# Гнев Тиамат

Джеймс Кори

Тысяча триста врат открылись к солнечным системам по всей галактике. Но по мере того, как человечество строит на руинах чужой цивилизации свою межзвездную империю, нарастают тайны и угрозы.

В мертвых системах за вратами, где скрываются вещи необычнее новых планет, Элви Окойе отчаянно пытается понять природу геноцида, случившегося до появления первого человека, и отыскать оружие для войны с почти невообразимыми силами. Но это знание может обойтись дороже, чем она в силах заплатить.

В сердце Лаконской империи Тереза Дуарте готовится разделить ношу власти со своим стремящимся к божественности отцом. Дворец полон интриг и опасностей, ученый–социопат Паоло Кортасар и дьявольский пленник Джеймс Холден — лишь две из них. Но у Терезы есть своя голова на плечах и тайны, неизвестные даже отцу–императору.

И по всем просторам человеческой империи ведет арьергардные бои против режима Дуарте разделенная обстоятельствами команда «Росинанта». Старый порядок забывается, и все более неизбежным представляется будущее под вечной властью Лаконии, а с ней и война, которую человечество может только проиграть. Ведь для борьбы против таящегося между мирами ужаса недостаточно отваги и честолюбия…

> Джорджу Мартину,

> хорошему наставнику, лучшему другу

## Пролог. Холден

Крисьен Авасарала умерла. Отошла во сне на Луне, четыре месяца назад. Долгая здоровая жизнь, короткая болезнь, и она оставила человечество совсем иным, чем приняла. Все новостные каналы заранее записали некрологи и воспоминания в готовности прокрутить их на тринадцать сотен миров — на все доставшееся человечеству наследство. В титрах и заголовках не стеснялись высокого стиля: «Последняя королева земли», «Смерть тирана», «Последнее прощай Авасаралы»… Все они одинаково больно били Холдена. Он не мог представить себе мира, не склоняющегося перед волей этой старухи. Даже когда до Лаконии дошло подтверждение, что новости не лгут, Холден костями верил, что она еще где–то есть: сердитая, злоязыкая, загоняющая себя за любые пределы человеческих сил, чтобы еще на шаг увести человечество от дикости. Между известием и внутренним согласием ему поверить прошел месяц. Крисьен Авасарала умерла. Но это не значило, что с ней покончено. На Земле собирались провести торжественные похороны, но Дуарте распорядился иначе. Срок Авасаралы в должности генерального секретаря Объединенных наций был важнейшим в истории периодом, а своей работой на благо не только родной планеты, но и продвижения всего человечества она заслужила долгую память и честь. Верховный консул Лаконии счел, что она по праву и достоинству должна упокоиться в сердце империи. Похороны были назначены в здании государственного совета. Ее увековечат мемориалом. О роли Дуарте в последней бойне на Земле, так повлиявшей на карьеру Авасаралы, не упоминалось. Победители деловито переписывали историю. Холден не сомневался, что ее противостояние с Дуарте не забыто, хотя о нем и молчали пресс–релизы и государственные новостные каналы. А если кто и забыл, он–то помнил. Мавзолей — ее мавзолей, пока не появится личность, достойная его разделить, — выстроили из белого камня, отполированного до микронной гладкости. Огромные его двери закрылись, служба закончилась. Середину северного фасада украшал портрет Авасаралы. Его вырезали в камне, дополнив датами рождения и смерти и незнакомыми Холдену поэтическими строчками. Сотни кресел, расставленных вокруг возвышения для священника, уже наполовину опустели. Люди, прибывшие на церемонию со всей империи, разбились на группки знакомых. Трава вокруг склепа была не земной, но занимала ту же экологическую нишу и вела себя достаточно похоже, чтобы заслужить здесь то же название. Ветер, вполне теплый, не доставлял неудобств. Повернувшись спиной к зданию, Холден почти без усилия представил, что никто не помешает ему покинуть территорию дворца и уйти куда вздумается. Он был одет в лаконский мундир, синий и украшенный распростертыми крыльями, избранными Дуарте как символ империи. Высокий ворот теснил шею. И царапал кожу сбоку. Место для знаков различия пустовало. Эта пустота, видимо, должна была символизировать почетный плен.

— Вы будете на приеме, сэр? — спросил охранник.

Холден задумался, насколько вырастет напряжение, если он скажет: «нет». Нет, он свободный человек и отвергает гостеприимство дворца. Каким бы ни был ответ, наверняка он предусмотрен и отработан. И, вероятно, ему не понравится.

— Подойду через минуту, — ответил Холден. — Я хотел еще… — Он неопределенно махнул рукой в сторону гробницы, словно смерть была универсальным пропуском. Напоминанием, что все установленные человеком законы и правила преходящи.

