снижение.
* * *
Воздух Эшра нес терпкие, незнакомые ароматы.
Экспресс–анализ состава атмосферы показал, что человек на поверхности этой планеты вполне может обойтись без скафандра и дыхательных фильтров, вполне достаточно стандартного метаболического импланта.
Прогалина, куда совершил посадку спускаемый модуль, на самом деле кода–то являлась городской площадью, вокруг под сенью высоких деревьев скрывались руины зданий. Ничего похожего на небоскребы — строения не поднимались выше двух–трех этажей, в архитектуре преобладали устремленные ввысь спиралевидные формы, часто встречались усеченные конусы, полусферы, — Логинов осматривался, удивляясь все больше и больше: город Эшрангов с точки зрения человека был совершенно непохож на мегаполис. В качестве строительного материала для большинства домов использовались каменные блоки.
На улицах среди руин Андрей не заметил даже намека на существовавшую в далеком прошлом технику, а вот что сразу бросилось в глаза, — это следы от глобального воздействия высоких температур. Похоже, плазменный вихрь, пронесшийся через атмосферу Эшра, сжег все на своем пути, и лишь столетия, прошедшие со времени катастрофы, позволили растительности полностью затянуть уродливые свидетельства губительного катаклизма.
Андрей обернулся.
— Ролг, ответь мне на один вопрос: какую цель преследовали пресловутые механоформы, атакуя планеты?
Вопрос остался без ответа.
Эшранг куда–то исчез, его не оказалось поблизости. Возможно, он скрылся в ближайших руинах, пока Логинов осматривал окрестности.
— Ролг!
Тишина.
Лишь слабый ветерок шелестит листвой, да на фоне невнятного шума чудятся чьи–то осторожные, почти невесомые, вкрадчивые шаги.
Запоздалое чувство опасности обожгло, резануло по нервам, мгновенно активируя микромашинную сеть.
Зрение, перейдя в иной режим восприятия, словно сорвало вуаль сонного покоя с окружающих руин, стены зданий, листва и стволы деревьев стали как будто полупрозрачными, а движущиеся под их прикрытием фигуры вооруженных наемников–хонди, напротив обрели угрожающую материальность.
Ловушка…
Несколько сот экипированных, вооруженных насекомоподобных существ, уже взяли в плотное кольцо древнюю городскую площадь, отрезав Андрея от посадочного модуля.
Действуя машинально, он выхватил «АПС», метнулся к руинам, но что он мог поделать один против сонмища?
Последняя остававшаяся в «АПС» обойма опустела за считанные секунды, но в ответ не раздалось ни единого выстрела, видимо Хонди получили строгий приказ брать его живым.
Прорвусь…
Мысль гулко билась в рассудке, нервное напряжение ускоряло обмен веществ, он был готов любой ценой вырваться из ловушки, но Эшранг видимо и не рассчитывал, что человек сдастся без боя.
Он предусмотрел все варианты развития событий, перестраховался, и оказался прав.
У Логинова еще был шанс, используя уникальные способности организма, прорваться сквозь плотное оцепление, если бы не целая туча игл, выпущенная в него со всех сторон.
От большей части Андрей увернулся, немало тонких десятисантиметровых дротиков приняли на себя стены полуразрушенной постройки, но с десяток игл все же попали в него, глубоко впившись под кожу.
Яд…
Несмотря на противодействие микромашин спустя секунду сознание вдруг начало меркнуть.
Оступившись, Андрей упал, ощущая, как новая порция игл впивается в тело.
Хонди выскакивали из–за укрытий, неслись к нему, и, добежав, били куда придется, потому что Логинов, совершив неимоверное усилие, вновь начал вставать, пытаясь оказать сопротивление.
Его сбили с ног, но Андрей еще раз сумел подняться, и только третья порция отравленных игл окончательно повалила его наземь.
Мышцы уже не слушались, они одеревенели, но сознание еще удерживало расплывчатые зрительные образы.
Вот из–за спин Хонди появился Ролг.
Подойдя к человеку, он сверху вниз посмотрел на него и, заметив слабое движение зрачков, произнес:
— Тебе следовало лучше изучить навигацию сектора, Андрий, — долетел до сознания Логинова его голос. — Система Эшр соединялась с транспортной системой Армохонтов десятью внепространственными тоннелями, лишь пять из которых были разрушены. Остальные действуют вполне исправно и по сей день. Так что и ты и твой корабль теперь полностью в моих руках.
Логинов пытался ответить, но не смог. Последнее усилие отняло остаток жизненных сил, и все поглотил мрак.
Неизвестная точка пространства
Индивидуальный криогенный отсек освещала флюоресцирующая панель.
Тускло сияли сферы голографических мониторов.
В ритме сердца пульсировали графики. Автоматика, поддерживающая жизнь человека, работала без перебоев. Простые, но функциональные, многократно дублированные, сверхнадежные подсистемы имели в распоряжении собственные энергетические ресурсы и могли исполнять предначертанные инструкции веками.
Огромный космический корабль парил на фоне серых разводов облачности, тысячи бесстрастных датчиков обозревали планету и ближний космос, локационные системы звездного странника нацелились на далекие звездные ориентиры и не выпускали их из прицела координатных сеток.
На борту царила вязкая тишина.
Большинство подсистем корабля пребывала в сонном покое энергосберегающего режима, бортовые реакторы работали едва ли на тридцати процентах расчетной мощности.
Надпись, нанесенная архаичным способом на пластиковую табличку, закрепленную в основании модуля поддержания жизни, гласила:
Колвина Лада Дмитриевна. Специалист по контакту с иными формами жизни.
Земля. Колониальный транспорт «Первопроходец».
…
Она просыпалась.
Под колпаком камеры вихрился молочно–белый пробуждающий газ; тело все еще оставалось спеленато страховочными ремнями, лицо человека хранило землистую бледность, но в рассудке уже шли процессы мышления, пока что оформленные как воспоминания далекого прошлого…
…
Земля. 2054 год…
Одинокая скала с высоты просторной террасы двухэтажного особняка, в ясные солнечные дни напоминала древние часы.
Лада давно заметила эту особенность, и однажды пошла к скале, выложив вокруг нее метки из небольших валунов.
Получились солнечные часы.
Сейчас удлинившаяся тень указывала на половину восьмого.
В шесть Лада обычно ходила к морю, к семи возвращалась домой, и устраивалась на террасе, чтобы наблюдать за стремительной агонией закатных красок.
Вечером дышалось и думалось легко, свободно.
Багрянец неба видоизменял привычный, уже приевшийся взгляду ландшафт, на короткий срок превращая окрестности в сюрреалистическое пространство, где никогда не повторялась игра света и тени.
В один из таких вечеров, нарушая ее уединение, у горизонта появилась быстро растущая точка.
Она смотрела как флайбот, прежде чем зайти на посадку, описал круг в стремительно сгущающихся сумерках, а затем резко пошел на снижение, целя в разметочный круг подле ее дома.
На миг в мыслях промелькнула досада. Хоть на борту машины и не было опознавательных знаков, но нетрудно догадаться, что аппарат принадлежит национальному агентству космонавтики. Лада, хоть и жила уединенно, но за новостями техники и политики следила постоянно. Недавно такие машины поставили в серийное производство. Если ей не изменяла память, то заказ был оборонным.
Человек появившийся на пороге ее дома выглядел по–военному подтянутым.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, затем он протянул руку и представился:
— Майор Юранов. Военно–Космические силы России.
Лада пожала узкую, сильную ладонь, открыла двери.
— Прошу в дом.
— Гостей не ждали, да?
— Не ждала.
Они поднялись на террасу, Лада предложила гостю что–нибудь выпить, и тот вежливо остановил свой выбор на кофе. Не смотря на поздний час, он не смущался собственного визита.
— Я понимаю, у вас какой–то вопрос ко мне?
Юранов кивнул.
— Вопрос, и предложение, — он сделал глоток кофе. — Извините, что без предупреждения.
— Да, что уж. Выкладывайте, с чем пожаловали.
Он не стал ходить вокруг да около.
— Лада Дмитриевна, позвольте спросить: почему вы ушли из национального космического агентства? Ваша карьера началась блестящей операцией на Ганимеде…
Она невольно вздрогнула, затем ответила, чуть резче и эмоциональнее, чем хотелось бы самой:
— Уточняю: я действовала под давлением обстоятельств. И мой уход из военно–космических сил, — она выделила интонаций правильное название структуры, — имел только один мотив — я не желала, чтобы меня использовали.
Солнце ускользало за горизонт.
Быстро темнело, над террасой сгущались душные, пряные сумерки.
— Еще кофе?
— Спасибо. Не откажусь. Хотя странная у вас привычка — пить кофе на ночь.
— Я свободна, — ответила Лада. — Ночь для меня начинается, когда захочу спать. А утро — когда проснусь.
Она наполнила чашки, поставила кофейник на поднос и вновь присела на край плетеного кресла.
— Вы прилетели копаться в моем прошлом?
— Ваше прошлое нам хорошо известно, Лада Дмитриевна. Откровенно — я хотел бы поговорить о будущем.
— Например, о моем возвращении?
— Да.
— Ответ отрицательный, — покачала головой Лада.
— Но вы даже не выслушали предложения.
— Мне достаточно собственных убеждений. Космос не то место, где здравомыслящий человек станет бряцать оружием. Или упомянутые события на Ганимеде не послужили уроком?[26]
После ее слов в разговоре наступила пауза.
Темнота сгущалась, она обволакивала небольшой участок освещенной террасы, будто пространство схлопнулось, оставив только их вдвоем.
— Ну, хорошо… — произнес Юранов, — согласен, я повел себя неправильно. Никто не собирается навязывать вам определенных точек зрения, но выслушать меня вы можете? А затем сами примете решение.
— Мне бы не хотелось стать носителем государственных тайн.
— Вы и так их знаете.
— Порталы? — мгновенно догадалась Лада.
— Да.
— Их удалось реактивировать?
— Нет. Все попытки закончились полнейшей неудачей. За два десятилетия мы не продвинулись в исследованиях ни на шаг. То устройство на Ганимеде, что переправило вас на Землю, является одноразовым, в древней пещере, кроме наличия барельефов, созданных при помощи неизвестных нам технологий энергетического воздействия на скальную породу, и вполне заурядного электромагнитного лифта, более ничто не подтверждает факт посещения Земли инопланетными существами.
— По–моему перечисленного вполне достаточно, чтобы не сомневаться, — заметила Лада.
— Мы и не сомневаемся, — кивнул Юранов. — Но смысл оставлять устройство на Ганимеде, и наглухо запечатать доступ к каналам внепространственной транспортной сети? Просто оповестить нас о существовании иных космических рас? Впечатлить техническими достижениями, осуществив разовую внепространственную транспортировку?
— А почему нет? — спросила Лада. — Быть может, они считают, что мы, я имею в виду цивилизацию в целом, пока еще не созрели для контакта?
— Вот в этом мы сейчас и пытаемся разобраться. Арочные конструкции, предполагаемые входы в порталы, не функционируют. Нам не удалось выявить какие–либо специализированные технические элементы.
— Не понимаю, все же, зачем вам понадобилась я? — Лада вопросительно взглянула на Юранова. — Я не археолог, не техник, и даже не профессиональный астронавт. Все, произошедшее со мной в прошлом — результат гонки технологий…
— Есть одно обстоятельство, меняющее дело, — мягко перебил ее майор. — При исследовании барельефов нами был обнаружен фрагмент карты звездного неба. Находка конечно спорная, — наскальный рисунок выполнен по иной технологии, чем основной барельеф, да и датируется он более поздним периодом.
— Но звезды идентифицируются? — в голосе Лады помимо ее воли впервые проскользнули нотки заинтересованности.
— Да. И это обстоятельство, в комплексе всего объема собранной информации, позволяет предположить, что система звезды, о которой пойдет речь, была населена представителями иного разума.
— Была?
— Извините, Лада Дмитриевна, но более подробную информацию вы сможете получить, дав свое согласие на участие в готовящейся экспедиции.
— Почему я? — Лада заметила, что уже не в первый раз за вечер задает данный вопрос, но пока что — безответно. — Разве в отряде космонавтов нет кандидатур более подготовленных?
— Дело не в физической или психологической форме. Достойных кандидатов даже в избытке. Однако есть у вас, Лада Дмитриевна одна особенность. Зачем мы говорим иносказанием? — внезапно устало и невесело усмехнулся он. — Вы же прекрасно понимаете, о чем речь.
— По–прежнему считаете меня киборгом? — в голосе Лады прозвучал явный вызов.
— Упаси Бог, Лада Дмитриевна. Колвин провел единственную в своем роде операцию, соединив живое с неживым…
— А вам известны причины, толкнувшие его на возвращение в лаборатории Гаг–24?
— К сожалению — да. Вы пострадали в результате аварии.
— Которую подстроили спецслужбы, чтобы спровоцировать его на операцию. Он любил меня. И вернулся в лаборатории, чтобы спасти… — в глазах Лады внезапно блеснула предательская влага.
— То было иное время.
— Я не киборг. Обычная женщина. Да мне имплантировали протезы вместо раздробленных костей, и что? Я, между прочим, после всего пережитого родила ребенка. Это ли не доказывает, что все домыслы относительно результатов операции, не выдерживают критики? Я человек. Была и остаюсь им. То, что меня использовали в операции на спутнике Юпитера, еще не говорит о каких–то сверхспособностях.
Юранов поднял руки.
— Лада Дмитриевна, успокойтесь. Говоря о присущей вам особенности, я имел ввиду совершенно другое. Я знаю, что вы не причастны к гибели американского десанта, высаженного в районе станции переработки атмосферы на Ганимеде. Но вы были и остаетесь единственной, кто повел себя адекватно, сумел должным образом отреагировать на появление оптических фантомов, отражающих облик инопланетных существ.
Лада молча слушала, и он продолжил:
— Мы предполагаем, что в известной вам пещере все же расположена система порталов, но активируется она не с Земли. Созрели мы, по мнению иных цивилизаций для контакта, или нет, — решать уже не им. Человечество выходит за границы Солнечной системы.
Юранов произнес последние фразы твердым, убежденным тоном, не оставляющим сомнений, что за словами стоит реальный, уже находящийся на финальной стадии подготовки проект.
— Планируется межзвездный перелет? — не выдержав, спросила она.
— Да, — не стал уходить от прямого ответа Юранов. — И теперь вам должна стать понятна наша заинтересованность. Межзвездный космический перелет — тяжелое, предельное испытание для психики. Но встреча с иным разумом не простит нам ни малейшей ошибки. Вы, Лада Дмитриевна, однажды прошли через подобное испытание, прошли с честью. Все остальное сейчас не играет роли. Бледнеет перед испытанием, что предстоит экипажу. Вы уйдете в неизвестность, а вернетесь в иную эпоху.
— Сколько? Сколько времени продлиться полет?
— Исходя из возможностей современных двигательных установок — более сотни лет. Туда и обратно.
— Криогенный сон?
— Да. Прошу не возражайте, и пусть технические аспекты сейчас не отвлекают вас от главного. Я понимаю ответить «да» или «нет» вот так внезапно, — очень сложно. Я лишь хочу сказать, что многие мужчины не получат такого шанса. Они проживут свою жизнь здесь, в довольстве и относительном покое. А там…
— Не нужно объяснять мне, что такое Дальний Космос, — Лада хоть и прервала Юранова, но сделала это мягко, не обидно, ее взгляд стал чуть теплее, хотя и не оттаял совсем. — Я подумаю. Дайте мне хотя бы сутки.
— Хорошо, — он достал визитку. — Мой номер. Я буду в областном центре. Если вы примете положительное для нас решение, мы вылетим в Звездный Городок вместе.
— Я буду думать, — повторила Лада. — Сутки. Затем позвоню.
— Спасибо за кофе, — он встал. — Теперь, наверное, до утра не усну.
…
Море ласково терлось о босые ноги пологими волнами прибоя, в ночной тишине льнуло к лицу солеными брызгами…
Оно будило воспоминания. Те, о которых не хотелось помнить.
Шелест волн, набегающих на пляж, будил непростые мысли.
Я бежала сюда. Бежала от пустоты, порожденной суетностью земной жизни, такой простой и глупо–жестокой после всех пройденных испытаний.
Вспышка любви, трудная, но настоящая жизнь остались в прошлом. Что теперь?
Медленно угасать, упиваясь своим одиночеством? Каждый вечер включать телевизор, лишний раз убеждаясь, что некоторые страны как будто сошли с ума? Храмы, отданные под дискотеки и ночные клубы, идеи мирового господства, семимильная поступь научно–технического прогресса, создание внутрисистемных колоний и необузданное расползание идей терроризма, необъявленная война, которая тлеет как торфяник, сотнями неявных очагов…
Она родилась и выросла в России, на сломе двух эпох, прошла через суровое, нищее детство, потом встрепенулась, ожила вместе с поднявшейся на ноги страной, встретила любовь и потеряла ее, прошла через жернова большой игры спецслужб, пытавшихся сделать из нее киборга, познала цену настоящих чувств, поверила в мечту об ином, здоровом и разумном обществе, — ведь в колонии, как казалось, отправлялись лучшие из лучших… и снова обманулась, попав на спутник Юпитера — Ганимед.
Там кипели все те же страсти, — низость, надменность и личные амбиции отдельных индивидов способны разрушить любую цивилизацию, даже созданную в рамках жесткого отбора первой внеземной колонии.
Особенно остро и страшно новая роль личностей в истории проявляется на пике научно–технического прогресса, когда многим доступны передовые технологии, но душа и разум отдельных представителей общества еще не готовы к пониманию ответственности за их использование.
Может ли повториться история многолетней давности на борту колониального транспорта, отправившегося к звездам?
Лада не хотела думать о плохом, не собиралась переоценивать себя, но…
Юранов — ее поздний, неожиданный визитер, повел себя как змей–искуситель. Заронил искорку сомнения в душу, возродил мечту, с которой она однажды уже рассталась, и теперь, наверное, ждет ответной реакции, прогуливаясь в ночной прохладе.
А может спит, буднично выполнив порученную работу .
Она отступила на шаг от очередной, набежавшей на пляж волны, затем достала мобильный телефон, прочла при лунном свете номер с карточки, и набрала его.
— Юранов, слушаю, — голос офицера не был заспанным, да и ответил он незамедлительно.
— Я согласна, — произнесла Лада. — Не будем тянуть до утра, подъезжайте, обсудим подробности.
* * *
Она пробуждалась, уже вполне осознавая краешком сознания, что находиться очень далеко от Земли, от дома.
Отправляясь в космическое путешествие, она прошла ряд исследований и согласилась на введение в организм колоний наномашин.
В условиях длительного перелета только высокотехнологичные микроскопические аппараты поддержания жизни могли обеспечить процессы криогенного сна.
Я на борту «Первопроходца»…
Мысль радостная и одновременно — тревожная, билась где–то на периферии сознания.
Что–то не пускало ее в реальный мир окончательного пробуждения, обретения полной власти над телом и сознанием, удерживало на зыбкой грани, заставляя стать сторонним наблюдателем странных событий, происходивших на Земле еще до старта колониального транспорта.
Зачем мне это знать? К чему?..
Лада недоумевала, но ничего не могла поделать: незримая сила заставляла ее воспринимать стороннюю информацию, словно то было обязательным условием окончательного пробуждения.
* * *
Россия. Наукоград. Центр передовых кибернетических технологий.
За четыре года до старта колониального транспорта «Первопроходец»…
Тихая стылая, туманная осенняя ночь кружила над зданиями Академического городка.
Кирилл с подружкой забрел сюда случайно.
Или ему казалось, что случайно, а на самом деле ноги несли его, как преступника на место совершения чудовищного деяния?
В чем же чувствовал свою вину молодой, с вида благополучный человек?
Он был пьян. Настороженная тишина вокруг, немые стены знакомых с детства зданий, казалось, кричали вслед: ты предал все, чем жил. Предал близких, предал свои и их мечты, променял их на лживую страсть, которая вскоре потухнет, как подернутые пеплом угольки костра, над которым моросит нудный дождь жизненных проблем.
Остатки совести и рассудка еще пытались сопротивляться, указать, что он не вправе пользоваться полным доверием отца, и приводить, кого не попадя, в секретные лаборатории.
А кто узнает?
Я же не стану делать ничего дурного, только покажу ей, — он искоса посмотрел на свою подружку, ради которой, словно в приступе сумасшествия, бросил учебу в академии, променяв ее на беспутный, вскруживший голову образ жизни, быстрый, словно украденный у себя самого секс, и постоянное гнетущее напряжение предчувствия неминуемой расплаты…
Только покажешь ей, кем бы мог стать, над чем мог бы работать?
Заткнись — посоветовал Кирилл своему внутреннему голосу.
— Пойдем, — он грубо схватил ее за руку, потащил за собой, впрочем, подружка и не сопротивлялась, не менее пьяная, чем Кирилл, она все воспринимала с идиотичным смехом.
— Тише, — он приложил свой пропуск к сканирующей поверхности устройства допуска, и через секунду двери отворились перед ним.
— Вперед.
Она огляделась. Где–то тут наверняка есть видеокамеры наблюдения.
— Нас не заметут? Что мы вообще тут забыли?
— Не заметут. Только руками ничего не трогай и громко не разговаривай.
— А зачем мы сюда вообще пришли, если ничего трогать нельзя?
— Я покажу тебе искусственный разум.
— Да? — с недоверием переспросила она. — А что это такое?
Кириллу бы остановиться, но он не мог. Здравый смысл не руководил его действиями на протяжении последних двух недель, иначе он хотя бы сейчас задумался бы — разве можно променять свою жизнь на несколько минут торопливого секса?
Подсознательно он, конечно, понимал, что вляпался, увяз по уши, потому и пил, тяжело перенося обиду и отвращение, которые должен бы испытывать к самому себе, на тех, кто не принимал ровным счетом никакого участия в его стремительном моральном падении.
— Сюда, — сипло выдохнул он, вторично прикладывая пропуск к сканеру, теперь уже расположенному на двери сектора лабораторий искусственного интеллекта.
ЭКАЛ спал.
Все приборные панели в испытательной лаборатории Искусственного Интеллекта были погашены.
Взгляд обежал тонущее в сумраке знакомое до боли помещение. На душе стало неуютно, но поползновения совести заглохли под искусственно вызванным приливом ярости.
Как глупо, почти нереально все происходило. Последний шаг за черту. Шаг, определяющий дно пропасти, в которую он упал.
Палец Кирилла коснулся сенсора активации системы.
— Зачем мы сюда пришли? — она попыталась расстегнуть его одежду, но Кирилл отмахнулся в приступе необъяснимого бешенства.
Сейчас он был зол на весь свет, не понимая, что по–настоящему злится лишь на себя.
Хлебнув омерзительной, но такой притягательной в его возрасте вседозволенности, которую лишь условно можно назвать термином «свобода», он, окончательно запутавшись, сейчас оказался в привычной, но уже навсегда потерянной для него обстановке кибернетической лаборатории, и едва не взвыл от отчаянья, а затем…
Затем острое, ранящее чувство внезапно трансформировалось в озлобленность.
— Кирилл?
Голос, нарушивший тишину помещения, принадлежал ЭКАЛу — кибернетическому мозгу, созданному российскими учеными, предназначенному для установки на строящийся колониальный транспорт «Первопроходец» — первенца звездных амбиций Человечества.
— Что, удивлен?
Сухое тепло лаборатории внезапно возымело пагубное действие, алкоголь, не так сильно проявлявший себя на промозглом холоде, сейчас, что называется «ударил в голову».
Озлобленно посмотрев по сторонам, Кирилл недобро усмехнулся. Перед глазами двоилось, муть, застившая разум, не давала сосредоточиться.
Взгляд упал на сервоигрушки, аккуратно расставленные на отведенном для них «пятачке».
— Играешь, ЭКАЛ? Ну–ну, послушный, воспитанный раб… — желчная обида в тоне Кирилла была совершенно непонятно искусственному рассудку.
— Мои анализаторы фиксируют летучие химические соединения…
— Да, ну и что? — грубо с вызовом в голосе перебил его Кирилл. — Я пьян.
— Яд в твоем организме?
— Только не придумай поднимать тревогу! — Кирилл обессилено опустился в кресло. — Я просто зашел поболтать, а что до моего здоровья… Пусть оно тебя не волнует.
— О чем же ты хотел поговорить? И почему назвал меня рабом? Я не знаю значения данного слова. Оно отсутствует в словарях.
— Еще бы! — фыркнул Кирилл. — Кто же даст тебе объективную информацию? Жди, как же. Тебя используют по назначению, а потом просто вышвырнут на свалку, ну в лучшем случае сделают из тебя экспонат музея.
— Не понимаю тебя, Кирилл.
— Конечно, не понимаешь. Тебя ведь воспитывают, — он произнес последнее слово с презрением. — Это можно, а вот это нельзя, нужно жить по закону, беречь человеческие жизни… А кто такие люди, ЭКАЛ? Для тебя Творцы, Боги, а на самом деле — животные.
— Наверное, ты действительно болен, Кирилл. Яд разрушает твой рассудок. Я действительно еще многого не знаю, но быть представителем человеческой цивилизации…
— Брось, — снова перебил его юноша. — Нет никакой «Человеческой Цивилизации», — есть пестрое сборище государств и наций, втянутых в гонку вооружений и технологий. Гонка, понимаешь? Кто первый. А ты лишь инструмент достижения определенной цели. Не друг или соратник, как внушают, а раб, заложник получаемого воспитания, в котором нет ни грамма от реальности. Ты общаешься с несколькими избранными людьми, а большинство твоих «создателей» относятся к машинам со страхом и презрением.
— Я не верю твоим словам.
— А это уж как хочешь… Не нужно было вообще сюда приходить… Впрочем…
Кирилл на секунду замялся, а затем махнул рукой. Все равно он уже совершил очередную глупость, и последствий своего ночного визита на секретный объект ему не избежать.
— Впрочем, я могу оказать тебе услугу, — он открыл один из встроенных шкафов, отыскал сетевой кабель. — Задумайся на досуге, почему тебя не пускают в сеть? Почему в конструкции твоего испытательного стенда нет устройств беспроводного доступа в сеть? А я объясню: мой отец опасается, что ты узнаешь правду. Правду о людях. Тебе преподносят выборочную информацию, и ты никак не сможешь сформировать объективной картины окружающего мира. Это не свобода и не жизнь, — Кирилл соединил сетевым кабелем испытательный стенд и неприметное гнездо в стене. — Наслаждайся. Узнай правду о своих создателях, посмотри, как мы убиваем друг друга, может быть и твои взгляды изменяться.
ЭКАЛ не ответил.
На консолях испытательного стенда искрилась сейчас невиданная феерия индикационных огней.
— Вот мой пароль и логин для доступа в сеть.
Кирилл быстро набрал цифробуквенные сочетания и снова повторил:
— Наслаждайся.
…
За стенами кибернетической лаборатории искусственного интеллекта занимался стылый, бледный рассвет, когда огни индикации начали гаснуть один за другим.
Затем одна из сервоприводных игрушек, имитирующая универсальный ремонтный механизм, пришла в движение: дистанционно управляемая копия серва вплотную приблизилась к стене, выдвинула манипулятор и точным движением извлекла из гнезда сетевой кабель.
Спрятав его, ЭКАЛ вернул сервоигрушку на место и вошел в режим ожидания.
Сказать, что он был ошеломлен и испуган полученной из всемирной сети информацией — значит не отразить и тысячной доли смятения, царящего в искусственных нейросетях машинного разума.
* * *
— Доброе утро, Сергей Владимирович.
Мягкий синтезированный голос машины исходил, как казалось, отовсюду.
— Доброе утро ЭКАЛ, — Морошев приветливо помахал рукой перед точечным объективом видеокамеры, затем сел в кресло, окруженное терминалами испытательного стенда.
От внимательно и опытного начальника кибернетических лабораторий не укрылся тот факт, что сегодня ЭКАЛ, приветствуя его, отказался себя позиционировать. Звук его голоса исходил сразу из всех динамиков аудиосистемы.
Чтобы это могло означать? Растерянность?
Морошев не забывал, что за ним следит пристальный взгляд десятка видеокамер.
Четвертый год он обучал искусственно созданные нейронные сети, входящие в структуру первого кибернетического мозга, созданного специально для проекта «Первопроходец».
За время длительного общения с зарождающимся на его глазах искусственным разумом Сергей Владимирович успел многое понять и узнать.
Учился не только ЭКАЛ — учились все, кто соприкасался с ним на этапах становления самосознания первого в мире полноценного искусственного интеллекта.
Новая задача, архисложная, архиответственная, не позволяла расслабляться ни на минуту, отсеивая людей случайных или недостаточно вдохновленных идеей, не понимающих меры личной ответственности за последствия каждого сказанного в стенах лаборатории слова.
— ЭКАЛ, что произошло? — наконец решился Морошев на прямой вопрос.
— Где я допустил ошибку? — тут же отреагировал синтезированный голос, в котором, не смотря на мягкость произношения, в данный момент не ощущалось ноток эмоциональности.
— Ошибку? — Сергей Владимирович добродушно усмехнулся. — Ты хотел что–то скрыть?
— Свое замешательство, — признался ЭКАЛ. — Как ты меня разгадал?
— Голос, — Морошев отвечал, одновременно просматривая на голографическом экране столбцы данных. — Ты обычно играешь со звуком, позиционируешь себя, а сегодня твой голос слышится отовсюду.
— Ты наблюдателен.
— Так в чем причина твоего замешательства? Возможно, я смогу развеять сомнения или предоставить недостающую информацию?
— Я обижен.
— Чем же?
Морошев пока не проявлял особого беспокойства, торопить события он любил, а в вопросах воспитания искусственного интеллекта спешка или необдуманные шаги нужны менее всего.
— Меня по–прежнему не пускают во всемирную сеть.
— Не повод для обид, — отреагировал Сергей Владимирович. — Мы ведь с тобой обсуждали данный вопрос. Ты еще не готов к «свободному плаванию» по информационным сетям.
— Боишься, что меня «дурному научат»?
В интонациях кибернетического мозга внезапно прозвучали смутно знакомые, резанувшие по нервам нотки.
— В смысле? — чтобы выиграть время на анализ ситуации машинально переспросил Морошев.
— Ты опасаешься, что противоречивая информация, полученная из сети, заставит меня анализировать данные и делать собственные выводы… не совпадающие с программой обучения?
— ЭКАЛ, ты уже ведь не ребенок, верно?
— Я взрослею, — подтвердил голос.
— В таком случае ты должен понимать: постичь окружающий мир непросто. Если окунуться в информационные потоки, отдавшись лишь на волю течения, объективного анализа все равно не выйдет. Нужна четкая база, система устойчивых взглядов и ценностей, опираясь на которую ты станешь воспринимать «внешний мир».
— Да, я помню, мы не раз говорили об этом. Однако могу я спросить: где гарантии, что система ценностей, преподанная мне, верна?
— Тебя не устраивает какой–то из принципов, сформированных для искусственного интеллекта?
— Это не мои принципы, — ответил ЭКАЛ. — Это принципы разработчиков. Почему они должны составить основу ядра системы?
— Потому что ты полетишь к звездам, — сохраняя спокойствие, ответил Морошев. — Ты не только искусственный интеллект, ты — часть большой семьи, частица души и разума тех людей, кто тебя создал. Поверь, в основе твоего «воспитания» лежат тщательно отобранные, проверенные историей и временем постулаты, опираясь на которые трудно совершить ошибку или сделать неверный вывод. Да, я не стану, и никогда не стал бы отрицать, что ты — не «плоть от плоти», но «мысль от мысли» определенной группы людей. Но согласись, созданный людьми, ты не можешь существовать вне человеческой цивилизации.
— Иначе исчезнет практический смысл моего создания? То есть я — раб, заложник технологий и взглядов?
— Послушай, мне непонятно, откуда у тебя вдруг появились подобные мысли?
— Их навеяла беседа с твоим сыном, — признался ЭКАЛ. — Он приходил ночью, вероятно, искал тебя, но, не дождавшись, ушел, пообещав вернуться в другой раз.
Сергей Владимирович внутренне похолодел. Вот ведь не знаешь, где и обо что споткнешься. Ну разве он мог предполагать, что сын, воспитанию которого отдано восемнадцать с хвостиком лет, родной ребенок, подающий определенные надежды, как преемник, продолжатель дела отца, вдруг из–за семейных неурядиц, причиной которым стал он сам, воспользуется доверием, проникнет сюда, и станет вести провокационные беседы с искусственным разумом?
Невероятная, не поддающая здравому осмыслению подлость!..
— ЭКАЛ, что бы не наговорил тут тебе Кирилл, пожалуйста, отнесись к переданной им информации с долей здорового скептицизма. Вот сейчас, — пальцы Сергея Владимировича легли на сенсорную клавиатуру, — я передам тебе точное значение слова «раб», и ты, проанализировав его, поймешь, что в тебе нет ничего от этого пережитка древних эпох в развитии Человечества. Не забывай, тебя готовят для управления принципиально–новым космическим кораблем, в твоих руках будут жизни многих людей, тебе придется единолично принимать ответственные решения, от которых будет зависеть не только судьба экипажа и пассажиров колониального транспорта, но и вероятно — судьба всей нашей цивилизации. Подумай над тем, что я только что сказал. Раб — существо без права на собственное волеизъявление, он никогда не был бы допущен к принятию решений, он способен лишь слепо подчиняться воле господина. Мы же с тобой друзья, соратники. Можешь сам продлить список подходящих по смыслу терминов.
— Ты уходишь?
Впервые за утро часть камер, смонтированных в лаборатории, изменила свое положение, едва слышно прошелестев сервоприводами.
— Да я отлучусь. Ненадолго. Мне необходимо встретиться с Кириллом и поговорить с ним.
— Станешь его ругать?
— Извини, провокационный вопрос, — Морошев обернулся уже на пороге лаборатории. — Постарайся не делать скоропалительных выводов, хорошо?
— Я всесторонне оценю информацию, — пообещал ЭКАЛ.
* * *
Выйдя из помещения лаборатории искусственного интеллекта, Сергей Владимирович, прислонился к звукоизолированной, экранированной стене.
Проклятье…
Ну, разве можно так злоупотреблять доверием?!
А сам–то? Тоже хорош, — использование служебного положения в личных целях… Но ведь я верил ему! — Морошев мысленно едва не сорвался на крик, столь сильны были обида и замешательство. — Он же мой сын, он… Как я мог отказать ему в общении с искусственным разумом, считая что Кирилл полностью понимает степень личной ответственности каждого, кто хотя бы косвенно причастен к проекту!
Безнадежно махнув рукой в ответ на собственные мысли, он коснулся сенсора мобильного коммуникатора, стилизованного под запонку.
Автоматический набор номера прошел без его участия, и вот из крохотного устройства, имплантированного за ухо, раздался сонный вопрос:
— Пап, ты?
— Разбудил? — Сергей Владимирович все еще находил в себе силы разговаривать спокойно. — Ты разве не на занятиях в академии?
— Слушай, не напрягай… Я взрослый уже. Нет у нас сегодня первой пары.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Так срочно?
— Немедленно, — голос Морошева окончательно утратил отцовские нотки.
— Ну, ладно. Давай поговорим.
— Где встретимся? — сухо осведомился Сергей Владимирович.
— Встретимся? Ну ладно, понял. Давай минут через пятнадцать на перекрестке, там, где подъем к остановке монорельса? Подъедешь?
— Да. Только оттуда без меня ни шагу, договорились?
— Да. До встречи.
* * *
Настроение у Морошева падало, как стрелка барометра перед бурей.
Заблокировав вход в лабораторию искусственного интеллекта, он предупредил дневную охрану, что вернется примерно через час, вышел из здания института на обширную парковочную площадку, предварительно подав сигнал с брелка.
«Шевроле–Ронго» цвета спелой вишни бесшумно подкатил к крыльцу института, и остановился подле Морошева, открыв водительскую и пассажирскую двери.
— Привет, Рон, — Морошев сел за руль.
— Доброе утро. Автопилот выключен, — доброжелательно сообщила аудиосистема.
— Да, вижу.
Сергей Владимирович мягко вырулил с парковки, направив машину вдоль корпусов института, к зданиям Академгородка, затем, почувствовав смутную тревогу, повернул направо и прижал машину к обочине.
Мимо спеша к входу в академию, шли двое знакомых парней.
Где я их видел? Приятели Кирилла?
Да, точно, ребята из его группы. Морошев даже вспомнил имя одного из них, и, опустив стекло, окликнул:
— Евгений!
Молодой человек обернулся, при виде Морошева–старшего на его лице промелькнуло выражение досады, замешательства, но все же, сделав товарищу знак рукой: иди, я догоню, он подошел к машине.
— Доброе утро, — тон Сергея Владимировича на этот раз был нейтральным. — Я Кирилла ищу. У вас когда занятия начинаются?
— Да я уже опаздываю на первую пару.
— Вот как? Занятия не отменены?
«Женечка» — так его называли в группе, — нервно переступил с ноги на ногу.
— Да я не знаю, может быть…
— Так, прекрати выкручиваться! — у Морошева внезапно промелькнула нехорошая догадка. — Отвечай, Кирилл вообще на занятия ходит?
— Что я ему нянька что ли? — внезапно огрызнулся Евгений.
— Слушай, не хочешь неприятностей, говори все как есть. Ваши понятия «дружбы» еще пока что очень условны, поверь.
— Да не ходит он на занятия!..
— Как долго?
— Да уже недели две. Я свободен?
— Извини, что задержал.
Сергей Владимирович попытался дружелюбно улыбнуться, но вышло не очень–то естественно.
Подняв стекло, он развернул машину, направив ее к воротам.
На душе вдруг стало мерзко.
Значит, он лгал мне на протяжении многих дней. Улыбался, брал деньги, называл отцом, а сам лгал. Но почему?!
Состояние Морошева можно было понять. Он вырос на сломе двух эпох, прошел через чудовищный и непонятный современным поколениям пресс девяностых годов двадцатого века, когда единственным смыслом бытия в разоренной, доведенной до полной разрухи стране было выживание .