— Разумеется, сэр, — ответил охранник и снова слился с толпой.

И все равно Холден не чувствовал себя свободным. Ненавязчивые тюремщики — вот все, на что он мог надеяться. Одна женщина задержалась у подножия мавзолея, глядя на портрет Авасаралы. На ней было сари — яркой синевы, напоминавшей цвет Лаконии ровно в меру вежливости и отличной от него ровно настолько, чтобы подчеркнуть неискренность этой вежливости. Холден, и не видя в ней сходства с бабушкой, узнал бы родню по этому тонкому до грубости оскорблению. Он подошел поближе. Кожа женщины была смуглей, чем у Авасаралы, зато глаза и тонкая улыбка оказались знакомыми.

— Соболезную вашей потере, — произнес Холден.

— Спасибо.

— Мы не представлены. Я…

— Джеймс Холден, — кивнула женщина. — Я знаю. Бабушка иногда о вас рассказывала.

— А… Хотелось бы мне послушать. Мы с ней не всегда сходились во взглядах.

— Да, не всегда. Я Каджри. Она звала меня Кики.

— Удивительная была женщина.

Они помолчали два долгих вздоха. Ветер трепал сари Каджри, как треплет флаги. Холден собирался отойти, когда она снова заговорила.

— Ей бы это вовсе не понравилось, — сказала она. — Утащили в лагерь врагов и чествуют, пользуясь тем, что она уже не может раздавить им яйца. Приписали себе, едва она потеряла возможность драться. Она сейчас так вертится в гробу, что приделать турбину — и хватит энергии на целую планету.

Холден тихо хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли нет. Каджри пожала плечами.

— А может, и нет. Все это могло ее попросту насмешить. С ней никогда нельзя было предсказать.

— Я многим ей обязан, — признался Холден. — Не всегда понимал, как она помогала мне, чем могла. А я так и не успел ее поблагодарить. Или… может, время было, да я не торопился. Если я что–то могу сделать для вас или вашей семьи…

— Вы, сдается мне, не в том положении, чтобы предлагать услуги, капитан Холден.

Он оглянулся на дворец.

— Да, сейчас я не в лучшей позиции. Но все равно мне хотелось это сказать.

— Я ценю ваши чувства. К тому же, как я слышала, вы сумели приобрести некоторое влияние. Пленник, близкий к уху императора?

— Насчет этого не знаю. Я много говорю, а вот слушают ли меня?.. Кроме разве что охраны. Те, полагаю, ловят каждое слово.

Она хихикнула, и смешок получился теплее, сочувственнее, чем он ожидал.

— Непросто жить, никогда не оставаясь наедине с собой. Я росла, зная, что каждое мое слово мониторят, каталогизируют, заносят в досье и оценивают на потенциальную опасность компрометации меня или семьи. Где–то еще хранятся архивы разведслужб на каждый мой подростковый кризис.

— Из–за нее? — спросил Холден, кивнув на гробницу.

— Из–за нее. Но она же и дала мне инструмент, помогающий выживать в этом. Она научила использовать все, чего мы стыдимся, как оружие унижения против желающих нас унизить. Есть один секрет, знаете?

— Какой секрет?

Каджри улыбнулась.

— Те, кто имеет над нами власть, тоже слабы. Они ходят в туалет, менструируют, теряют любовь своих детей. Они стыдятся давних, прочно всеми забытых глупостей, которые натворили в юности. И потому они уязвимы. Мы определяем себя через окружающих нас людей — это наше врожденное обезьянье свойство. Нам через него не перешагнуть. И потому, наблюдая за вами, они вручают вам средство изменить и их тоже.

— И этому она научила вас?

— Научила, — согласилась Каджри. — Сама того не зная.

Словно в доказательство ее мысли, по траве к ним двинулся охранник — неторопливо, оставляя им время заметить его и договорить. Каджри, повернувшись к нему, подняла бровь.

— Прием начнется через двадцать минут, мэм, — сказал охранник. — Верховный консул особо надеется на встречу с вами.

Она ответила улыбкой, которую Холден прежде видел на других губах.

— Мне и в голову не приходило его разочаровывать.

Холден предложил ей руку, Каджри оперлась на нее. Отходя, он кивнул на мавзолей, на стихотворную надпись на стене. «Если за смертью есть жизнь, я буду искать тебя там. Если нет, тоже буду».

— Любопытная цитата, — заметил он. — Мне она кажется знакомой, но не вспоминается. Кто это написал?

— Не знаю, — сказала Каджри. — Но она просила написать эти слова на могиле. Откуда они, не говорила.