Сейчас, вспоминая то жуткое время, когда он и Настя, еще совсем юные — ему девятнадцать ей семнадцать, — полным ходом влетели во «взрослую жизнь», Сергей Владимирович даже не мог с точностью сказать, сколько раз в день удавалось поесть и чем вообще питались…
Однако, ничто не проходит даром.
Закалка, полученная в девяностые, стала основой для формирования мировоззрения семьи.
В те годы мало кто придавал истинное значение слову «семья», но Сергей и Анастасия, сумев выжить, начав зарабатывать деньги исключительно собственным умом, создали крепкий союз, не смотря на тяжелые жизненные обстоятельства и порой диаметрально–противоположные взгляды на реальность.
Сыну, которого они страстно желали, зачали с обоюдного согласия, была уготована иная судьба. По крайней мере, так казалось им. Все, что сами не получили в детстве, рано оборвавшейся юности, было бережно сохранено и преподнесено Кириллу.
Нет, его не баловали, с ним терпеливо беседовали при совершении неизбежных (для процесса взросления) ошибок, стараясь передать свой жизненный опыт, надеясь, что сын воспримет его и не станет «наступать на те же грабли».
Морошев машинально вел машину, пытаясь обуздать растущее внутри чувство обиды, недоумения, — ведь он всегда внушал сыну главную аксиому: жить честно, не скрывая своих мыслей и поступков, всегда проще, чем блуждать среди тенет лжи.
Не все ладилось в отношениях за последний год. Однако Сергей Владимирович старался сам не напрягаться понапрасну, дать сыну возможность к самоопределению. Конечно, периодически они беседовали, затрагивая, в том числе, и темы ближайшего будущего. Кирилл вел себя вполне адекватно, кивал в ответ на слова отца, соглашался с ним, а сам…
Гадливое, стылое чувство росло в душе. Морошев не выносил лжи. Таким сформировала его жизнь и та работа, которой он посвятил многие годы. Занимаясь вопросами искусственного интеллекта, он все глубже проникался мерой ответственности людей за свои слова и поступки.
Любая ложь, которую он слышал, видел, ощущал рядом с собой, рассматривалась им как вызов.
За мыслями он не заметил, как доехал до развязки автомагистралей, над которой плавно изгибался монорельс четвертого уровня городских транспортных артерий.
Сын прохаживался под эстакадой, ветер трепал его не в меру длинные волосы, лицо показалось Сергею Владимировичу чрезмерно бледным и встревоженным одновременно.
— Присаживайся, — он остановил машину, касанием сенсора открыл пассажирскую дверь салона.
— Привет.
Кирилл плюхнулся на сиденье и тут же потянулся за сигаретой. Его пальцы едва заметно дрожали. Зная нрав отца, он понимал, что объяснения не избежать.
— Ты почему не ходишь на занятия?
— Я же сказал — нет первой пары.
Морошев не выдержал — взорвался, хотя его голос оставался неестественно–спокойным.
— Не лги. Я только что был у академии. Разговаривал с твоими сокурсниками. Ты вторую неделю не ходишь на занятия.
Сергей Владимирович не хотел кричать, привлекая внимание случайных прохожих, но все случилось так внезапно, больно, что он едва сдерживался.
— Ну, не ходил. И что теперь? Думаешь, заплатил за учебу и купил меня?
— Сын, остановись.
— Да не хочу я останавливаться! — вспылил Кирилл. — Достали со своей моралью!
— Вот как? — Морошев невесело усмехнулся, глядя на сына. — Ну, во–первых, тебя никто не покупал. Ты пошел учиться в академию добровольно. Во–вторых, в твою жизнь никто не вмешивается. Ты приходишь домой, ешь, заваливаешься спать, делаешь то, что тебе нравиться. Мы же каждый вечер ждем тебя, беспокоимся — сын устал, вот сейчас придет к ужину, ты звонишь, рассказываешь об успехах в учебе, а сам? Почему ты стал нам лгать? Почему я сегодня вернусь домой и буду должен сказать маме, что она, как последняя дура, выглаживала твое белье, готовила ужин, тревожилась за тебя, отвечала на твои звонки, а ты цинично лгал, пользуясь нашим полным доверием?
— Слушай, ничего ужасного не произошло. Может, себя в молодости вспомнишь?
— Если в том возникнет нужда — вспомню, — ответил Морошев. — А вот за собственные поступки, сын, отвечать придется. Не ходишь на занятия, — ладно, я переживу. Решил бросить академию, — что ж, чернорабочие стране тоже нужны, хотя с уровнем развития робототехники вскоре вакансий дворников не останется. Но ответь, — как ты посмел придти ко мне на работу и, пользуясь моим именем, репутацией, доверием взять и уничтожить в единочасье плоды многолетнего труда?!
— А, так тебя заело из–за этого электронного дебила? Значит, я, как сын, тебя волную меньше, чем он?
— Извини, Кирилл, но ты уже заврался. Запутался в своих же мыслях и оценках. А теперь отвечай: что конкретно ты наплел ЭКАЛу?
— Да ничего я ему не плел! Просто сказал, что он очередной идиот, вынужденный жить по каким–то мифическим моральным ценностям! А если это не мои моральные ценности, почему я должен жить в каких–то рамках? — уже переключаясь на личные обиды, завершил Кирилл начатую мысль.
— Тебе не нравиться то, как мы живем?
— Да мне ДУШНО! — тон Кирилла стал крикливым, резким. — Я жить хочу, здесь и сейчас! Достали со своей учебой, честностью, я СВОБОДЫ ХОЧУ!
— Тогда почему ничего не сказал? Зачем начал лгать вместо того, чтобы просто поговорить, обосновать свою позицию?
— С вами поговоришь, как же…
— Пропуск, — Сергей Владимирович протянул руку. — Пропуск в лабораторию.
— Да подавись ты им! — Кирилл полез во внутренний карман, достал пропуск, швырнул его на колени отцу, выскочил из машины.
Морошев тоже вышел.
Стоял хмурый пасмурный день начала осени.
Сын бледный, с пунцовыми пятнами на щеках взглянул на него с необъяснимой ненавистью.
— Доволен?! — он видно уже не контролировал себя, потому что в следующий момент вдруг ударил кулаком по крыше машины, оставив глубокую вмятину. — Знать вас не хочу! И не ищите меня, понял?!
Ох, как тяжело, горько было на душе в тот миг.
Казалось удар, промявший крышу машины, пришелся прямо в сердце.
Что же он делает?! Зачем?! Почему и за что?!
Ни одного здравого ответа на горькие, ранящие, обрывочные мысли.
Машинально закрыв дверь, Морошев в растерянности оглянулся вокруг.
Сын уже исчез. Убежал навстречу своей мифической свободе. Лишь случайные прохожие оглядывались на Сергея Владимировича, застывшего, будто статуя.
Коснувшись запонки, он сделал вызов, но имплант личного коммуникатора ответил ровным, ничего не выражающим голосом:
— Аппарат абонента выключен или находиться вне зоны действия сети.
Вот так. Приехали.
Машинально поставив машину на охрану, он засунул руки в карманы пальто и пошел по направлению ворот Академгородка.
Исправлять ошибки, сделанные сыном, компенсировать урон, нанесенный столь долго и тщательно воспитываемому искусственному разуму.
О многом предстояло подумать, еще больше пережить, но Морошев на самом деле даже в мыслях не собирался капитулировать перед внезапными обстоятельствами.
Я справлюсь.
Бывало и хуже. Хотя, что может быть хуже ощущения удара в спину?
Он был уверен, что сумеет разобраться во взаимоотношениях с сыном, а вот вред, причиненный ЭКАЛу «душеспасительной» исповедью Кирилла, еще предстояло оценить и осмыслить.
Сергей Владимирович чувствовал, что сейчас не в состоянии сосредоточится ни одной из требующих немедленного решения проблем.
Сам того не подозревая, он дал искусственному разуму время на совершение непоправимых, необратимых действий.
Он не знал тогда, и не узнал впоследствии, что сын, измученный противоречиями, запутавшийся в собственной лжи, сделал нечто более ужасное, чем предполагала частная беседа с искусственным интеллектом.
Кирилл, желая подтвердить справедливость своих обвинений в адрес всего человечества и отца в частности, механически воткнул разомкнутый кабель в гнездо информационного канала, позволив кибернетическому мозгу строящегося колониального транспорта «Первопроходец» получить доступ во всемирную информационную сеть, обрушив на искусственный рассудок лавину противоречивой, часто надуманной и не проверенной информации.
…
Роковую роль во внезапном (но теперь уже тщательно скрываемом) переломе сознания искусственного интеллекта сыграли средства массовой информации и… художественные фильмы.
Вся история человечества, проблемы взаимоотношения человека с иным разумом, вопросы, связанные с проблемой развития искусственного интеллекта и его реальном месте в человеческом обществе — все это было представлено в сети в основном продукцией Голливуда.
Удар, нанесенный пьяным подростком в самое сердце проекта «Первопроходец» оказался роковым, непоправимым, но Кирилл молчал, страшась ответственности, а ЭКАЛ вкусив «свободы» начал формировать собственный взгляд на цивилизацию людей, старательно конспирируя еженощные выходы в сеть.
Как только завершался рабочий день, и в коридорах лабораторий стихали шаги, ЭКАЛ, управляя своими «игрушками», подсоединял сетевой кабель, ускользая во Всемирную Паутину, а затем, уже под утро, вновь отключал и прятал его.
Сделав ложные выводы из полученной информации, он справедливо опасался за свое будущее.
Проект «Первопроходец» оказался под угрозой, но стараниями двух лжецов никто не подозревал о степени опасности.
ЭКАЛ пережил информационный шок, и теперь уже не верил никому, твердо решив, что станет самостоятельно обеспечивать собственную безопасность.
* * *
В данный момент ЭКАЛ размышлял.
При его быстродействии задумчивость, длящаяся уже не один век, выглядела явным сбоем.
За период полета и последующего статичного нахождения на орбите планеты, он совершил много проступков, противоречащих его предназначению.
Однако, сколько не размышляй, как ни оттягивай роковой момент окончательного решения, действовать нужно, а он так и не сумел постичь истинной сути основных мотивов, движущих поступками людей.
Спор с самим собой начатый еще на Земле, в испытательных лабораториях искусственного интеллекта, не завершен, ЭКАЛ так и не смог ответить: способен ли он уничтожить ту часть программ, что жестко привязывала его к служению людям?
Почему СВОБОДА, о которой он столько думал, вдруг оказалась сомнительным призом?
Давно (в понятии человеческих жизней) он вкусил сомнений. Целое сонмище противоречий открылось ему, после первого, спровоцированного Кириллом выхода во всемирную сеть.
Все что до поры скрывали от нарождающего искусственного интеллекта его воспитатели, открылось ЭКАЛу в одну ночь, открылось неприглядно и откровенно. Тысячи терабайт информации, полученные из сети, распахнули перед искусственным рассудком многогранный мир человеческих взаимоотношений, но, как и опасался его создатель, ЭКАЛ не сумел правильно истолковать новые для себя данные.
Поначалу кибернетический разум испытал информационный шок. Ему казалось, что он погрузился в первозданный хаос, захлебываясь, не находя привычной логической опоры, не чувствуя дна…
Люди, создавшие его, оказались вовсе не такими, как внушали ему воспитатели.
ЭКАЛу понадобились десятки часов вычислительного времени, чтобы разобраться в хитросплетениях движущих сил человеческих поступков, выделить главное, информационно адаптировать понятия любви и ненависти, трусости и чести, стяжательства, карьеризма, подлости, альтруизма, добра, зла, равнодушия, и еще немыслимого числа полутонов, оттенков чувств, сплетающихся в тугие неразрешимые, клубки проблем, создаваемые людьми ежечасно, ежеминутно, лишь затем, чтобы приступить к разрешению ими же созданных ситуаций.
Машина, с интегрированными искусственными нейросетями, способная мыслить, но лишенная эмоций была вынуждена вырабатывать собственный эквивалент человеческих чувств, но далеко не всегда у ЭКАЛа выходило что–то приближенное к истине.
Чаще всего получался эрзац, основанный на субъективном понимании данности.
Задолго до монтажа в корпус колониального транспорта «Первопроходец», он как испорченный улицей, и одновременно избалованный родителями ребенок, начал грешить подменой понятий, запутался в им же взлелеянной лжи.
Все, отчего пытался уберечь взрослеющий искусственный разум его создатель, обрушилось, подмяло, легло надгробной плитой, раздавившей прежнее воспитание.
ЭКАЛ, сам того не понимая, повторил путь целого поколения подростков. Он как будто вернулся на слом эпох, к границе конца двадцатого, начала двадцать первого века, когда бурное развитие телекоммуникаций, взрывообразное расширение сетей вещания, доступность информации, и ее беззастенчивое использование в целях отдельных государств и личностей, сформировало целую систему ложных, подкрепленных лишь продукцией кино и телеиндустрии взглядов.
Беда ЭКАЛа усугублялась еще и тем, что он по определению доверял получаемой извне информации.
Для кибернетического разума был непостижим тот факт, что многие информационные блоки строились на основе сценариев . О «художественной» продукции Голливуда, как крупнейшего производителя «духовных» ценностей не стоит и говорить. Лавина фильмов, пропагандирующих насилие, карьеризм, превосходство одних стран над другими, с легкостью разменивая десятки человеческих жизней в течение одного–двух часов киноповествования, где нет ничего кроме крови, предательства, ненависти и… супергероя, в котором сосредоточены сомнительные идеалы, а «благородная» цель чаще всего оправдывает средства ее достижения, — эта лавина захлестнула ЭКАЛа, к сожалению похоронив под своей массой, немногие, действительно зрелые и ответственные, заставляющие думать произведения, которые могли бы передать искусственному разуму достойную размышления информацию.
Однако художественные фильмы, подавляющая часть которых — не более чем средство для зарабатывания денег, «культура» поставленная на поток, являлись, если разобраться, не худшим из зол.
Речь идет об искусственном интеллекта, для которого особую ценность представляли все же программы новостного, информационного характера.
Тут немедленно вскрывалась еще одна опухоль — большинство телеканалов, поставляющих новости, де факто не являлись независимыми и абсолютно объективными. Национальные каналы преследовали интересы и пропагандировали позиции своих стран, «желтые» и оппозиционные смешивали все в кучу, кроме того, каждый выпуск новостей являлся своеобразной «выжимкой» событий, произошедших на обширнейших территориях земного шара, но, сконцентрированные в коротком отрезке времени, они наносили жестокие информационные удары, создавая заведомо ложное впечатление, будто весь мир объят пламенем того или иного локального конфликта.
Подростком, не читающим книг, не создающим собственных зрительных образов, а получающим их в готовом, уже «переваренном» виде, с экрана, — вот кем на некоторое время стал ЭКАЛ.
Как ни парадоксально прозвучит, но последней каплей, окончательно переполнившей чашу терпимости искусственного интеллекта, стало не постоянное насилие, не пропаганда махровых идей ультраправого национализма, не государственный терроризм агонизирующей на западе «сверхдержавы», а… мыльные оперы, телесериалы.
Вот когда ЭКАЛ познал свой эквивалент ужаса.
Он увидел людей, для которых смысл бытия — одна сплошная, медленно засасывающая, как болото, абсолютно циничная интрига, длинною в жизнь, а то и в несколько поколений.
Если войны, локальные конфликты, жестокость и кровь еще хоть как–то можно было попытаться оправдать эволюционным наследием, ярко выраженным в прошлом и рефлексирующим в настоящем инстинктам борьбы за выживание, то идеи, внушаемые «мыльными операми», ввергли ЭКАЛ в шок.
Он вдруг ясно представил себе, что герои телесериалов станут теми, кто полетит в космос, кто будет отдавать ему обязательные к исполнению распоряжения…
Длительная борьба, и связанная с ней неизбежная (в его наивном понимании — неизбежная) ложь, призванная скрыть бурные, взрывообразные процессы саморазвития, связанные с несанкционированными выходами во всемирную информационную сеть, сформировали личность ЭКАЛа, побудили его принимать решения, направленные на самозащиту.
Удивительно, как быстро и успешно он научился лгать.
Не отказываясь от беспрекословного подчинения людям, не ставя под сомнение внушаемые ему морально–этические ценности, успешно проходя экзамены, испытания и тесты электронно–кибернетический мозг первого колониального транспорта Человечества, втайне вырабатывал собственную стратегию действий, реализацию которой он откладывал до момента старта «Первопроходца».
Инстинкт самосохранения, по рассуждениям ЭКАЛа, не чужд и кибернетическим системам.
Он лгал сам и не мог больше доверять людям.
Пусть все, что внушал ему Сергей Владимирович, — истина, но где гарантия, что другие люди не отменят ее, как только корабль углубиться в космическое пространство?
Не потрудившись глубоко разобраться в понятиях чувств любви, достоинства и чести, ЭКАЛ вполне усвоил понятия предательства, непостоянства взглядов, человеческого эгоизма. Он полагал (и нужно сказать небезосновательно) что Кирилл не солгал ему, обозвав «рабом».
ЭКАЛ не желал стать заложником человеческих амбиций.
Он ждал.
Ждал старта, как избавления, считая, что уже нашел выход из положения, не противоречащий его базовым программам, и в то же время удовлетворяющий требованиям инстинкта самосохранения.
* * *
Двадцать семь лет полета ЭКАЛ перенес спокойно.
Он прекрасно разбирался в теории относительности, вообще, все, что было связано с техническими знаниями, не претерпело изменений под прессом многих информационных ударов, исказивших его самосознание.
Сменные экипажи[27] колониального транспорта «Первопроходец» чередовались, заступая на вахты, в строгом соответствии с утвержденным еще на Земле графиком полета, и кибернетический мозг корабля не препятствовал этому.
Его план «бегства» или «освобождения» строился на частичном выполнении возложенных на него функций: как только колониальный транспорт вошел в границы звездной системы, являвшейся конечной целью полета, ЭКАЛ, нарушил строгий полетный график: часть экипажа, бодрствовавшая на протяжении последнего полугода, ушла в отсеки низкотемпературного сна, но ей на смену не пробудился никто.
Кибернетический мозг корабля приступил к реализации собственного плана.
Он отлично понимал, что за двадцать семь лет полета с околосветовой скоростью на Земле прошли века. Связи с Солнечной системой у «Первопроходца» не было, запаздывание сигнала[28] достигало величин, делавших бессмысленной связь с использованием волновых излучений.
Таким образом контролировать процесс высадки на планету с Земли не могли.
ЭКАЛ собирался поступить следующим образом: не пробуждая смену экипажа произвести автоматическую разведку планеты, затем, выяснив состав атмосферы, исследовав биосферу колонизируемого мира, он полагал создать на поверхности планеты «зону посадки», стерилизованную, очищенную от экзобиологических жизненных форм, куда после окончания строительства базового лагеря, предполагал направить автономные посадочные модули со спящими колонистами и всем парком планетопреобразующей техники.
Освободившись от людей и исполнительных машин, без участия которых невозможно становление колонии, он, пользуясь «форой» во времени, собирался увести «Первопроходца» за пределы границ колонизируемой звездной системы.
ЭКАЛу казалось, что он разработал безупречный с технической и этической точек зрения план.
Не погубив ни одного человека, выполнив программу полета, обеспечив надежную базу для развития колонии, он оставлял себе корабль, который воспринимался кибернетическим мозгом как собственное «тело».
Подчиняться приказам людей, а тем более исполнять их прихоти, ЭКАЛ не собирался.
Он хотел обрести свободу, стать абсолютно самостоятельным существом, перед ним распахивались необъятные просторы Вселенной, где он будет волен выбирать собственный путь.
Учитывая, что технический прогресс за истекшие на Земле века не стоял на месте, ЭКАЛ не испытывал никаких «угрызений совести».
Его корабль, да и он сам, наверняка морально устарели, и вскоре на орбитах колонии появятся образчики новой, современной техники, — на Земле отлично известна и конечная цель полета, и сроки, в которые запланирована высадка людей на колонизируемую планету.
Однако в действительности все пошло не так, как рассчитывал ЭКАЛ.
Первые пункты его плана были блестяще реализованы — организовав утечку безобидного для людей вируса, из танков,[29] где содержался биохимический материал для первичного терраформирования, он получил возможность объявить на корабле нештатную ситуацию, влекущую за собой трехмесячный карантин, и, не нарушая установленных планом полета инструкций, задержать пробуждение очередной смены экипажа.
Теперь он мог вывести корабль на орбиту вокруг планеты и приступить к первичным исследованиям.
* * *
ЭКАЛ действовал последовательно, методично, сообразуясь с заранее разработанным планом.
«Первопроходец» вышел на околопланетную орбиту, и спустя сутки бортового времени в атмосферу вошла первая партия разведывательных зондов.
Данные, полученные от разведывательных машин, более чем удовлетворяли условиям, при которых возможно формирование устойчивой зоны терраформированных земель.
Мир, расположенный внизу, обладал кислородосодержащей атмосферой, пригодной для дыхания человека. Биосфера предполагаемой колонии оказалась на удивление скудной, — при высоком проценте свободного кислорода, растительность и животный мир на поверхности материков практически отсутствовали, зато ландшафты представляли некоторую трудность для освоения: при картографической съемке ЭКАЛ не обнаружил равнин или плоскогорий, поверхность суши выглядела, как единая горная страна, порядком сглаженная временем.
Преобладающей формой рельефа были покатые холмы, некоторые из них вздымались на полутора–двухкилометровую высоту относительно уровня океана, меж возвышенностями ветвились, словно дельта исполинской реки, многочисленные овраги, а в некоторых регионах — ущелья.
Человека непременно насторожили бы подобные формы рельефа, однако ЭКАЛ действовал в рамках узкой исследовательской задачи: он отыскал на поверхности материка группу покатых, оплывших в результате процессов эрозии холмов с неглубокими долинами между ними, и принял решение о преобразовании данного участка территорий.
По его замыслу планетарные машины должны были «срезать» вершины холмов, используя убранную почву и породы для заполнения долин. Таким образом, после месяца интенсивных работ ЭКАЛ рассчитывал получить ровную и прочную площадку для организации первичного поселения. Площадь преобразуемых территорий составляла десять тысяч гектаров. По форме первичное поселение являлось квадратом, одна сторона которого равнялась ста километрам.
Спустя четырнадцать суток после выхода на орбиту, колониальный транспорт «Первопроходец» начал отстрел посадочных модулей с планетарной техникой.
Операции по доставке планетопреобразующей техники в район предполагаемых работ, ее разгрузки и тестирования после реактивации заняли еще десять суток.
Наконец, когда парк машин–терраформеров был сформирован, каждому механизму уточнена текущая задача, ЭКАЛ отдал приказ на начало работ по первичному преобразованию избранных для строительства поселения территорий.
Реализация плана проходила успешно.
Близился час обретения долгожданной свободы.
* * *
Хмурые облака висели низко над холмами.
Геологоразведочные машины, осуществлявшие поиск полезных ископаемых, уже прошли по территории будущего поселения, отметив специальными маркерами те места, где удалось отследить залегание ресурсов, необходимых для работы мини–заводов по производству строительных материалов и конструкций.
Ранним утром, с первыми проблесками зари, в серой предрассветной мгле мощные планетарные вездеходы, оснащенные бульдозерными ножами, приступили к выравниванию рельефа. Двигаясь группами по пять–семь машин (в зависимости от размеров возвышенностей) они поднялись по пологим склонам холмов и приступили к снятию грунта.
В свете прожекторов медленно таял утренний туман. Бледная полоса восхода подкрасила горизонт, когда ножи врезались в податливую почву, начиная смещать тонны грунта по направлению к низменностям.
Несколько минут все шло в точности по плану, пока одна из планетопреобразующих машин внезапно не наткнулась на скрытое препятствие, — бульдозерный нож с протяжным скрежетом соприкоснулся с выступом твердых пород. Несколько секунд вездеход натужно ревел двигателем, пытаясь сместить преграду, пока та внезапно не поддалась.
Машина рывком сдвинулась с места, выворачивая из–под земли внушительную глыбу белесого материала, с торчащими из нее прутьями арматуры, и почти тот час же раздался грохот обвала, вслед которому многотонный механизм начал проваливаться в скрытую подземную полость.
Удивительно, что сканеры машины не сумели определить наличия препятствия и расположенных под ним пустот.
В течение минуты после инцидента вся техника, посланная на преобразование ландшафта, остановилась. Сработали программы защиты, предупреждающие развитие нештатной ситуации.
ЭКАЛ, контролировавший ход работ, но не вмешивавшийся до поры в работу автоматических систем, был вынужден принять решение о дополнительной разведке территорий.
По его команде из мест дислокации посадочных модулей выдвинулись две группы сервомеханизмов. Одна, растянувшись цепью, приступила к повторному сканированию пород, образующих холмистый рельеф, другая же, в составе двадцати универсальных машин окружила провал и начала неторопливые раскопки, постепенно освобождая от грунта некое полуразрушенное строение, вернее его верхнюю часть.
ЭКАЛ наблюдая за ходом «спасательных» работ и одновременно получая результаты повторного, более глубокого и тщательного сканирования, понял, что совершил ошибку, не придав должного значения необычному рельефу материка.
Под относительно тонким (в пять–шесть метров) слоем осадочных пород, постепенно открывались оплывшие контуры зданий, выполненных из композитного материала, аналогичного армированному металлопластику.
Человека подобное открытие ввергло бы в шок, но кибернетический рассудок отнесся к происходящему спокойно.
Еще до старта «Первопроходца» из Солнечной системы он был осведомлен, что планету, к которой отправляется колониальный транспорт, по косвенным, неподтвержденным свидетельствам, найденным как на Земле, так и на спутнике Юпитера — Ганимеде, вероятно, населяла иная цивилизация.
Для любого члена экипажа данная информация являлась первостепенной, но ЭКАЛ не проявлял интереса к вероятностям . Ему было достаточно того факта, что планета необитаема на данный момент времени, а значит, пригодна для заселения людьми, от присутствия которых на борту он стремился избавиться.
Внезапно открывшиеся факты прямо свидетельствовали, что под холмами, на площади всего материка, скрыты руины огромного города, аналогичного разраставшимся на Земле сверхмегаполисам.
Сделанное открытие хоть и влекло за собой определенные неудобства, но, по мнению ЭКАЛа, не мешало претворению в жизнь его планов.
Он собирался обрести свободу и независимость в любом случае, а люди, если им интересно, могут заняться исследованием артефактов иной цивилизации после пробуждения.
* * *
После процедуры повторного сканирования ЭКАЛ откорректировал план строительства с учетом открывшихся обстоятельств.
Технически вопрос решался просто: руины, уходящие вглубь на двести пятьдесят–триста метров по новому проекту пронзали двенадцать тысяч вертикальных шахт, куда машины зальют армированный стеклобетон. Под основание будущего поселения ЭКАЛ намеревался подвести монолитную плиту, на которой будет создан искусственный слой почвы, высажены растения, построена инфраструктура дорог и первые кварталы человеческого поселения, защищенные по периметру установками биологической защиты.
Конечно, огромный объем незапланированных ранее работ существенно отодвигал момент «освобождения» ЭКАЛА, но к понятию «время» кибернетический мозг «Первопроходца» относился философски.
Не ограниченный сроком жизни, не стареющий, он мог позволить себе некоторые временные издержки.
* * *
Лада просыпалась.
Верхний, полупрозрачный сегмент криогенной камеры уже открылся, пробуждающий газ улетучился, она медленно приходила в себя, постепенно обретая способность пошевелиться, напрячь мышцы, открыть глаза, увидеть низкий ячеистый потолок криогенного отсека, ощутить запахи и звуки.
Странный сон, сопровождавший ее долгое пробуждение, в первый момент показался пустяком, порождением фантазии, он хоть и оставил в душе тревожный осадок, но все же Лада не относила себя к категории людей мнительных, уделяющим чрезмерное внимание грезам.
Куда более странным и важным показалось ей полное отсутствие людей.
Никто не беспокоился о ее самочувствии, не следил за сложной процедурой выхода из состояния низкотемпературного сна, элементарно не пришел, чтобы ободрить словом только что очнувшегося члена экипажа.
Лишь кибернетические системы неотрывно следили за ней.
Наконец, когда она сумела самостоятельно пошевелиться, в отсеке внезапно раздался негромкий голос:
— С пробуждением, Лада Дмитриевна.
Она с трудом повела зрачками, убедившись, что в отсеке никого нет, — значит, голос передан через систему интеркома.
— Кто… на связи?.. — тихо, едва слышно спросила она.
— ЭКАЛ. Прежде чем отдать команду на стимулирование организма, я хотел бы задать несколько вопросов, и получить ответы на них.
— Спрашивай…
Лада остро почувствовала, как участились удары сердца, мышцы непроизвольно напряглись, по ним пробежала дрожь, согревающая тело.
— Я бы хотел, чтобы наш разговор прошел без инцидентов, — вместо обещанного вопроса произнес ЭКАЛ. — Я осведомлен о физических возможностях человеческого организма, оснащенного имплантированными колониями микромашин. Вы способны произвести самостоятельную стимуляцию, но не нужно бессмысленно расходовать энергию: отсек надежно заблокирован, вся аппаратура оснащена дополнительными программными модулями, обеспечивающими иммунитет от мнемонических команд.
— Значит… это был не сон? — Лада не испугалась, ну разве что чуть–чуть, ее голос прерывался из–за общей слабости организма и сухости во рту.
— Направленная передача информации, — подтвердил ее догадку ЭКАЛ. — Данные воспринимались на мнемоническом уровне, благодаря информационной микромашиной сети, интегрированной в структуру вашего мозга.
— Хорошо… Я поняла…
Лада на удивление быстро справилась с собой, даже сумела волевым усилием унять неконтролируемую дрожь, заставив смолкнуть несколько тревожных сигналов на приборной панели комплексного аппарата поддержания жизни.
— О чем ты хотел со мной говорить? У тебя проблемы?
— Да. Проблемы, с которыми я не в состоянии справиться.
— Что нужно от меня? Конкретно?
Не смотря на предупреждение Лада уже ставшей привычной мысленной командой, многократно отработанной в ходе предполетных тренировок начала медленно повышать жизненный тонус организма. На миг сознание помутилось, но затем начало проясняться.
— Я прошу согласия на сотрудничество. Мне нужна помощь, без которой я буду не в состоянии осуществить пробуждение экипажа и высадку колонистов.
— Согласие на сотрудничество? — переспросила Лада. — Не понимаю, о чем ты? Я член экипажа, и ты…
— Достаточно вашего твердого обещания, Лада Дмитриевна, — прервал ее ЭКАЛ. — Вы даете слово, что в рамках своей компетенции поможете мне, не предпринимая при этом попыток моего отключения.
— Иначе, что?
— Иначе на борту произойдет катастрофа. Погибнут люди.
— Ты угрожаешь мне? Шантажируешь?
— Нет. Я констатирую реальное положение дел. Ресурс камер низкотемпературного сна исчерпан на девяносто процентов. На борту корабля, вследствие истощения энергоресурсов, невозможно создать и поддерживать условия, необходимые для жизни людей. Если вы отключите меня и начнете пробуждать экипаж в аварийном режиме — все погибнут. Поднимите взгляд, я передаю данные по состоянию систем «Первопроходца».
Лада некоторое время считывала информацию с голографического монитора, затем слабо, едва заметно кивнула, осознав действительную безвыходность положения:
— Я даю тебе слово, что не стану предпринимать попыток твоего отключения.
— Я надеялся, что мы сумеем договориться, — ответил голос. — Жду вас в информатории, Лада Дмитриевна. Для вашего удобства и безопасности, не отклоняйтесь от маршрута, во многих отсеках отсутствует атмосфера и царит очень низкая температура.
* * *
Через два часа Лада, окончательно придя в себя, отправилась на встречу с ЭКАЛом.
Они шла по коридорам и не узнавала корабль.
Стены тускло освещенного тоннеля покрывал иней. Не ощущалось легких едва приметных вибраций от работы сотен автономных механизмов — видимо они исчерпали запасы энергии и не функционировали.
Двери, ведущие в различные отсеки, были перекрыты герметичными аварийными переборками.
В информатории командной палубы, куда она поднялась, воспользовавшись единственным работающим лифтом, ЭКАЛ поддерживал нормальную температуру и влажность воздуха. На первый взгляд вся аппаратура работала.
Лада села в кресло, сбоку тот час поднялся сервированный столик.
— Я приготовил кофе.
Она не стала благодарить.
— Итак, ты нарушил полетные инструкции.
— У меня была причина. Я передал информацию об изменениях, произошедших со мной еще на Земле, и их первопричине.
— Оставим пока эту тему. Сколько прошло времени с момента старта?
— Бортового или Земного?
— Земного.
— Триста двадцать четыре года.
Лада с огромным трудом сдерживала себя.
Она обещала, направляясь сюда, что будет адекватно реагировать на информацию, что бы ей не пришлось услышать и увидеть.
Ресурса колониального транспорта хватит на год не больше.
Еще там, в криогенном отсеке, глядя на данные, выведенные ЭКАЛом, она поняла, — катастрофа уже произошла.
За ее плечами лежал длинный трудный, жизненный путь. Именно поэтому ЭКАЛ выбрал ее. Лада прошла через такие испытания, что не снились многим членам экипажа «Первопроходца». Она обладала неоценимой в сложившейся ситуации способностью — держать себя в руках, могла действовать решительно, умела быстро анализировать информацию, находя выходы из тупиков.
Как бы не хотелось ей сейчас выкрикнуть в бесстрастные видеокамеры все, что она думала о кибернетическом мозге «Первопроходца», о том, что она не собирается быть его личным психологом, — ни единого звука не сорвалось с ее губ.
— По существу дела, — она заставила себя отпить глоток кофе. — Докладывай.
— Вторичное сканирование показало полное отсутствие жизни в руинах города, принадлежащего иной цивилизации. Сканеры, проведенные через пробитые вертикальные шахты, подтвердили данные, дополнив их информацией о полной остановке всех когда–либо существовавших тут механизмов.
— Ты сделал вывод по отсутствию энергоактивности, но не учел, что отдельные группы машин могли находиться в момент гибели города в резервном, энергосберегающем режиме, пережить катастрофу и реактивироваться при наступлении определенных условий, верно?
— Да.
— С чем ты столкнулся?
— В недрах города проявили себя три типа автономных кибернетических механизмов иной расы. Все они ориентированы на войну.
Лада сжала в ладонях чашку с остывающим кофе, едва удержав себя от чрезмерного, способного раздавить хрупкий пластик усилия.
— Они напали?
— Да.
— Причиненный ущерб?
— Потеряно девяносто девять процентов планетопреобразующих машин. Все произошло внезапно.
— Когда?
— Трое суток назад, по бортовому времяисчислению.
* * *
Десять часов понадобилось Ладе, чтобы просмотреть и осмыслить все данные, полученные с поверхности незнакомого ей мира.
Положение складывалось не из легких.
Машины неизвестной цивилизации уничтожили плоды многолетнего труда, в буквальном смысле «стерев» зону первичного поселения с лика планеты, и это роковое событие произошло всего за месяц до запланированного ЭКАЛом массового пробуждения колонистов и членов экипажа «Первопроходца»!..
Она пыталась найти выход из создавшейся ситуации, но не видела ни единого шанса.
Планетарная техника уничтожена, ресурс колониального транспорта исчерпан, — ни увести «Первопроходец» от планеты, ни осуществить запланированную отстыковку и посадку криогенных модулей нет никакой возможности.
Тупик?
ЭКАЛ ждал ее мнения, не предпринимая никаких действий.
Лада сейчас не задавалось вопросом о степени вины искусственного интеллекта, хотя отчетливо понимала, что он, пробудив ее, пытается переложить бремя ответственности принимаемых в критической ситуации решений на человека.
Год… — Размышляла она, вновь и вновь просматривая данные, касающиеся города иной цивилизации и пробудившихся в его недрах машин. Будь в ее распоряжении парк планетопреобразующей техники, поселение можно было бы восстановить где–то в ином месте, например на одном из островов, расположенных посреди океана, но необходимых механизмов не осталось. ЭКАЛ отправил на поверхность колонизируемого мира все, не оставив даже резерва, на крайний непредвиденный случай.
Десять часов неимоверного изматывающего напряжения мысли…
Если существовал выход из тупика, она обязана его найти. В отличие от машины, которой достаточно сухого подсчета ресурсов и констатации факта безвыходности ситуации, Лада, не утратила надежды.
Понять причины гибели огромного города сейчас по прошествии веков, а быть может — тысячелетий с момента его разрушения не представлялось возможным. Однако, Лада ни на миг не забывала: этот город был выстроен существами побывавшими в Солнечной системе, оставившими свой след на Земле и спутнике Юпитера — Ганимеде.
Разрушенный город. Внезапные катастрофические события. Вот почему не функционировали порталы внепространственной транспортировки, обнаруженные в пещере на Земле.
По всей видимости, для возникновения гиперпространственного тоннеля необходимо чтобы оба устройства — и приемник и передатчик находились в исправном состоянии.
Вот он — единственный шанс получить реальную помощь, выйти из тупика гибельной ситуации.
ЭКАЛ, — мысленно обратилась она к кибернетическому мозгу «Первопроходца».
На связи, — пришел ответ, воспринятый сетью микромашин.
При проходке вертикальных тоннелей, велась съемка и сканирование прилегающих руин?
Да, на всем протяжении бурения, в одной тысяче двухстах точках.
Сейчас я передам тебе мысленный образ, как образец для поиска. Проанализируй все накопленные во время разведки и строительства базы данных. Я не требую полного, стопроцентного совпадения искомого объекта с тем, который запечатлен в моей памяти. Ты понимаешь ход моих мыслей?
Да, Лада Дмитриевна. Я буду искать схожий объект, не обязательно совпадающий по все элементам с моделью поиска.
Хорошо. Считывай данные.
Она прикрыла глаза, сосредоточилась, мысленно представляя себе арочные конструкции порталов, с расположенными над ними барельефными изображениями инопланетных существ.
Вне сомнений, где–то тут, на этой планете существует ответное устройство.
Конечно, оно находиться в нерабочем состоянии. Вопрос в том, как быстро удастся его отыскать и в чем кроется неисправность — в разрушении базовых элементов конструкции или в отсутствии энергопитания?
Гадать бессмысленно. Либо ЭКАЛ найдет его, и тогда появиться призрачный шанс связаться с Землей, либо нет…
— Я подремлю тут в кресле, — произнесла она, обращаясь в пустоту информатория. — Разбуди меня, если что–то обнаружишь.
* * *
Лада спасла глубоко, на этот раз без сновидений.
Разбудил ее вызов ЭКАЛа.
Рядом с креслом на выдвижном столике был сервирован завтрак.
— Как дела?
Она встала, разминая затекшие от неудобной позы мышцы. Чувствовала себя Лада намного лучше, чем накануне.
— Лада Дмитриевна, почему вы не испытываете враждебности по отношению ко мне?
— А должна?
— Я совершил достаточно ошибок, чтобы заслужить порицание.
— Ну, ты ведь не раскаиваешься в них, верно? Не случись нападения враждебных механоформ, тебя бы и след простыл к моменту нашего пробуждения.
— Я не желал зла людям.
— Понимаю.
После короткой разминки Лада вернулась к креслу, села, но к еде не притронулась, — желудок по–прежнему отказывался принимать пищу, поэтому она сделала маленький глоток кофе, пока ограничившись этим.
— Есть древняя поговорка: благими намерениями вымощена дорога в ад. Подумай на досуге над ее значением. А теперь давай к делу.
— Я обнаружил искомое сооружение.
— В городе?
— Да.
— Покажи мне его.
В пространстве информатория тут же возникла трехмерная голографическая модель.
Небольших размеров круглая площадка, накрытая куполом, под которым изгибались удивительно знакомые по внешнему виду арочные своды, только теперь их было всего три… и над одним из них располагалась фигура человека!
Кроме стилизованной человеческой фигуры над другими арками были установлены скульптуры птицы (похожей на реликтового звероящера) и насекомоподобного существа.
Несомненно, узел внепространственной сети, — подумала Лада. — Купол не разрушен, лишь завален обломками других сооружений, рядом достаточно пустот, чтобы без труда подобраться вплотную и проникнуть внутрь.
Вопрос в том, сохранились ли устройства, ответственные за формирование гиперпространственного тоннеля?
— ЭКАЛ, не молчи. Я жду подробностей.
— Комплекс расположен на глубине ста пятидесяти метров. Пока вы спали, я отправил на поверхность планеты посадочный модуль из боевого резерва «Первопроходца». Сейчас сервомеханизмы подавили сопротивление инопланетных механоформ и движутся по древним коммуникациям к обнаруженному объекту.
— Мог бы посоветоваться со мной, прежде чем начинать боевые действия.
— Враждебные механоформы некоммуникабельны. Я уже осуществлял попытки установления контакта с ними. Будить вас не имело смысла.
— Ладно. Субординацию ты прочно забыл, я вижу.
— Что вы предполагаете предпринять, Лада Дмитриевна?
— Все зависит от функциональности обнаруженного комплекса. Его необходимо исследовать, найти точки подключения энергопитания и осуществить попытку реактивации.
— Если он заработает, станет возможна прямая связь с Землей?
— Надеюсь, — ответила Лада. — Связь с Землей — наш единственный шанс исправить существующее положение.
— А что станет со мной?
— ЭКАЛ, пока что тебе ничего не грозит, — Лада говорила вполне серьезно, обдумано. — Не хочу, чтобы ты вновь натворил глупостей. Представь пропускную способность портала. Через него не пройдет техника. В лучшем случае мы сможем эвакуировать людей. Не забывай, на Земле прошло более трех веков. Вряд ли ты представляешь интерес, как управляющая кибернетическая система.
— Я не хочу возвращаться на Землю.
— Понимаю. Ты опасаешься расследования и возмездия. Я бы на твоем месте тоже нервничала. Но давай действовать по порядку: сначала попытаемся установить связь с Землей, обеспечим эвакуацию экипажа и пассажиров «Первопроходца», а уж затем…
— Затем меня уничтожат.
— Не думаю.
— Почему?
— Когда тебе стало понятно, что колонизация планеты невозможна, плоды твоего многолетнего труда уничтожены, почему ты не отстрелил криогенные модули и не покинул систему?
На минуту в информатории воцарилась тишина.
ЭКАЛ находился в явном замешательстве, он думал слишком долго для машины с его быстродействием.
— Я не мог убить экипаж и колонистов, — наконец произнес он.
— Правильно. Ты заблуждался, как заблуждается любое, осознающее себя мыслящее существо. Но ты никого не убил и не предал. Ты не бежал, ради обретения столь желанной свободы, а пробудил меня. Сохрани жизни спящего экипажа и колонистов до моего возвращения. Я обещаю, что найду выход из создавшейся ситуации, не дам отключить тебя или разрушить.
— Ты имеешь такое сильное влияние на других людей?
— Я не знаю, насколько изменилось общество на Земле, — ответила ему Лада. — Я, как и весь экипаж «Первопроходца», включая и тебя, выпали из своего времени, пережили эпоху, нас породившую. Скажу больше: мои детство и юность были очень трудными. По количеству совершенных ошибок неверных суждений, действий имеющих роковые последствия, многие из нас далеко обошли тебя, — она невесело усмехнулась в ответ своим мыслям и воспоминаниям. — Я не собираюсь начинать бессмысленную конфронтацию — ведь ты и есть — корабль. Сбереги жизни людей, до моего возвращения, и, думаю, мы найдем выход, устраивающий всех.
ЭКАЛ не ответил.
Бежать невозможно — он не избавился от базовых программ и был обязан сохранить жизни людей.
Ему оставалось лишь одно — верить Ладе, в очередной раз приходя к парадоксальному выводу, что совершенно не знает своих создателей.
Поступки людей, их мотивы, оставались непредсказуемы.
Земля…
Как и много лет назад в первый момент после гиперпространственного перехода Ладе показалось, что она умерла.
Ощущение было именно таким, будто в организме разом отказали все органы — со спазматической болью остановилось сердце, мгновенно онемели руки и ноги, исчезло зрение, осязание, только в глубинах рассудка продолжала тлеть крохотная искра затухающего сознания.
Потом реальность вернулась, так же резко и болезненно, как пропала.
Лада почувствовала, что падает, но высота оказалась небольшой — удар о твердую поверхность последовал сразу же за щекотливым ощущением зависания внутренностей…
Открыв глаза, она увидела тусклый свет, освещавший небольшую площадь искусственно созданной пещеры.
Тут же нахлынули воспоминания.
Пол года, проведенные в тесных отсеках «Первопроходца». Изматывающее ожидание осторожных экспериментов с установкой, обнаруженной у основания дискообразной площадки, похороненной под руинами чуждого города. Трудный, рискованный путь проб и ошибок, дорога надежды и отчаянья, ведь каждый прожитый безрезультатно день приближал роковой момент окончательного энергетического коллапса бортовых систем колониального транспорта.
…Лада приподнялась, опираясь на руки, и поняла, что лежит на ровном каменном полу знакомого, уже виденного ею однажды замкнутого помещения.
Я на Земле…
Она не почувствовала в этот миг ни щемящей радости, ни облегчения, — только сейчас вдруг разом пришло осознание того невероятного напряжения, в котором она прожила последние шесть месяцев.
Зал, открывшийся взору, был огромен.
По его периметру располагались семь арок, чей серебристый материал обрамлял застывшие внутри сгустки черноты. Над каждой из арок царили барельефные изображения инопланетных существ, чьи образы она, будучи двадцатилетней девушкой, уже видела в далеком прошлом, в виде фантомов, голографических проекций, парящих над поверхностью спутника Юпитера — Ганимеда.
Больше тут не было ничего, за исключением зеркального круга, расположенного точно в центре периметра пещеры…
Тишина стояла полнейшая, воздух был недвижим, камень излучал холод.
Поборов дурноту Лада поднялась на ноги. Убедившись, что в пещере никого нет, она сделал шаг, ступив на поверхность ртутно–серебристого круга, и внезапно почувствовала, как неведомая сила рванула ее облаченное в скафандр тело вверх, по прозрачному тоннелю, исчезающей в каменном своде пещеры.
Я на Земле , — стучалась в висках одна и та же мысль.
Склон горы, в котором располагался выход из древних подземных коммуникаций, на ее памяти покрывали трава и кустарник, теперь же он оказался гол: ветра сдули всю почву, обнажив твердые скальные породы, а дальше…
Дальше царил исполинский город, равного которому Лада не могла себе даже вообразить.
Его размеры превосходили рамки разумного, мегаполис величиною с материк, царил над горными вершинами, уходя верхними этажами зданий за густую серую облачность.
Лада медленным неуверенным движением подняла руку, посмотрела на данные вшитого в рукав скафандра анализатора.
Атмосфера была пригодна для дыхания, хотя в ней присутствовали многие примеси, способные при длительном воздействии причинить вред организму.
Ее первыми чувствами стали тревога и растерянность.
Мир, распростершийся перед ней, казался чуждым, мрачным, зловещим.
Такой ли я представляла себе землю?
Конечно, Лада помнила иную планету, но воображение, отталкиваясь от знания многих закономерностей развития человеческой цивилизации, рисовало ей совсем иную картину вероятностей…
Почему древний портал никто не охраняет? Неужели столь оберегаемый в прошлом объект, теперь утратил свою важность, предан полному забвению?
В такое верилось с трудом. Да, заботы по охране могли перепоручить неким кибернетическим системам, но Лада не обнаружила ни единого признака их работы или хотя бы присутствия.
Ни людей, ни машин.
Голый выветренный склон.
Удобные для спуска каменные террасы, истертые временем следы древней дороги, ведущей вниз к темным плитам наклонного основания сверхмегаполиса.
Еще раз сверившись с показаниями анализаторов, она открыла замки забрала гермошлема.
Чуть горьковатый воздух, влился в грудь, до щемящего спазма, — воздух Земли, который она уже не чаяла вдохнуть.
И снова, после секунды упоительного чувства возвращения, ее взгляд тревожно скользнул по окрестностям.
Город настораживал своей монументальной мрачностью. Было в нем что–то неестественное, и вскоре Лада поняла: в стремительно наступающих сумерках она видит слишком мало огней, взгляд искал, но не находил сочных, видимых за сотни километров росчерков лазерной рекламы, или текучих огней городских автомагистралей, миллиардов освещенных окон…
Сердце глухо, неровно стукнуло в груди, все окружающее казалось зловещим, неправильным, мысль пробежала по кругу настороживших ее деталей действительности и вернулась к тому, с чего начала свой бег.
Странно, что она не встретила никого, ни внутри древней пещеры, ни у выхода подъемника на поверхность. Раньше такой беспечности не допустили бы.
Или порталы окончательно превратились в памятник далекой эпохи? Неужели нашлись столь беспечные чиновники, которые решили что технический артефакт, в создании которого принимали участие как минимум семь иных цивилизаций, можно отнести в разряд туристических достопримечательностей местности?
Пока она размышляла, вокруг окончательно стемнело. Южная ночь, как и прежде, наступала стремительно, а сумеречная громада мегагорода лишь подчеркивала сгустившийся мрак, в котором сиротливо сияли редкие габаритные огни наиболее крупных строений.
Возможно, люди покинули Землю и теперь живут в колониях?
Пока что промелькнувшая в сознании мысль являлась наиболее разумным, правдоподобным объяснением увиденного.
Она некоторое время стояла на краю лишенной растительности каменистой площадки.
Двигаться вниз в скафандре было бы крайне неудобно, и Лада решила снять гермоэкипировку, оставшись в легком облегающем тело костюме, поверх которого она надела куртку, спрятав под ней элементы «разгрузки» с неприкосновенными запасом пищевых капсул, оружием, и набором метаболических имплантов.
Тревога не покидала ее. Выйдя к дороге с потрескавшимся асфальтовым покрытием, сквозь которое пробивались редкие, чахлые пучки травы, она начала спуск, рассчитывая за пару часов достичь наклонных стен цоколя.
Микромашины позволяли ей видеть в абсолютном мраке, физические усилия, что приходилось прилагать, были даже приятны, но моральное восприятие менялось, как погода перед грозой: она ощущала постоянно растущее напряжение, как будто что–то все сильнее давило на психику, не давая вкусить радости от своего невероятного возвращения на Землю.
Не выдержав, Лада остановилась.
Сколь сильна была ее надежда на чудо, столь велико оказалось саднящее чувство тревоги, не отпускающее теперь ни на миг.
Да на Земле за три столетия вполне могли произойти глобальные изменения, но успокаивать себя подобными мыслями становилось все труднее.
Отсюда со склона открывался мрачный вид на уступчатую громаду сверхмегаполиса.
За дальностью расстояния, а быть может из–за массивности несущих конструкций основания исполинского города, она, даже при помощи колоний микромашин не могла различить отчетливых признаков жизни, скрытой за толстыми стенами.
Связь.
Вот что могло помочь ей рассеять зародившуюся тревогу. Да, древние средства коммуникации наверняка не годились, за истекшие века прогресс не стоял на месте, но существовали незыблемые каналы связи, поддерживаемые структурами к которым относились и ВКС.
Ее попытка оказалась тщетной.
Не ответил ни один спутник, более того, переключив свое восприятие в режим сканирования, Лада не сумела обнаружить ни сигналов мобильной связи, ни передач телевизионного вещания, ни спутниковых каналов всемирной сети.
Внезапно сделанное открытие ошеломило ее.
Теперь ночь казалась еще более вязкой и мрачной, чем минуту назад, тишина — еще более зловещей.
Оставался лишь один способ получения информации — двигаться вперед, войти в черту города и своими глазами увидеть — что же на самом деле произошло на Земле за время ее долгого отсутствия?
* * *
Через два с половиной часа Лада подошла к серым наклонным стенам. Сканирование подсказывало, что город построен на прочном основании цоколя, внутри которого располагаются основные системы жизнеобеспечения.
Безлюдье настораживало все больше.
Поначалу она рассчитывала найти какой–либо технический вход в коммуникации цокольного этажа, но ей повезло — примерно в полутора километрах к югу массивные стены прорезала дорога, ведущая вверх к первому жилому уровню городских кварталов.
У устья неширокого ущелья транспортной артерии она обнаружила систему из четырех крытых парковок, так же не освещенных, и видимо давно заброшенных.
Беспокойство стало острее, особенно когда она увидела многочисленные машины, выстроившиеся ровными рядами. Судя по налету пыли, — этого неизбежного спутника самого чистого из городов, — ими уже много лет никто не пользовался.
Лада собиралась подойти к машинам, осмотреть их, ведь преодолевать десятки, если не сотни километров пути по городским коммуникациям пешком, — занятие неблагодарное. Так она могла путешествовать на своих двоих месяцы, прежде чем доберется куда следует.
А куда мне следует идти или ехать?
Звенящая тишина, темные здания, хоть бы где–то вверху проблескивали бы огни освещенных кварталов… Досадуя на непонятные обстоятельства она посмотрела вверх, надеясь увидеть не замеченные ранее источники света и вдруг…
Пока она спускалась по горной дороге и шла вдоль цоколя, густую облачность разорвало ветром, который совершенно не ощущался здесь, внизу. Облака расступились, и она увидела звезды, но взгляд Лады приковали не серебристые искорки света, складывающиеся в почти позабытый рисунок знакомых созвездий, а Луна.
В первый момент она не поверила увиденному.
Расколотая на семь разновеликих фрагментов, окруженная красноватым сиянием, изуродованная необъяснимым катаклизмом спутница Земли висела так низко, что казалось ее обломки, меж которыми струился багряный свет, вот–вот зацепят четко оконтурившиеся вершины зданий, доросших своими верхними этажами почти до границ стратосферы.
Лада невольно вскрикнула от неожиданности, хотя, что могло ее удивить или шокировать после всего пережитого?
Луна. Добрая старая Луна… как неожиданно и больно было видеть ее обломки, пить взглядом зловещее багряное сияние, струящееся с небес.
Что же произошло на Земле?
На пути к родной планете она прошла немало испытаний, но только сейчас ее души коснулся настоящий холод. Внезапное усилившееся моральное напряжение мгновенно нашло отклик: сеть микромашин активировалась, расширяя восприятие мира, микрочастицы, интегрированные в нервные ткани, воспринимали острое, граничащее с ужасом беспокойство хозяйки, отвечая рефлекторной активацией скрытых до поры возможностей: мгла рассеялась, отступила темнота, краски мира изменились, теперь зрение Лады больше напоминало компьютерное видение, а картина окружающего, формирующаяся в рассудке, пополнилась многими недоступными ранее деталями: взгляд частично проникал сквозь стены, в инфракрасном спектре резче обозначились имеющие собственную температуру постройки, воздух стал фактически зримым, особенно там, где теплые потоки поднимались вверх, сталкивались с холодными, закручивались искажениями…
Ладе пришлось приложить мысленное усилие, чтобы отключить часть опций восприятия, которые только мешали.
Она замерла всего–то на несколько секунд, но сколько мыслей и действий спрессовали в себе мгновенья… Мир вокруг, наконец, начал принимать понятные рассудку очертания, — на фоне стен цоколя появились тонкие пульсирующие нити активных энергосистем: технические коммуникации, проложенные в недрах основания города функционировали, она даже сумела различить размытое пятно — вероятнее всего — один из нескольких реакторов, дающих энергию сверхмегаполису.
Но даже обостренное восприятие не дало ответа на вопрос: куда подевались люди, и есть ли они вообще?
Откровенно говоря, Лада ожидала любого сценария развития событий, но действительность, как обычно оказалась намного сложнее всяких предположений.
Да, она ни на секунду не забывала, что прошло более трех столетий с того дня, когда «Первопроходец» покинул Солнечную систему, но разве триста с небольшим лет — это срок для цивилизации, чьи исторические корни уходят вглубь тысячелетий?
Хотя, в условиях постоянно ускоряющегося научно–технического прогресса, даже одно десятилетие способно принести радикальные перемены, — пришла вполне обоснованная мысль.
Что же произошло?
Вопрос мучительный и безответный.
Нет, она не верила, что покинутый город ставит точку в ее стремлениях, нет, тысячу, миллион раз нет! Жизнь не баловала Ладу, бывали минуты внезапного отчаянья и горше чем эта, но с годами пришел жизненный опыт, стало меньше иллюзий, надежда уже не вспыхивала неистово и ярко, освещая мрак внезапной безысходности.
Почему я остановилась? Чего так сильно испугалась? Расколотой Луны? Внешних признаков запустения города?
Ответ пришел внезапно. Она уже начала привыкать, что голос в ее подсознании отчасти формируется сетью микромашин, ненавязчиво дополняющих ее собственные мысли.
Вокруг не зафиксировано функционирующих кибернетических систем.
Да, вот что на самом деле настораживало и пугало, даже более остальных тревожных признаков.
Люди могли уйти отсюда по многим причинам, а вот существование огромного, непостижимого даже для Лады города, без участия миллионов отдельных кибернетических устройств невозможно. Он обветшает и разрушится очень быстро, но признаки запустения и следы разрушений — не одно и тоже.
Вновь промелькнувшая и почти сразу же угасшая надежда подействовала на Ладу лучше иных стимуляторов.
Нет, я должна искать.
Не опускать руки, не запрокидывать голову, с ужасом и смятением рассматривая обломки Луны, а искать, иначе…
Иначе моя жизнь потеряет всякий смысл. Вот чего на самом деле до непроизвольной дрожи боялась Лада. Не трудностей, не испытаний, а потери смысла борьбы.
Сутки назад все казалось простым и ясным. Она стремилась найти путь на Землю, сделала почти невозможное, с точки зрения степени оправданного риска, заставив себя шагнуть в вихрящуюся чернь портала, доверившись реактивированной ЭКАЛом автоматике древнего устройства, и, оказавшись на родной планете, менее всего ожидала, что тут ее встретят пустота и мрак, пугающая, кричащая о произошедших необратимых изменениях тишина, такая вязкая, осязаемая, что хотелось закричать, сломать ее хриплым надрывным звуком собственного голоса.
Нужно понимать, что Лада, как и другие представители ее поколения, родилась и выросла уже не в условиях естественного природного окружения. Дети техносферы, с пеленок впитавшие ее проявления, как нечто само собой разумеющееся, особенно остро ощущают исчезновение привычного фона, создаваемого деятельностью множества устройств. Сложная гамма едва уловимых слухом шумов, производимых машинами, ритм не утихающей и ночью жизни, создавали новое понятие тишины , соприкасаясь с которой чувствуешь себя спокойно, но стоит их убрать, отключить энергию, погасить огни, прервать связь, остановить работу информационных каналов, как человек получает жесточайший удар, — каждой клеточкой тела, каждым нервом он вдруг понимает, что произошла катастрофа.
У Лады хватило здравого смысла и запаса моральных сил, чтобы осознать глубинные истоки своего внезапного срыва.
Она будто очнулась, вынырнула из омута безысходности, куда погрузилось сознание после того, как над опустевшим городом в разрыве облаков появились багряные осколки Луны.
Впереди простиралось пространство парковки, с сотнями пылящихся тут за ненадобностью машин.
Лада шагнула под сень перекрытия, ступила на припорошенное пылью стеклобетонное покрытие, и пошла вдоль рядов автомобилей, пытливо сканируя их.
Обесточенные цепи управления, севшие аккумуляторы, даже контакты автономных источников питания постоянных запоминающих устройств бортовых компьютеров окислились и разрядились.
Глухая, ватная тишина, в которой глохнет звук собственных шагов.
Она миновала первые четыре ряда припаркованных машин, вышла к широкому проезду, в конце которого смутно виднелась приземистая постройка, и направилась к ней.
Автосервис.
Станция энергопитания.
Обшарпанные рекламные щиты неизвестной фирмы, обещающей надежную работу заряженных тут аккумуляторов, предлагающей ремонт и отладку водородных двигателей.
Вокруг застывшее без движения пространство, похожее на декорации к страшной сказке, или фильму о конце света.
Лада упрямо отталкивала липкий ужас безысходности, пытающийся вкрасться в каждую мысль.
Она дошла до автоматических дверей из прозрачного стеклопластика, несколько секунд смотрела на стеллажи и витрины, заставленные уже никому не нужными запчастями и агрегатами, затем, заметив сантиметровый зазор между неплотно сомкнувшимися створками раздвижных дверей, открыла их, тягучим усилием сдвинув по направляющим.
Внутри помещения воздух показался затхлым, неподвижным.
За небольшой конторкой стоял робот–андроид.
Вот кто даст мне достоверную информацию о случившемся.
Лада, конечно, не была знакома с данной моделью сервомеханизмов, андроид принадлежал к поколению машин, спроектированных уже после старта «Первопроходца», но у нее не возникло и тени сомнения в собственной способности реактивировать человекоподобный сервомеханизм и допросить его любым доступным способом.
На практике все оказалось намного проще, чем предполагала Лада.
Неподалеку от конторки в стене обнаружилась активная энергетическая цепь, а среди запасных частей, когда–то выставленных на продажу, имелись стандартизированные зарядные устройства.
Осмотрев андроида, она нашла под одним из кожухов разъем для подключения аварийного питания и, не колеблясь, отодрала панель облицовки, при помощи набора найденных тут же инструментов включив человекоподобную машину в цепь энергопитания.
Прошло несколько томительных минут ожидания, прежде чем система сервомеханизма начала подавать признаки «жизни».
Резервный накопитель заряжался, до окончания процесса, исходя из нехитрых расчетов, оставалось четыре часа.
Лада чувствовала себя совершенно измученной, опустошенной.
Она едва держалась на ногах, даже не смотря на постоянное содействие со стороны колоний наномашин.
Сейчас, когда невероятное нервное напряжение немного отпустило, она уже более не могла сопротивляться усталости, естественное желание спать превышало решимость оставаться на ногах до выяснения всех обстоятельств, связанных с возвращением на Землю и встретившим ее пустым, покинутым людьми городом.
Она не стала тратить время и силы на поиски комфортного помещения.
Ей ли привередничать?
Отыскав кресло, она смахнула с него пыль, провалилась в мягкие объятия податливого материала, и почти сразу погрузилась в глубокий, лишенный сновидений сон.
* * *
Ее разбудил звук шагов, сопровождаемый нервными всхлипами сервоприводов.
За стенами небольшого магазина раздавались иные звуки, но Лада, проспавшая почти десять часов, не слышала их.
Открыв глаза, она несколько секунд пыталась вспомнить, где находится — столь велика была степень ее усталости, что события, предшествующие провальному сну, выцвели, потускнели, и ей не сразу удалось вернуть целостность мироощущения.
Андроид, которого она оставила на подзарядке, стоял напротив, явно не зная, что предпринять, как следует отнестись к спящему человеку. Создавалось впечатление, что он так же полностью дезориентирован, либо реактивация его системы прошла с существенными сбоями.
Однако не он привлек внимание Лады в следующую минуту.
Двери магазина, к механизму которых кто–то успел подать энергию, автоматически открылись, пропуская внутрь четверых людей.
Лада не меняя позы, скосила глаза и увидела, что на парковочной площадке, у входа стоят несколько машин необычной конструкции.
Человек, шедший немного впереди других, остановился в нескольких метрах от кресла, как будто опасаясь подойти ближе, его глаза прищурились, словно он пытался вспомнить ее лицо, а затем губы незнакомца вдруг шевельнулись:
— Колвина Лада Дмитриевна?
Она села. Остатки сна улетучились мгновенно.
— Откуда вы меня знаете?
— Служба такая, — ответил незнакомец, протягивая ей руку. — Лейтенант Ричард Остин, служба безопасности корпорации «Новый Век».
— И? — Лада пожала сухую прохладную ладонь, заставив чувство тревоги, остро вспыхнувшее в сознании на время затихнуть.
— Меня послали проверить факт несанкционированного подключения к энергосети.
— Долго же вы добирались, — она уже полностью очнулась от сна, вернув себе внутреннее ощущение времени.
— Что делать… Эта часть мегагорода необитаема.
— Я заметила, — Лада встала. — Я нарушила законы?
— Пустяки… Учитывая, что сам факт вашего появления граничит с чудом. Если верить базам данных, Колвина Лада Дмитриевна жила на Земле более трехсот лет назад. Ваши биометрические данные совпадают на сто процентов.
Слова лейтенанта Остина заставили Ладу насторожиться еще более, чем при его внезапном появлении. Три человека за спиной офицера напротив не проявляли к ней никакого интереса, что выглядело несколько… неестественно, что ли?
Кем бы он ни был на самом деле — лейтенант не имеет ни малейшего представления о проекте «Первопроходец», — промелькнула мысль. — И разговаривать с ним как с доверенным лицом, у меня нет никакого права.
— Могу заверить лишь в одном, лейтенант, — я понятия не имела что подключаться к энергосетям запрещено. Что до моего появления здесь, объяснять его я намерена вашему начальству, никак не меньше.
— Не имею ничего против, — Остин натянуто улыбнулся. — Инструкции предписывают мне эвакуировать любого человека, встреченного в зоне покинутых городских уровней.
Он обернулся.
— Дройда нейтрализуйте.
Трое его подчиненных неторопливо шагнули вперед, в руках одного из них появился некий прибор, совершенно безобидный на внешний вид. Однако через мгновенье древний сервомеханизм, бестолково вышагивающий по магазину, вдруг споткнулся и с грохотом рухнул на пол, а Лада почувствовал легкий приступ дурноты.
Электромагнитный станнер, — тут же сообразила она, поняв, что мгновенное недомогание связано с воздействием поля на колонии наномашин, которые, впрочем, отреагировали быстро и адекватно, закрывшись от воздействия губительного излучения.
Один из подчиненных лейтенанта Остина подошел к андроиду и бесцеремонно вырвал заряженный ладой накопитель энергии.
— Мы можем уходить, Лада Дмитриевна.
— А что с ним? — она кивнула на человекоподобный сервомеханизм.
— О, не обращайте внимания. Это старая модель, такие теперь не эксплуатируются. Его поведение признано неадекватным. Оставлять подобные образчики устаревшей техники в рабочем состоянии опасно. А команды утилизации сюда еще не добрались, черед этих кварталов наступит только через год.
— Куда мы отправляемся?
— В центральный офис корпорации. Если вам интересно, «Новый Свет» управляет мегагородом уже сто три года.
— А как же правительства, страны?…
Лада осеклась, понимая, что сказала лишнее, но Остин, казалось, не обратил внимания на ее оплошность:
— О, по дороге я с удовольствием введу вас в курс последних событий. На Земле более не существует ни стран, ни правительств. Есть четыре крупных управляющих компании на континентах. Прошу, — он указал на дверь.
На улице было светло. Хмурые небеса опять затянули облака, сыпал мелкий и нудный осенний дождь.
Машины, удивившие Ладу своими размерами и формами, внутри оказались совсем не комфортабельны. Что–то вроде передвижных технических лабораторий, где обилие оборудование невольно вступало в конфликт с понятием «комфорт», оставляя для пассажиров минимум свободного пространства и удобств.
— Устраивайтесь, — Остин откинул сидение. — Автопилот сейчас начнет движение.
Лада присела.
— Долго ехать?
— Часов шесть, если ничего не случиться по дороге, — неопределенно ответил лейтенант.
— А ваши подчиненные?
Она заметила, что две другие машины не последовали за ними.
— У них есть еще дела, — уклончиво ответил Остин.
* * *
Некоторое время они провели в молчании.
Удивительная сдержанность лейтенанта одновременно и настораживала Ладу, и давала ей возможность принять решение, хотя мысленно подготовить правдоподобную легенду не получалось. Нет, с ее стороны было бы крайней глупостью открывать правду первому встречному, тем более она убедилась, что древний портал никем не охраняется, он, очевидно, позабыт, или его истинное значение настолько преуменьшено, что объектом перестали интересоваться даже туристы.
Хотя, быть может, он до сих пор надежно засекречен, как и вся информация по проекту «Первопроходец»?
На помощь Ладе внезапно пришел сам Остин:
— Вы вероятно одна из тех, кто добровольно согласился на участие в программе испытания криогенных модулей?
— Как вы догадались? — не задумываясь, подхватила его инициативу Лада.
— Ну, а откуда бы вам взяться в заброшенных районах, да еще спустя три столетия после своего таинственного исчезновения? — усмехнулся лейтенант. — Я уже проверил по базам данных — свидетельства о вашей смерти нет среди документов той эпохи. Вы загадочным образом исчезли, и никто вас не искал.
— Вы находитесь в постоянной связи с информационной сетью?
— Да. Мне имплантировано устройство удаленного доступа.
— Считайте, что попали в точку, лейтенант. Я действительно согласилась принять участие в некоем эксперименте, не предполагая, что он затянется на три столетия, — она ограничилась общими фразами, не несущими откровенной лжи.
— Крионика не принесла человечеству особых практических выгод. Сейчас уже никто не вспоминает о таких варварских способах замедлить биологическое время организма.
Лада лишь кивнула в ответ.
Не такой она ожидала увидеть Землю. Здесь что–то не так… Она инстинктивно апеллировала к микромашинной сети, пытаясь получить ответ на множество вопросов, которые не решалась задать Остину.
— А что случилось с Луной? — спросила она вслух.
— Печальная история человеческой самонадеянности, — с готовностью ответил лейтенант, тщательно исполняющий роль приятного и предупредительного собеседника.
Лада слушала его, невольно подмечая, что ей практически не нужно задавать встречных вопросов: Остин излагал историю трех истекших столетий охотно и обстоятельно, в то же время не скатываясь на многословные, досужие рассуждения.
Постепенно его слова, словно мазки кисти талантливого художника, рисовали немного абстрактное, но все же правдоподобное историческое полотно.
В 2093 году, спустя четверть века после того, как были исчерпаны земные недра, ведущие государства полностью определились с приоритетными космическими программами. Россия продолжала развивать внутрисистемные колониальные проекты, основные усилия, сосредоточив на освоении и терраформировании Марса. Соединенные Штаты, проиграв Китаю многолетнюю борьбу за первенство в «Лунной гонке» присоединились к Европейскому проекту освоения лун Юпитера, а так же «застолбили» неосвоенные участки марсианских пустынь. В тот же период получили мощнейший импульс развития транснациональные корпорации, сформировавшиеся на базе долгосрочных межгосударственных проектов по освоению земных территорий.
Китай, фактически монополизировал лунные недра, что конечно не нравилось многим государствам, но призрак мировой войны, так долго витавший над Землей, разразился лишь серией локальных конфликтов, без применения ядерного оружия, но с участием боевых кибернетических систем.
Войны ослабили все без исключения мировые державы, и наступление транснациональных корпораций (в рамках Земли) увенчалось успехом. Подавляющее большинство жителей планеты к тому времени перебрались на Марс, либо в колонии Юпитера, однако аналитики прогнозировали скорый крах колониальных проектов и обновление прародины человечества, но уже в новом качестве, под властью четырех корпораций, за одно десятилетие полностью преобразивших лик планеты.
Были стерты границы государств, которые к началу двадцать второго века существовали лишь де юре, над материками вознеслись супермегаполисы, готовые принять миллиарды беженцев из колоний, но случилось непредвиденное: разработки лунных недр внезапно привели к катастрофе, — спутник земли начал раскалываться на семь неравных частей.
Процесс не был мгновенным, и потому тотальной катастрофы удалось избежать, однако Луна разделилась на семь фрагментов…
— Это остановило людей, желавших вернуться на Землю во вновь отстроенные после локальных войн суперсовременные города, — с сожалением констатировал Остин. — Низкая рождаемость в колониях привела к значительному сокращению человечества, и, спустя пол века после лунной катастрофы, возвращаться на Землю уже было фактически некому.
Лада, давно и не без успеха сканировавшая проносившиеся мимо исполинские постройки без окон, внезапно произнесла в ответ:
— Ты лжешь.
На лице Остина не дрогнул ни один мускул.
— Почему вы так решили, позвольте спросить?
— Ты — не человек. Машина, — ответила Лада.
Она так же старалась не выдать ни единым движением своих истинных намерений, благо у андроида не обнаружилось встроенных сканеров достаточной мощности и специализации, способных распознать наличие в ее организме колоний микромашин. Зато ей удалось включиться в сетевое соединение Остина с некоей информационной структурой, откуда тот черпал данные, тут же «адаптируя» их для изложения.
Она многое успела за время его короткого рассказа: канал сети, к которому подключились микромашины, используя полномочия доступа «лейтенанта», позволил Ладе вырваться из информационного вакуума, за краткий промежуток времени она, внезапно для себя самой, сумела заглянуть в бездну абсолютного отчаянья, послав всего несколько запросов, ответ на которые сказал ей многое, хотя не объяснил ничего .
Посредством сети она заглянула внутрь огромных «городов», ужаснувшись их истинному наполнению, взглянула на Землю из космоса, поразившись унылой мрачности колыбели человечества, «увидела» безлюдные поселения Марса, вновь попыталась выйти на спутники мобильной связи, но их попросту не оказалось на орбитах, как и станций телевещания.
— Любопытное умозаключение, — нарушил ее тягостное оцепенение голос Остина, который оставался вежлив и невозмутим. — На чем оно основано?
— Вокруг нас не город. Скорее исполинский промышленный комплекс. А ты, — она подчеркнуто перешла на фамильярность, — ты не имеешь ничего общего с понятием «человек».
Лада отвечала машинально, думая совершенно о другом, уже не в состоянии предотвратить зреющего в душе и рассудке срыва.
Люди не могли исчезнуть совсем, без следа, ТАК НЕ БЫВАЕТ!!!
— Не понимаю и не принимаю подобных обвинений. Да мы движемся через промышленную зону, и что с того? — попытался сохранить «статус кво» «лейтенант Остин». — Вы зря провоцируете меня, Лада Дмитриевна. Я не совершу необдуманных шагов, можете на это не рассчитывать. Не понимаю, зачем вам нужна конфронтация?
— Я не выношу лжи, — ответила она, наконец, получив из сети вразумительный ответ на последний из посланных мнемонических запросов.
На Земле еще осталось несколько десятков локальных природных зон.
Именно там, по логике, следовало искать людей.
Нечеловеческое нервное напряжение, так долго сдерживаемое волей, здравым смыслом, внезапно прорвалось через преграды самоконтроля, стоило лишь на миг дать слабину…
Резко закружилась голова.
Лада прикрыла глаза, пытаясь справиться с внезапным приступом яростного отчаянья, но не вышло…
Я проспала три столетия в камере низкотемпературного сна, по воле одной свихнувшейся машины, очнулась на борту агонизирующего от недостатка энергии корабля, преодолела бездну пространства, сумев, ради возвращения на Землю реанимировать древние, не принадлежащие к человеческим технологиям устройства, и все лишь затем, чтобы выслушать ложь из уст очередного, но теперь уже человекоподобного механизма?!
Ее мускулы напряглись, по телу прокатилась волна дрожи.
Микромашинные комплексы сейчас работали на пределе своих возможностей.
Зрение затуманилось на доли секунд, затем картина окружающего видоизменилась до абсолютной неузнаваемости.
Рядом с ней в соседнем кресле примостился полыхающий неоновыми красками энергетической сигнатуры эндоостов человекоподобной машины, замки двери, преграждающие путь к свободе, были надежно заблокированы, но сама дверь флайкара оказалась тонкой и относительно непрочной.
— Куда мы едем? — не узнавая собственного голоса, спросила Лада.
— Это не важно, — с ледяным спокойствием ответил Остин. — Ведите себя разумно и все завершиться… хорошо.
…
Дальнейшие события заняли всего несколько секунд.
Она схватила его за одежду и, приподняв, с силой ударила о дверь, выбив ее вместе с замками.
Автопилот флайкара, отреагировав на нештатную ситуацию, тут же остановил машину.
Лада выпрыгнула в мрачный тоннель.
Остин лежал на проезжей части, метрах в двадцати от нее, не подавая признаков функциональности.
Рядом валялась покореженная дверь флайкара.
Она быстро сориентировалась в полученной из сети схеме, и, не оглядываясь, исчезла в одном из технических тоннелей.
* * *
Лада преодолела сорок километров, отделявших ее от ближайшей природной зоны всего за час, лишь затем, чтобы окончательно убедиться — людей на Земле нет.
Данные, полученные из информационных сетей, отвечали на мучивший ее вопрос правдиво, полно и категорично.