* * *

На Лаконии собрались все, кто хоть что–то собой представлял. Эту фразу следовало понимать в нескольких смыслах. Идея Дуарте переместить центр человечества из системы Сол в свою империю встретила такую поддержку и сотрудничество, что Холден сначала поразился, а потом затаил разочарование в человеческой расе. На Лаконию переносили свои центры самые престижные научно–исследовательские институты. Четыре балетные труппы, отбросив вековое соперничество, поделили между собой нишу культуры. В новые, приближенные ко двору и источникам финансов столичные институты стремились знаменитости и ученые мужи. Здесь уже снималось кино. Мягкая сила культуры готова была на полной скорости хлынуть в сеть и на все каналы, вселяя уверенность в верховном консуле Дуарте и вечности Лаконии. Не отставал и бизнес. Дуарте заранее подготовил для этого банки и офисные здания. Ассоциация Миров уже не сводилась к Кэрри Фиск в задрипанном кабинетике на Медине. Ей достался собор в центре столицы: просторный, как ангар, изнутри и возносящийся витражными стенами до самых небес снаружи. Были здесь и власти Союза перевозчиков — в здании поменьше и не столь прекрасном, так что с первого взгляда делалось ясно, кто в фаворе, а кто на испытательном сроке.

Холден наблюдал все это из здания государственного совета, ставшего ему домом и тюрьмой, — и ему казалось, что он живет на острове. В границах города Лакония выглядела чище, новее, ярче и лучше управляемой, чем большинство известных Холдену космических станций. Сразу за границами начинались дебри, знакомые только по книжкам сказок. Чтобы изучить и приручить древние леса и чужие руины, требовалось не одно поколение. До Холдена доходили сплетни и слухи о воскрешенных первыми опытами жутких пережитках чужой технологии: роющих червях размером с космический корабль, собакообразных ремонтных дронах, не отличавших механизма от живой плоти, хрустальных пещерах с пьезоэлектрическими эффектами, наводивших музыкальные галлюцинации и опасное для здоровья головокружение. Столица теперь обозначала человечество, а планета вокруг нее осталась чужой. Островок надежности в море «этого мы пока не понимаем». Отчасти Холдена ободрял тот факт, что посягнувшему на звание бога–императора Дуарте не удалось за несколько десятилетий исполнить все задуманное. Отчасти тот же факт его ужасал.

Зал приемов был величественным, но без излишеств. Если Лакония строилась по замыслам Дуарте, значит, в душе верховного консула наличествовали зыбкие ниточки личной умеренности. При всем великолепии города, при всех ошеломительных амбициях Дуарте его дом и двор не поражали пышностью и даже не были особенно нарядными. Чистые линии и нейтральная палитра бального зала создавали изящество, не слишком озабоченное чужим мнением. Здесь и там были расставлены кресла и кушетки, которые гости могли передвигать как захочется. Молодые люди в военной форме разносили вино и чай с пряностями. Все, чем окружал себя Дуарте, говорило не столько о силе, сколько об уверенности. И прием хорошо работал — он продолжал действовать даже после того, как Холден его распознал. Взяв бокал вина, Холден принялся прогуливаться среди гостей. Некоторых он узнавал с первого взгляда. Кэрри Фиск из Ассоциации Миров: королева за длинным столом с губернаторами дюжины колоний, наперебой спешившими посмеяться ее шуткам. Торне Чао — лицо самого популярного новостного канала, вещавшего с Бара Гаон. Эмиль–Мишель Ли в свободном зеленом платье — своей «торговой марке», с которой она расставалась только на съемочной площадке. Но на каждое лицо, которое Холдену удавалось связать с именем, находилась дюжина смутно знакомых. Он шел сквозь прозрачный туман вежливых улыбок и ни о чем не говоривших приветственных кивков. Он присутствовал здесь потому, что Дуарте пожелал, чтобы его видели, но диаграмма Венна по числу людей, добивающихся благосклонности верховного консула, и людей, рискующих вызвать его недовольство, приветив высокопоставленного заключенного, не слишком перекрывалась. Хотя находились и улыбающиеся двум сторонам.

— Я еще не настолько пьяна, — объявила президент Союза перевозчиков Камина Драммер, оперевшись на высокий столик и обхватив бокал ладонями.

В реале она выглядела старше. Холден, не отделенный от нее камерой, сканером и миллиардами километров, яснее различил морщинки у глаз и у рта. Чуть подвинувшись, она освободила ему место у столика, и он принял приглашение.

— Не знаю, сколько тут надо выпить, — ответил он. — Напиться до отключки? Или чтобы лезть в драку? Или чтобы плакать в уголке?