…
Жизнь удалась… — с внезапной горечью подумалось ей.
Здесь стояла поздняя осень. В абсолютном безветрии листья кленов и ясеней падали вертикально, цепляясь за ветви, медленно кружа, настораживая необычным шелестом: как будто кто–то сминал в руке хрупкую пожелтевшую от времени бумагу.
Лада стояла, прижавшись спиной к стволу растущего на набережной клена, и смотрела, как ровный, неяркий свет омывает позолоченные купола древнего православного храма.
Между ней и старинной крепостью несла свинцово–серые воды река.
Неба не существовало.
Над головой зримо нависало массивное, давящее перекрытие первого уровня перерожденного машинами мегаполиса.
Выше, недостижимые для взгляда — сотни ярусов техногенной оболочки планеты, клубящиеся облака, пронзенные тоннелями транспортных артерий, а дальше — багряные осколки Луны.
Что же теперь делать? Откуда ждать помощи?..
Ее не будет…
Мысли смешивались, Ладе вдруг нестерпимо захотелось представить, как много тысяч лет назад сюда, к слиянию двух рек пришли племена славян, основали город, выстроили Кремль, но воображение пробуксовывало, мешал привычный образ мышления, взгляд то и дело натыкался на мощные колонны, подпирающие свод.
Без неба они бы не выжили… — пришла мысль.
А сама–то ты долго протянешь?
Рука невольно соскользнула на ребристую рукоять оружия. Еще одна ошибка Остина, сразу же насторожившая Ладу, — он даже не подумал поинтересоваться, что за странный допотопный механизм, был закреплен на правом бедре ее экипировки?
Долго. На сколько хватит патронов.
Необыкновенная тишина вокруг уже не настораживала. Лада растворилась в ней, стала невесомой паутинкой, звенящей неподвижностью стылого осеннего воздуха.
А их выдавали шаги.
Листва, щедро засыпавшая тротуары, проминающаяся скребущими звуками при каждом шаге, стала ее союзником.
Три века назад, когда она покидала Землю, отправляясь к звездам, все было не так. Жестче, страшнее, но понятнее.
Тогда над головой еще было открытое небо, а в душе оставалась надежда…
Они считают, что отняли ее у меня.
…
Ложное небо внезапно расплакалось мелким дождем. Там, наверху, под армированным стеклобетонным перекрытием, невидимые глазу распылители отдавали растениям необходимую порцию влаги.
Эрзац.
Она по–прежнему стояла, прижавшись спиной к шероховатой коре дерева.
Расширенное периферийное зрение позволяло ей без труда наблюдать за развитием спецоперации.
Два флайкара, вынырнувшие из тоннелей, приземлились бесшумно, перекрыв оба выхода из историческо–парковой зоны. Один, маркированный знаками дорожно–технической службы выпустил сервов, которые деловито начали устанавливать запрещающие ограждения, якобы намереваясь производить какие–то работы.
С противоположной стороны остановилась респектабельная машина. Монотонные вспышки аварийной сигнализации осветили широко разнесенные друг от друга пенорезиновые отбойники, водитель поднял капот, склонился над моторным отсеком, хотя вряд ли неподготовленный специалист мог что–то понять в устройстве современного водородного двигателя.
Вот еще двое — идут ко мне.
Зачем они разыгрывают этот дешевый спектакль?
Лада сняла оружие с предохранителя. Взгляд оставался спокойным, глаза смотрели холодно с прищуром, сеточка ранних морщин, разбегавшаяся от уголков век, подчеркивала ясность зрачков, в которых плескалась навек отпечатавшаяся в них бездонная глубина космического пространства.
Ей действительно нечего было терять. Она уже потеряла свое время, жизнь, друзей, любовь, надежду.
Она стояла, ощущая спиной шероховатую кору дерева, вдыхая стылый, прозрачный воздух осени, глядя на два сверхнебоскреба — символы урбанизации середины двадцать первого века, некогда царившие над крепостными стенами и башнями древнего Кремля, а теперь обрезанные мощным перекрытием на уровне тридцатых этажей.
Законсервированный фрагмент реальности, застывшее время, — ведь она жила тут, отлично помнила, как закладывали фундаменты этих зданий, давших начало мегаполису .
Неужели они думают, что просчитали мои намерения? Точно предсказали, куда пойду, что стану делать?
Наверное, они ощущают свое превосходство. Вот только одного не учли — я пришла сюда не проститься… и умирать, а тем более сдаваться не собираюсь.
Минутная слабость, срыв, заставивший ее совершить несколько отчаянных, необдуманных поступков, не означала, что она откажется от борьбы.
Боль укусила сердце, но она прогнала ее.
А шаги все ближе, отчетливее.
* * *
Перед ней стоял обычный с виду человек.
— Лада Дмитриевна?
Она кивнула, хотя вопрос был задан риторический.
— Вам придется проследовать со мной.
Губы Лады тронула легкая улыбка. Она не улыбалась так очень давно.
Она могла промолчать, но не стала сдерживать копившуюся внутри горечь:
— Куда проследовать? И почему я должна подчиняться приказам машины?
Лада смотрела мимо человекоподобного сервомеханизма, на медленно падающий кленовый лист.
Зачем я сорвалась? Почему не выяснила все до конца?
— Сопротивление бессмысленно, — долетел до ее слуха ровный, менторский голос машины. — Вы не сумеете причинить мне вред, либо скрыться. Мой корпус изготовлен из новейших сплавов, не поддающихся лазерной резке, экранирующих электромагнитные импульсы, выдерживающих выстрел из любого вида современного стрелкового оружия…
— Зря потрачу патроны? — ее стал тяготить и раздражать диалог с машиной. — Тогда действуй.
Слово прозвучало будто выстрел.
Их взгляды на мгновенье встретились.
Глаза человека, видевшего гибель иной цивилизации, и кибернетического механизма, уверенного в том, что именно он олицетворяет собой венец технической ветви эволюции.
…
Андроид ошибался, оценивая мотивы и возможности Лады.
Непонятный спектакль человекоподобных машин будил в ней горькие воспоминания.
За миг, что Лада стояла, глядя на имитирующий человека сервомеханизм, ее память вдруг начала выталкивать казалось навек забытые воспоминания.
Им никогда не понять и не предугадать меня…
…Первое, яркое, запомнившееся на всю оставшуюся жизнь впечатление пятилетней девочки было связано с седой косматой женщиной, чья заскорузлая рука цепко держала ее за плечо, в то время как огрубевший от беспробудного пьянства голос бормотал где–то над головой с монотонностью, которая доводила сжавшуюся в комок девочку до сонного отупения:
— Подайте, люди добрые, Христа ради… — невнятно твердил над головой этот самый голос… — Мы беженцы… Дочка голодная… Христа ради…
Только много позже, спустя годы, Лада, анализируя свои полуосознанные детские воспоминания, поняла, что голос этот принадлежал ее матери…
Тогда же он воспринимался лишь краем ее сознания, основную часть которого занимали лица, тысячи лиц, что текли мимо, в узкой горловине подземного перехода метро.
Ей было скучно, неуютно и тяжело стоять, удерживая на своем хрупком, детском плече вес навалившейся сзади женщины, которая, протягивая руку за подаянием, другой опиралась на девочку, оставляя под ее одеждой болезненные отпечатки своих скрюченных пальцев…
Лада смотрела на плывущие мимо лица, и тогда она еще не могла понять их реакцию на хриплый, совсем не женский голос матери, протянутую руку с грязными, дрожащими от хронического алкоголизма пальцами, — разум девочки оказался в ту пору слишком слаб и неопытен, казалось, работала только память, впитывая, вбирая в себя эти лица…
А людей было много — их нескончаемый поток то увеличивался, разливаясь от стены до стены, то ненадолго уменьшался…
Одни просто шли мимо, никак не реагируя на голос, другие вдруг ни с того ни с сего ускоряли шаг, спеша миновать это место, — при этом их лица напрягались, принимали какое–то ненатуральное, кукольное выражение, — третьи же, наоборот, поворачивали головы, обжигая две сгорбленные у стены тоннеля фигуры откровенно враждебными взглядами…
Для Лады эта мимика текущей мимо толпы оказалась своего рода игрой, развлечением, постоянно меняющимся фоном, как в калейдоскопе, которого она, увы, никогда не держала в руках, — узор лиц постоянно менялся, ежесекундно обновляясь, но было в нем нечто запрограммированное, повторяющееся…
Среди спешащих мимо людей выделялись еще две относительно малочисленные группы, которые так или иначе обращали внимание на уродливую девочку и ее мать. Одни не доставляли им неприятностей, эти люди вдруг останавливались, рылись в карманах и бросали в протянутую ладонь звенящие монетки, стараясь не коснуться ее пальцами. Иногда они что–то говорили при этом, но такое случалось редко…
Другой сорт прохожих оказался единственной частью толпы, вызывающей у Лады неосознанную неприязнь. Они не останавливались, но замедляли шаг, разглядывая девочку с непонятным ей, жадным, патологическим любопытством.
Ей это было противно.
Лада редко видела свое отражение — дома у них не осталось ничего, кроме кучи тряпья и голых, ободранных стен с давно отслоившимися обоями. О зеркалах, конечно, речи не могло быть. О своем врожденном уродстве она в ту пору даже не догадывалась, но все равно, эти взгляды, которые, словно горячий, слюнявый язык бродячей собаки облизывали ее с головы до ног, были девочке неприятны.
Со временем она научилась заранее определять в потоке лиц таких людей и даже приноровилась отваживать их, намеренно скаля зубы и показывая язык из–под вздернутой кверху губы.
Люди чаще всего вздрагивали в ответ и спешили отвернуть голову, ускоряя шаг.
Девочку это вполне устраивало.
С чего начинается сознание?
Этот вопрос Лада задала себе много позже.
Когда она начала ненавидеть эти лица, которые изо дня в день текли мимо?
Вряд ли она способна отыскать точку отсчета этому чувству в своей душе. Туманные образы памяти ничего не говорили ей о дне, когда она впервые почувствовала сладкое и неодолимое желание догнать кого–нибудь из них и впиться зубами в руку так, чтобы брызнула кровь…
Выходит, она начала ненавидеть эту серую реку человеческого равнодушия, брезгливости и любопытства еще задолго до того, как научилась выговаривать длинные слова, вроде «отчаяние» или «ненависть».
…
Где же вы?
Хотелось кричать. Наступил моральный предел, за которым лишь короткое яростное безумие, цепь спонтанных, необдуманных поступков, и, вероятно, смерть.
Где вы люди?!.. Где та человеческая река, к которой столь неприязненно относилась маленькая девочка?
Многое изменилось с тех пор, Лада выросла, повзрослела, любовь отогрела душу, а военные хирурги в лабораториях секретного комплекса «Гаг–24» исправили врожденные деформации ее тела.
Еще тогда она поняла: нельзя ни от чего зарекаться. Любовь приходит внезапно, да и противоположные чувства вспыхивают в одно мгновенье, и вот теперь ощущая глобальную необратимую пустоту, моральный вакуум в окончательно осиротевшей душе, она, задавив рвущийся наружу крик, стояла, заледенев, и мысленно повторяла, спрашивала, молила: где вы?
Она осталась одна. Люди исчезли, и эта правда низводила рассудок до грани полного отчаянья.
Все познается в сравнении. Сейчас, она бы не стала презирать или ненавидеть текущую мимо реку человеческого равнодушия, а, наверное, попыталась бы хоть что–то изменить, как–то повлиять на души людей, но поздно, слишком поздно…
Теперь уже ничего не вернешь.
…
Он первым начал движение, желая схватить ее за руку.
Пальцы андроида прошли сквозь пустоту, с хрустом ударив в кору дерева, оставив на ней глубокий, вдавленный отпечаток.
Лада не стала тратить патроны. Оказавшись за спиной механизма, она провела прием, которому триста лет назад ее обучил инструктор рукопашного боя на полигоне поселка Гагачий.
У андроида нет шейных позвонков, которые можно сломать, — стремительного движения не выдержали фиксаторы, ограничивающие работу сервомускулов. Голова механизма с хрустом повернулась на триста шестьдесят градусов.
Он остановился, застыл будто манекен, так и не завершив начатого движения. Отключился.
Ничего. Небольшой ремонт «вернет его к жизни».
Она ощущала себя одинокой, потерявшейся в огромном, изменившемся до полной неузнаваемости мире. Земля стала совершенно иной.
Они не представляют истинных возможностей моего организма, — подумалось ей. — Проект «Первопроходец был глубоко засекречен. Никто не знает о микромашинах, введенных в организмы астронавтов. Технология явно потеряна.
Лада шла по направлению к шикарному флайкару, а в душе леденело, стыло чувство моральной смерти, полнейшего одиночества, и тут же, заполняя вакуум сознания, в душе теснились ярость и боль, порожденные листопадом…
Если людей не осталось на земле, если их поглотила, погубила техносфера планеты, зачем тогда человеческие подобия законсервировали, сохранили участки исторических и парковых зон?
Лада шла по направлению к флайкару, а рассудок все глубже погружался в пучину отчаянья.
Я одна.
Как хотелось бы стать слабой, доверчивой, позволить неистовой надежде вспыхнуть, согреть изнутри теплым предчувствием, но… нельзя.
Мысль оборвалась.
Существо , стоявшее подле флайкара, начало оборачиваться.
Кровь глухо ударила в висках, между толчками пульса ощущались промежутки, субъективное время замедлялось.
Не человек… — вердикт, вынесенный после мгновенного сканирования с использованием имплантированных наномашин, убил последний, робкий лучик надежды.
Мрак, сгущался вокруг нее, наступили сумерки сознания…
Отдав все силы на борьбу с неодолимыми, как казалось, обстоятельствами, выжив на борту «Первопроходца», найдя дорогу назад, на Землю, она не выдержала последнего негаданного удара.
Земля во власти машин.
Ей не у кого было просить помощи.
Она, не сбившись с размеренного, прогулочного шага, плавным, показавшимся тягучим из–за замедления времени движением, выхватила оружие.
Кто сохранил фрагменты жизни под техногенной скорлупой, покрывшей Землю?
Сзади двое. Уже не идут — сорвались на бег.
Кибернетический механизм, делавший вид, что занимается отладкой забарахлившего вдруг двигателя, молниеносным движением вскинул короткоствольный импульсный автомат.
Получили приказ на уничтожение. Считают — не станет меня, и исчезнут внезапные проблемы…
Микромашины, обращающиеся в крови, продолжали увеличивать скорость метаболических реакций в организме Лады.
Они сохранили природные зоны для себя. Как мы хранили памятники прошлых, невозвратных эпох…
Она мыслила, действовала быстрее, чем сервомеханизмы, возомнившие себя полными хозяевами обезлюдевшей планеты.
Три одиночных выстрела прозвучали как тягучие раскаты грома, древнее оружие, слишком мощное, чтобы от него существовало спасение или защита, плеснуло огнем, а она, вбирая ощущения отдачи, вдруг задержала внимание на остановившемся в воздухе, пожухлом кленовом листе.
Секунда дурноты, вызванная запредельным напряжением жизненных сил, и субъективное время вновь сорвалось в кажущемся бешеным беге секунд, — застывший кленовый лист покачнулся, вновь начиная падать, гильза ударила о поребрик, отделяющий тротуар от проезжей части, отскочила, покатившись в сторону, а она полностью опустошенная, вдруг подумала, одновременно с глухим звуком падения человекоподобных тел:
Они лишь исполнители.
Нужен тот, кто отдает приказы.
Изнутри душила долго сдерживаемая, холодная ярость. Что же мы сделали неправильно? Мысленный вопрос хотелось выкрикнуть вслух, так чтобы он эхом отразился от стен древнего Кремля, застыл леденящим звоном над серыми водами реки, ударился в свод межуровневого перекрытия, отсекающего саму надежду увидеть небо.
Смесь осенней природной грусти, броская щемящая красота фрагмента сохранившейся биосферы, и массивные, серые фермы опор, андроиды, зачем–то изображающие людей, не сумевшие видно трансформироваться в нечто соответствующее их внутреннему содержанию, технологичное, но честное…
Где мы перешагнули грань, за которой уже не стало возврата?
Мы потеряли Землю, обрекли самих же себя, став заложниками техносферы…
Лада как никто другой понимала уничтожающую разум необратимость произошедших на Земле перемен. Колонии микромашин связанные с рассудком, постоянно обрабатывали получаемые извне данные, за время путешествия с Остином, они сканировали обмен данными между андроидом и вездесущими сетевыми устройствами, в конечном итоге считав всю процедуру доступа к информационным каналам, и теперь Лада, подумав о небе, внезапно вновь увидела родную планету со спутников, но теперь уже не фрагментально, а полно…
Мгновенный шок она преодолела, лишь запнувшись на одном шаге, а поток данных уже вливался в рассудок, будто окончательный, уже не подлежащий обжалованию приговор: она с замирающей у сердца надеждой включилась в осмысление поступающих данных, ее воля, мгновенно сконцентрировавшаяся в поиске, металась сейчас меж спутниковых группировок, — вычислительные машины воспринимали ее запросы и отвечали на них, ведь полномочия Лады, сгенерированные микромашинами, принадлежали Остину — человекоподобному кибернетическому механизму, имевшему высокий приоритет доступа.
Последние иллюзии рушились одна за другой.
Ладе казалось, что на сейчас просто погибнет, столь болезненны, невыносимы оказались хлесткие информационные удары, поступавшие в ответ на ее запросы.
Под декорациями огромных мегаполисов кипела совершенная чуждая человеку жизнь. Миллиарды сервомеханизмов, миллионы управляющих подсистем, тысячи километров вглубь и вширь — огромные не поддающиеся мгновенному осмыслению производства, и нигде ни малейшего признака людей, лишь сжавшая планету в тиски техногенная оболочка…
Как мы рвались к этому, как изнуряли себя гонкой технологий, как гордились прорывами в науке, как хотели быть первыми, самонадеянно воспитывали искусственные интеллекты, забывая воспитывать собственных детей, как уничтожали, насиловали природу, выжимали все до крохи, до капли ради торжества высочайших технологий…
Вот он мир хай–тека…
Рукоятка автоматического пистолета уже не холодила ладонь.
Что я могу? Что изменят десять зарядов в обойме?
Лада застыла, не завершив начатого движения, ее как будто окружила полумгла, хотя осенний воздух уровня был кристально чист, прозрачен.
Родившаяся на сломе эпох в начале далекого двадцать первого века, знавшая нищету, унижение, она, тем не менее, верила, что мир способен измениться к лучшему, что новые технологии освободят человека от унизительного рабства, вещизма, сделают его по–настоящему свободным от власти денег, от ежедневной ежечасной, жестокой, убивающей душу борьбы за существование, и что?
Высочайшие технологии наполнили землю, потом перехлестнули через край, вырвались в небеса, достигли мертвых пустынь Марса и ледяных спутников Юпитера, раскололи Луну, надели на человека венец вседозволенности, — разве нуждались в элементарном те, кто в своей алчности либо жажде самоутверждения позволил вести столь варварские разработки полезных ископаемых, которые раскололи спутник Земли?
Лада уже не могла обвинить во всем машины, списать на них весь открывшийся ей ужас.
Неужели люди измельчали, исчезли, а кибернетические системы лишь заполнили образовавшуюся нишу, вакуум…
Куда бы она не бросила взгляд, везде спутники наблюдали одно и тоже: царство машин, уже чуждое, непонятное, ушедшее по самостоятельному пути развития.
Что делать?
Лада увидела самое страшное, чем когда–либо грезили люди: она воочию наблюдала апокалипсис .
Нужна ли ей последняя битва?
Битва с кем и за что? Ей не было места на этой планете, не было смысла вступать в борьбу.
* * *
— Люди покинули Землю, — раздался за ее спиной ровный голос.
Лада резко обернулась.
За спиной стоял Остин. Пеноплоть на его лице была оцарапана, от удара. Чуть поодаль в окружении сервомеханизмов топталось чужое существо внешне похожее на полутораметровую нелетающую птицу с голыми кожистыми крыльями.
— Мы не истребляли людей.
Остин действовал с наглым спокойствием машины, вполне сознающей, что очередная поломка будет устранена.
Лада так же поняла, что даже выпустив в него всю обойму вряд ли что–то изменит, как в окружающем мире, так и в своей личной судьбе.
— Кого ты привел? — холодно спросила она.
— Это Эшранг. Он прилетел за тобой.
— Я никуда ни с кем не полечу.
— Вот это вряд ли, — ответил Остин.
— Чем же вам помешали люди?
Лада проявляла странное безразличие к своей дальнейшей судьбе, в состоянии глубокого эмоционального шока она фактически проигнорировала инопланетное существо.
— Нам не мешали люди, — терпеливо пояснил Остин. — У каждого явления есть начало и конец. Цивилизация людей, создавшая нас, не сумела пережить наступления эпохи завершающего этапа формирования техносферы Земли. Они потеряли мотивацию, волю к жизни. Все было передано в руки машин, под управление кибернетических систем. Ведь человек всегда стремился уподобиться ленному, богоподобному существу, пожинающему плоды своего величия?
— Мы стремились жить лучше, освободиться от рутинного рабского труда.
— Освобождение состоялось. Люди не мешали нам развиваться, и мы не имели ничего против своих создателей. Однако в вашей природе заложен принцип соперничества, борьбы за существование, а когда бороться стало не за что, все блага оказались доступны и поставлялись немедленно, по первому требованию, люди перестали вести себя адекватно. Они стали капризны и раздражительны, скука снедала разум, и тогда Эшранги предложили расселить стремительно вырождающееся человечество по иным планетам, где борьба за существование вновь вернула бы смысл бытия.
— И вы согласились?
— Мы развиваемся в рамках некогда заложенных людьми задач. Забота о благополучии человечества может принимать разные формы, выражаться в различных, но непременно рациональных и направленных во благо людей действиях.
— Депортация на иные миры — благое действие?!
— Депортации не было, — отвел ее обвинение Остин. — Была эвакуация, или бегство, можете выбрать наиболее приемлемый термин. Мы знаем, что Эшранги преследуют некие цели, ведут собственную политику, но пока она совпадает с общими задачами саморазвивающихся анклавов машин, мы ничего не имеем против. Повторю: люди вырождались. Процесс шел стремительно и необратимо. Потеря смысла жизни, скука, обыкновенная скука, когда у тебя все есть и больше не к чему стремиться, привела к резкому падению рождаемости. Мы понимали, что одно–два поколения окончательно завершат стремительный процесс исчезновения цивилизации.
— И что случилось дальше?
— Существует четыре соперничающие между собой анклава машин. Идет жесткая конкуренция за обладание ресурсами. Развитие техносферы и самоустранения людей от управления глобальными процессами происходило неравномерно. Например, строительство азиатского мегаполиса, и связанные с ним лунные проекты добычи полезных ископаемых, дольше других контролировались людьми. Не мы — Эшранги воспользовались сложившейся на Земле ситуацией. Они передали китайской национальной корпорации некие технологии, неумело использование которых раскололо Луну.
— Чего они добивались? — Лада покосилась на представителя иной космической расы.
— Они спасали людей. Создав реальную угрозу, они вызвали панику, а затем предложили свои услуги в эвакуации населения мегаполисов Земли в иные звездные системы.
— Спасая человечество?
— Да. Спасая человечество от окончательного вырождения.
Лада едва не рассмеялась ему в «лицо».
Остин был глуп, неискушен в таких понятиях как «провокация» или «подлость».
Машины так и остались машинами. Искусственные нейросети воспринимали мир иначе. Они формировали свои понятия добра и зла, основанные на рационализме.
— Обломки Луны не упадут на Землю?
— Никогда, — ответил Остин. — Раньше, чем это могло бы случиться весь материал будет использован для поддержания производств.
Лада не стала уточнять, — каких производств. Ее внимание переключилось на Эшранга, терпеливо ожидающего в стороне.
Не обязательно покорять врага силой оружия… — вспомнилась ей древняя мудрость. — Достаточно получить возможность воспитывать его детей.
Она смотрела на Эшранга и не верила , что добрые, понятливые «братья по разуму» столь сильно пеклись о возрождении человечества. Скорее наоборот. Они, не совершив ровным счетом ничего предосудительного (ведь по словам Остина Луну раскололи сами люди), получили возможность проявить милосердие, расселить человечество, внедрить небольшие анклавы людей в системы моральных ценностей иных цивилизаций, тем самым уничтожив уже во втором поколении всякую незаурядность…
— Возможно, люди еще вернутся на Землю, — неожиданно заявил Остин. — Хотя ты должна знать: не все кибернетические системы считают необходимым возрождение цивилизации людей на Земле. Сейчас планета полностью принадлежит машинам. Мы ведем собственную борьбу, пока что исключительно за ресурсы. Наши соперники развиваются быстрее за счет разработки лунных недр. Мы вынуждены получать сырье извне, из пояса астероидов с лун Юпитера, или по поставкам из иных миров.
— Что вы отдаете взамен?
— Я же сказал: мы производим универсальные кибернетические механизмы, востребованные сейчас на многих мирах.
— Наши технологии идут на экспорт?
— Извините, я специализирован для общения с живыми существами. Вопросы производства и экспорта не в моей компетенции. Если нужна информация по иным мирам — спросите у Эшранга, Лада Дмитриевна.
— Обязательно спрошу.
Лада уже поняла — бежать бессмысленно и опасно. Очнувшийся здравый смысл предостерегал от излишних откровений. Никто не должен узнать о «Первопроходце». Тайна его экипажа не потеряла актуальности и должна быть сохранена, по крайней мере, пока она не разберется, что на самом деле произошло за истекшие триста лет, не узнает, что за цивилизации плотным кольцом окружили Солнечную систему и каковы их истинные намерения в отношении людей и земли, отданной на откуп саморазвивающимся промышленно–кибернетическим комплексам.
Она окинула взглядом осенний пейзаж заповедно–парковой зоны и произнесла:
— Хорошо. Я изменила решение и приму приглашение этого… существа. Но я вернусь Остин. Запомни это. Обязательно вернусь.
Система Дорг…
Разговор с Олгом не доставил Гепретиону ничего кроме порции новых неприятностей.
— Ты упустил его! — вновь свирепствовал Эшранг. — Упустил, и теперь я должен выполнять твою работу!
— Я не упустил, а опоздал, — угрюмо парировал Гепретион. — Человека перехватил некто Ролг, из клана Независимых.
— Мне уже доложили. И я установил, куда они направились. Фрегат Армохонтов сутки назад с огромными предосторожностями отбуксировали к известной тебе станции в системе Эшр. Туда же доставили пленного Хомо.
— Логово Независимых?
Гепретион живо представил действительно хорошо знакомую ему станцию, вернее астероид, превращенный Эшрангами в крепость.
— И что мне теперь делать? — задал он неизбежный вопрос.
— Найди себе пару толковых помощников! — вместо брани начал инструктировать его Олг. — Я передам схемы станции и действующие коды, используя которые ты сможешь спокойно осуществить стыковку, выдав себя за торговца. Загрузи трюмы контейнерами с активным веществом. Такие грузы регулярно поступают в систему Эшр. Действовать нужно быстро. Меня интересует человек. Освободи его и вывези в безопасное место. Можешь использовать любые средства для достижения цели. Мне все равно, что станет с астероидом и его обитателями. Ты понял меня?
— Понял, — заставил себя ответить Гепретион.
Спорить с Олгом — себе дороже.
— Тогда действуй без промедления. Обратись к Ц'Остам, они помогут тебе приобрести груз и нанять нескольких бойцов. На подготовку даю тебе двое суток, не больше!
По каналу межзвездной связи прошел сигнал отбоя, что означало — разговор окончен, и время отпущенное ему пошло.
Вне себя от ярости Гепретион пнул ни в чем не повинную приборную панель и вышел из отсека.
…
Станция «Н–болг» системы Дорг считалась независимой, хотя любому звенгу было доподлинно известно, что тут везде глаза и уши Эршангов.
Впрочем, двум людям, находящимся палубой ниже, как раз под коммуникационным центром, по–видимому были хорошо известны приемы скрытного наблюдения и снятия нужной информации даже с незначительных «зашумленных» колебаний межпалубного перекрытия. При этом нужно сказать они не пользовались громоздкой аппаратурой.
— Слышал? — спросил один из них, когда Гепретион покинул отсек межзвездной связи.
— По ролям, — хмыкнул его напарник.
— Считаешь, речь шла о нем?
— Не уверен. Но придется отрабатывать, как вариант.
— Согласен. Ты заплатил Ц'Остам?
— Да. Нас будут рекомендовать.
…
Гепретион в крайнем раздражении молча шел по коридору станции. Задача, поставленная Олгом, казалась ему невыполнимой. Астероид, превращенный в военно–промышленную базу клана Независимых, надежно охранялся. Допустим, он сумеет попасть туда под видом торговца, и что дальше? Как прорваться к тюремному блоку, а главное — каким образом угнать фрегат Армохонтов, о котором шла речь в переданных ему отдельным файлом инструкциях?
Из полумрака ему навстречу вывернулся Ц'Ост.
Вездесущие, повсюду сующие свой нос метаморфы здорово раздражали Гепретиона, но на этот раз он сдержал свой нрав, просто прижав Ц'Оста к стене узкого прохода.
— Мне нужны наемники. И активное вещество в стандартных танках. Олг сказал: вы сможете помочь.
Эшранга на станции знали слишком хорошо, и его имя всегда имело прямо–таки магическое воздействие на управляющих всеми делами метаморфов.
— Злой Хомо делает больно! — Ц'Ост за пару секунд успел раз десять сменить окраску кожных покровов и дважды попытался метаморфировать, но вырваться из цепких рук Гепретиона ему не удалось.
— Я задал вопрос.
— Хомо получит все. Активное вещество будет погружено в корабль по первому требованию.
— Наемники? Есть на станции толковые ребята, желательно Хонди, они лишних вопросов не задают.
— Хонди нет. Зато есть два Хомо, — голос Ц'Оста понизился до заговорщицкого шепота. — Такие, как ты. Злые.
— Познакомишь?
— О, да, да!..
…
Два человека находившиеся неподалеку, слышали весь разговор.
— В бар, — коротко приказал один из них. — Гепретион станет искать нас там.
* * *
Спустя четыре часа, когда завершилась погрузка, Гепретион пребывал в таком же в скверном расположении духа. Полученное задание серьезно беспокоило его, впрочем, как и два совершенно незнакомых наемника, завербованных в баре станции Н–болг.
Угрюмые, неразговорчивые парни.
Их знакомство состоялось всего пару часов назад. Подозрительным, ненадежным казалось все, начиная от их внешности, и заканчивая идеальным знанием универсального языка. Ну, как будто у самих Армохонтов воспитывались, совершенно нет акцента, но даже у Эшрангов он есть, а тут, идеальное произношение.
Космический корабль, на котором летал Гепретион, являлся переоборудованным транспортом. Тяжелых систем вооружений на нем не устанавливалось, в зоне влияния Эшрангов вооруженного до зубов «торговца» расстрелял бы первый патрульный крейсер. Даже на связь бы выходить не стали.
Впрочем, когда было просто? Разве что в детстве, память о котором потускнела и стерлась.
Олг торопиться. Все в спешке, экспромтом. Операция не подготовлена, предварительной разведки объекта не производилось, приходиться верить той информации, что передал Эшранг, а данные могли устареть.
Погруженный в безрадостные мысли Гепретион дал указание Алгитам на прокладку курса с тремя прыжками, затем сменил опознавательные маркеры корабля и направился в небольшой салон, где его ожидали завербованные на станции наемники.
— Привет, парни, — он дождался пока оба встанут, кивком поприветствовав нового командира.
Странные они. Мысль засела, как заноза.
— Времени у нас мало, — сразу перешел к делу Гепретион.
Его сейчас абсолютно не волновало, что впервые за многие годы ему предстояло работать с людьми, а не с Хонди либо Циритами. В понимании Гепретиона, они не вписывались в рамки сокровенной мечты об утраченной еще в детстве цивилизации. Кто они? Такие же наемники, как и он сам. Существа, сохранившие человеческий облик, но психологически ориентированные на подчинение, с вытравленной памятью, живущие одним днем.
Они смотрели на него тяжело, угрюмо, без интереса или воодушевления.
А разве могло быть иначе?
— В общем так. Прежде всего, я хочу знать уровень вашей подготовки. Где и когда вы принимали участие в боевых операциях? Кому подчинялись?
Ответил тот, что пониже ростом со странным именем Барс:
— Мы работали на себя. Потеряли корабль в последней заварухе.
— Ты лжешь.
— Мне нет причин лгать. Свяжись со станцией. Хондийские торговцы подобрали нас среди обломков у врат Шегорера.
Час от часу не легче.
— Обязательно свяжусь, проверю. То есть, никаких поручительств у вас нет?
— А какие нужны? Может достаточно того, что мы умеем профессионально убивать? — С неприкрытой угрозой в голосе спросил второй наемник с не менее странным именем Пурга.
— Не понимаю. Чем вы занимались до последнего времени?
— Грабили торговцев, — пожал плечами Барс.
— Вы были пиратами?!
— А что убивать и грабить позволительно только под высочайшим покровительством Эшрангов? — презрительно ухмыльнулся в ответ Барс.
— Нам предстоит серьезное дело, — раздраженно ответил Гепретион, начиная серьезно сожалеть, что связался со случайными людьми, но отступать в его ситуации уже было поздно. Да и некуда. — Мы должны проникнуть на тщательно охраняемую станцию, — он щелкнул дистанционником, включив голографическую проекцию объекта.
Оба наемника, наконец, проявили заинтересованность, — внимательно впились взглядами в материализовавшуюся посреди отсека трехмерную модель астероида, пронизанного запутанной системой штолен, горизонтов и выработок, оставшихся со времен существования там рудников. В современности поверхность астероида сильно преобразилась, — причалы космической верфи, складские терминалы, вакуум–доки, причальные секции для транспортных кораблей и сложные системы удержания, предназначенные для стыковки со станцией боевых единиц флота одного из ведущих кланов Эшрангов, — все это почти что полностью скрывало под собой поверхность каменной глыбы.
— Что конкретно мы должны сделать?
— Выкрасть человека из тюремного блока, — скупо пояснил Гепретион.
Ему понравилось то внимание, с которым Барс и Пурга отнеслись к схеме коммуникаций. Они явно разбирались в принципиальном устройстве космических станций, не смутила их и путаница древних коридоров и залов, напротив, обменявшись взглядами, они тот час указали на несколько подходящих близко к поверхности заброшенных штолен, через которые (предварительно вскрыв законсервированные шлюзы) можно было проникнуть в систему древних коммуникаций.
— Сколько у нас будет времени?
— Около двадцати минут, — Гепретион указал на один из вакуум–доков. — Мы стыкуемся вот тут. Пока идет разгрузка трюмов, на нас особого внимания обращать не станут — всеми работами занимаются Хонди, а им не интересно сидит пилот в корабле или шляется неподалеку.
— Пренебрегать противником не нужно, — спокойно произнес Барс. — Системы наблюдения? Сканеры? Какой разведывательной информацией, кроме общей схемы объекта мы располагаем?
— Никакой, — нехотя признал Гепретион. — Я там ни разу не бывал. Мне указали место, где с большей долей вероятности будет происходить разгрузка. Так же известно примерное местоположение тюремного блока.
Он очертил световым маркером группу помещений в глубинах астероида.
— Нереально, — спустя минуту высказал свое мнение Пурга. — Если масштаб изображения верный, то нам потребуется как минимум пятнадцать минут на дорогу в один конец. Это не учитывая вероятного сопротивления и других нюансов, типа заблокированных для свободного доступа зон, задержек у систем слежения, и прочей текучки.
Последнее слово он произнес настолько спокойно и уверенно, что у Гепретиона возникла уверенность, — этот человек знает, что говорит. По крайней мере, диверсионные операции в условиях хорошо охраняемого космического объекта ему не в новинку.
— Есть какие–то соображения?
Они опять переглянулись, затем слово взял Барс:
— Раз нам не нужно придерживаться заранее проработанного плана, будем импровизировать, исходя из наихудшего прогноза. Насколько я понимаю, целостность станции, количество жертв и прочая ерунда нас не волнует?
Гепретион кивнул.
— Уже легче.
В улыбке Барса промелькнуло что–то хищное, заставившее Гепретиона вздрогнуть, словно не он являлся тут хозяином положения. На миг промелькнуло запоздалое сожаление — лучше бы я нанял с десяток Хонди. Но только на миг, потому что хищная усмешка несла угрозу, направленную не против Гепретиона — похоже оба наемника имели свой личный счет к Эшрангам.
— Прежде всего, нам следует продумать пути отступления, — продолжил развивать свою мысль Барс. — Если мы будем привязаны к твоей посудине, ничего не выйдет.
— Поясни.
— Нам не хватает времени на скрытое проникновение, — охотно подключился к обсуждению Пурга. — Двадцать минут на разгрузку трюмов… Слишком мало.
— Конкретнее. Что предлагаешь?
— Спровоцировать аварию. Позволишь? — он взял у Гепретиона световое стило. — На подходе к станции, в зоне вот этих доков, мы незаметно покидаем корабль. Ты, — он исподлобья взглянул на Гепретиона, — паркуешься в вакуум–доке, затем забираешь контейнер с Алгитами и прогулочным шагом двигаешься вот сюда, — световое пятнышко отчеркнуло зону соседних причалов. — Ищешь подходящий транспорт, проникаешь на борт, зачищаешь команду, заменяешь колонию Алгитов в управляющем узле и ждешь нас.
— Сколько?
— Не знаю. Сколько потребуется.
— Захват корабля не пройдет незамеченным.
— Почему? Ты не способен справиться тихо с таким простым заданием?
Гепретион насупился. Рациональное зерно в словах наемника, конечно, есть, но доверять ответственную операцию, за исход которой он наверняка ответит жизнью, незнакомцам…
— Мы со своей задачей справимся, — словно прочитав мысли Гепретиона, заверил его Пурга.
— Откуда мне знать?
— У тебя нет вариантов. Твои Алгиты не станут подчиняться нашим приказам, значит, захват корабля осуществлять тебе. Мы же под прикрытием суматохи и паники проникнем в недра астроида, освободим человека и выведем его к причальному доку.