— Вы, похоже, даже не навеселе.

— И верно. Я нынче почти не пью.

— Бережете мозги?

— И желудок тоже.

Драммер улыбнулась, выкашляла смешок.

— Почетному пленнику позволяют общаться с людьми. Наводит на мысль, что вы им больше не нужны. Что, выжали весь сок?

Тон разговора можно было принять за поддразнивание между коллегами, одинаково отпавшими от власти и живущими в сумерках политики. А можно было расслышать в нем большее. Окольный вопрос, не вынудили ли его предать подполье Медины. Сломали его или нет. Драммер не хуже Холдена знала, что их слушают даже здесь.

— Я по мере сил помогаю им разобраться с угрозой чужаков. В остальном, если бы меня и стали расспрашивать, все мои ответы — уже вчерашний день. А здесь я, полагаю, потому, что Дуарте счел это полезным для себя.

— Цирк с ослами.

— Цирк с собачками, — поправил Холден и, видя ее недоумение, пояснил: — Так говорят: «цирк с собачками».

— Ну конечно, — согласилась она.

— А вы как? Как идет разгон Союза?

Глаза Драммер блеснули, улыбка стала шире. И ответила она голосом «на камеру», хрупким, теплым и фальшивым, как пустой орех:

— Я весьма довольна тем, как гладко происходит перевод под надзор лаконских властей и Ассоциации Миров. Наша главная цель — сохранить все полезные наработки и внедрить новые процедуры, позволяющие очистить лес от сухостоя. Нам удалось поддержать и даже увеличить эффективность торговли, не поступившись безопасностью, которой требует высшее предназначение человечества.

— Так плохо?

— Напрасно я кусаюсь. Могло быть хуже. Пока я — хороший солдатик, а Дуарте рассчитывает с моей помощью вытащить Сабу на солнышко, боксы мне не грозят.

От главного входа по толпе прокатился ропот и волнение. Все взгляды обращались в одну сторону, как опилки в магнитном поле. Холден и не глядя мог сказать, что прибыл Уинстон Дуарте, но все же оглянулся.

Одет Дуарте был почти так же, как Холден. И отличался тем же дружелюбным спокойствием, с которым, похоже, никогда не расставался. А вот охрана у него была заметнее, чем приставленная к Холдену: двое коренастых телохранителей с личным оружием и поблескивающими имплантированными устройствами в глазах. С ним явился и Кортасар, но тот держался поодаль с миной мальчишки, которого отвлекли от игры ради семейного обеда. Настоящий подросток — дочь Дуарте Тереза — стояла рядом с отцом.

Кэрри Фиск, покинув губернаторское собрание, засеменила навстречу, пожала правителю руку. Обменявшись с ним несколькими словами, она повернулась к Терезе и тоже пожала ей руку. За спиной Фиск уже сгущалась маленькая толпа: все деликатно старались занять позицию для встречи с великим человеком.

— Жуткий сукин сын, а? — заметила Драммер.

Холден хмыкнул. Он не понял, что она имеет в виду. Может быть, только вымуштрованное на почтительные поклоны окружение. Хватило бы и этого. Но могла она заметить и то, что видел Холден: дрожащий взгляд, перламутровый отлив кожи. Холден наблюдал действие протомолекулы чаще всех — кроме только сотрудников лаборатории Кортасара. И он раньше распознал побочные эффекты ее воздействия на Дуарте.

Он поймал себя на том, что неприлично глазеет. Более того, глазели все, и его просто увлек напор общего внимания. Холден, сделав над собой усилие, снова перевел взгляд на Драммер. С неудовольствием признал, что усилие потребовалось немалое.

Ему хотелось спросить о новостях из подполья: такой ли неизбежностью видится Дуарте в огромном вакууме между мирами, как здесь, у себя дома.

— Есть известия о подполье? — спросил он.

— Сколько–то недовольных будет всегда, — ответила она, держась на грани между простодушием и многозначительностью. — А вы как? Как проводит время прославленный капитан Джеймс Холден? Ходит в гости? Потрясает кулаками в бессильной ярости?

— Вот уж нет. Всего лишь строит козни и выжидает момента для удара, — ответил Холден. И оба улыбнулись, словно это была шутка.

## Глава 1. Элви

«Мир еще удивительнее, чем вы думаете». Эту фразу любил повторять один профессор, преподававший у них в студенческие годы Элви. Профессор Эрлих, старый ворчливый немец с длинной седой бородой, напоминавшей Элви о садовых гномах, говорил это каждый раз, когда студент поражался результату лабораторных опытов. Тогда Элви находила его поговорку банальностью. Разумеется, вселенная полна сюрпризов.

Профессора Эрлиха, конечно, уже нет в живых. Он почти исчерпал возможности продлевающих жизнь технологий, когда Элви было чуть за двадцать. Сейчас у нее дочь старше. Но, будь он жив, Элви охотно принесла бы ему многословные и сердечные извинения.

Мир не просто удивительней, чем вы думаете, он удивительнее, чем можно себе представить. Каждое новое чудо, каким бы поразительным оно ни было, всего лишь закладывало фундамент для еще более потрясающих открытий. Вселенная постоянно сдвигала определение понятия «странное». Открытие на Фебе протомолекулы, в которой все тогда видели инопланетную форму жизни, до основания потрясло человечество, но известие, что протомолекула — не столько инопланетянин, сколько орудие инопланетян, растревожило людей еще сильнее. Всего лишь подобие гаечного ключа, только этот ключ превратил целую астероидную станцию Эрос в космический корабль, оседлал Венеру, создал кольцо врат и открыл нежданный выход к тринадцати сотням миров за ними. Мир удивительнее, чем вы думаете. Как вы правы, профессор!

— Что это? — спросил ее муж Фаиз. Они стояли в рубке ее корабля, «Сокола». Корабля, подаренного Лаконской империей. На экране в высоком разрешении появилось то, что все называли «объектом». Планетарное небесное тело чуть больше Юпитера, почти прозрачное, как огромный хрустальный шар с легким зеленоватым оттенком. Единственная структура в системе Адро.

— Пассивная спектрометрия показывает почти чистый углерод, — сказал Травон Барриш, не отрываясь от рабочего экрана, на котором прокручивались данные. Он был специалистом по материаловедению, и другого такого буквалиста Элви не встречала. Так он ответил на вопрос Фаиза. Но Элви понимала, что муж спрашивал не о том. Он спрашивал: «Зачем это?»

— Упаковано в плотную кристаллическую решетку, — подала голос физик Джен Лавли. — Это…

Она запнулась, и Элви договорила за нее:

— Алмаз.

В семь лет мать привезла Элви на свою родину, в Нигерию, по случаю смерти незнакомой девочке двоюродной бабушки. Пока мать занималась похоронами, Элви бродила по дому. Она играла сама с собой, пытаясь восстановить образ покойной по оставшимся от нее вещам. На полке у кровати улыбался с фотографии молодой человек, темнокожий и светлоглазый: муж, брат или сын? В крошечной ванной комнате среди разбросанных пакетиков дешевого мыла и салфеток таинственно мерцала зеленью красивая хрустальная бутылочка: духи или яд? Все принадлежавшее этой незнакомой женщине представлялось Элви фантастическим и притягательным. Много лет спустя, чистя зубы, она вдруг вспомнила запах и поняла, что зеленая жидкость в бутылочке почти наверняка была полосканием для рта. Одна тайна разрешилась, но возникли новые вопросы. Почему она держала полоскание в таком красивом флакончике, а не в экологичной фабричной упаковке? От чего был этот флакон? Она действительно пользовалась им для полоскания — или употребляла с тайной целью, до которой Элви не додумалась? Та, что могла бы объяснить, умерла, и тайна навеки осталась тайной. Некоторые вещи непонятны вне контекста.

Обзорный экран заполнил собой одинокий зеленоватый бриллиант, гладкий, словно после машинной полировки, и плывущий по системе угасающего белого карлика, где не было других планет. Хрустальная бутылочка с полосканием в окружении дешевых брусков мыла на грязной полочке в ванной. Фаиз прав. Единственный осмысленный вопрос здесь: «Зачем?» — но все знавшие ответ умерли. И остался только ответ профессора Эрлиха.

«Сокол» был сконструирован по особому запросу верховного консула Дуарте специально для Элви и имел одну задачу: побывать в сети врат «мертвых систем» в поисках следов безымянного врага, уничтожившего цивилизацию создателей протомолекулы, или той невероятной нематериальной пули, которую он — или оно, потому что неясно, каким местоимением обозначить расположенный вне измерений и пространства прекурсор, — оставил после себя.

До сих пор «Сокол» побывал в трех таких местах. И каждое оказывалось чудом. Элви не нравилось обозначение «мертвая система». Люди привыкли называть их так потому, что там не было пригодных для жизни планет. Да, никакая постижимая для человека жизнь не возможна на этом бриллианте величиной с Юпитер, плывущем по орбите белого карлика. Но и возникновение подобного естественным путем немыслимо. Его кто–то создал. Инженерия такого масштаба внушала благоговение в буквальном смысле слова. В этом чувстве в равных пропорциях смешалось удивление и ужас. Назвать такое мертвым только потому, что на нем ничего не растет, — означает поступиться удивлением в пользу ужаса.