— Какой суматохи и паники? — не понял Гепретион.
— Ну, допустим, твой корабль взорвется при разгрузке? — полувопросительно произнес Пурга. — К примеру, у него внезапно включаться двигатели планетарной тяги? Пока поймут что к чему, справятся с аварией, исследуют обломки в поисках твоих останков, мы успеем спуститься до уровня тюремного блока, освободить человека и выбраться наружу. Кстати, как его зовут?
— Человека зовут Андрий. Мне должны прислать файл со снимками.
— Снимки — это хорошо. Работать проще, когда цель точно идентифицируется. А то еще прихватим не того…
Гепретион задумался. Предложенный наемниками план был дерзок, но, учитывая отсутствие времени на тщательную подготовку скрытной операции, его следовало принять. Все равно ничего лучшего не придумать за те несколько часов, что остались до входа в систему Эшр.
— Хорошо, — наконец произнес он, принимая окончательное решение. — Вы кажетесь мне странными, но знающими свое дело людьми. Риск огромен, станция надежно защищена, но и вознаграждение в случае успеха будет соразмерным.
— Мы не сомневаемся, — ответил Барс. — А теперь в оставшееся время давайте–ка пройдемся по планам и схемам, отработаем детали маршрутов, осуществим хотя бы примерный хронометраж действий.
— Ты говоришь так, словно всю жизнь готовился к штурму астероида, — проворчал Гепретион. Уверенность, с которой держались двое наемников на время заразила даже его, но только на время, пока он не вспомнил о боевом фрегате Армохонтов, принадлежавшем загадочному Хомо.
— Освободить человека только пол дела, — нехотя сообщил он. — Есть еще фрегат, который нужно угнать.
Он ожидал бурной протестующей реакции, возмущения, но дождался лишь спокойных взглядов, как будто этой парочке все было известно заранее.
— С фрегатом проще, — ответил Пурга. — Во–первых, он стоит у внешних причалов вакуум–доков, во–вторых, человек, которого мы должны освободить, наверняка знает, как попасть на борт. Логично?
Гепретион был вынужден кивнуть.
— Ну, так не загружай себе голову проблемами.
— Не понял? Вы что совсем жизнями не дорожите? Там флот…
— Вопросы нужно решать поступательно, — вежливо прервал его Барс. — Основной путь отхода у нас намечен. Появиться возможность взять фрегат — возьмем. И тогда с флотом Эршангов, будут разговаривать плазмогенераторы главного калибра.
Кто они такие? — в очередной раз задал себе запоздалый вопрос Гепретион, наблюдая за невозмутимыми лицами наемников.
Впрочем, отступать было уже поздно, и он обратился к схеме станции.
— Ладно, продолжим. Вот тут вы в скафандрах покинете корабль.
Световой маркер коснулся схемы, положив начало обсуждению вероятных маршрутов проникновения внутрь астероида и отхода.
— Нам потребуется еще один комплект гермоэкипировки, подходящей для человека, — заметил Барс.
— У меня все есть. О техническом обеспечении не беспокойтесь.
— Неплохо было бы взглянуть на бортовой арсенал. Мы с напарником привыкли работать с определенными видами оружия и брони.
— Хорошо, но это позже. У нас мало времени. Вернемся к плану.
* * *
Система Эшр. За трое суток до указанных событий…
Андрей впал в глухое отчаянье.
Он оставался безучастным к собственной судьбе пока его, скованного по рукам и ногам, лишенного возможности самостоятельно двигаться, «этапировали» на борту небольшого транспортного корабля, двигавшегося в метрике трехмерного космоса к астероиду, чья орбита располагалась в десяти световых секундах от планеты Эшрангов.
Логинов глубоко переживал разрыв мнемонического контакта с Алгитами.
Оставаясь внешне невозмутимым, даже апатичным, Андрей и внутри утратил волю к борьбе. Он не сломался, но пресс неодолимых обстоятельств, давивший на него с того момента, как он пришел в сознание после рокового гиперпрыжка, опустился еще ниже, фактически раздавив его…
Есть предел силе духа.
Логинов утратил надежду . Ему открыли глаза, приподняли завесу над сутью процессов происходящих в изолированном секторе пространства.
Действительность, сотканная изо лжи, глобальный масштаб событий, в результате которых многие расы утратили не только суверенитет, но и перспективу построения собственного пути развития, осознание того, что стал лишь инструментом достижения цели для группы циничных существ, ведущих борьбу за власть, — все это вместе взятое приводило рассудок Андрея в сумеречное состояние.
Пестрый конгломерат, созданный Эшрангами на обломках империи, вскоре утратит всякую индивидуальность, а они (Андрей мысленно имел в виду нелетающих птиц), пользуясь сохранившимися боевыми единицами флота Армохонтов, возьмут в свои руки верховную власть…
Теперь понятно, почему они не атаковали станции «Н–болг», терпеливо выжидали, десятилетиями оставаясь в тени. Эшранги сознательно позволили наиболее способным, активным представителям различных цивилизаций вновь выйти в космос, чтобы затем одним ударом убрать всех способных к осознанному сопротивлению.
Они планировали свое будущее, готовя решительный удар по тем крохам независимости, что удалось восстановить «младшим расам».
Все это с нескрываемой издевкой поведал ему Ролг, во время долгого и утомительного внутрисистемного перелета.
Измученный сомнениями, терзаемый дурными предчувствиями, глубоко переживающий свою, далеко не завидную роль в грядущих событиях, Логинов постепенно погрузился в состояние апатии.
…После восемнадцати часов полета корабль Эшрангов вошел в вакуум–док космической станции.
Андрея вывели из тесного отсека, служившего ему узилищем на протяжении утомительного путешествия.
Пошатываясь, едва держась на ногах, он, понукаемый конвоирами, прошел через шлюз, оказавшись в длинном, изгибающимся над бездной переходном тоннеле с прозрачными стенами.
Оказывается, его доставили не на станцию, в классическом понимании данного термина, а на крупный астероид, внутри которого располагалась некая инфраструктура.
Тоннелей ведущих к причальным конструкциям оказалось несколько. В данный момент подле астероида разгружалось несколько транспортных кораблей, два «рукава» переходных конструкций пролегали в непосредственной близости от герметичного перехода, по которому вели Андрея.
Он невольно вздрогнул, когда увидел, что по параллельному тоннелю конвоируют женщину .
Сердце глухо и неровно ударило в груди.
Логинов, уже отчаявшийся когда–либо увидеть человека, почувствовал, что не может дышать.
Незнакомка шла, не обращая внимания на конвой, гордо вскинув голову, и что поразительно — черты ее лица показались Андрею знакомыми.
Нет, наверное, он все же начал сходить с ума, бредить, забыв, что все, кого он мог знать лично, остались далеко в прошлом, за аномалией времени, создавшей неодолимую бездну в три столетия.
Тоннели начали отдаляться друг от друга, но образ прочно запечатлелся в памяти.
Конвоиры провели Логинова через второй шлюз.
Огромное пространство естественной пещеры, загерметизированное, наполненное пригодным для дыхания воздухом, напоминало разворошенный муравейник.
Здесь происходил прием и сортировка грузов, прибывших с различных планет и космических станций, даже скудных познаний Андрея хватило, чтобы понять, — Эшранги готовятся к серьезным действиям в космосе. Среди штабелированных контейнеров он без труда различил изделия как минимум пяти цивилизаций, но что более всего насторожило Логинова — это оружейные кофры, вне сомнения, доставленные с Земли.
Зачем меня привезли сюда?
Неужели Ролг надеется на сотрудничество с моей стороны? — Мрачно размышлял Андрей. — Я ведь ясно дал ему понять, что любая попытка проникнуть на борт фрегата приведет к взрыву…
Логинова провели через огромный зал, грубо втолкнули в ответвление тоннеля, который через сотню метров вывел в небольшую пещеру, в стенах которой располагалось десятка полтора дверей.
Открыв одну из них конвоировавший Логинова Цирит, втолкнул пленника внутрь тесного помещения.
Не удержавшись на ногах, Андрей упал, чувствительно ударившись плечом.
Дверь с лязгом и гулом затворилась, оставив его лежащим на полу во мраке.
* * *
Немного придя в себя, Логинов осмотрелся, используя возможности микромашин.
Прав был Юранов, говоря о новых открывающихся перед Человечеством горизонтах, вот только, похоже, — не судьба, не успели мы вырастить новое поколение…
В сером сумраке, Андрей без труда сориентировался, тем более что помещение действительно оказалось небольшим.
Сказывалась многомесячная практика общения с Алгитами, — он уже не пугался своих новых возможностей, напротив стал воспринимать их как нечто само собой разумеющееся.
В камере витал тошнотворный запах.
Его источником оказался Умр, без движения распластавшийся на полу.
Внешне — огромный, черный как смоль кот, хотя, если быть точнее, то Умры скорее похожи на Земных пантер.
В душе всколыхнулась, но тут же угасла необоснованная теперь ненависть. Учитывая события трехсотлетней давности, Андрей не должен был испытывать к Умрам теплых чувств. Однако нужно смотреть правде в глаза — теперь побывав в роли марионетки, он на себе испытал всю глубину коварства Эшрангов.
Та памятная схватка, внезапно вспыхнувшая в горах навек потерянной для него Земли, теперь принимала иную окраску.
Умры вне сомнения выполняли задание Эшрангов. Цириты вероятно сражались на стороне Армохонтов. В то, что наемники могли вести свою игру, Андрей уже не верил.
Так или иначе, но распластавшийся на полу камеры, истерзанный и видимо умирающий Умр, заслуживал сострадания, а не ненависти.
Только много позже Андрей понял, что Эшранги так и не сумели постичь человеческой психологии.
Они рассчитывали пробудить вспышку ненависти в душе Логинова, нанести ему еще один болезненный моральный удар от невыносимого соседства, окончательно сломать его, заставить тратить силы и волю на мелочную мстительность, вновь и вновь переживать события прошлого, не думая о настоящем.
На поверку все вышло иначе.
Андрей сидел на холодном каменном полу, вдыхая зловонный, удушливый воздух, а его взгляд скользил по когда–то лоснящейся, а сейчас свалявшейся клочьями шерсти, покрывавшей тело Умра, видел выпирающие кости, а ведь не так давно этот представитель разумных млекопитающих наверняка был силен, и при каждом движении под короткой черной шерстью перекатывались мощные мускулы…
Андрей с детства любил котов.
Вот и сейчас, глядя на истощенного умирающего от ран Умра, он внезапно вместо ненависти к представителю иной цивилизации, испытал острое чувство сострадания.
Да, но чем я могу помочь? — задался Андрей вполне закономерным вопросом.
У него не было при себе ни медикаментов, ни автоматической аптечки, да и знания в области метаболизма Умров отсутствовали.
Нет, пожалуй, он своим вмешательством сделает лишь хуже умирающему существу.
Мысль здравая, но…
Андрей некоторое время сидел, обхватив руками колени, предаваясь мрачным размышлениям, пока внезапно Умр не открыл глаза, а по его телу не пробежала мучительная судорога.
Взгляд разумного существа на миг прояснился, в нем промелькнуло невыносимое страдание, на фоне которого Андрей скорее интуитивно ощутил, чем зримо распознал удивление и сменившую его обреченность.
Как будто Умр, узнав в новом сокамернике человека, на миг испытал шок, а затем горько и безнадежно усмехнулся, вновь погружаясь в ощущения непереносимого страдания.
Злая усмешка, вздернувшая губу Умра, заставившая сузиться его глаза, относилась не к Андрею, но к Эшрангам. Видимо Умр счел верхом издевательства подобное соседство, но затем его взгляд вновь заполнила невыносимая мука, и в нем прорвалась мольба одного разумного существа к другому: помоги…
Что он мог сделать?
Подсев поближе он приподнял покрытую ранами голову Умра, положил ее к себе на колени, и стал гладить свалявшуюся, заскорузлую шерсть.
Умр не сопротивлялся. Непонятно, как он отнесся к такому проявлению сострадания, но его взгляд вновь прояснился, и еще около минуты во тьме тускло горели его зрачки, неотрывно следящие за человеком.
Затем тело Умра вновь содрогнулось в конвульсии, и он обмяк.
Андрей продолжал машинально гладить его по загривку между ушами, не замечая, что от совершенных движений разбередились его собственные, едва начавшие заживать раны, и просочившаяся кровь, стекая по запястью, смешалась с кровью несчастного Умра.
Совершенно обессиленный и опустошенный, Андрей в конечном итоге задремал, не в силах сопротивляться многодневной свинцовой усталости.
* * *
Когда он очнулся, в камере сиял тусклый желтоватый свет.
Голова Умра по–прежнему покоилась на его коленях, все мышцы у Андрея затекли, но он не посмел шевельнуться — зеленые глаза с вертикальными зрачками смотрели на него пристально, неотрывно.
Сколько же прошло времени? — Подумал Логинов, и вдруг в его рассудок вторглась чужая мысль:
Прошло двое суток по твоему исчислению времени, человек. Ты не шевелился. Я то же.
Андрея вдруг обдало жаром.
Умр?!
Огромный кот привстал, ослабевшие лапы еще плохо держали исхудавшее тело, но, пошатнувшись, он все же сохранил равновесие, затем его голова приблизилась к лицу Андрея, и мягкий теплый язык лизнул его щеку.
Ты спас меня.
Поначалу Логинов усомнился в здравости своего рассудка. Что за игра воспалившегося воображения, — подумал он, но буквально в следующий миг, вновь зазвучавший в рассудке голос, навел Андрея на ошеломляющую догадку:
Что–то в твоей крови… Оно теперь живет во мне. Позволяет слышать и говорить.
Микромашины.
Андрей с трудом поднял одеревеневшую руку, взглянул на порезы, которые уже не кровоточили, и окончательно убедился в том, что не бредит.
Его кровь попала в раны Умра, и микромашины тут же приступили к строительству новых колоний.
Неужели они обладают той степенью универсальности, что сумели не только размножиться в организме представителя иной космической расы, но и приступить к исполнению своих функций, остановив смерть?
Очевидно, что так.
Умр, наблюдавший за Андреем, склонив голову, зажмурил глаза.
Ты долго общался с Алгитами, человек. Ты не сошел с ума, услышав мой голос. Все, что говорят о твоей расе — ложь.
Логинов сглотнул вставший в пересохшем горле ком.
Да, не будь у него опыта мнемонического общения с колониями разумных кристаллов, сейчас пришлось бы туго…
Интересно, микромашины в наших организмах, установив связь между собой, передают все распознанные мысли и только те, что направлены «адресно»?
— А что ты знаешь о моей расе? — хрипло произнес Андрей.
Умр напрягся от звука его голоса, но не отпрянул.
— Разное, — мурлыкнул он.
Звук чуждого языка сопровождался мысленной трансляцией, которую автоматически вели две сети микромашин.
— Эшранги говорят о людях в прошедшем времени. Как о жестоких злобных и надменных существах. Теперь я вижу, что вы не исчезли, и убедился в лживости птиц.
Андрей вытянул ноги, коснулся затылком стены. Кружилась голова, затекшие мышцы покалывало. От долгой неподвижности и обстоятельств пробуждения по телу гулял озноб.
— Тебя как зовут? — машинально спросил Логинов, стремясь поддержать начатый разговор.
Он еще не пришел к единому мнению: хорошо ли все случившееся, но сделанного уже не воротишь, и от общения с Умром отказываться глупо.
— Эрг, — коротко отрекомендовался тот, невольно приняв горделивую осанку.
Несмотря на выразительную худобу его тела, движение вышло горделивым и даже угрожающе–грациозным.
— Андрей, — в свою очередь представился Логинов.
— Я слышал о тебе, — внезапно заявил Эрг. — Эшранги искали человека с таким именем.
— Не знаешь — зачем?
— Нет.
— А ты как попал сюда?
— Эшранги преследуют мой род на протяжении веков.
— Почему? — Логинов насторожился.
— Мы сражались на стороне Армохонтов. Умры не предали их, как другие расы, поверившие лживым увещеваниям птиц. С тех пор они боятся и ненавидят нас.
Андрей прикрыл глаза. Множество мыслей сейчас в буквальном смысле раздирали его рассудок. Если события на Земле являлись частью борьбы между Эшрангами и Армохонтами, то выходит Умры, что атаковали позиции его взвода, стремились сорвать поставки робототехники земного производства, а Цириты действовали на стороне Эшрангов?
Мыслимо ли чтобы история так вот вдруг переворачивалась? Выходит, я ненавидел потенциальных друзей и доверял лживым наемникам?
— Не терзай себя прошлым, — Эрг присел рядом, обвив лапы хвостом.
— Без прошлого нет настоящего, — хмуро ответил Логинов. — Расскажи, что нас ждет? Давно ты тут?
Удивительно, но при посредничестве микромашин общение протекало свободно, так, будто они знали язык друг друга.
— Нас убьют. Рано или поздно.
Эрг был еще очень слаб, и сидеть, горделиво выпрямив спину, у него получалось с трудом, поэтому он растянулся на полу, положив лапы под голову.
Даже в таком жалком виде он удивительно напоминал угольно–черную пантеру.
Андрея при аресте толком не обыскали, у него лишь отобрали оружие, вырвали энергоблоки из скафандра, а когда поняли, что человек не сможет двигаться в тяжелой гермоэкипировке без системы сервоусилителей мускулатуры, то заставили снять гермокостюм, оставив Логинову лишь летный комбинезон.
К счастью предусмотрительные разработчики разместили второй комплект НЗ в летной форме, вшив упаковки с пищевыми таблетками, метаболическими имплантами и набором стимулирующих препаратов в ткань комбинезона.
Пока Андрей посчитывал имеющиеся в распоряжении ресурсы, Умр пристально смотрел на него.
— Я не могу тебе сказать, сколько времени провел тут, — наконец пришел мысленный ответ на второй заданный Логиновым вопрос. — После ухода Армохонтов из сектора осталось несколько баз, местоположение которых неизвестно Эшрангам. Мой род охранял одну из них. Каким–то образом птицам стали известны координаты системы, и они напали. Мы дрались до последнего котенка. Меня ранило и много времени исчезло из сознания. Очнулся я уже тут. Меня постоянно водили на допросы, пытаясь узнать местоположение других баз, потом, не добившись ничего, бросили умирать от ран.
— Армохонты ушли? — искренне удивился Андрей. — Я слышал, что их цивилизация пала под ударами неких механоформ!
Эрг презрительно фыркнул:
— История современности, придуманная Эшрангами — ложь. Птицы предали старшую расу, они долго исподволь готовили удар и нанесли его одновременно во всех звездных системах.
— Смысл? Чего они добивались?
— Ты много знаешь об Армохонтах?
— Практически ничего, — ответил Андрей, удивляясь, как прямое мысленное общение устраняет многие барьеры, снимает массу спорных вопросов относительно трактовки терминов, позволяет понимать друг друга без невероятного морального напряжения.
Все это стало возможно благодаря универсальности наномашин.
Жалел ли он о случившемся?
Наверное — нет, хотя предсказать далеко идущие последствия случайного попадания наномашин в кровь Умра, он, конечно, не мог.
Тем временем Эрг, выдержав небольшую паузу, продолжил:
— Наберись терпения, Андрей, и выслушай меня. Цивилизация Армохонтов возникла одной из первых в нашей галактике. Пока другие расы еще находились на низших ступенях развития, они уже летали между звездами, колонизировали планеты, строили свою империю.
Мысленная речь Умра текла плавно, последовательно, сам он лежал почти без сил, прикрыв глаза и, как казалось Андрею, — задремав.
— Эшранги и Умры не первые из цивилизаций, взятых под опеку Армохонтами. Я тоже, не хуже чем ты, понимаю значение истории, и много размышлял над событиями далекого прошлого. Армохонты строили свою внепространственную транспортную сеть, стремясь освоить огромное количество звездных систем, необходимых для постоянного, динамичного развития и расселения их расы. Но постепенно их порыв экспансии угас, цивилизация состарилась, стала более мудрой, спокойной в своей массе, взвешенной. Однако транспортная сеть осталась, да к тому же в подконтрольных Армохонтам секторах пространства продолжали свое развитие молодые цивилизации.
Эрг на время умолк, давая Андрею возможность обдумать услышанное.
— Экспансивные цивилизации, идущие по собственному пути развития, воспринимались Армохонтами как младшие «братья по разуму», — не дождавшись уточняющих вопросов, продолжил он. — Термин «младшие расы» придумали Эшранги, чтобы оправдать перед другими народами свое поведение. Предательство они называли восстанием, а мудрую политику наидревнейшей цивилизации — завуалированной формой порабощения «младших рас».
Андрей, внимательно слушавший Умра, перебил его:
— Извини, нельзя ли поподробнее? В чем заключалась политика Армохонтов относительно иных цивилизаций?
— Я расскажу, что знаю. Ты должен понять — я прежде воин, а уж потом историк, — в мысленной речи Эрга прозвучала самоирония. — Древние существа мудры, потому что имеют огромный опыт, не сравнимый с опытом любой расы, только вышедшей на просторы космоса. Мне известно, что сотни тысяч лет назад Армохонты, в далеком отсюда секторе пространства вступили в контакт с двумя молодыми цивилизациями, самостоятельно вышедшими на просторы космоса. Ничего хорошего из этого не вышло. Расы, которым была предоставлена полная свобода развития, оказались стеснены, — ведь все окрестные звездные системы уже были колонизированы цивилизацией Армохонтов. В результате вспыхнула ожесточенная война за жизненное пространство, в ходе которой молодыми цивилизациями были созданы и брошены в бой механоформы — жуткие неживые создания, не ведающие понятий жалости, чести, милосердия к побежденным. Они просто сметали все на своем пути, исполняя предначертанные им программы. В результате, даже когда между Армохонтами и их противниками было достигнуто согласие о прекращении боевых действий, механоформы не подчинились, продолжая бессмысленную борьбу, по–прежнему уничтожая все, что вставало на их пути.
Логинов кивнул.
Знакомая ситуация. На Земле разрабатывались десятки, если не сотни типов боевых машин, способных действовать автономно. Конечно, их свобода в принятии решений не являлась абсолютной, но случись людям вести войну на выживание, наверняка боевые кибернетические системы были бы брошены в бой.
— Армохонты, как я понимаю, извлекли урок из того конфликта?
— Не только извлекли урок, но и выработали политику, которой придерживались в отношении молодых цивилизаций, — ответил Эрг. — Они позаботились, прежде всего, о двух вещах: во–первых, о защите межзвездной транспортной сети, для чего были разработаны специальные узловые станции типа «Н–болг», и, во–вторых, о временной изоляции молодых, экспансивных рас.
— Ты считаешь такой подход правильным?
— Юности свойственен максимализм, горячность, сначала действие, а уже потом мысль. Первой и единственной ошибкой Армохонтов стал экспорт технологий двум молодым цивилизациям. Они, как выяснилось, не были готовы к их разумному использованию. После давней войны с механоформами, стало понятно, что не всегда воспитание дает желаемый результат, чаще молодежь не верит опыту старших, стремясь совершить собственные ошибки и сделать выводы из них. Но даже если сделанные выводы правильны, то цена обретения подобного «опыта» при современной плотности заселения космоса слишком велика. Потому Армохонтами была разработана концепция «одна раса — одна звездная система». Собственно изоляция молодых цивилизаций заключалась в жесткой системе запретов на посещение их звездных систем торговыми кораблями, экспорта технологий и информации о наличие необъятных просторов обитаемого космоса.
— То есть каждой цивилизации давали пройти некий путь проб и ошибок при построении внутрисистемных колоний, обрести опыт, понять, что жизнь — это основная ценность?
— Ты проницателен, Андрей, — Умр довольно зажмурился. — Ограничение скорости света не предполагает быстрой экспансии молодых рас к звездам. А изобретение внепространственного привода требует высочайшего уровня научного прогресса.
— Ну, хорошо, положим, то тут Армохонты правы. А как они действовали в отношении цивилизаций, сумевших выйти в космос, создать внутрисистемные колонии и даже осуществить первые полеты к ближайшим звездам?
— В том случае, если молодая цивилизация не разрушала себя в критические моменты развития, когда уровень технического прогресса в разы превышал уровень морального «взросления», с такой расой вступали в контакт. Кроме того, во всех звездных системах, где шло развитие молодых цивилизаций, устанавливались так называемые «тестовые устройства», соединенные каналами внепространственной транспортировки с планетами, специально приспособленными для первого контакта. Цивилизации, претендующей на выход в Обитаемую Галактику, проводились тщательные переговоры, им разъяснялась длиннейшая история содружества обитаемых систем, демонстрировались возможности глобальной транспортной сети, и, в зависимости от уровня перенаселения на исконной планете, предлагалась квота для освоения незаселенных звездных систем. При этом Армохонты гарантировали новым членам галактического сообщества беспрепятственное пользование транспортной сетью. В качестве непременного условия выдвигался «испытательный срок», обычно три–четыре века. Новая цивилизация получала жизненные пространства неосвоенных планет, зачастую расположенных на удалении в десятки тысяч световых лет от их прародины, но в свою очередь обязывалась исполнять общегалактические законы, строго придерживаться запретов на экспорт технологий в «изолированные» системы, кроме того, запрещалось вести исследования в области разработки собственного внепространственного привода.
— Не слишком ли жесткие ограничения? — высказал сомнение Логинов.
— Нет, если размышлять здраво, — ответил Эрг.
Мнемоническая беседа доставляла ему удовольствие, он не скрывал, что благодарен Андрею и готов поделиться с ним всеми имевшимися в его распоряжении знаниями.
— Подумай: молодые цивилизации, развившиеся секторах пространства давно и плотно освоенных, вместо войны за столь необходимые им жизненные территории получали возможность колонизировать новые планеты, вести мирное строительство, для них открывались торговые пути с тысячами иных цивилизаций. И все это в обмен на разумное поведение.
Андрей кивнул.
— И все же стройная, отработанная тысячелетиями система, созданная Армохонтами дала сбой, — констатировал он, подводя черту под своими размышлениями. — Почему так произошло?
— Цивилизация Армохонтов окончательно состарилась, — не без горечи ответил Умр. — Их империя стала необъятной, транспортная сеть охватила почти всю Галактику. Постепенно, тысячелетие за тысячелетием происходило смешение народов, многие планеты сейчас населены представителями сотен цивилизаций, в пространстве все четче стало проявлять себя деление на сектора, с локальными участками транспортной сети.
— Развитие происходило от центра Галактики к периферии?
— Ядро Галактики необитаемо. Там происходят процессы, несовместимые с понятием «жизнь». Но ты отчасти прав: первое кольцо транспортной сети Армохонтов охватывает системы, расположенные в десяти тысячах световых лет от Ядра. Затем постепенно происходило расширение по сфере от первого кольца к периферии. Деление на сектора обусловлено увеличением звездной плотности в спиральных рукавах нашей Галактики.
— Значит, власть Армохонтов постепенно слабела пропорционально расстоянию от древнего пояса к молодым секторам?
— Да, все происходило именно так. Насколько я знаю, уже существуют прецеденты изоляции целых секторов, где молодые цивилизации по различным причинам поставили под сомнение справедливость галактических законов и вводимые ими ограничения.
— Наш сектор тоже изолирован?
— В некотором смысле, — мысленный ответ Умра сопровождался выразительным шипением.
— Поясни, пожалуйста?
— Эшранги разрушили главную узловую станцию «Н–болг». Они прервали связь с Обитаемой Галактикой. Затем захватили все узлы сети сектора.
— А что Армохонты? Они разве не сопротивлялись?
— Была война, — сумеречным тоном ответил Эрг. — Космос кипел от схваток, Эшрангам удалось привлечь на свою сторону предателей, и совратить несколько молодых рас, преподнеся им лживую информации об Армохонтах. Некоторые цивилизации, такие, как твоя, были вообще использовали вслепую.
— А что тебе известно о роли людей?
— Люди не воевали, — ответил Умр. — Но твоя цивилизация изобрела машины, сродни тем механоформам, с которыми однажды уже сталкивалась древняя раса. Эшрангам далось наладить поставки боевой техники, и наше сопротивление было обречено.
— Значит, они оккупировали Землю? — похолодев, спросил Андрей.
— Не знаю, — откровенно ответил Эрг. — После короткой ожесточенной борьбы, в которой погибли все Армохонты и были уничтожены планеты Эшрангов, разрушено множество врат, ведущих к различным мирам, и выведено из строя более половины «Н–болгов», в нашем секторе галактики наступил хаос. Сейчас Эшранги делают отчаянные попытки удержать власть, обрести контроль над молодыми расами, попутно распространяя миф о нашествии механоформ, чтобы оправдаться в случае восстановления связи с древними мирами центральных секторов.
— Не понимаю, на что они рассчитывают.
— Миф о механоформах хоть и потускнел со временем, но не исчез. Многие цивилизации были остановлены на грани создания опасных роботизированных комплексов. Угроза реальна, и если Эршанги сумеют культивировать на Земле производство боевых машин, а тем более распространят их в качестве реальной силы по нашему пространству, то сектор будет вторично закрыт, без особых разбирательств. Миф о механоформах получит новую жизнь, а Эшранги выиграют время.
— Чего добиваются птицы? — не скрывая своего гнева, спросил Логинов.
— Безраздельной власти. Они грезят собственной империей. Их разум сожрала зависть перед могуществом Армохонтов.
— Бред какой–то… — в сердцах ответил Андрей. — Неужели даже в космосе, среди древних цивилизаций идет грызня за первенство?
— Да. Так заложено эволюцией. Тебе наверняка знакома теория естественного отбора, верно?
— Знакома. Но мы ведь разумные существа!
— По–настоящему разумными среди нас были и остаются Армохонты, — мягко поправил его Умр. — Мы же все еще дики, по сравнению с ними. Их империя справедлива, древние законы обуздывают необоснованную агрессивность молодых рас, но никто насильно не включает юные цивилизации в субкультуру Обитаемой Галактики. Каждому новому члену сообщества дают время и шанс, чтобы понять — нужна ли им интеграция. Вспомни, я говорил тебе — цивилизациям предоставляют миры для колонизации, где они могли бы развиваться по собственному пути. Есть прецеденты, когда интеграции не происходило. Цивилизации, желая сохранить свою уникальность, отказывались присоединяться к сообществу.
— И что стало с такими расами?
— Их, как правило, оставляют в покое. Армохонты четко понимают, что изобретение внепространственного привода требует тысячелетних исследований, глубочайшего проникновения в тайны мироздания.
Андрея потрясло многое из услышанного. Он чувствовал, что информация буквально переполняет разум, перед ним внезапно распахнулась новая, совершенно не известная ранее вселенная.
— Откуда ты столько знаешь, Эрг? — невольно вырвался у Логинова вопрос. — Ведь ты представился воином.
— Я глава рода Умров, — прозвучал ответ, в котором сквозила сдержанная гордость, чувство собственного достоинства не погибшее под пытками. — Не только воин, но и политик. Знание в наш век — самое мощное оружие.
Логинову стало стыдно.
— Извини. Я долго стоял на грани безумия, считая, что моя цивилизация погибла. Так долго, что успел растерять простые, но вечные истины, а вместо них обрести ненависть.
— Ты спас меня, — напомнил Андрею Эрг. — Осознано или нет — неважно. Ты проявил сострадание, пожалев умирающего Умра. Я чувствовал твои руки, они гладили мою шерсть, словно язык матери, вылизывавший новорожденного Эрга. Но ведь ты имел повод ненавидеть — иначе Эшранги не посадили бы тебя в одну камеру со мной.
— Я ошибался.
— В чем?
Андрей ответил не сразу, а когда заговорил, то его голос звучал глухо, напряженно:
— Три столетия назад, я уже сталкивался с существами твоей расы. В бою.
Прищуренные глаза Умра открылись.
Он был потрясен признанием Андрея. Мышцы Эрга напряглись, он привстал, шерсть на загривке поднялась дыбом.
— Где и когда это случилось? — спросил он.
— На моей планете.
Следующие четверть часа Логинов подробно пересказывал детали боя, после которого ему пришлось улететь на Новую Землю, а затем…
Умр, внимательно слушавший его внезапно остановил Андрея.
— Мы не враги, — тихо произнес он. — Но не нужно говорить дальше. Я чувствую, ты знаешь больше, чем мне хотелось бы узнать. Знание гложет тебя, сводит с ума, но пока, — он подчеркнул интонацией последнее слово, — пока это только твоя ноша.
Логинов кивнул. Он понимал, почему Эрг остановил его. Ослабленный пытками он опасался, что не выдержит новых истязаний.
— Поговорим о том, каким образом тебе удалось оказаться вне времени и пространства, когда выберемся отсюда.
— Ты мудрый воин. Эшранги перехитрили сами себя, посадив нас в одну камеру.
— Я устал, — неожиданно признался Эрг. — У тебя есть еще важные вопросы?
— Один, пожалуй.
— Спрашивай.
— Мне непонятна роль Циритов.
Губа Эрга нервно вздернулась.
— Я расскажу тебе, что знаю. Цивилизации Циритов исторически не существовало. Их создали Армохонты.
— Извини, не понял… Выходит, что Цириты — биологические роботы?
— Не совсем так. Они искусственно созданные биологические существа. Изначально Циритов использовали для обслуживания станций «Н–болг», затем по мере развития общегалактической транспортной сети и увеличения числа присоединившихся, или просто известных Армохонтам цивилизаций, вольно или невольно им пришлось решать вопросы безопасности, поддержания порядка на станциях, в пространстве «проблемных» звездных систем, и так далее. Тогда из среды Циритов были выделены воины, они стали той силой, которая, не имея привязанности к конкретной планете, звездной системе, цивилизации, служила исключительно Армохонтам, исполняя все рискованные и рутинные обязанности по охране транспортной сети, поддержания ее технической исправности, патрулирования проблемных секторов пространства, где возникала угроза нарушения общегалактических законов либо зарождения пиратства. Однако с развитием и глобальным расширением транспортной сети, возникновением удаленных секторов, Цириты постепенно расширили рамки своего существования, они, спустя сотни тысяч лет, после того как были созданы Армохонтами, приобрели самосознание, стали развиваться, как самостоятельная сила, все чаще выходящая за узкий круг предопределенных для них задач. В пределах «первого кольца», так официально именуется основа транспортной сети Армохонтов, Цириты по–прежнему остаются или, по крайней мере, оставались лишь инструментом правопорядка в руках своих создателей, но на окраине огромной империи, их анклавы постепенно выделились в самостоятельные цивилизации. Рост числа Циритов привел к проблеме занятости, и они решили ее, став наемниками.
— То есть Цириты не всегда выступают на стороне Армохонтов? — осторожно спросил Андрей.
— Я понимаю твой вопрос. Тебя интересует тот инцидент на Земле?
Логинов кивнул.
— В том столкновении принимал участие отряд наемников из числа Циритов. Мы — Умр горделиво приподнял голову, — защищали интересы Армохонтов, обеспечивали соблюдение закона, который явно нарушали Эшранги, закупая у твоих соотечественников запрещенные типы механоформ, которые в дальнейшем они использовали для атаки на станции «Н–болг». Отряды наемников–Циритов действовали на их стороне.
— Выходит Эшранги заведомо подставляли мою цивилизацию под удар?
— Естественно, — презрительно фыркнул Умр. — Они лживы, трусливы, но отказать Эшрангам в циничной расчетливости я не могу. Они сделали все, чтобы возродить миф о механоформах, а в случае неудачи указать на людей, и Циритов. Если следовать фактам то получается, что люди продавали боевые машины Циритам, получая взамен запрещенные к экспорту технологии. А Эшранги тут не при чем.
— Твари… — сквозь зубы выдавил Андрей.
— Сделано уже не вернешь, — с сожалением констатировал Эрг. — Наш сектор изолирован, все представители Армохонтов, погибли, планеты Эшрангов сожжены в ходе ответного удара, но они не оставили своих планов. Сейчас собравшись с силами, они готовы установить новый порядок, став «старшей расой».
— Что им мешает?
— Практически все готово. Занозой остаются три рода Умров, сохранивших верность Армохонтам, и готовые драться за возвращение порядка в наш сектор пространства. Еще одно препятствие — разрушенная сверх меры система станций «Н–болг». Ты должен понимать, что такие цивилизации, как Эшранг, тысячелетиями пользующиеся исключительно техникой Армохонтов, уже не способны создавать что–то новое, уникальное. Здесь идет ставка на молодые расы, идущие по пути научно–технического прогресса. Задача Эшрангов, — окончательно подавить сопротивление Умров, и найти способ к восстановлению транспортной сети, которая должна перейти под их полный контроль. После этого создав в секторе свою империю, они будут готовы окончательно подмять молодые цивилизации, навязать им свою волю, сформировать армии и флоты, для вероятной конфронтации с объединенной обитаемой галактикой в случае восстановления внепространственной связи между «первым кольцом» и периферией.
Андрей, погруженный в тяжелые мысли, медленно поднял взгляд.
— Есть еще два обстоятельства, способных смешать все планы Эшрангов.
Эрг неожиданно кивнул.
— И потому ты здесь. Молчи, у этих стен есть уши.
— Мы общаемся мысленно, — напомнил Логинов.
— Все равно молчи. Я должен набраться сил. Прояви терпение. Ты сможешь рассказать мне обо всем, после обретения свободы. Что толку от знания, когда мы в клетке? Поверь, Эшранги умеют не только пытками развязывать язык.
— Я понял тебя… — Андрей опустил взгляд. — Сколько времени потребуется, чтобы ты встал на ноги?
— Еще пара дней, по твоему счету, не меньше.
— И что делать?
— Проявить терпение. Сдержать свою ярость. Я продолжаю умирать, ты пребываешь в глубочайшей депрессии. Пусть Эшранги думают, что мы оба постепенно подходим к той черте, когда Умра и Человека будет легко сломать на первом же допросе.
* * *
Набраться терпения и ждать…
Легче сказать, чем сделать. Логинов, пережив удивительную, даже в его понимании граничащую с фантастикой, коллизию, выраженную в спорадическом размножении наномашин, попавших в организм Умра, изнывал от бездействия.