— Они все повымели, — сказал Фаиз. Он листал изображения системы, принятые через радар и телескоп. — На световой год от звезды даже кометного пояса не осталось. Сгребли всю материю до крошки, превратили ее в углерод и слепили этот гребаный бриллиант.

— Когда–то люди дарили бриллианты, предлагая руку и сердце, — заметила Джен. — Может, кто–то постарался, чтобы ему не ответили отказом.

Травон вскинул голову и заморгал, обернувшись к Джен. Его несгибаемый буквализм исключал всякое подобие чувства юмора, и Элви не раз наблюдала, как легкомысленная ирония Джен вгоняла материаловеда в ступор.

— Не думаю… — начал он, но Элви не дала ему договорить:

— Не отвлекайтесь от работы, люди. Мы должны все узнать об этой системе, прежде чем запускать катализатор и разносить все на составные части.

— Согласен, босс. — Фаиз незаметно подмигнул жене.

Остальная команда, лучшие ученые и инженеры, собранные со всей империи и отданные ей под начало самим верховным консулом, снова уткнулись в свои дисплеи. В научных вопросах, относящихся к текущему заданию, ее приказы имели всю силу имперских законов. Никто этого не оспаривал. С той оговоркой, что не все входили в ее команду и не всё имело отношение к научным вопросам.

— Ты сама им скажешь, что у нас дело затянулось, — спросил Фаиз, — или лучше мне?

Она снова бросила жадный взгляд на экран. Возможно, этот алмаз таил в своей структуре следы, похожие на поблекшие чернила старинных манускриптов, которые подскажут им путь к новым тайнам, новым откровениям, к новым невыразимым чудесам. Не желала она никому ни о чем сообщать. Ей хотелось смотреть.

— Я сама, — сказала Элви и направилась к лифту.

* * *

Адмирал Мехмет Сагали, человек–гора с угольными глазами на плоском как тарелка лице, был военным командиром миссии и почти не задевал ученых. Но в том, что касалось его сферы, он оставался непоколебим и несокрушим соответственно своим размерам. И его спартански обставленный кабинет всегда заставлял подтянуться. Почувствовать себя школьником, вызванным к директору за списывание на контрольной. Элви вовсе не нравилось подчиняться военным. Но в Лаконской империи они всегда оказывались на вершине пирамиды власти.

— Доктор Окойе, — начал адмирал Сагали. Потирая переносицу толстыми как сосиски пальцами, он рассматривал Элви с любовным и снисходительным недовольством, как она когда–то глядела на своих натворивших глупостей детей. — Мы, как вам известно, прискорбно отстаем от графика. Я распорядился…

— Это невероятная система, Мет, — перебила Элви. Назвав его кратким именем, она выказала легкую агрессию, но в дозволенных границах. — Слишком невероятная, чтобы пробросаться ею от спешки. Она стоит времени на изучение, прежде чем выпускать катализатор и ждать, взорвется или нет!

— Майор Окойе, — повторил Сагали, употребив воинское звание, чтобы без лишних тонкостей напомнить, кто тут начальник, а кто подчиненный. — Как только ваша группа закончит предварительный сбор данных, мы выводим катализатор для проверки, обладает ли эта система военной значимостью, — согласно приказам.

— Адмирал, — заговорила Элви, зная, что в таком настроении он невосприимчив к агрессии, и переходя на демонстративную почтительность. — Мне просто нужно еще немного времени. График можно догнать на обратном пути. Дуарте вручил мне самое скоростное в истории исследовательское судно, чтобы я больше времени тратила на науку и меньше — на дорогу. Именно об этом я сейчас вас и прошу.

Напомним, что у нее прямая связь с верховным консулом и тот настолько ценит ее работу, что построил ей целый корабль. Если уж без тонкостей. Сагали не дрогнул.

— У вас еще двадцать часов на сбор данных, — заявил он, складывая руки на животе на манер Будды. — И ни минутой больше. Известите свою группу.

— Вот эта закоснелость мышления и не позволяет делать хорошую науку под властью Лаконии, — сказала Элви. — Надо было мне взять биологический факультет в каком–нибудь университете. Я слишком стара, чтобы слушаться приказов.

— Согласен, — ответил Фаиз. — Однако мы здесь.

Они зашли в каюту, чтобы принять душ и наскоро перекусить, прежде чем Сагали со своими штурмовиками выпустит за борт живой образец протомолекулы, рискуя уничтожить миллиардолетний артефакт ради проверки, не бумкнет ли он с пользой для войны.

— Если из него не выйдет усовершенствованной бомбы, не жалко и поломать!

Она так стремительно развернулась к Фаизу, что тот отступил на полшага. Оказалось, она вскочила, держа в руке обеденную тарелку.

— Я не собиралась ее бросать, — уверила Элви. — Я не швыряюсь посудой.

— Бывает и с тобой, — напомнил он. Фаиз тоже постарел. Черные когда–то волосы совсем поседели, от уголков глаз протянулись смешливые морщинки. Ей он нравился и таким. Она любила, когда он улыбался, — больше, чем когда хмурился. Сейчас муж улыбался. — Случалось и бросаться.

— Никогда… — начала она, гадая, в самом ли деле он испугался, что тарелка полетит ему в голову, или просто поддразнивал, чтобы поднять настроение. Они прожили вместе не один десяток лет, но Элви до сих пор не всегда знала, что у него на уме.

— На Бермудах. Рики как раз уехал в университет, мы впервые за много лет собрались в отпуск, и ты…

— Там был таракан! Таракан полз по тарелке!

— Ты мне чуть голову не снесла, так швырнула.

— Ну, — оправдалась Элви, — это от неожиданности.

Она засмеялась. Фаиз ухмылялся так, словно выиграл приз. Ну конечно, он все затеял, чтобы ее рассмешить. Элви поставила тарелку.

— Послушай, я понимаю, что мы не для того защищали диссертации, чтобы салютовать и исполнять приказы, — сказал Фаиз. — Но такова новая реальность, пока власть у Лаконии. Так что…

Она сама виновата, что ее занесло в директорат по науке. Лакония в целом оставляла людей в покое. Планеты избирали губернаторов и представителей в Ассоциацию Миров. Им позволяли устанавливать свои законы — лишь бы те не противоречили имперским. И, в отличие от большей части исторических диктатур, Лакония не стремилась контролировать высшее образование. Университеты галактики после захвата работали почти как прежде. Иногда даже лучше.

Но Элви допустила промашку: стала ведущим специалистом по протомолекуле, по создавшей ее исчезнувшей цивилизации и по тому року, который ее уничтожил. В молодости она попала на Илос в составе первой научной экспедиции по исследованию биологии чужой планеты. До тех пор она специализировалась в теоретической экзобиологии, занимаясь в основном глубоководными и глубоколедными организмами как аналогами гипотетических бактерий, которые могли быть найдены под поверхностью Европы.

На Европе бактерий не обнаружилось, зато открылись врата, и экзобиология вдруг стала прикладной наукой, располагающей для изучения тринадцатью сотнями биомов. Элви ожидала найти на Илосе аналоги рептилий, а нарвалась на артефакты галактической войны, закончившейся, когда ее вид еще не родился. Понять их стало для нее идеей фикс. Как же иначе? Дом величиной с галактику, каждая комната в нем полна интригующих вещиц, а хозяева скончались тысячелетия назад. Остаток жизни она посвятила тому, чтобы в них разобраться. Так что, получив приглашение Уинстона Дуарте возглавить группу, исследовавшую ту самую тайну, и прилагавшийся к нему бездонный грант, она не сумела отказать.

Тогда она знала о Лаконии ровно столько, сколько сообщали в новостях. Небывалая мощь, непобедимость и при этом ни этнических чисток, ни геноцида. Возможно, новая сила даже действует в интересах человечества. Элви не слишком терзалась, принимая от нее деньги на науку. Тем более что и выбора особого не было. Когда король говорит: «Приезжайте поработать у меня!» — найти отговорку непросто. Угрызения совести появились позднее, когда ее ввели в курс их военной организации и открыли источник сокрушительного военного превосходства Лаконии. Когда она познакомилась с катализатором.

— Пора возвращаться, — сказал Фаиз, убирая со стола. — Часики тикают.

— Сейчас. Еще минуту. — Она ушла в их общую крошечную ванную комнату. Одна из привилегий должности. Из зеркала над раковиной на нее взглянула старуха. И в старых глазах был страх перед тем, что ей предстояло сделать.

— Ты там готова? — крикнул Фаиз.

— Иди вперед, я догоню.

— Господи, Элс, ты что, хочешь еще раз его навестить?

«Его»… Катализатор.

— Ты не виновата, — продолжал Фаиз. — Не ты начала эту работу.

— Я согласилась ее возглавить.

— Милая. Дорогая. Свет моих очей! Как ни называй Лаконию на публике, но под одеждой она — голая диктатура. У нас не было выбора.

— Знаю.

— Так зачем тебе самой этим заниматься?

Она не ответила, потому что не сумела бы объяснить, даже если бы захотела.

— Я тебя догоню.