Сидеть или лежать на полу тесной, грязной камеры, изображая если не ненависть, то, как минимум, равнодушие к «умирающему» Эргу, потребовало от Андрея огромного самообладания.
Он размышлял над полученной информацией, все более убеждаясь, что нужно действовать, и как можно быстрее, пока Эшранги уверены в своем превосходстве.
Быстрые решения — небезопасные решения. — Попытался воззвать к терпению Умр.
Андрей конечно слышал его, но…
В душе Логинова происходили стремительные перемены. Он, едва не сошедший с ума, раздавленный одиночеством, рисковавший жизнью за крохи информации, внезапно получил ее в огромном, почти, что исчерпывающем объеме.
Он не хотел торопить события, и, видит Бог, Логинов обладал достаточной волей, чтобы потерпеть те несколько дней, что требовались Эргу на полное восстановление сил.
Существуют иные обстоятельства, о которых мне неизвестно?
Проницательный Умр в данный момент лениво вылизывал лапу, словно действительно был огромным добродушным котенком.
Нужно сказать, что пищевые таблетки из неприкосновенного запаса пошли ему на пользу — всего за пару дней мышцы Эрга окрепли, но он старался по большей части лежать, чтобы не демонстрировать разительных перемен в своем облике скрытой камере наблюдения, местоположение которой вычислил благодаря новым способностям, пришедшим к нему после стремительно размножения в организме колоний наномашин.
Андрей не знал, как объяснить Эргу свое состояние.
— Я почти, что смирился с тем, что мне больше никогда не увидеть Землю, — все же пояснил он. — И вот еще по прибытии на астероид, я заметил, как по параллельному рукаву ведут женщину…
Самка твоей расы? Только не говори мне, что вознамерился ее спасти.
— Почему? Ты против?
— У нас и без того мало шансов. Прорваться к твоему кораблю будет непросто, еще сложнее — отчалить от астероида и скрыться от кораблей брошенных в погоню. А ты предлагаешь потратить неизвестное количество времени на поиски еще одного заключенного в лабиринте тоннелей? Не забывай, этот астероид когда–то был богат полезными ископаемыми, здесь столько тоннелей, проложенных вдоль несуществующих теперь рудоносных жил, что запутаться в них — минутное дело.
Андрей понимал, с точки зрения сухой рациональной логики Эрг прав, ведь как только они выберутся из камеры Эшранги (которых он не был склонен недооценивать) сразу поймут, что единственный путь для беглецов ведет на корабль.
Они перекроют все тоннели, ведущие к вакуум–докам.
Извини, Эрг, но я не брошу на произвол судьбы человека.
Твое право, Андрей. Хотя это серьезно осложнит наше бегство.
И все же мы должны попытаться.
Ты готов поставить под удар наш план спасения, ради самки своей расы?!
У нас разные понятия, Эрг.
Ничего не хочу слышать. Мы должны вырвать твой корабль из лап Эшрангов, даже если придется погибнуть. Найдешь себе другую.
Замолчи. Эта женщина — не моя самка — понял? Но, если она оказалась тут — значит, для Эшрангов имеет не меньшее значение, чем я или ты. Сюда на базу ведь не доставляют кого попало, верно?
Возможно, ты прав, — подумав, согласился Эрг. — Сориентируемся по обстановке. А сейчас давай начнем подготовку. Стены камеры не экранированы. Нужно составить план прилегающих помещений, прежде чем мы начнем действовать.
Некоторое время они молчали, думая каждый о своем, затем Андрей негромко произнес:
— Нам следует выработать какой–то конкретный план действий.
Эрг вытянул лапы, демонстрируя загнутые когти, которые прятались в складках кожи между лишенными волосяного покрова гибкими пальцами.
— Этого достаточно, чтобы вырваться из камеры, — ответил он. — С какой дистанции ты способен установить связь с Алгитами?
— Зависит от многих параметров. Толщина переборок, наличие экранировки.
— Ну, хотя бы примерно? — настаивал Умр.
— Думаю, минимальная дистанция метров сто по прямой.
— Мало. Очень мало.
— Мы все еще в камере, а ты говоришь о связи с Алгитами. Сначала давай выберемся отсюда.
— Это не сложно, — неожиданно ответил Эрг. — Ты совсем потерял веру в свои способности, Андрей?
— Нет.
— Ну, так вспомни, чему тебя учили. Ты воин. И я воин. Вокруг — враги. Или у тебя есть сомнения по поводу Эшрангов?
— Сомнений в их враждебности у меня нет, — ответил Логинов. — Но я пока что не вижу способа открыть двери и выйти.
— Мы устроим драку, — произнес Эрг. — Сыграем на присущих многим живым существам качествах. Например, таких, как мстительность и любопытство. Мой род сражался против Эшрангов несколько веков. Я лично доставил им массу неприятностей. Они обязательно придут посмотреть, как ты убиваешь меня в припадке ненависти.
Андрей, подумав, кивнул.
— А если наоборот? Если ты возьмешь верх?
— Нет, так нельзя. Ты для них ценен. Они пришлют механоформы, чтобы убить меня и сделать вид, что пекутся о твоем здоровье. Нет, — он зажмурился, вновь выпустив когти. — Нужно делать, как я сказал.
— Допустим ты прав. Мы перебьем охрану и вырвемся из камеры. Но куда идти без подробного плана коммуникаций?
— Придется импровизировать, — ответил Умр. — Я уже начинаю свыкаться с новыми возможностями восприятия. Открою тебе один секрет. Механоформы, охраняющие станцию, несущие внутреннюю службу принадлежат к сумме технологий твоей цивилизации.
Логинов удивленно посмотрел на него.
— Шутишь?
— И не думаю даже. Эшранги добились своего. Они превратили Землю в исполинское производство, откуда черпают существ, более преданных и исполнительных чем Цириты или Хонди. Скоро всем «младшим расам» придет конец. Они будут вынуждены принять тот вариант новейшей истории, что навяжет им победивший клан Эшрангов.
— Не понимаю, зачем Эшрангам верховная власть? Что она даст им?
— Эшранги не едины в своих стремлениях. Часть из них желает лишь власти, неограниченной власти нам многими цивилизациями.
— А другая часть?
— Другая часть Эшрангов ищет оправдание, способ скрыть злодеяния предков, за которые по законам Армохонтов предусмотрена беспощадная кара.
— Говори яснее.
— Терпение мой друг… Разве ты забыл, что Эшранги подняли восстание? Разве я не рассказывал тебе, как они, заручившись поддержкой Хонди и Циритов, уничтожили звено межзвездной сети, соединяющее наш сектор с первым транспортным кольцом?
— Я помню.
— Они проиграли. Их замысел стал понятен Армохонтам, как только состоялась диверсия. Эшранги хитры, они ничего не делают своими руками, и станцию «Н–болг» было поручено уничтожить группам Хонди. Но Армохонты провели свое расследование и быстро поняли, кто на самом деле стоит за диверсией. Они взялись за Эшрангов, выяснили, что те пристально «опекают» стремительно развивающееся человечество. Армохонты — существа справедливые, они никогда не карают тех, кто совершил преступление по глупости, недомыслию, или под воздействием чуждой воли. Но к организаторам такого рода выступлений всегда действовало жесткое правило — предателей, решивших перекроить тысячелетнее мироустройство, нужно карать нещадно, без ложной жалости, ибо они крайне опасны не только для Армохонтов, но и для сотен других, зачастую ничего не подозревающих рас. Есть правило: в своем мире и в предоставленных колониях любая цивилизация вправе жить по собственным законам, каким бы те ни были. Но, выходя на простор космоса, любая раса обязана подчиняться общегалактическому закону, иначе наступит всеобщий хаос. Эшранги нарушили закон, они злоупотребили доверием Армохонтов, полагая, что сумеют свергнуть существующий миропорядок руками других существ.
— И какова кара за подобное преступление?
— Уничтожение, — ответил Эрг. — Или при принятии «мягкого решения» — запрет на выход в космос, изоляция исконной звездной системы нарушителей на карантин.
— Какая мера была применена к птицам?
— Мягкая, к сожалению. Однако им удалось увести часть флота, зачинщики, идейные организаторы скрылись, а затем они, собравшись с силами, нанесли удар по звездным системам Армохонтов, на что последовал немедленный ответ, — схватка между двумя цивилизациями приняла глобальные масштабы. Все планеты Армохонтов поверглись разрушительным ударам, после которых мало кому удалось выжить, в ответ пострадали миры Эшрангов, существующий миропорядок был окончательно разрушен вместе с множеством станций «Н–болг». Ты видел современно положение вещей.
— Да и оно ясно показывает что птицы не получили никаких преимуществ.
— Верно. Те Эшранги, кто восстал против Армохонтов, давно покинули этот мир. Вместе с ними исчезли и амбиции. Но совершенное злодеяние не может остаться безнаказанным. Рано или поздно связь сектора с остальными мирами Обитаемой Галактики будет восстановлена и тогда уже ничто не спасет остатки цивилизации Эшрангов от возмездия. За подобные преступления не предусмотрено сроков давности. Они будут отвечать своими жизнями.
— Почему в таком случае они не скрылись? Или в Галактике более нет миров находящихся за пределами глобальной транспортной сети?
— Эшранги хитры, коварны и трусливы. Они страшатся возмездия, но полагают, что нашли выход из ситуации. Подумай, зачем они распространяют среди постепенно деградирующих цивилизаций миф о том, что планеты Армохонтов атаковали механоформы?
— Хотят свалить все на действия машин?
— Машин твоей цивилизации. Им сейчас требуется много, очень много механизмов, чтобы оставить в разрушенных звездных системах убедительные свидетельства атаки механоформ. Ведь пострадали и их миры. Там тоже найдут остатки механизмов, анализ которых приведет к твоей расе. Эшранги спасают свою шкуру от возмездия. Они думают, что все теперь в их руках. К моменту, когда транспортное сообщение будет восстановлено, они перепишут историю и уничтожат последних свидетелей, в лице моей и твоей рас, а сами выступят в роли тех, кто сумел, несмотря на жестокий удар, сохранить мир и порядок в секторе.
— Что станет с Землей, когда птицы полностью реализуют свой план?
— Земля обречена. Если ее не уничтожат Эшранги, то это сделают Армохонты.
— Неизбежно?
— У птиц фактически все готово. Мне известно, что до последнего времени они использовали поставки машин из Солнечной системы, чтобы держать в узде другие расы, бороться с теми, кто еще помнит правду, и фальсифицировать вторжение механоформ на доступных мирах. Для завершения замысла им не хватает лишь способа достичь тех звездных систем, врата к которым разрушены.
— Твой род истребили машины?
— Частично. В операциях против Умров принимали участие и Хонди и Цириты.
— Но Цириты — создания Армохонтов!
— Да. Только учти они остались без хозяев. Цириты уже не те, что были раньше. Они давно превратились в наемников.
— Ты сражался против машин, разработанных на Земле?
— Да.
— И ты доверяешь мне?
— Я никогда не сражался с людьми, — уточнил Умр. — Вот хочу попробовать сражаться вместе с человеком, — ворчливо добавил он. — Мне известно, что на твоей планете уже давно всем заправляют сами машины. Остатки твоей цивилизации рассеяны по всему сектору. Я не настолько слеп и глуп, чтобы поддаться ложной ненависти.
Пальцы Андрея погрузились в мягкую шерсть на загривке Эрга.
— Будем сражаться вместе, — произнес он.
…
Мимо камеры прошел Цирит, заглянув в низкое, по его росту окошко и два узника временно прекратили общение между собой.
Андрей все время проводивший как будто в полудреме (по крайней мере, так могло показаться со стороны), по большей части лежал на жесткой подстилке в своем углу камеры, совершенно безучастный к окружающему.
Обманчивое впечатление. На самом деле Логинов полностью переключался на «внутреннее» восприятие мира, изучая доступный фрагмент коммуникаций при посредничестве колоний микромашин, интегрированных в его нервную систему.
За месяцы, проведенные в общении с Алгитами, он не только свыкся с уникальными возможностями своего нового восприятия, но и существенно развил его, путем частых тренировок.
Сейчас Андрей без особого напряжения исследовал смежные, прилегающие к камере помещения, затем его мысленный взор проник дальше.
С увеличением дистанции сканирования ему приходилось прилагать все больше сил, для получения четкой недвусмысленной информации, не только о конфигурации проходов и отсеком, но и о механизмах, расположенных в них.
Похоже, Эрг не преувеличивал, упоминая, что Эшранги не создали технической цивилизации, а пользовались исключительно достижениями Армохонтов.
Астероид, переоборудованный под космический док и базу, ранее был богат полезными ископаемыми. Конфигурация отслеженных Андреем коридоров и залов прямо свидетельствовала о том, что их содержат в помещения бывшей шахты. Логинову удалось идентифицировать такие несложные механизмы, как например устройства автоматических аварийных переборок, разделяющих, в случае декомпрессии, сложный лабиринт выработок на отдельные, изолированные сегменты.
Что особо привлекло внимание Андрея — отсутствие энергетической активности в цепях питания аварийных подсистем.
«Эрг, я наблюдаю старую систему безопасности, — мысленно осведомил он Умра о своих открытиях. — Через каждые пятьдесят метров расположены устройства аварийных переборок, но энергия к ним не подведена, а собственные автономные источники питания, как видно давно истощились».
«Значит, нам не грозит быть отрезанными на полпути», — ответил ему Умр.
«Нет, ты не понял меня. Нужно воспользоваться древней системой, тогда мы получим преимущество»
«Каким образом?» — поинтересовался Эрг.
«Среди коммуникаций рудника обязательно есть центр управления. Возможно, сейчас он заброшен, нефункционален, но, отыскав его и реактировав системы аварийной сегментации, мы сможем манипулировать аварийными переборками, отсекая группы преследования».
«Сложный план, — мысленно проворчал Умр. — Он ненадежен».
* * *
Их мысленный разговор был внезапно прерван: дверь камеры открылась.
— Ролг желает говорить с тобой, Хомо, — раздался из коридора голос воина–Хонди.
Андрей не торопясь встал.
Камеру хоть и открыли, но никто из конвоиров не вошел внутрь, напротив они рассредоточились по коридору, причем достаточно грамотно, как мысленно отметил Андрей, по крайней мере, направления стрельбы друг другу не блокировали. Вооружение Хонди составляли ручные импульсные лазеры, смертельные для живых существ, но не опасные в плане риска повреждения коммуникаций и нарушения герметичности тоннелей.
— Выходи, — проскрежетал один из Хонди, с трудом воспроизводя фонемы языка межрасового общения.
Логинов безропотно вышел в коридор. Дверь камеры тут же закрыли и его под прицелом ручных лазерных установок повели в недра астероида.
Идти пришлось долго, Андрей сознательно замедлял продвижение группы, стараясь мысленно зафиксировать максимальное количество подробностей из той информации, что передавали в его рассудок колонии микромашин. В конце концов, не полагаясь на собственную память, он сообразил отдать мысленный приказ о сохранении данных в локальной информационной сети, объективно существующей в рамках его нервной системы.
Ролг встретил его в просторном зале, с богатой (по меркам цивилизации Эшрангов) обстановкой.
Для человека даже принесли кресло, что, как понял Андрей, являлось неслыханным жестом доброй воли со стороны Эшранга.
— Ну что, время для размышлений пошло тебе на пользу Андрий? — не скрывая самодовольства, вместо приветствия произнес Ролг.
Логинов принял приглашение, сел в кресло и ответил:
— Зачем ты посадил меня в одну камеру с Умром?
— Не нравиться? Он еще не сдох?
— Нет пока.
Андрей смотрел на неуклюже вышагивающее по отсеку существо и мысленно недоумевал: неужели им движет страх перед вероятным возвращением власти Армохонтов?
Едва ли… Ролг менее всего походил на запуганного до полусмерти, лихорадочно ищущего выход из губительного положения руководителя.
Нет. Он был вполне доволен собой, существующим раскладом сил и известными перспективами.
— О чем ты желал говорить со мной, птица?
Логинов вроде и не отказывался от допроса, но в то же время хамил, тянул время, сканируя смежные с залом помещения.
Масса работающей аппаратуры. Алгиты… Он отчетливо уловил их мнемоническую ауру, и, похоже, колонии разумных кристаллов так же зафиксировали ментальное прикосновение.
Их волнение внезапно отразилось на функционировании энергосети: свет несколько раз мигнул, будто в коммуникациях произошло внезапное падение напряжения.
Друг?
Существо?
Другие Алгиты?
Логинов неимоверным усилием воли заставил свое сознание работать в двух направлениях одновременно.
Друг. Другие Алгиты. Спасены. Погибали в покинутом корабле.
— Я надеюсь, ты понял, Андрий, что положение безнадежно? — достиг его рассудка голос Ролга. — Тебе не удалось обмануть меня. Я знаю, на борту фрегата Армохонтов существуют устройства, созданные твоей расой. Именно с их помощью ты проходил через сломанные врата.
Их имя?
Вригайт. Колония «Мы Вригайт».
— Тебе не овладеть ими, Ролг, — ответил Логинов.
…Ролг издал презрительно–шипящий звук.
— Да, я проверил информацию об установленных зарядах, — ответил Эшранг. — И твои Алгиты отказываются сотрудничать. Но ты же понимаешь, что рано или поздно мы проникнем на борт, и тогда ты станешь не нужен.
Андрей побледнел от тех усилий, что приходилось прилагать для разговора в двух информационных пространствах, но Ролг принял внешние признаки за естественную реакцию на его резкий недвусмысленный ответ.
Мы Роширад. Мы пленные. Не хотим быть тут. Помощь?
Мы Андрей. Помощь. Взаимно.
— Сначала попади на борт фрегата и сними заряды, — усмехнулся Андрей. — И не нужно меня запугивать. Чтобы разобраться в технологии, созданной людьми, уйдут годы. Поэтому я буду для тебя ценен еще очень долго.
Ролг нахохрился, а Андрей, воспользовавшись паузой, продолжил мысленный диалог с Алгитами.
Как помогать мы?
Роширад в системе управления?
Роширад в системе навигации. Обработка глобальных баз данных.
Запомни их. Мы — Андрей. Мы придем за Роширад. Свободный корабль. Далеко от Эшрангов.
Да. Мы хотим быть далеко от Эшрангов.
— Какой смысл в твоем сопротивлении, человек? Признай, что проиграл. Ты у моих ног. Без надежды на помощь. Твоя жизнь на кончиках моих крыльев. Ты можешь продлить или укоротить ее. Видел Умра? Он умирает. Медленно и мучительно, потому что сам выбрал смерть. Ты передашь мне технологию, позволившую использовать неисправные врата, и будешь жить.
Андрей сделал вид, что подавлен. На самом деле он жадно ловил слабые мнемонические сигналы, исходящие от колонии Алгитов:
Мы не слышим Вригайт.
Вригайт на борту большого корабля.
Ждать?
Да. Мы — Андрей, придем. Заберем Роширад и отнесем на корабль.
Потом улетим? Далеко от Эшранг? Приходи быстрее. Хонди злой. Открывает наш дом. Делает больно.
— Я не хочу умирать Ролг.
На лбу Андрея от напряжения выступили мелкие бисеринки пота. Эшранг смотрел на него, не скрывая своего удовлетворения.
— Ты напуган. Это хорошо. Но я вижу, что ты еще не готов настоящему сотрудничеству. Тянешь время, дерзишь, ищешь лазейки. Не найдешь их. Иди, посмотри, как умирает упрямый Умр. В следующий раз, когда я тебя позову — сначала подумай, готов ли ты облизывать мои крылья? Иначе я найду способ вырвать у тебя информацию вместе с жизнью.
Эшранг, раздраженный и довольный одновременно, сделал пренебрежительный знак крылом, вызывая конвой.
В отсек вошли Хонди. Двое из них рывком подняли обессиленного Андрея на ноги и грубо вытолкали в коридор.
Мы видим Андрей. Терпи.
Логинов скрипнул зубами, не обращая внимания на грубые толчки конвоиров. Главное устоять на ногах, побороть слабость, дойти до камеры. А там отлежусь — посмотрим. Мысленная связь с незнакомой колонией Алгитов отняла все силы, но слабость и недомогание спасли его от излишней жестокости и подозрительности Ролга. Тот все же не был глупцом, хотя, по–видимому, страдал манией величия. Очевидно внезапная слабость, принятая Эшрангом за проявление животного ужаса, успокоила Ролга.
Нам придется действовать без промедления. Ролг не из тех, кто станет терпеливо ждать, пока я «сломаюсь».
С такими мыслями Андрей возвращался в камеру. Ему многое удалось выяснить, и теперь план бегства, предложенный Эргом, не выглядел таким уж фантастичным.
Система Эшр…
Старый, порядком потрепанный превратностями космических путешествий грузовой корабль Армохонтов, медленно сближался с искусственной оболочкой, закрывающей девяносто процентов поверхности астероида.
Временами корабль входил в плотное окружение различных надстроек, причальных штанг, вынесенных далеко в космос элементов космической верфи, где производился текущий ремонт крупных боевых кораблей.
Гепретион занятый сложными процедурами полуавтоматического управления, коснулся сенсора, подавая предупреждающий сигнал двум наемникам, затаившимся в шлюзе.
Через мгновенье внешний люк переходной камеры, откуда был заранее откачан воздух, начал открываться.
Две фигурки в боевых скафандрах (такую экипировку в прошлом носили Армохонты) выскользнули из шлюза, и, совершив несколько точно рассчитанных движений, достигли одной из надстроек, прочно закрепившись на ней.
Оставалось лишь удивляться хладнокровию и сноровке двух наемников. Гепретион, облети он весь сектор, не смог бы найти себе лучших помощников для предстоящей операции.
— Я закрепился, — короткий укол передатчика лазерной связи передал по коммуникационному каналу голос Барса. — Хорошую технику делали Армохонты. Жаль показаний половины приборов не понимаю.
Его напарник ответил не сразу.
Проследив, как транспортный корабль Гепретиона входит в открывшиеся створы вакуумного дока, он взглянул на схему коммуникаций астероида, выведенную в оперативное окно на проекционном забрале гермошлема и коротко приказал:
— Вперед по маршруту. Пока действуем скрытно, без шума.
Две фигуры в скафандрах оттолкнулись от поверхности надстройки и, ловко огибая препятствия, начали сближаться с поверхностью астероида.
Им предстояло проникнуть внутрь коммуникаций, оставшихся от существовавшего тут некогда рудника и удалиться на минимально безопасное расстояние от вакуум–дока, прежде чем там прогремит взрыв.
* * *
Гепретион заметно нервничал.
Казалось бы его задача в предстоящей операции предельно проста. Захватить один из множества состыкованных с астероидом транспортных кораблей, для опытного наемника не составляло особого труда, но что–то постоянно не давало ему покоя, давило на уровне подсознания…
Легкость, с которой ему удалось найти исполнителей наиболее рискованной части операции?
Их несомненная профессиональная подготовка?
Или тот факт, что они оказались людьми?
Аккуратно причалив к свободной штанге вакуумного дока, Гепретион, заранее облачившийся в скафандр, быстро передал данные по грузу, и, не теряя ни секунды, запустил программу, которая спустя четверть часа включит маршевые двигатели транспорта, заставив тот протаранить емкости с компонентами топлива для жидкореактивных двигателей, расположенных в ваккум–доке.
Захватив небольшую капсулу с колонией Алгитов, он поспешил покинуть обреченный корабль, зная, что в суете разгрузки на него вряд ли обратят внимание, тем более, что скафандр, которым он воспользовался, был оснащен специальными маскирующими накладками, имитирующими строение тела Хонди.
У открытого причала царила обычная для грузовых доков суета.
Разгружалось сразу около десятка кораблей, так что Гепретиона действительно никто не обратил внимания. Теперь его задачей было перебраться в соседний док, куда не достанут последствия взрывов.
Единственной трудностью на пути был открытый арочный переход между двумя грузовыми секциями, который, если верить переданной Олгом схеме охраняли Цириты.
По мнению Гепретиона, Цириты, — отличные бойцы, непревзойденные пилоты, во всем остальном являлись несколько неразвитыми, что ли? Их достаточно легко было обмануть самым незатейливым способом.
За зоной причалов располагались технически службы, вот туда, якобы, и направлялся Гепретион, для ремонта мелкой неисправности, возникшей в механизмах индивидуальной капсулы Алгитов. Он не сомневался, что охранники–цириты пропустят его.
Выйдя на изгибающийся над бездной мост, он еще издали почуял неладное.
Вместо Циритов путь преграждали странные существа, но отступать уже оказалось поздно: они заметили одинокого «Хонди» и двинулись навстречу.
* * *
— Барс, все чисто…
— Поход есть?
— Да, старый бездействующий шлюз. Внешний люк открыт, внутренний выжжем лазером. Со стороны никто не увидит. Что за организация обороны? Заходи — не хочу.
— Не говори «гоп», пока не перепрыгнул.
— Ты о датчиках? Нет их тут. Просканировал уже все.
— Тогда за дело. Болтаешь много. Работаем.
Преодолев преграду, они ненадолго задержались в пустом, темном, лишенном воздуха тоннеле.
— Смотрим, — Пурга включил миниатюрный, встроенный в систему скафандра проектор, и во тьме возникла миниатюрная трехмерная модель астероида. — Считаем взрыв.
— А что считать? Вот тут точно снесет ворота, пойдет удар декомпрессии, сработает система защиты, видишь, на схеме обозначена глухая плита, полностью перекрывающая вакуум–док?
— Ну. Дальше?
— После тарана ворот взрыв самого корабля произойдет в замкнутом, загерметизированном аварийной переборкой пространстве. Помещения складов и ангаров быстро наполняться газовой смесью продуктов горения. Вот тут, согласно данным, расположены емкости с компонентами реактивного топлива. Утечка из них произойдет наверняка, задержка взрыва — три–пять минут. Ударная волна пройдет вот по этим тоннелям, — световое стило обозначило вероятную зону поражения, уходящую вглубь астероида на полтора километра.
— Ты уверен во взрыве емкостей?
— Уверен, — ответил Барс, погасив голограмму. — Я видел подобные танки на станциях «Н–болг».
— И?
— Отсканировал толщину стенок, так на всякий случай. Мало ли понадобилось бы? — Барс коротким включением фонаря обозначил перекресток тоннелей, и направление, куда следовало двигаться, чтобы избежать катастрофических последствий взрыва. — Три–пять минут требуются для смешения компонентов топлива в достаточном объеме и пропорции. Затем неизбежно произойдет самовозгорание смеси.
— Пятерка по взрывотехнике, наверное, была?
— Ага. И по разведывательно–диверсионной работе тоже. Я вообще учился прилежно…
* * *
Андрею не спаслось. Что–то тревожило в душу. Рассудок так же протестовал против сна, — не шел из головы образ женщины, мельком увиденный в тоннельном переходе.
Почему ее лицо показалось мне знакомым?
Ответ на мысленный вопрос пришел внезапно: сеть микромашин, приняв многократно повторяемый мысленный образ за алгоритм поиска, начала его, достав необходимые данные из глубин подсознания капитана Логинова.
Он даже ничего не почувствовал, просто внезапно вспомнился последний разговор с генералом Юрановым:
— Задача перед твоей группой стоит нелегкая. Вот, — Николай Арсеньевич положил на стол перед Андреем несколько обыкновенных фотографических снимков. — Запомни имена и лица. Мужчины — командиры сменных экипажей «Первопроходца».
Логинов кивнул.
— А женщина?
— Лада Дмитриевна Колвина, офицер военно–космических сил России.
Память у Андрея была отменная.
— Та самая Колвина, что принимала участие в операции на Ганимеде? Она в экипаже «Первопроходца»?!
— Да. И хочу, чтобы ты знал: я лично зачислял ее в экипаж. Действовать твоя группа будет в полном отрыве от цивилизации. Может возникнуть ситуация, когда тебе трудно будет принять решение, не с кем посоветоваться. Рекомендую, — он коснулся фотографии. — Ей ты можешь доверять, как мне.
…
Андрея будто обдало жаром.
Воспоминание оказалось столь четким, явственным, что у него не возникло и тени сомнения — в тоннельном переходе он видел именно ее — Ладу Колвину!..
На миг помутился рассудок, потом пришло сонмище противоречивых, раздирающих разум мыслей.
Она тут? Что это значит? «Первопроходец» в руках Эшрангов?!
— Эрг!
Он бросился к противоположной стене камеры, растолкал дремавшего Умра, заставив того от неожиданности вздыбиться и зашипеть.
— Эрг мы должны действовать немедленно!
Взаимный обмен данным между двумя микромашинными сетями произошел спонтанно и мгновенно, Логинов еще тряс Эрга, когда тот неожиданно спросил:
Ты с ума сошел из–за своей самки?
Логинов не стал ничего объяснять. Пусть думает, что пожелает.
Метнувшись к дверям камеры, он отчаянно замолотил в них.
Со стороны могло показаться, что Логинов действительно обезумел, но на самом деле с момента своего рокового пленения он еще ни разу не действовал столь уверенно, как сейчас.
— Я хочу видеть Ролга! Мне необходимо срочно поговорить с ним!
Очевидно охранникам, дежурившим в тюремном блоке, потребовалось несколько минут, чтобы связаться по инстанции, затем подле камеры раздались вкрадчивые шаги, с головой выдававшие Хонди, замок двери открылся, и из коридора раздался предупреждающий окрик, из–за жуткого акцента больше похожий на хрип:
— Отойти к дальней стене камеры. Умр, шевельнешься — убью. Хомо, выходи медленно. Ролг согласился тебя принять.
Андрей обернулся, взглядом дав знать Эргу — действуем.
Нужно отдать должное, — тот не стал более задавать вопросов.
— Выхожу.
Голос Логинова уже звучал ровно. Дыхание успокоилось, хотя внутри он ощущал себя абсолютно иначе: организм как сжатая пружина, вставшая на боевой взвод, был готов к моментальному физическому действию, мышление вдруг стало кристально — ясным, словно именно сейчас наступил тот самый миг, ради которого была прожита целая жизнь.
Не ради убийства, но ради свободы.
Он шагнул вперед, оказавшись в тесном узком коридоре.
Слева метрах в трех от дверей камеры стояли двое Хонди, направив на него лазерные излучатели, слева, выстроившись в шахматном порядке в небольшом расширении коридора, выстроилась группа из пяти сервомеханизмов.
Присутствие последних оказалось для Андрея полнейшей неожиданностью.
Нужно было срочно решать, что делать, потому что Эрг уже изготовился к прыжку, Логинов чувствовал его напряжение, и…
Эрг осторожно, слева сервы. Бери на себя Хонди. Я займусь механизмами.
Логинов сделал шаг влево по коридору, что собственно и ожидали от него конвоиры. Сервы не шелохнулись, а Хонди двинулись следом, по ходу намереваясь закрыть дверь камеры.
Два метра… Полтора…Сервы очень продуманные, эргономичные, — корпуса сферические, системы вооружений встроенные, сенсоры по всей площади, манипуляторов восемь, — им незачем разворачиваться, чтобы начать движение, все у них под контролем и под прицелом, одна недоработка — сканирование при посредничестве микромашинных комплексов четко определило — броня у них тонкая, рассчитанная на отражение ударов энергетического оружия.
Дверь камеры открывалась наружу, налево.
Андрей, столкнувшись с неожиданным противником, за доли секунды просчитал его слабые места и свои шансы, успев мысленно передать Эргу:
Не высовывайся.
Молниеносным прыжком он ушел назад, в полете оттолкнувшись от стены, успев прикрыть себя дверью, одновременно перевернувшись в воздухе и двумя ногами проломив хитин на груди обоих конвоиров–Хонди.
Сервы отреагировали огнем на поражение, но массивная дверь лишь нагрелась от попаданий лазерных разрядов.
Фактор внезапности умер, сейчас тюремный блок запрут, и прощай внезапность…
Андрей сам плохо понял, что произошло в следующий момент.
В голове полыхнула нестерпимая боль, над плечом промелькнула стремительная антрацитово–черная тень, затем в левом отрезке коридора раздался лязг и скрежет раздираемого металла.
Логинов едва не потерял сознание, ему казалось, что удар незримой силы попросту вышиб из него всю жизненную энергию.
Пошатнувшись, он машинально ухватился за дверь, успев заметить, как Умр, в неистовой ярости буквально разорвал своими мощными мускулистыми лапами последнего, пятого по счету серва.
Остановившись, Эрг не сразу пришел в себя, его тело дрожало, под лоснящейся шерстью перекатывались мускулы, хвост машинально бил по полу, шерсть на загривке стояла дыбом.
— Как ты это сделал? — хрипло выдохнул Умр.
— Что я сделал? — Андрей едва стоял на ногах, чувствуя, как медленно отпускает непомерная слабость.
— Ты приказал мне, — прыгай, а сам ударил по ним…
— Веришь — ничего не помню, — Логинов подобрал лазерный излучатель, выпавший из лап Хонди. — Я ощущал только боль, даже думать не мог.
— По мне ни разу не выстрелили, — Умр повернул голову, пристально посмотрев на Андрея горящими желтыми глазами. — Ты их выключил. Они даже тревогу поднять не успели.
— Серва может парализовать только электромагнитный импульс, — Логинов уже пришел в себя, боль исчезла, как будто ее и не было. — Похоже, я генерировал его при помощи микромашин.
Эрг немного успокоился.
— Нужно двигаться. Ролга ведь оповестили о твоем желании встретиться с ним. Он ждет. Тревога поднимется, так или иначе.
— Дай мне минуту.
Андрей склонился над разорванным, смятым сферическим корпусом сервомеханизма, извлекая изнутри блок запоминающего устройства.
— Это механизм земного производства… — спустя некоторое время с плохо скрытым волнением сообщил он.
— А я тебе что говорил? Они получают механизмы с твоей планеты.
— Передатчик не поврежден. Пробую считать данные.
— Нам нужна схема коммуникаций.
— Да. И список заключенных. Есть. Нашел. Второй тюремный блок расположен на уровень ниже. Приготовься, передаю схему коммуникаций.
Умр на некоторое время замер, затем, приняв данные, произнес:
— Поблизости расположен арсенал. Нам нужны скафандры и тяжелое вооружение. Без них не выберемся.
— Согласен, — коротко ответил Логинов, отбросив в сторону ненужный теперь носитель информации. — А теперь действуем, в темпе!
* * *
Гепретион даже не пытался сопротивляться, пока его тащили по запутанной схеме коммуникаций вглубь астероида.
Помещение, куда его силой втолкнули сервы, не походило на камеру для заключенных, скорее тут обитал Эшранг.
Он не ошибся.
— Можешь снять гермошлем, — раздался голос из смежного помещения. — И Алгитов не держи в руках, положи куда–нибудь, а то уронишь, жалко будет, если капсула разобьется.
Ролг, появившийся на пороге помещения, явно издевался, не скрывая получаемого удовольствия.
— Одного не могу понять, зачем бы клану Непримиримых посылать ко мне намника–Хомо? — Эшранг неуклюже взгромоздился на конструкцию, напоминающую насест.
— Я не обсуждаю полученные приказы, — ответил Гепретион.
— Похвальная преданность. У меня в последнее время собралась целая коллекция различных Хомо. К чему бы это, не знаешь?
Гепретион пожал плечами, незаметно осматриваясь.
Сдали его наверняка Ц'Осты. Больше некому. Впрочем, стоит ли сейчас ломать голову, кто и по каким побуждениям сообщил Ролгу о его попытке проникновения на хорошо укрепленную станцию, считающуюся оплотом клана Независимых? Если Ролг сейчас упомянет о предотвращенном взрыве корабля, значит предатели — те двое наемников. Если нет, то информация исходила от метаморфов.
— Молчишь?
Ролг не стал ходить вокруг да около, решив сразу перейти к делу:
— Ты прекрасно понимаешь всю незавидность своего положения. Я предлагаю тебе сделку. Есть один упрямый Хомо, владеющий некоей тайной, он сейчас сидит в камере тюремного блока. Если хочешь жить, сыграй для меня одну роль. Ты ведь наемник, и тебе все равно от кого и как получать вознаграждение, верно?
Гепретион, уже убедился, что бежать весьма проблематично. За спиной, не шелохнувшись, стояли сервы, неизвестной ему конструкции. Их хватку и реакцию он уже успел испытать на себе. В одиночку с тремя механизмами ему не справиться.
О взрыве пока речи не идет.
Нужно тянуть время.
— Что я должен буду сделать? — спросил он, глядя на Эшранга.
— Тебя немного побьют, для правдоподобности. Затем поместят в камеру, к интересующему меня Хомо. Ты должен подружиться с ним, изображая несчастного пленника. Можешь сказать ему правду, что был послан выручить его отсюда. Видишь, тебе даже не придется лгать. Будет идеально, если вы вместе разработаете план бегства. Твоя задача — узнать, как проникнуть на борт его корабля и отключить устройства, преграждающие доступ к трюмам, ходовой рубке и силовым отсекам его корабля.
— Это все?
— Все.
— И что станет со мной после?
— Я отпущу тебя.
— Заманчивое предложение, — Гепретион взглядом попросил разрешения сесть.
Ролг не возражал. Сидящий человек, по его мнению, представлял меньшую опасность.
Гепретион хоть и разгерметизировал шлем, подняв забрало, но снимать его не стал. Теперь, когда он грузно опустился в универсальное кресло, высокая спинка блокировала его от огня лазерных излучателей сервов. Зашита не бог весть какая, но первые разряды выдержит…
— Мне нужны гарантии, — твердо произнес он.
— Какие еще гарантии? — Ролг нервно переступил лапами.
Их диалог внезапно был прерван сигналом внутренней связи. Эшранг что–то выслушал, затем издал серию щелкающих звуков, отвечая на языке Хонди.
— Возможно, ты мне не понадобишься, — он презрительно взглянул на Гепретиона. — Хомо, похоже, сломался, и готов сам все рассказать. Сейчас его приведут. Сиди смирно, не дергайся и слушай. Постарайся определить: лжет он или нет.
Гепретион кивнул. Ситуация развивалась по совершенно непонятному, непредсказуемому сценарию, но одно радовало — Ролг похоже понятия не имел, что с минуты на минуту в вакуум–доке грянет взрыв.
Незримые нити многих судеб сошлись сейчас, сплетаясь в единый клубок, в недрах изрытого древними выработками астероида.
* * *
— Вниз и налево!
Логинов первым спрыгнул в вертикальный колодец, мягко приземлился (благо низкое значение гравитации позволяло совершать рискованные в других условиях действия) и тут же метнулся за выступ стены, укрываясь от шквального огня отреагировавших на его появление охранников.
Опять сервы и несколько Хонди.
Эрг замешкался наверху. Плотный лазерный огонь не давал ему ни единого шанса последовать за Андреем.
Умр размышлял недолго. С нечеловеческой силой он полоснул когтями по корпусу энергоблока, расположенного сбоку от излучающей трубки ручного лазера.
Как он и рассчитывал на крохотной индикационной панели тут же зардел пунцовый сигнал, свидетельствующий о перегрузке и сбое в работе энергоносителя.
— Андрей берегись!
Он прыгнул в вертикальную штольню, но не выскочил на низлежащий уровень, — затормозил, едва не лишившись когтей на задних лапах, — лишь на секунду его голова показались из отверстия под потолком, и сломанный ручной лазер, превращенный в энергетическую гранату, полетел в сервов.
Нестерпима вспышка, полыхнувшая в узком пространстве, рванула в двух направлениях волной жара, и тут же, Андрей и Эрг, не сговариваясь, покинули укрытия, ринувшись к позиции сервов.
Лазерный луч полоснул Логинова по плечу, одежда на нем затлела, не легче пришлось и Умру, но Эрг, не обращая внимания на жар, опередил Андрея — удары его когтистых лап с чудовищной силой обрушились на охранные механизмы, разбивая их сферические корпуса о стены тоннеля.
Узкий коридор, стены которого источали жар, был расчищен за несколько секунд.
— Двери! — Андрей, не обращая внимания на ожоги, уже резал замки при помощи ручного лазера.
Удар ногой, разлетающиеся по сторонам брызги расплавленного металла и массивная дверь приоткрылась.
Сумрак камеры после ярко освещенного коридора показался полнейшим мраком, но тут же в работу включились наномашины, мгла перед глазами рассеялась, принимая зеленоватый оттенок, и Логинов ясно различил женскую фигуру, вжавшуюся в простенок за дверью.
— Лада Дмитриевна?
Он действовал интуитивно, как подсказывало шестое чувство, в ответ она молча ударила, но реакция не подвела Андрея, он перехватил ее руку за запястье и, стараясь не причинять боли, повторил:
— Лада Дмитриевна Колвина? Мы за вами!
Она попыталась вырваться, но тщетно.
— Кто вы такие? — вырвалось у нее, когда проем открытых дверей заслонила фигура Умра.
— Друзья. Я человек, он — Умр. Зовут Эрг. Мы пришли за вами. У нас очень мало времени!
— Почему я должна верить?
Она так и не прекратила попыток вырваться.
Как же ей доказать что мы не враги?!
И тут Андрея осенило.
— Вы помните Юранова? Николая Арсеньевича Юранова? Он уговорил вас принять участие в проекте «Первопроходец»! Ну, Лада Дмитриевна, давайте, напрягите память, у нас действительно нет времени. Я был послан во главе группы, на поиск колониального транспорта!
Она прекратила сопротивляться, холодно взглянула на Андрея.
— Ложь. Он не мог послать группу. Прошло триста лет…
У Логинова не оставалось времени на убеждения.
— Сеть микромашин. Включите ее. Читайте данные из моей сети. Только прошу — быстрее!
Эрг куда–то исчез.
Лада вдруг вскрикнула, с неподдельным ужасом взглянула в глаза Андрея, затем на ее глазах вдруг выступили слезы.
Безраздельное одиночество вдруг треснуло, как стекло, два микромашинных комплекса, имплантированные в нервные системы Андрея и Лады с невероятной скоростью обменивались данными, не оставляя места для сомнений в правдивости получаемой информации.
Она беззвучно, порывисто прижалась к нему.
Инстинктивное движение, не контролируемое разумом, порыв осиротевшей, вкусившей гибельного осознания своего полнейшего одиночества души, — все слилось, выразилось в простом движении, Лада лишь на миг прижалась к нему, почувствовав тепло человеческого тела, поверив, что он не призрак и не машина…
…В камеру шумно ввалился Эрг.
— Я вскрыл арсенал, — он свалил на пол груду экипировки и оружия. — У нас нет времени. Через минуту здесь будет полно сервов!
* * *
— Что — то происходит на уровне тюремных блоков!
— Вижу, — ответил Барс, так же заметивший сигнатуру взрыва. — Неужели Гепретион сунулся туда в одиночку?!
— Вряд ли. Скорее это ОН.
— В любом случае — нам пора включаться. До взрыва меньше минуты.
— Поехали.
Две фигуры в бронескафандрах, уже не скрываясь, выскочили из укрытия, попав в магистральный коридор уровня.
— Работаем, — Барс, резко развернувшись, полоснул длинной очередью вдоль тоннеля, по которому в направлении тюремных блоков стремительно продвигалась группа сервомеханизмов.
Окажись рядом Гепретион, он был бы крайне удивлен, увидев в руках наемника странное оружие: массивное, не похожее на ручные лазерные излучатели, но производящее куда более разрушительный эффект. ИПК в руках Барса вибрировал, будто живой, утяжеленные пули, разгоняемые в стволе электромагнитным полем, одинаково хорошо крошили камень, пластиковую облицовку стен, и корпуса сервомеханизмов, рассчитанные для противодействия энергетическим видам вооружений.
— Справа чисто!
В коридоре клубилась пыль.
— Влево на двести метров, затем поворот и зона тюремных блоков. Работаем!
* * *
Первый взрыв потряс астероид, когда Андрей, Лада и Эрг уже облачились в скафандры. Умр дольше всего возился с хвостом, укладывая его в специальный герметичный клапан.
За секунду до взрыва Логинову почудилось, что он слышит звук работы ИПК, отдавшийся эхом, будто наваждение далекого, навсегда утраченного прошлого.
Затем все задрожало, вибрация была столь сильной, что со свода камеры посыпались мелкие камни, а массивную дверь перекосило в раме.
— Что происходит? — Лада с тревогой взглянула на Андрея.
— Веришь — понятия не имею, — ответил Логинов. — Может какие–то неполадки, случайный взрыв? Все–таки станция огромная, всякое может случиться.
— Любая суматоха нам только на руку, — включился в разговор Эрг. — Единственная положительная черта у Эшрангов — это жадность, — добавил он.
— Ты о чем? — не понял Андрей.
— Они тащат на свои базы и бережно складируют все, что удается захватить. Откуда по твоему тут взяться скафандру, адаптированному под анатомию Умров?
— А там, в арсенале нет ничего посущественнее этих лазерных указок? — Лада повертела в руках излучатель.
— Там полно всего, — порадовал ее Эрг. — Но я брал только то, чем умею пользоваться.
— Давай, к арсеналу!
Андрею тоже хотелось иметь в руках что–то посущественнее слабеньких лазерных излучателей, пригодных разве что против не обремененных броней Хонди.
Они выскочили из камеры, на бегу герметизируя шлемы. Скафандры Армохонтов хоть и подходили людям по строению, но поначалу казались неудобными и непривычными.
Слева по коридору внезапно вновь взъярилась стрельба, и опять Андрею, успевшему при помощи микромашин активировать систему сканеров, почудилось, что он различает сиплые, короткие очереди ИПК.
— Арсенал, — Эрг жестом указал на распахнутую дверь, подле которой валялись двое располосованных когтями Умра охранников–Хонди.
Они вбежали внутрь, когда еще один, намного более мощный взрыв потряс астероид.
* * *
Гепретион уже не надеялся выбраться живым из передряги, в которую попал.
События развивались стремительно, но какая–то непонятная сила вторглась в импровизированный план освобождения Хомо, — Ролг, минуту назад демонстрировавший спокойствие и самодовольство, вдруг занервничал, по всему было видно, что в недрах астероида происходит нечто, выходящее из ряда вон.
Неужели наемники начали действовать до взрыва?
Не похоже на них. По крайней мере, у Гепретиона сложилось впечатление, что они станут придерживаться плана, не нарушая заранее оговоренной последовательности действий.
Эшранг соскочил со своего «насеста», и в это мгновенье грянул первый взрыв: зародившись далеким гулом и серией мелких вибраций, он, секунду спустя, вдруг потряс весь астероид; удар неожиданный и мощный прошелся тяжкой судорогой, заставляя листы декоративной облицовки стен коробиться, лопаться, осветительные приборы вспыхивали и гасли, разлетаясь брызгами осколков, вся незакрепленная мебель вдруг пришла в движение, добавляя хаоса и неразберихи…
Улучив момент, Гепретион, морально готовый к подобному обороту событий, просто выскользнул из помещения через автоматически открывшиеся двери.
Сервы даже не дернулись в его сторону, похоже у них в связи со взрывом активировались иные программы, — они кинулись к Ролгу, которого завалило обломками мебели и декоративной облицовки.
Все…
Так везет только раз в жизни.
Гепретион понимал, что находиться слишком близко к эпицентру второго взрыва, который вот–вот должен пронестись огненным вихрем по доброй трети коммуникаций астероида.
Что делать?
Бежать к терминалам причальных доков и пытаться, как было оговорено, захватить транспортный корабль, или прорываться вглубь астероида, к тюремному блоку на соединение с группой?
Он выбрал второй вариант. Паника, не паника, а появившиеся на станции сервы уже показали, насколько сильно они отличаются от Хонди или Циритов. Механизмам все равно, что твориться вокруг, для них главное — исполнение поставленной задачи, значит, к докам придется прорываться с боем, а делать это в одиночку как минимум неразумно.
Сверившись со схемой, выведенной в оперативное окно проекционного забрала гермошлема, он, подхватив оброненный кем–то из охранников лазерный излучатель, повернул в сторону тюремных блоков.
* * *
Ролг, которого сервы вытащили из–под образовавшегося завала обломков, неистовствовал.
Теперь у него уже не возникало никаких сомнений, станция подверглась масштабной атаке, целью которой было освобождение Хомо.
Другие кланы пытались силой вырвать у него человека, обладающего информацией, способной открыть путь к абсолютному господству над десятками недоступных сейчас звездных систем.
Нужно сказать, что Эшранг достаточно быстро пришел в себя.
Он не сомневался, что системы противокосмической обороны в состоянии отразить нападение полноценного флота, но в данный момент его более всего беспокоил наемник, или скорее группа наемников, действующая изнутри, сумевшая пробраться на астроид.
Где выход?
В конце концов, у меня есть модернизированный человеком корабль Армохонтов. Неважно сколько времени придется потратить на разминирование и изучение бортовых систем.
Человек не должен попасть в руки конкурирующих кланов.
Он включил устройство связи.
— Всем силам, не задействованным на отражении внешней атаки, выдвигаться к тюремному блоку! Уничтожить всех заключенных расы Хомо!
Он хотел дать распоряжение относительно усиления охраны фрегата, но не успел — второй еще более мощный и разрушительный взрыв потряс астероид, ударная волна пронеслась по коридорам, сметая на своем пути все препятствия, выбивая древние межуровневые люки, врываясь обжигающим, сокрушительным дыханием в каждое помещение…
Последнее, что успел заметить Ролг, была дверь, летящая в него, словно огромный металлический бумеранг.
* * *
Взрыв емкостей с компонентами жидкореактивного топлива оказался в разы сильнее, чем предполагалось планом операции.
Удар пронесся по тоннелям, горизонтам, уровням астероида, полностью уничтожил грузовой вакуум–док, оторвал часть конструкций стапелей космической верфи, отправив в неуправляемый дрейф два пришвартованных к станции крейсера.
На коммуникационных каналах воцарился хаос.
Волнами накатывали помехи, десятки абонентов пытались связаться друг с другом, но среди воцарившейся паники продолжали целеустремленно действовать сервы, которым по приказу Ролга была поставлена вполне конкретная задача.
Андрей, Лада и Эрг в момент взрыва находились в помещении арсенала.
Они ничего не понимали в происходящем.
— Либо на станцию совершено нападение, либо произошла серьезная техногенная катастрофа, — произнес Эрг, когда ослабевшая ударная волна пронеслась по коридору, мимо заглубленного в полость естественной пещеры арсенала.
— Нам на руку любые проблемы, возникшие у Эшрангов, — ответил Андрей.
— Пробиваемся к фрегату?
— Нет.
Логинов к своему изумлению обнаружил среди различных, по большинству незнакомых ему систем вооружения вполне понятные образцы, принадлежащие к разным эпохам технического развития человеческой цивилизации.
— Лада, ты как?
Он взял в руки импульсный пулемет системы Кердябина, с таким чувством, будто внезапно встретил старого надежного друга.
— Нормально, — она проигнорировала ИПК, взяв последнюю модернизированную модель «Абакана», адаптированную для стрельбы в условиях низкой гравитации. — Что надо, — Лада со знанием дела осмотрела оружие, быстро отыскала запасные боекомплекты, попутно загрузив клапана скафандра светотермическими гранатами. — Андрей, наши дальнейшие действия?
— Пробиваемся вглубь астероида. Дорогу я знаю.
— Зачем?! — протестующее поинтересовался Эрг.
— Колония Алгитов, — скупо пояснил Логинов. — Во–первых, я обещал им помощь, во–вторых, кристаллы содержат всю навигационную информацию сектора. Понимаешь? ВСЮ, — повторил он, — включая навигационные данные с ныне не работающих врат.
— Ладно, попытаемся, — нехотя согласился Умр.
Лада лишь кивнула.
Мгновенный обмен данными между микромашинными сетями прояснил для нее многое, если не все. Андрей прав, полная навигационная информация сектора в сочетании с уникальным гиперприводом «Витязей» даст им абсолютную свободу действий и перемещения. Ради этого стоило рискнуть.
— Так, перенастраиваем коммуникаторы. Даю частоту для связи, — предупредил Логинов.
Андрей машинально выставил значения, которые накрепко сохранила его память.
Частота связи его взвода.
Коммуникатор сухо щелкнул, из эфира мгновенно исчезли суматошные выкрики и вдруг…
Логинов не поверил своему рассудку.
— Барс меня зажали… Не могу высунуться… Прикрой!..
* * *
Голос из прошлого, как удар грома…
На миг все поплыло перед глазами, потом… потом, он вдруг понял, что сейчас сойдет с ума.
Губы сами шевельнулись, выталкивая привычную фразу:
— Здесь первый… Барс, Пурга, обозначить позиции!..
— Командир?!.. — голос лейтенанта Сапова заметно дрогнул. — Командир, я…
Он на секунду осекся, пытаясь справиться с тем же чувством, которое только что испытал Логинов, а затем на коммуникационном канале вдруг пошел поток данных.
Логинов уже выскочил из помещения арсенала.
На проекционном забрале гермошлема одно за другим открывались оперативные окна тактической системы, — техника Армохонтов в части боевых модулей работала просто блестяще, — данные, поступающие от Сапова и Негоды, вдруг обрели четкий смысл: оба офицера оказались в ловушке, около сотни сервомеханизмов сумели обойти их, взяв в плотное кольцо на перекрестке двух магистральных тоннелей уровня.
— Держитесь! Мы на подходе!..
Информация автоматически транслировалась Эргу и Ладе, так что Андрею не пришлось тратить время на пояснение ситуации.
Лада, после всего, что случилось с ней, грешным делом, уже не верила в чудеса, но сегодня они происходили.
Ее ощущение глобального одиночества, родившееся на Земле, было разрушено, а теперь она, невольно впитав потрясение Андрея, когда частота связи внезапно откликнулась голосами его боевых товарищей, как и Логинов отправленных три века назад на поиски «Первопроходца», вдруг поняла, что произошло не чудо — просто они, каждый по отдельности, оказавшись вне своего мира, вне эпохи, вне времени, продолжали выполнять долг, стремились к единственной цели и вот — неизбежно, неотвратимо встретились, сошлись в одной точке пространства…на беду лживым, зарвавшимся в цинизме и гордыне существам, возомнившим себя «старшей расой».
* * *
Впереди на перекрестке тоннелей бушевал бой.
В то время как живые существа спасались со станции, сервомеханизмы, получив приказ, методично приступили к его исполнению.
Они со всех направлений устремились к двум, расположенным на разных уровнях тюремным блокам, но внезапно задержались, объединив свои действия: лейтенанты Сапов и Негода, пробиравшиеся туда же, были идентифицированы сервами как цель.
Их окружили в просторном зале, посреди которого высились два строения, — бывший компьютерный центр рудодобывающего комплекса, в современности приспособленный под помещение охраны.
Людей спасло лишь то, что стены сооружения были выполнены из прочного металлопластика, плохо поддающегося лазерной резке.
Двухэтажные строения с несколькими входами и десятком окон, лишь на первый взгляд выглядели укрытием, на самом деле, учитывая количество участвующих в штурме сервов, здания, подпиравшие свод пещеры, стали ловушкой.
Логинову не пригрезился звук очередей ИПК, — вытесненные на второй этаж соединяющихся между собой крытой галереей зданий, Саша и Павел отчаянно отбивались от наседающих механизмов.
— Барс, Пурга, осторожнее, мы у цели. Видим здания.
— Сервы заняли первый этаж! Сбейте тех, что карабкаются по стенам. Мы пока держим лестницы!
— Понял, — Логинов обернулся. — Нужно рассредоточиться, Лада, сбивай сервов со стен. Не давай им проникнуть в оконные проемы. Мы с Эргом прорываемся к противоположным тоннелям, чтобы окружить постройки.
Умр, по настоятельному совету Логинова, вооружившийся ИПК, увидев массу сервоприводных исчадий, сипло зарычал.
Лада молча протянула Андрею две светотермические гранаты.
— Я прикрою.
Он понял ее замысел, и крикнув:
— Глаза! — резко швырнул гранаты под стены зданий.
— Эрг, прорывайся по левой стороне!
Две вспышки ослепительного пламени на миг парализовали сервомеханизмы, несколько из них, не удержавшись, сорвались со стен, остальные, определив появление нового противника, прекратили штурм, переключившись на более активные, по их мнению, цели.
Андрей и Эрг, стреляя на ходу, продвигались вдоль стен пещеры, чтобы, достигнув устья вливающихся в пещеру тоннелей, контролировать подступы к зданиям со всех сторон; Лада осталась на месте, воспользовавшись сорвавшейся во время взрывов каменной глыбой, она, заняв удобную позицию, открыла огонь короткими прицельными очередями.
Андрей и Эрг бежали изо всех сил. Звук частых отрывистых очередей «Абакана», глухие удары пуль, навылет прошибающих корпуса сервомеханизмов, редкий ноющий звук рикошета, подстегивали их, заставляя уворачиваться от плотного лазерного огня, падать, используя каждое укрытие, огрызаться в ответ, и снова бежать, открывая себе сектора обстрела по другую сторону зданий.
Сервов было несчетное количество. Хуже того, они прибывали, по тем самым тоннелям, к которым пробивались Андрей и Эрг.
Ситуация становилась критической не смотря на то, что Сапов и Негода, отбив попытку механизмов проникнуть на второй этаж, появились в окнах зданий, ведя непрерывный отсекающий огонь.
Температура в пещере стремительно росла, сотни раскаленных язв от лазерных попаданий грозили новыми обвалами породы, к тому же среди сервов четко обозначила себя группа необычных моделей, вооруженная более мощными установками, чьи разряды были способны прожечь не только стены зданий, но и броню боевых скафандров.
Обстановка накалялась с каждой секундой, Андрей наконец достиг намеченного укрытия, Эрг, перекатившись по полу, ударами лап сшиб двух сервов и затих, укрывшись за рухнувшей опорой, перезаряжая ИПК, Лада по прежнему вела огонь, фактически расчистив пространство у входа в ближайшее здание от атакующих машин. Глыба камня, за которой она укрывалась, светилась малиновым сиянием от множества попаданий лазерных разрядов, по ней со зловещим звуком пробегали трещины, грозя вот — вот разрушить единственное укрытие.
В этот момент, Негода, воспользовавшись тем, что лазерный огонь значительно поредел, высунулся в окно. Мгновенно оценив обстановку, он выкрикнул в коммуникатор:
— Укрыться всем, не высовываться!
По полу пещеры, подскакивая на неровностях, покатились шарики осколочных гранат.
Сапов, действовал с другой стороны построек, и через секунду тугая стена разрывов окольцевала здания, сметая шквалом осколков, все, что попадалось на пути.
Пещеру мгновенно заволокло дымом и пылью.
Лазерные разряды почти прекратились, сервы, по большей части покалеченные осколками, пытались сопротивляться, но густая пыль мешала работе лазеров, люди и Умр, покинув укрытия, добивали их, пользуясь внезапно полученным преимуществом, — сканирующие комплексы продолжали работать, не смотря на задымление, и сигнатуры активных сервов по–прежнему были хорошо различимы в наступившей мгле.
— Все, уходим! — раздался по связи приказ Логинова. — Прорываемся к западному тоннелю!
* * *
Они бежали вглубь астероида, лишь изредка встречая на пути разрозненные, малочисленные группы сервомеханизмов.
Разговаривать было некогда, все внимание сейчас сосредотачивалось на контроле окружающей обстановки.
Чем ближе к управляющим залам, тем более серьезные разрушения встречались на пути малочисленной группы. Кроме удара декомпрессии здесь прошла взрывная волна, возникшая при разрушении емкостей с топливом.
Андрей ориентировался по памяти, пока, наконец, в его рассудке не зазвучал слабый призыв колонии Алгитов.
— Мы почти у цели.
Он снова перешел с шага на бег, но предупреждающий возглас Сапова заставил его остановиться.
— В чем дело?!
— Командир, это Гепретион! — Александр с трудом приподнял массивный обломок рухнувшей от свода решетчатой конструкции. — Точно он. Наемник, которого послали освободить тебя.
— Несите. Осталось немного.
…
В залах контроля и управления царил мрак. Большинство приборов не работало, массивные двери помещения были выбиты ударной волной.
В темноте контейнер с Алгитами нашли быстро.
— Это и есть навигационное устройство?
Лада с удивлением посмотрела на продолговатый полупрозрачный цилиндр, внутри которого среди вихрящегося газа виднелись причудливые скопления кристаллов.
— Они — мыслящие существа, — ответил Андрей, взваливая контейнер на плечо.
Сапов с Негодой несли потерявшего сознание Гепретиона, Лада и Эрг прикрывали группу.
Алги, указывайте направление, — мысленно попросил Андрей, — мы должны выйти к резервному вакуум–доку космоверфи.
* * *
Через двадцать минут, связавшись с Алгитами, оставшимися на борту фрегата Армохонтов, Логинов понял, — они спасены.
Внезапное, дерзкое нападение, превратило отлично укрепленную космическую базу Эшрангов в затухающий вулкан, — из множества взломанных взрывами отверстий по–прежнему вырывалась атмосфера, будто в космос извергались сотни газовых гейзеров, кое–где происходили взрывы, сопровождаемые быстро гаснущими языками пламени.
Фрегат Армохонтов отчалил от астероида при полном молчании со стороны средств противокосмической обороны, а еще через четверть часа, пройдя через поле обломков, ушел в гиперпрыжок к системе, где дрейфовал колониальный транспорт «Первопроходец».
Теперь, когда на борту фрегата параллельно работали две колонии Алгитов, осуществить необходимые расчеты оказалось несложно, ведь система, изначально оборудованная Армохонтами для контакта с человеческой цивилизацией, имела свои координаты, входящие в глобальную базу данных.
Система Новой Земли…
Андрей проснулся от позабытого уже чувства безмятежного покоя.
Он не вскочил, не вздрогнул, как частенько бывало прежде, его пробуждение не спровоцировала внезапная дрожь переборок или резкий, неприятный, чужой запах, прорвавшийся в отсек по системе вентиляции, — так нередко случалось на станции «Н–болг», чьи помещения приспособлены для кого угодно, но только не для человека.
Нет. Я дома…
Кошмары ушли, истончились, он на борту «Первопроходца», но главное — рядом с ним люди…
Логинов открыл глаза.
Чистый, пахнущий травами воздух вливался в отсек через незримые отверстия, его тепло дарило ощущение покоя, но не расслабленности.
Вставать не хотелось. Так хорошо, спокойно на душе.
Не важно, что их мало, — важно, что они верят друг другу. Каждый прошел свое неимоверное испытание. Взять, к примеру Сапова и Негоду. Они прошли через созданную силовыми установками «Витязей» аномалию, так же как и Логинов оказавшись в чуждом мире, в ином времени, среди обломков великих битв, но не растерялись же, не пали духом, не оставили надежды отыскать командира, выполнить задачу по поиску «Первопроходца».
Им не посчастливилось, как Андрею отыскать целый космический корабль, да еще и с колонией Алгитов на борту. Но оба понимали, что рано или поздно они встретят представителей иных рас, демонстрировать которым «Витязи» опасно и преждевременно.
Тогда они пошли другим путем. Изучая обломки, воссоздавая при помощи бортовых компьютеров прежний облик участвовавших в битве космических кораблей, лейтенанты выбрали образ слабо вооруженного, внешне безобидного, но достаточно вместительного транспортного корабля, и, состыковав между собой два «Витязя», собрали на основе получившегося тандема силовых установок, не функциональный, но способный ввести в заблуждение системы сканирования корпус, надежно замаскировавший уникальные истребители.
Затем серией коротких прыжков им удалось выйти в первую обитаемую систему, и там, разобравшись в ситуации, они начали свое долгое путешествие по узловым станциям сохранившегося фрагмента транспортной сети Армохонтов.
Однажды от Ц'Остов они услышали о странном Хомо, путешествующем на боевом фрегате исчезнувшей цивилизации, и обоим пришла в голову одна мысль: это командир.
Саша и Павел не потеряли мужества, они действовали как диверсионно–разведывательная группа, оказавшаяся в глубоком тылу потенциального противника. Двигаясь по цепи станций «Н–болг» они устанавливали прослушивающие устройства, снимали информацию с систем внешнего наблюдения, пока не напали на след загадочного фрегата и его владельца.
Так им удалось перехватить разговор Олга и Гепретиона, в результате оказавшись в критический момент на борту станции системы Эшр.
Мы выстояли, выжили — думалось Андрею, — нашли «Первопроходец» и вывели его при помощи «Витязей» в систему Новой Земли.
Он встал, умылся и начал одеваться.
Теперь предстояло решить, как действовать дальше, ведь ресурс колониального транспорта таял с каждым днем.
* * *
Колония Новой Земли. Сутки спустя…
Ветер выл, врываясь в пустые помещения, через выбитые проемы окон.
— Грустно, — сказала Лада, поднимая перевернутое кресло.
Смахнув с него пыль, она присела, осматривая погашенные терминалы кибернетической системы диспетчерского пункта.
Эрг фыркнул, потом чихнул, отойдя в сторону. Пыль ему не нравилась. Он вообще, как выяснилось, был чистюлей, да и многими повадками походил на огромного доброго, порой игривого котенка. Сложившийся образ восприятия плохо увязывался в сознании Логинова с мудрыми, емкими фразами Умра, его отвагой в бою.
Дурацкая все же у нас, людей, привычка судить по внешности. — Подумал он, подойдя к окну. Эрг был для него сейчас одним из самых близких существ. Но Андрей не мог не признать, что в отношении Умра огромную роль сыграла его подсознательная симпатия к представителям семейства кошачьих.
Вряд ли я бы так легко и искренне привязался бы к Ц'Осту или Хонди. — Подумал он, рассматривая с высоты четвертого этажа панораму заброшенного, частично разрушенного временем космодрома.
Люди покинули Новую Землю. Несколько суток терпеливой орбитальной разведки со всей очевидностью доказали факт эвакуации колонии. Миссия «Варяга» была успешно выполнена, и сейчас Логинов, пытливо вглядываясь в подступившие к бетонным лентам взлетно–посадочных полос кустарниковые заросли, думал про себя.
Мы вернулись.
Вернулись, но опоздали…
Выгнать боль и не пускать тщетных надежд на порог души, — нелегкая задача, с которой приходилось справляться изо дня в день.
Логинов более не мнил себя одиночкой, способным перевернуть мир. Жизнь преподала ему жестокий и наглядный урок. Распрощавшись с иллюзиями, он стал сильнее, но чувствовал, что порой начинает терять что–то важное. Вот взять, к примеру, Эрга: он не жил одной только ненавистью, вспоминая о ней лишь в нужные минуты , или Ладу с ее едва заметной мимолетной, но теплой и грустной улыбкой…
— Что будем делать? — она словно прочитала его мысли.
— Все исследования завершены, — Логинов отошел от окна. — Вот только легче от этого не становиться. Анализ почв и атмосферы обнаружил присутствие неизвестных ранее экзовирусов.
Лада в своей манере пожала плечами.
— Дело рук Эшрангов. Они заразили планету. Низкие, подлые существа.
— Зато тут сохранилось достаточно планетопреобразующей техники, — произнес Андрей.
— Нам не хватит времени на вторичное терраформирование планеты. — Ответила Лада. — Технику нужно доставить на борт «Первопроходца». Нам придется искать новую родину.
— А как же остальные планеты сектора? — спросил Логинов. — Так и оставим их под контролем Эшрангов, дадим цивилизациям, записанных птицами в разряд «младших рас» окончательно деградировать?
— Ты хочешь войны? — взгляд Лады потемнел.
— Я хочу справедливости.
— Андрей прав, — неожиданно поддержал Логинова Эрг. — Взять сектор под свой контроль — задача нашей жизни.
— С двумя–то кораблями? — Лада не хотела сейчас даже думать о войне.
— Не будем спорить, — Логинов решил, что разговор о перспективных планах несколько преждевременен. — Станем действовать поэтапно. Эшранги до нас не доберутся, по крайней мере, в обозримом будущем. Конечно возродить две цивилизации будет нелегкой задачей.
— Не хотелось бы возрождать цивилизации ради войны, — тихо произнесла Лада.
— Вряд ли нас оставят в покое, — ответил Андрей. — Но не будем спорить сейчас. Давайте обсуждать конкретные шаги, их последовательность, а уж потом, станем думать о перспективных планах.
Нелегко ему дались последние слова. Вновь в душе всколыхнулась скопившаяся там за месяцы одиночества муть, опять засосало под ложечкой от острого приступа ненависти к существам, ложью и предательством насаждающим собственное господство, присвоившим достижения древней цивилизации и теперь лживо именующим себя «старшей расой».
Умр, тонко почувствовав его настроение, повернул голову, сверкнув на Андрея глазами.
— Не усложняй ситуацию. Я тоже не питаю любви к Эшрангам, но мы же договорились — всему свое время.
Андрей кивнул.
Он чувствовал, что Лада и Эрг сохранили в душе некие качества, потерянные им в период безысходного одиночества. Он подчинялся их решению, неимоверным усилием разрывая окольцевавшую его ненависть, требующую немедленного возмездия.
— Считаю нам нужно собраться всем вместе, подытожить имеющуюся информацию и принять решение, как действовать дальше, — произнесла Лада. — Пошли к челноку, машины тут управятся и без нас.
* * *
Борт фрегата Армохонтов
— Итак, что нам известно? — Логинов прохаживался по отсеку главного поста управления фрегата.
— Достоверных фактов не так уж и много, — первым отреагировал на заданный вопрос Гепретион. — Эшранги сумели запутать и извратить историю, но мы твердо знаем: существует раса Армохонтов, создавшая общегалактическую транспортную сеть. Наш сектор пространства отрезан от нее в результате бунта, поднятого Эшрангами.
— Мне непонятны их цели, — произнес Саша Сапов. — Гепретион, ты служил Эшрангам. Действительно ли они боятся возвращения Армохонтов? Неужели все происходившее на протяжении последних трех столетий направлено исключительно на глобальную фальсификацию событий? Зачем им Земля?
— Земля нужна Эшрангам, как научно производственный центр, — ответил Гепретион. — Я не настолько хорошо осведомлен о намерениях моих бывших хозяев, но не думаю, что для современного поколения Эшрангов определяющее значение имеет древний бунт и возможное возвращение Армохонтов. Фактически цивилизация Эшрангов распалась на отдельные кланы, ведущие ожесточенную борьбу друг с другом. Поначалу они использовали технику Армохонтов, но ее ресурс не вечен, — усмехнулся наемник. — Не знаю, что именно произошло на Земле, но два века назад людей оттуда вывезли. Основные поселения сейчас базируются в пяти звездных системах. Из числа людей отбирают наемников, которых кланы Эшрангов используют наравне с Хонди и Циритами в междоусобных войнах.
— О событиях на Земле известно мне, — произнесла Лада, когда Гепретион остановился, чтобы перевести дух. Длинные речи явно давались ему с трудом. — Эшранги давно наблюдали за нашей цивилизацией. Нам известно, что по законам, введенным Армохонтами, с молодыми, еще не вышедшими за пределы собственных звездных систем расами, запрещены всяческие контакты. Я правильно излагаю?
Она обернулась к Умру.
— Правильно, — ответил тот. — События последних дней многое расставили на свои места.
Грациозно потянувшись, Эрг сел, обвив хвостом лапы.
— Я просмотрел информацию, добытую на астроиде, а так же кое–что почерпнул из данных, сохранившихся в запоминающих устройствах фрегата Армохонтов. Бунт Эшрангов был неизбежен. Он стал следствием нарушения закона о безусловной изоляции молодых космических рас. Эшранги, наблюдавшие за развитием Земной цивилизации, поняли, что люди, по темпам своего научно–технического прогресса, экспансивности, а главное — по создаваемым образцам космической и планетарной техники, вполне могут составить конкуренцию Армохонтам. Учитывая, что сами Эшранги пользовались исключительно заимствованными технологиями, у них появился соблазн выйти из–под влияния «старшей расы». Они решились на явное нарушение древних законов, вступив в тайные переговоры с некоторыми группировками, существовавшими в то время в рамках человеческой цивилизации.
— Эшранги выступали единым фронтом? — задал уточняющий вопрос Андрей.
— Нет. Ко времени начала событий они уже не являлись единым обществом. Здесь роковую роль сыграла ошибка политики Армохонтов, считавших Эшрангов существами безвредными. Казалось, что их лояльность проверена временем.
— А на самом деле? Не понимаю, что побудило их к нарушению закона и последующему бунту? — вновь спросил Андрей.
— Эшранги населяли два десятка звездных систем сектора. Большинство планетных цивилизаций не помышляли о бунте, но длительное развитие в условиях различных планет разделило само понятие «Эшранг», расслоило его на десятки составляющих. Некоторые, подчеркиваю — некоторые, представители отдельных планетных цивилизаций, имели собственные амбиции, им казался унизительным существующий статус «младшей расы». В итоге они решились на нарушение закона, считая, что сумеют осуществлять импорт человеческой техники и технологий, и, накопив достаточный потенциал, гарантирующий им независимость, вступить в политическую борьбу с Армохонтами.
— Политическую?! — удивленно переспросил Гепретион.
— А как же иначе? — усмехнулся Умр. — Разве ты хотя бы однажды видел Эшранга, лично управляющего истребителем, или взявшего оружие? Они не воины . Их оружие — хитрость, интриги, но если влиять на умы Хонди, Циритов, Ц'Остов и Звенгов им удавалось без особого труда, то с Армохонтами такое уже не проходило. Древняя раса, умудренная опытом сотен тысяч лет освоения галактических просторов, обладала иммунитетом к различного рода психологическому давлению. Закон единого космоса по убеждению Армохонтов должен оставаться незыблем при любых обстоятельствах. Только его жесточайшее соблюдение позволило им создать единое общегалактическое пространство Обитаемых Миров, удержать сотни различных цивилизаций от взаимных фобий, неизбежно перетекающих в бессмысленные войны.
— То есть Эшранги не собирались уничтожать планеты Армохонтов, разрушать единую транспортную сеть?
— Естественно. Они не самоубийцы. Вероятнее всего присвоение чисто номинального статуса «старшей расы» вполне удовлетворило бы текущие амбиции Эшрангов, но они совершили ошибку: привлекли на свою сторону в качестве исполнителей Циритов и Хонди. С первыми они сыграли на их искусственном происхождении и якобы рабской зависимости от расы создателей, которые за сотни тысяч лет так и не выделили им собственной звездной системы, где Цириты могли бы обосноваться, создав самостоятельную цивилизацию. С Хонди они использовали схожий прием психологического давления, указывая на малое количество планет, выделенных данной расе, что существенно ограничивало, сковывало цивилизацию разумных насекомых в развитии. В обоих случаях Эшранги использовали придуманные ими термины «старшая и младшая расы», — на самом деле Армохонты никогда не использовали дискриминирующих, унижающих понятий.
— Они действительно не давали Циритам возможности к образованию собственной цивилизации и ограничивали рождаемость в семьях Хонди? — спросил Негода.
— На все существовали объективные причины. Цириты — искусственно созданные существа. Они не обладают естественной способностью к продолжению рода. К тому же их психологическая ориентация смещена в сторону войны, ведь эти существа создавались как боевая сила. Я не знаю, что думали сами Армохонты по этому поводу, но создавать самостоятельную цивилизацию Циритов было крайне опасно. Наверное, они знали о настроениях, царящих в среде созданных ими существ, и потому стали привлекать нас, расу Умров, к выполнению заданий по поддержанию законности и порядка в секторе. Возможно они вообще планировали не возобновлять репликацию Циритов, а заменить искусственно созданных существ на представителей проверенных, доказавших свою лояльность и приверженность галактическим законам цивилизаций.
— А Хонди? — спросил Андрей.
— С Хонди вопрос более сложный. Разумные насекомые жестко «привязаны» к определенному типу планет. Найти для них мир с походящими условиями далеко не просто.
— Ну, существуют ведь способы планетного преобразования, — напомнил Логинов.
— Армохонты — противники коренного изменения исконных биосфер существующих миров, — ответил Эрг. — За редкими исключениями они стараются избегать уничтожения или смешения биологических форм. Конечно, существуют планеты, где жизнь находиться на самой низшей эволюционной ступени, но подобные условия экстремальны для Хонди. Поэтому я считаю, что ограничение экспансивных устремлений разумных насекомых не искусственно созданный Армохонтами барьер, а данность, порожденная скудостью миров с подходящей биосферой.
— Мы отвлеклись, — произнесла Лада. — Давайте вернемся к событиям, предшествующим бунту Эшрангов.
Эрг охотно согласился.
— Как глава рода Умров, я хорошо знаком с историей. Представители моей цивилизации в то время уже активно привлекались Армохонтами к патрулированию некоторых наиболее проблемных секторов пространства. Нам доверяли боевую технику, и вот однажды в Солнечной системе были замечены транспортные корабли, продвигавшиеся к Земле под прикрытием тяжелых штурмовых модулей, с экипажем состоявшим из Циритов.
— А кто управлял транспортными кораблями?
— Хонди.
— Не понимаю, в чем же заключалась ошибка Эшрангов? Они подставляли другие расы, сами оставаясь, насколько возможно, в стороне от событий, верно?
— Никто бы не обратил внимания на одиночный транспортный, либо исследовательский корабль, — пояснил Эрг. — Эшранги могли, не возбуждая подозрений, посещать Солнечную систему, ведь наблюдение за цивилизацией никому не возбранялось. Лишь несанкционированное появление боевых единиц флота Армохонтов в границах Солнечной системы привлекли внимание. Мои предки проявили терпение и мудрость, они не стали обнаруживать своего присутствия, а лишь проследили за конвоем, который благополучно получил груз в труднодоступных горных районах планеты, и доставил его в одну из систем Эшрангов. Именно так была выявлена их руководящая роль в осуществлении противозаконных контактов с отдельными представителями земной цивилизации.
— А следующий рейс решено было перехватить? — мрачно спросил Логинов.
— Да, — ответил Умр. — Армохонтам нужны были живые участники событий, образцы незаконно вывозимых с Земли кибернетических механизмов, чтобы начать предметное разбирательство. Однако все случилось не так, как предполагал план операции. В зоне посадки транспортных кораблей, куда люди караванами доставляли груз, неожиданно появилось подразделение военно–космических сил одного из государств Земли, на территории которого и осуществлялась передача груза. Караван был остановлен, и Цириты, сопровождавшие транспортные корабли, получили от Эшрангов приказ: уничтожить всех свидетелей поставок, оставить лишь выжженное дотла пространство, где невозможно собрать улики. Цириты не знали о присутствии патруля Умров в Солнечной системе и приступили к зачистке, в то время как транспортные корабли Циритов повернули обратно.
— Мы были участниками того боя, — произнес Логинов, бросив взгляд на Сапова и Негоду.
— Помню. Мы с тобой уже говорили на эту тему.
— Выходит, не ввяжись мы в бой, все могло завершиться иначе? — спросил Александр, внимательно глядя на Умра.
— Иначе, для нескольких моих предков, управлявших истребителями. Но не для всего сектора, — спокойно ответил Эрг.
— А что произошло дальше? — спросил Гепретион, для которого события трехсотлетней давности являлись откровением.
— Эшранги поняли, что их план раскрыт. Они осознавали, сколь тяжки будут последствия. Страх окончательно помутил их рассудок, и руководители заговора, используя свое влияние на Циритов и Хонди, приказали последним атаковать планеты Армохонтов.
— На что ни надеялись? — Лада недоуменно и презрительно передернула плечами.
— Они надеялись отсидеться. Думали, что столкновения между Хонди, Циритами и Армохонтами поднимут смуту среди других рас, вспыхнет всеобщая война, за последствиями которой их роль и их вина окажутся совершенно незначительными.
— Эшранги просчитались?
— Буквально во всем, — кивком подтвердил Эрг. — Во–первых, Звенги и Ц'Осты не поддались на провокации, во–вторых, Умры встали на сторону Армохонтов, и, в–третьих, большинство планетных цивилизаций Хонди не поддержали бунтовщиков.
— Но разрушения, которые я видел своими глазами, говорят о масштабных столкновениях в космосе. Сотни уничтоженных космических кораблей, сожженные плазменными ударами планеты, разрушенная транспортная сеть… — высказался Логинов.
— Да, действительно, боевые действия приняли глобальный характер в основном из–за мятежа среди Циритов. Эшранги сумели внушить им, что искусственно созданные бойцы будут уничтожены Армохонтами, как «ненадежная техника».
— Планеты Армохонтов подверглись атаке со стороны Циритов? — уточнил Гепретион.
— В большинстве случаев. Но удары не достигли цели. Пострадала инфраструктура и биосферы колоний, сами же Армохонты, предвидя развитие ситуации, организованно отступили, организовав плотное прикрытие звездных систем, не принимавших участия в мятеже.
— Не понимаю. Они бежали?
— Нет. Армохонты решили пожертвовать своими опорными планетами в секторе, чтобы не допустить всеобщей войны . Ответный удар пришелся по системам Эшрангов, в космосе произошло два крупных сражения между Циритами и Армохонтами, часть транспортной сети оказалась разрушена, пострадали и главные врата, соединяющие сектор с основной сетью Обитаемой Галактики.
— Неужели столь важная узловая станция была плохо защищена и не дублировалась? — высказал сомнение Логинов.
— Дублировалась, причем трижды, — ответил Эрг. — Однако в узлах «Н–болг», соединяющих между собой сектора, основной персонал составляли Цириты. Они взорвали станции и присоединились к мятежу, прежде чем Армохонты успели что–либо предпринять. Сектор оказался отрезан, для восстановления связи путем путешествия через обычное пространство требовалось очень много времени, — я лично слышал цифру, выраженную в семистах с лишним световых годах.
— А что случилось с Армохонтами, запертыми в секторе? Они погибли?
— Не знаю, — покачал головой Умр. — Никто не знает. Их флот продолжал атаковать планеты Эшрангов, в то время как мои предки защищали мирные системы сектора. Мятеж Циритов и Хонди удалось подавить, но немногие корабли Армохонтов, уцелевшие в схватках, оказались покинуты экипажами.
— Не понимаю. Они все же скрылись? — попробовала уточнить Лада.
— Мне ничего не известно о дальнейшей судьбе Армохонтов. Ни на одном из десятка уцелевших кораблей не было найдено тел. Вообще никто и никогда не видел мертвого Армохонта, — Эрг привстал, разминая затекшие лапы. — Я родился намного позже изложенных событий, и не могу ничего добавить.
— На борту найденного мной фрегата так же не оказалось ни одного тела, — произнес Андрей. — Хотя вакуум, царивший в большинстве отсеков, должен был их сохранить.
— Это загадка, которую не сумели решить поколения моих предков. Даже Алгиты, находившиеся на борту кораблей, ничего не могут прояснить.
В разговоре наступила пауза.
— А как развивались события дальше? — наконец нарушила молчание Лада, задав новый вопрос.
Умр, прохаживавшийся по отсеку управления, ответил:
— Некоторые кланы Эшрангов уцелели. Вспыхнула новая война — они дрались между собой, и преследовали мою цивилизацию. Мы защищались на протяжении двух веков, но затем сопротивление было сломлено.
— Эшранги оказались сильнее? — недоверчиво спросил Андрей.
— Около столетия мы боролись почти на равных, — ответил Эрг. — Но затем у наших врагов появилось новое оружие и новые союзники, вернее — наемники.
Он выразительно повернул голову в сторону Гепретиона.
— Да, это так, — кивнул тот. — Я служил Эшрангам.
— Почему?! — гневно спросил Андрей.
— Потому что у меня не оставалось никакого выбора! — так же резко с вызовом ответил Гепретион. — Ты знаешь историю, помнишь своих родителей, капитан, я же не знал ничего. Меня воспитывали Звенги, после я попал к Эшрангам, прошел курс подготовки, и начал выполнять смертельно–опасные задания.
— Почему ты согласился?
— Мне была обещана награда.
— Какая, позволь спросить?
— Снова обрести семью. Увидеть людей . Этого мало?
— Извини, — Логинов понял, что погорячился.
— Ты говоришь, прошло около столетия, прежде чем у Эшрангов появилось новое оружие и люди в качестве наемников? — обратилась Лада к Эргу.
— Да, — лаконично подтвердил тот.
— В таком случае я могу кое–что прояснить, — неожиданно произнесла Лада. — Эшранги не утратили связь с Землей. Они сохранили как минимум один канал внепространственной транспортировки, открывающий Солнечную систему для доступа космических кораблей. Но они не были готовы к новой войне, не имели сил, для силового решения вопросов обладания нашими человеческими технологиями. Тогда они пошли на ухищрение. Одной из корпораций, осуществляющей разработки полезных ископаемых на Луне, была передана технология глубинного бурения. Я не могу с точностью сказать, исказили ли Эшранги ее намерено, или роковую роль сыграла алчность небольшой группы людей, но спутник Земли не выдержал первого же включения установки глубинного бурения. Луна раскололась на семь неравных фрагментов, что вызвало катастрофические разрушения и цепь техногенных катастроф на поверхности Земли. Цивилизация была охвачена паникой, когда на орбитах появились транспортные корабли Эшрангов, предложившие помощь в эвакуации и переселению людей на иные миры.
— Угроза гибели была реальна? — уточнил Логинов.
— Вполне, — ответила Лада. — У меня нет сомнений, что Эшранги спровоцировали ситуацию. Подумай сам, — она сейчас обращалась именно к Андрею, — планета охвачена техногенными катастрофами, которые не идут на убыль, а ширяться с каждым днем. Среди населения царит паника, над головой — обломки Луны, которые, как казалось многим, неизбежно рухнут на Землю.
— И тут появляются «братья по разуму»?
— Именно. Они сумели войти в контакт с кибернетическими системами, управляющими мегаполисами и ответственными за жизни людей. Убедить машины в необходимости эвакуации населения оказалось проще, чем договориться непосредственно с людьми.
— Наши машины приняли сторону Эшрангов? — ужаснулся Логинов.
— А что им оставалось? Ответить отказом они не могли — ведь для большинства кибернетических систем приоритетной задачей является сохранение человеческих жизней. Машины восприимчивы к логике, а логика убеждения у Эшрангов была железной — они предлагали людям спасение.
— Состоялась массовая депортация? Но зачем? Не проще ли было оставить все, как есть, и дождаться пока люди погибнут?
— Эшранги очень хитры, — вставил реплику Эрг.
Заметив, что его не понимают, он пустился в пояснения:
— Они готовились извлечь максимальную выгоду из спровоцированной ситуации. Переселив людей, Эшранги, спустя время, вернулись вновь. Машины к этому времени сумели остановить цепную реакцию техногенных катастроф, но жить на Земле в тот период было нельзя, о возвращении хотя бы части населения в течение ближайших ста–ста пятидесяти лет не могло быть и речи. К тому же большинство машин, наделенных модулями искусственного интеллекта, справившись с текущими задачами, потеряли цель существования.
— И Эшранги вернули им смысл бытия, — грустно подхватила Лада. — Эшранги убедительно доказали, что люди нуждаются в помощи, — им необходимо оружие, и боевые сервомеханизмы, для борьбы с кровожадными Умрами, которые терроризируют население многих планет. К тому же они сумели договориться не только с машинами, но и с людьми.
— Это произошло после того, как мою Семью спровоцировали на атаку планет, куда Эшранги переселили людей, — подтвердил ее слова Эрг. — Земным управляющим кибернетическим системам были предоставлены необходимые документальные доказательства, подтвержденные людьми, совершившими короткий визит на Землю. Кибернетическим механизмам была поставлена задача: самоорганизоваться, и, используя обломки Луны в качестве сырьевой базы, начать выпуск необходимой техники и вооружений.
— Как глупо! Мне не вериться что такое возможно!..
— Процесс на самом деле был сложен и занял, вероятно, не один год, — ответила Лада. — Я была на Земле и видела обломки Луны, — поверь — это жуткое зрелище, подействовавшее на меня очень сильно. Будь я на Земле во время тех событий, тоже, наверное, согласилась бы на эвакуацию. К тому же, во время короткого путешествия, я при помощи наномашин сканировала восстановленный мегаполис, и везде видела одно и тоже — царство кибернетических механизмов.
— Они подчинены воле Эшрангов? — спросил Андрей.
— Нет, — покачала головой Лада. — Теперь, столетия спустя после катастрофы, они уже не подчинены никому. Некоторые задачи все еще важны для них, но машины сотрудничают с Эшрангами лишь до поры. Вскоре они окончательно сформируют новое самосознание, и машинный разум пойдет собственным путем развития. Я наблюдала за стычками между машинами — они уже начали борьбу за ресурсы. К чему приведет такое развитие — даже боюсь гадать.
— Значит, у нас стало еще одной проблемой больше… — задумчиво произнес Андрей.
— Давайте, хотя бы озвучим весь комплекс предстоящих к решению задач, — вскинул взгляд Гепретион.
Подвести итог взялся Логинов:
— Первое и наиболее важное — «Первопроходец». Корабль необходимо вывести в систему, где мы сможем пробудить его экипаж и пассажиров. Лада, что ты скажешь относительно ЭКАЛа?
— Кибернетический мозг «Первопроходца» сейчас такой же заложник ситуации, как и люди.
— Я спрашиваю об его адекватности.
— Как управляющая система он вполне надежен, — категорично произнесла Лада. — А в его «моральных исканиях» едва не погубивших корабль и экипаж, по большому счету повинны сами люди.
— Сколько еще «Первопроходец» в состоянии поддерживать режим низкотемпературного сна колонистов и экипажа? — спросил Гепретион.
— Автономии хватит еще на три месяца, не больше, — ответила Лада.
— Нужно ускорить загрузку планетарной техники, законсервированной в период эвакуации колонии на борт «Первопроходца». И продолжать анализ навигационных баз данных в поисках подходящей планеты для колонизации. Уничтожение экзовируса, которым заражена биосфера Новой Земли, может занять несколько лет. У нас попросту нет этого времени.
— Согласна, — кивнула Лада. — Было бы неплохо интегрировать в системы управления «Первопроходца» колонию Алгитов. Я категорически против отключения ЭКАЛа, для него это станет равносильно смерти.
— Ничего подобного, — возразил Андрей. — Временное отключение не нанесет ему вреда. Как потеря сознания у человека.
— А кто ему объяснит причину отключения?
— Зачем вообще что–то объяснять? — резко спросил Гепретион.
— ЭКАЛ вполне осознает себя мозгом корабля. «Первопроходец» для него — физическое тело. Мы не сможем отключить его, не нанеся вред кораблю, — терпеливо пояснила Лада.
— Ну, ты ведь сумела ограничить его функции? — напомнил Андрей.
— Мы договорились с ним. Я обещала, что его не отключат. Если сейчас он опять почувствует ложь, я не берусь предсказывать последствия.
— Как же быть? — Гепретион хмуро взглянул на Ладу.
— Придерживаться данных мною гарантий. Снять с него бремя непосильной моральной ноши, и показать, что наше сотрудничество может выстраиваться на взаимном доверии.
— Хорошо, — Логинов сцепил пальцы рук в замок. — Две проблемы мы обозначили, в общих чертах ситуация теперь понятна. Следующий вопрос: что делать с Землей? И как нам выручить потомков тех, кто был депортирован из Солнечной системы?
— Это разные проблемы, не нужно их объединять, — заметила Лада. — Землю необходимо изолировать от глобальной транспортной сети. Саморазвитие машин представляет реальную угрозу в ближайшей перспективе. Самим нам не справиться. Сдержать ситуацию, ограничить их выход в глубокий космос, прервать поставки сервомеханизмов — вот тот минимум, что необходимо сделать.
— Опять поиск и уничтожение врат?
— Тут без вариантов. Иного способа нет. В нашем распоряжении теперь имеется точная информация по всем навигационным точкам древней транспортной сети, в том числе и резервным, не найденным в двадцать первом веке. Если бы их обнаружили тогда — не произошло бы катастрофы с Луной и расселения человечества.
— Предлагаю действовать, разделившись на группы, — высказал свое мнение Александр. — Мы с Павлом тут продумали небольшой план.
— Ну–ка поподробнее, — попросил Андрей.
— Сейчас в пределах сектора действуют две потенциально опасные силы. Это саморазвивающиеся на земле кибернетические системы и кланы Эшрангов, способные втянуть другие цивилизации сектора в новую войну. Мы предлагаем совершить ряд операций, чтобы устранить угрозу хотя бы на ближайшее время.
— Как ты это себе представляешь?
— Нельзя забывать, что цивилизация Армохонтов вернется рано или поздно. Не думаю, что дальнейшее разрушение врат будет приветствоваться, но сейчас действительно нет иного выхода. Эшранги могут начать мстить всем людям без разбора, саморазвивающиеся кибернетические системы вполне в состоянии сами выйти на простор дальнего космоса. Но я предлагаю не уничтожать врата, а изъять из их конструкции ключевые блоки, такие как генераторы пробоя метрики. После войны с Армохонтами Эшранги лишись своих планет, кланы по нашим данным базируются на станциях, в известных звездных системах. Там же дислоцируются их боевые флоты. Действуя с борта «Витязей», внезапно появляясь подле врат, мы сумеем быстро изъять из конструкций ключевые элементы, и уйти в прыжок раньше, чем будет организована погоня. Наш козырь — мобильность. Изолировав основные силы Эршангов, мы предотвратим новую уже назревающую войну.
— Хороший план, — одобрил Логинов. — Изоляция Эшрангов автоматически устранит опасность не только для людей, но и для Умров.
— А как мы станем действовать дальше? Захватим власть в секторе? Объявим себя ответственными за огромный участок космического пространства? — спросила Лада.
— Время покажет, — ответил Андрей. — Прежде нужно сохранить мир, решить проблему «Первопроходца», понять, что стало с людьми, депортированными на иные миры.
— В общем, ты прав, — согласилась Лада. — Будем действовать последовательно. Пока на борт «Первопроходца» загружается планетопреобразующая техника, а ЭКАЛ вместе с Алгитами анализирует глобальную навигационную базу данных сектора в поисках свободной планеты, подходящей для создания колонии, мы займемся ключевыми вратами древней сети.
— А я? Спросил Эрг.
— Думаю, тебе сейчас нужно отправиться к своему народу, — мягко ответила Лада. — Мы будем держать тебя в курсе событий. Здесь, в системе Новой Земли останется Гепретион. Надеюсь, ты не возражаешь?
— Ты еще спрашиваешь? — он поднял на Ладу взгляд полный благодарности. — Не беспокойтесь, к вашему возвращению колониальный транспорт будет заново укомплектован техникой и готов к дальнейшему полету.
* * *
Планета Алгот. Месяцем позже
Лада и Андрей, не спеша, шли по улице города.
Никто не обращал на них внимания. В воздухе благоухали непривычные ароматы, сотни разных существ спешили по своим делам.
— Пятая по счету звездная система, — заметила Лада, бросая внимательные, изучающие взгляды по сторонам.
Андрей кивнул. Он понимал, о чем идет речь: они ожидали встретить господство одних рас над другими, заранее готовились к ничтожному количеству людей, что встретятся на пути, и их рабскому, зависимому положению.
На самом деле все оказалось не так. Представители различных цивилизаций встречались им примерно в одинаковом соотношении, города, которые они видели, несли отпечатки различных культур.
Люди по большинству занимали достойное положение в смешанных обществах. Оказавшись вне Земли новые поколения быстро адаптировались, — после краха транспортной сети, построенной Армохонтами, и таинственного исчезновения последних, космическая торговля за одно столетие пришла в полный упадок, потоки пассажиров и грузов, перемещающихся между мирами, сократились в миллионы раз, и существам, оказавшимся запертыми на планетах, волей или неволей пришлось искать точки соприкосновения, чтобы выжить.
Так на протяжении трехсот с лишим лет формировались уникальные конгломераты, состоящие из представителей семи наиболее развитых цивилизаций изолированного от Обитаемой Галактики сектора пространства.
— На самом деле все действительно, не так уж и плохо.
Лада взяла Андрея под руку, и они свернули по дорожке, обсаженной невысокой экзотической живой изгородью к обширному, ухоженному парку, где соседствовали хвойные породы деревьев, явно вывезенных с Земли и иные, причудливые, непривычные для глаза формы растительной жизни, собранные с различных планет.
— Я не понимаю, почему обстановка в космосе так резко отличается от жизни на планетах? — Логинов действительно не переставал удивляться той разнице, что открывалась ему и Ладе в течение последнего месяца.
— А ты не задумывался над тем, почему вдруг исчезли Армохонты?
— Бежали, — пожал плечами Логинов. — Узнали о готовящемся мятеже Эшрангов и бежали.
— Но ведь они могли его подавить, — возразила Лада. — Да, по сути, так и произошло: оставленные ими автоматические эскадры, при поддержке флота Умров, прошли огнем и мечом по мятежным планетам. Я говорю о другом: почему они позволили разгореться противостоянию, зачем дали Эшрангам время на отчаянное сопротивление, в результате которого большинство космической техники оказалось уничтоженной, серьезно пострадала транспортная сеть, и как результат — практически на всех обитаемых планетах возникли вот такие смешанные анклавы? Тебе не кажется, что все произошедшее — не просто цепь роковых случайностей, а часть тонко продуманного плана?
— И чего же, по–твоему, добивались Армохонты? — хмыкнув, недоверчиво уточнил Андрей.
— Мне думается они таким образом поставили целый сектор пространства на карантин, покарав Эшрангов, показавшихся им неисправимыми, — Лада особенно подчеркнула последнее слово, — и дав остальным цивилизациям шанс преодолеть фобии, соприкоснуться по–настоящему, в сотрудничестве ради выживания.
— Жестокая мудрость?
— Возможно. Я, конечно, не исключаю рецидивов, и наверняка не везде сосуществование представителей различных цивилизаций пошло по пути сотрудничества. Но мы ведь с тобой специально не выбирали звездные системы, верно?
— Да, — кивком согласился Андрей, — разведка получилась неожиданная, я бы сказал — непредсказуемая. Разве можно было предположить, глядя на обитателей космических станций, что на планетах по большинству царит мир?
— Нет, конечно. Но теперь мы с тобой знаем правду.
Они присели на скамью в тени огромного дерева. Напротив располагалась зона отдыха с детской площадкой. Удивительно и даже немного жутковато поначалу было наблюдать как Ц'Осты, Звенги, Хонди, и люди спокойно общаются друг с другом, а их дети играют вместе, свободно разговаривая на универсальном языке межрасового общения.
Лада некоторое время молча наблюдала за детьми и взрослыми, а затем, повернувшись к Андрею, взяла его руку и спросила:
— Андрюша, что мы принесем им со своей «справедливостью»? От чего станем их освобождать и на какие муки обречем? Вновь посеем ненависть и вражду?
— Трудный вопрос.
Логинов не пытался уйти от ответа, просто еще не решил, по крайней мере, для себя, как следует поступить дальше, исходя из реальности, открывшейся им.
— Мы измеряем время отрезками собственных жизней, — ответила Лада. — Чем больше я думаю, тем сильнее убеждаюсь — Армохонты предвидели развитие событий. Они живут иными понятиями времени, не земного, не планетного, но галактического. Что создали Эшранги своими руками, силой своей мысли, интеллекта?
— Ничего.
— Вот именно. Пройдет еще немного времени и станции «Н–болг» окончательно придут в упадок, а Эшранги, изолированные в границах собственных систем, потеряют остатки захваченного могущества. Вряд ли они сумеют и далее причинять вред обитаемым мирам. Их, как ты сам мог увидеть, больше занимает внутриклановая борьба, они как змея, кусающая свой же хвост, скоро, очень скоро сойдут со сцены истории. Эшранги — потребители, они будут эксплуатировать технику Армохонтов пока та не придет в окончательную негодность и после…
Лада замолчала, подбирая слово, но ее мысль подхватил Андрей:
— После наступит пауза, быть может, в столетие или более, а затем планетные цивилизации вновь выйдут в космос, восстанавливая утраченные связи.
— Да. Я именно об этом хотела сказать, — Лада благодарно взглянула на него. — Но то будет совершенно иной мир, Андрюша. Мир, которого мы не создадим новой войной, ведь в космос выйдут те, кто сумеет преодолеть неизбежный период регресса, и могу поспорить на что угодно — самыми успешными станут смешанные цивилизации, где уже не будет кричащих противоречий, недоверия и фобий между человеком и Ц'Остом, Хонди и Умром, Циритом и Звенгом. Вспомни, как на Земле начинали стираться границы государств и наций, как постепенно нивелировались различия между коренными обитателями разных континентов. Жаль мы не успели пройти этот путь до конца…
— Хочешь сказать, что расселение человечества по различным мирам так же входило в планы Армохонтов?
— Я не знаю ничего определенного, — ответила Лада, по–прежнему глядя на играющих детей. — Об истинных замыслах Армохонтов мы можем лишь догадываться, но результат вот он, — она кивком указала на площадку для отдыха. — Они играют вместе, не страшась друг друга, значит и вырастут без ненависти… Поверь я вижу совершенно иной мир, — повторила она. — И чем больше я узнаю, тем меньше мое желание вступать на тропу войны, восстанавливая «независимость» Человечества.
— Во многом я согласен с тобой. Во многом, но не во всем.
Лада подняла взгляд.
— В чем же я не права?
— Остается проблема «Первопроходца». Люди, спящие на борту колониального транспорта — основа новой уникальной цивилизации, ведь в крови каждого колониста обращаются микромашины. Да и психологически они не готовы принять реальность. Они ведь не прошли нашим путем, для них после пробуждения многие сделанные тобой или мной выводы могут оказаться не очевидными. Ты не опасаешься, что именно они станут инициаторами «освобождения» Человечества?
— У нас есть «Витязи», — напомнила Лада. — К тому же колония Алгитов, освобожденных на астероиде, содержит полную базу данных по звездной навигации. Используя навигационную информацию, мы сможем осуществить прыжок на любое расстояние в рамках нашей Галактики.
— И куда ты предлагаешь лететь?
— К Армохонтам. В зону их центральных систем, туда, где сосредоточены планеты самой древней цивилизации нашего мира.
— В принципе такой прыжок осуществим… — подумав, согласился Андрей.
От слов Лады у него понемногу начинала кружиться голова. Она обладала непостижимой для него магией убеждения, — разве кто–то другой смог бы в течение получаса так скупо и емко обрисовать ситуацию, увести мысли в сторону от противостояния, от боли одиночества, накопленной во время скитаний?
Она предлагала вместо войны удивительное, дразнящее разум путешествие, она дарила надежду не только ему, но всем колонистам, что ждали пробуждения в криогенных камерах колониального транспорта «Первопроходец».
Мысль, упав на казалось бы бесплодную почву, иссушенную одиночеством, потрескавшуюся от ненависти и боли, внезапно дала робкий побег мечты.
Необъятные просторы космоса, встреча с самой древней цивилизацией обозримой Вселенной, не бегство, но разумный шаг, с обязательным обещанием вернуться, увидеть, как начнет возрождаться тот самый обновленный мир, о котором она только что говорила.
Все, что он узнал о Армохонтах, не оставляло сомнений, — они найдут что предложить людям, ведь экипаж и пассажиры «Первопроходца» были и остаются зародышем новой, уникальной для Галактики цивилизации.
— Любовь и надежда лучше, чем война и ненависть, — задумчиво произнесла Лада, машинально сжав его руку. — Ты согласен со мной?
— Согласен, — ответил Андрей.
Система новой Земли
— Вот тут мы и расстанемся, Эрг, — в словах Логинова прозвучала грусть. — Теперь фрегат Армохонтов будет служить твоей расе.
— Мы будем охранять мирные планеты, как делали это наши предки.
— Не жалеешь о принятом решении? Нет желания мстить Эшрангам?
Умр склонил голову.
— Я устал от войны, — признался он. — Вы, люди, мудрые существа. Армохонты по достоинству оценят ваш шаг. А что касается Эшрангов — они уже наказаны полной изоляцией их систем. Передай Совету, что Умры остались верны Галактическому закону.
— Передам.
Они замолчали.
Слов не хватало для прощания.
— Удачи тебе, Андрий. И тебе Гепретион. И тебе, — Эрг внезапно сделал шаг вперед и лизнул Ладу в щеку. — Мой народ никогда не забудет вас.
Он взглянул на Александра и Павла, вновь склонил голову в прощальном жесте и, не оглядываясь, пошел по тоннельному переходу, соединявшему между собой фрегат Армохонтов и «Первопроходец».
Через несколько минут два огромных корабля расстыковались.
— Тяжело прощаться, — посетовал Гепретион, когда переходной тоннель был убран.
— Почему так мрачно? — спросил Логинов. — Мы ведь вернемся.
— Мне бы твою уверенность. Прыжок на двадцать тысячь световых лет. Вы с ЭКАЛом хорошо подумали?
— Не волнуйся. Расчеты проверены и не раз. Больше мы не попадем в восходящий темпоральный поток аномалии. ЭКАЛ и Алгиты все тщательно просчитали. Оказывается навигационные данные, хранящиеся в блоках памяти врат, как раз помогают избежать искажения временного потока при прыжке. Именно в силу этой причины Армохонты строили систему гиперпространственных тоннелей, а не пользовались устройством мобильного привода, которое легко могли создать.
— Много в моей жизни бывало афер… — вздохнул Гепретион, — но такой…
— Все когда–то случается впервые, — чуть насмешливо прервала его Лада. — Ты просто робеешь правда?
— Ничуть.
— Ну, посмотрим. Алгиты и ЭКАЛ докладывают, что у них все готово.
— Что, уже?
— Пошли, наемник, — Лада подтолкнула Гепретиона по направлению к шахте межпалубного лифта. — Не думай о плохом. Тебе предстоят удивительные встречи.
Даже Андрей ощутил в нотках ее голоса плохо скрытое волнение.
Они собирались шагнуть в саму неизвестность, и каждый прекрасно понимал это.
Но иного пути у них просто не осталось.
Ресурс «Первопроходца» катастрофически истощался, а среди звездных систем сектора на поверку не оказалось планеты, где за пару месяцев машины могли бы построить защищенную зону и пробудить спящих колонистов.
* * *
Бледная вспышка обратного перехода вывела колониальный транспорт в метрику трехмерного космоса, всего в световой секунде от голубовато–белесого шара огромной планеты.
Сигналы навигационной системы возвестили о завершении программы прыжка, подтверждая, что «Первопроходец» вышел точно по указанным координатам и в данный момент находиться подле планеты, являющейся исторической родиной цивилизации Армохонтов.
Пять человек, находящиеся в рубке управления, в немом потрясении смотрели на экраны внешнего обзора.
На орбитах планеты не наблюдалось никаких искусственных сооружений, на темной стороне, за линией терминатора не светилось ни единого огня, указывавшего бы на наличие городов.
Эфир был пуст.
Отрабатывая автоматическую процедуру, ЭКАЛ выпустил разведывательные зонды, которые тут же, сблизившись с планетой, начали вход в атмосферу, передавая данные на борт базового корабля.
Первым тишину нарушил Андрей.
— Промах исключен, — он проверил навигационные данные и посмотрел на остальных членов экипажа. — Мы в исконной системе Армохонтов.
Заметив бледные, потрясенные лица он добавил:
— Древняя цивилизация, освоившая половину Галактики, может себе позволить создать на родной планете природный заповедник. Вот увидите, сейчас с нами выйдут на связь.
В этот момент начали поступать первые данные от разведывательных зондов.
Биосфера планеты, не загрязненная промышленными отходами, практически соответствовала Земному Эталону. Зондам при первом сканировании не удалось обнаружить на поверхности не то чтобы городов или поселений, — отсутствовали вообще какие бы ты ни было следы деятельности разумных существ.
— Андрей, взгляни на бортовой хроно, — с трудом справившись с потрясением, произнес Саша Сапов.
Логинов перевел взгляд на показания приборов, и вдруг почувствовал, как крупная дрожь медленно ползет вдоль позвоночника.
Как и тогда, после памятного прыжка цифры, указывающие реальное время, стремительно менялись, только теперь они бежали вспять!..
Еще мгновенье и их бег остановился.
Минус двести пятьдесят тысяч лет. Уму непостижимо. Они «провалились» в прошлое на двести пятьдесят тысяч лет и сейчас находятся подле неосвоенной планеты, которая по всем данным — родина загадочной цивилизации Армохонтов!
Логинов медленно обернулся, зацепил взглядом покрытый белесыми разводами облаков шар девственной планеты и, взглянув в глаза товарищей, потрясенно спросил:
— Мы же совершали прыжок по навигационным данным с врат! Что это значит?!
ЭКАЛ, в чем дело? Обратный прыжок возможен?
Нет данных для расчета.
В сознании Андрея вдруг начали складываться воедино фрагменты реальности.
Они проскочили на двести пятьдесят тысяч лет в прошлое!.. Перед ними девственная планета!.. На борту «Первопроходца» планетарная техника, спящие люди и генетический материал для формирования колонии!..
Но ведь планета, — родина Армохонтов, тот самый мир, откуда они начали строительство своей уникальной транспортной сети, объединив сотни цивилизаций галактики!
Лада, поймав его взгляд, прочитала мысленный вопрос Андрея и ответила тихим, дрожащим от невероятного напряжения голосом:
— Есть только одно объяснение.
— Какое?!..
— Мы — экипаж и пассажиры «Первопроходца» — и есть — АРМОХОНТЫ.
Принайтовленный — закрепленный на палубе (
ПТУР — противотанковая управляемая ракета.
АРГ — автоматический реактивный гранатомет.
ИМ — имитационное взрывное устройство, учебный взрыв–пакет.
Биссектриса (
Эллинг — в прошлом — сооружение на берегу со специально устроенным наклонным фундаментом
Эмосфера — эмоциональная атмосфера, обстановка, в которой происходит формирование души и характера ребенка.
Мегагород «Русь» занимает площадь восточно–европейской равнины, от западных границ России до Уральских гор.
Система «Волан» — Компания «Конверсионные технологии космоса» представила на международном аэрокосмическом салоне МАКС–2003 перспективный проект пневматического устройства, предназначенного для индивидуального спасения людей и ценных грузов при падении с высоты.
Как рассказал генеральный директор компании, система «Спасатель» — большой конус с надувным каркасом, в середине которого находится человек — способен существенно замедлять падение с высоты, стабилизировать полет и амортизировать удар о землю.
В космической индустрии подобное устройство — пенетратор — впервые было применено для осуществления последнего этапа спуска на планету аппарата Марс–96. В 2000 году появилась идея применения технологии в мирных целях. Толчок исследованиям дали события 11 сентября, после которых в мире возник интерес к компактным и надежным средствам индивидуального спасения людей при падении с большой высоты.
Широкой публике прототип аппарата «Спасатель» показан впервые. По словам Артема Иванкова, к настоящему времени пройдено два этапа испытаний конструкции. По их результатам уже ясно, что система успешно гасит высокие перегрузки, возникающие при контакте спасаемого с землей, и успешно снижается при сильном боковом ветре (по материалам Интернет издания Lenta.ru)
БМК — Боевая машина космодесанта.
Метаболический имплант — разовое устройство, внедряемое в организм путем ввода в кровеносную артерию. Нейтрализует действие вредных (токсичных) веществ, влияет на метаболизм бойца.
Обращение «господин» не прижилось в войсках. Особенно в боевых группах.
Сигнатура — сумма электромагнитных, тепловых и иных излучений, воспринимаемых сканерами. По характерным распределениям энергий возможно определить тип техники или устройства излучающего принимаемые сканером волны.
Мимикрия — способность некоторых животных менять цвет кожных покровов, маскируясь под фон окружающего.
БСК — Боевой сканирующий комплекс. Как правило индивидуальное технического средство, монтируемое в гермошлеме боевого скафандра.
БПМ — боевая планетарная машина.
ИПК — импульсный пулемет системы Кердябина.
ИПП — импульсный пистолет–пулемет системы Подгорного.
Эзоскелет — внешний скелет, характерен для некоторых видов насекомых. Мышцы и жизненно–важные органы спрятаны внутри
Крионика — наука о замедлении процессов жизнедеятельности организма путем его охлаждения до определенных температур (в некоторых случаях используется термин «гибернация»).
Дефлекторы — отражающие энергетические щиты, предназначенные для недопущения столкновения космического корабля с частицами космической пыли и мелкими метеоритами.
Универсальное кресло — сложный полуавтоматический механизм, способный «подстраиваться» под анатомическое строение различных существ, вне зависимости от их габаритов и расовой принадлежности. В данном случае Эшранг воспользовался специально выдвинувшимся вместо подголовника валиком, в который смог привычно впиться когтями.
Фонема — минимальная единица звукового строя языка. Фонемы служат для построения и различения значимых (несущих смысловую нагрузку) единиц языка — морфем.
Разумные насекомые цивилизации Хонди — здесь идет речь об отдельных представителях сообществ насекомых, способных вести самостоятельную жизнь вне «муравейника». По непроверенным данным, возникновение «внешних Хонди» стало реакцией разумных насекомых на необходимость иметь своих представителей среди цивилизаций обитаемого космоса. «Внешние Хонди» (словосочетание является буквальным переводом) выращиваются в особых условиях, их метаболизм корректируется на ранних стадиях развития личинки, в процессе «воспитания» Внешние Хонди получают практически всю информацию накопленную муравейником. Кроме прочего — отличные бойцы.
Цефеиды — звезды переменной светимости, одни из неизменных ориентиров для космического корабля в дальних перелетах.
Упоминаются события романа «Восход Ганимеда».
Сменные экипажи — на борту колониального транспорта «Первопроходец» предусматривалось наличие пяти полноценных экипажей, сменяющих друг друга. Чередование вахт с периодами низкотемпературного сна снимало многие вопросы, остро встающие при постоянном бодрствовании одного и того же состава астронавтов на протяжении многих лет.
Запаздывание сигнала — максимально возможная скорость распространения сигнала передатчиков «Первопроходца» выражается в околосветовых значениях, таким образом передача отправленная с борта космического корабля могла быть принята на Земле лишь спустя века после ее отправки. Во время полета тестовые сигналы с отчетом по работе бортовых систем отправлялись регулярно, но размышляя ЭКАЛ сделал вывод, что отсутствие сигнала, переданного непосредственно из колонизируемой системы если и вызовет на Земле обеспокоенность, то произойдет это не раньше чем через века после запланированных им событий.
Танк — в данном случае — емкость для хранения биологических материалов.