* * *

Катализатор хранился в самом сердце «Сокола», за толстыми слоями обшивки из обедненного урана, в самой сложной в галактике клетке Фарадея. Очень скоро выяснилось, что средства связи протомолекулы действуют быстрее скорости света. Основная гипотеза ссылалась на какое–то применение квантовой запутанности, но, каким бы средством она ни пользовалась, протомолекула презирала пространство, как и созданная ею система колец.

Группа Кортасара годами ломала голову, как помешать протомолекуле обращаться к самой себе. Но в их распоряжении были десятилетия, так что в конце концов ученые создали комбинацию полей и материалов, вынуждавшую протомолекулярный узел замкнуться в себе, изолируясь от остальных.

Узел. Он. Катализатор.

Вход в камеру охраняли два космических десантника Сагали. Их тяжелая голубая броня взвизгивала и потрескивала при любом движении. Каждый был вооружен огнеметом. На всякий случай.

— Мы скоро собираемся применить катализатор. Я хочу его проверить, — сказала Элви в пространство между ними. Хоть ей и присвоили военный чин, она до сих пор не всегда могла разобраться в порядке званий в данном конкретном помещении. Для лаконцев после промывания мозгов в лагере для новобранцев и долгой практики это разумелось само собой.

— Конечно, майор, — отозвалась стоявшая слева. Она выглядела слишком молодой, чтобы превосходить Элви рангом, но с лаконцами такое бывало нередко. Многие выглядели слишком молодыми для своих званий. — Вам нужно сопровождение?

— Нет, — ответила Элви. Нет. Я всегда делаю это сама.

Молодая десантница что–то повернула у себя на запястье, и дверь скользнула в сторону.

— Дайте знать, когда захотите выйти.

Катализатор находился в кубической комнате со стороной четыре метра. В ней не было кровати, раковины, туалета. Только жесткий металл и зарешеченный сток. Раз в день все здесь заливали сольвентами, а отсосанную обратно жидкость сжигали. Лаконцы, имея дело с протомолекулой, маниакально соблюдали карантин.

Узел, он, катализатор был когда–то женщиной немного моложе шестидесяти лет. Официальные отчеты, к которым имела допуск Элви, не говорили, как ее звали и почему ее выбрали для заражения протомолекулой. Но Элви успела провести среди военных достаточно времени, чтобы проведать о боксе. Туда для преднамеренного заражения посылали преступников, обеспечивая империю неограниченным запасом протомолекулы для работы.

Стараниями Кортасара или из–за случайного сочетания генов эта женщина получилась всего лишь носителем. У нее появились первые признаки заражения — изменения кожи и скелета, — но за месяцы, прошедшие с ее доставки на борт «Сокола», они нисколько не прогрессировали. Она так и не вошла в стадию «блюющих зомби», когда зараженный выблевывал материю, распространяя инфекцию.

Элви знала, что находиться в одной комнате с носителем совершенно безопасно, и все равно, входя сюда, каждый раз вздрагивала. Инфицированная женщина смотрела на нее пустыми глазами и беззвучно шевелила губами. Пахла она в основном растворителями, в которых купалась каждый день, но сквозь их запах пробивался другой. Вонь гниющей плоти, как в морге.

Приносить в жертву животных считалось нормой. Крыс, голубей, свиней. Собак. Шимпанзе. Биология справилась с когнитивным диссонансом: доказать, что человек — такое же животное, как все, и в то же время утверждать его моральное отличие. Убить шимпанзе во имя науки в порядке вещей. Убивать человека нельзя. Кроме, как видно, тех случаев, когда очень нужно. Может, катализатор сам согласился. Может, выбор предлагался между этим или другой, более мерзкой смертью. Если такое бывает.

— Прости, — сказала Элви, как говорила каждый раз, входя в эту камеру. — Мне так жаль. Я не знала, что они это сделали. Я бы никогда не согласилась.

Голова женщины мотнулась на шее, пародируя согласие.

— Я не забуду, что они с тобой сделали. Я это исправлю… если сумею.

Женщина оперлась на пол, словно хотела встать, но рукам не хватило силы, и ладони бескостными тряпицами шлепнули по металлу. Рефлексы. Так говорила себе Элви. Мозг отсутствует или превратился во что–то такое, что в здравом уме не назовешь мозгом. Под ее кожей нет жизни. Больше нет.

Но когда–то была.

Элви вытерла глаза. Мир удивительнее, чем мы думаем. Иногда он полон чудес. Иногда ужаса.

— Я не забуду.

## Глава 2. Наоми

Наоми тосковала по «Росинанту», но ведь теперь ей о многом приходилось тосковать.

Ее старый корабль, ее дом, остался на Фригольде. До отлета они с Алексом отыскали на южном континенте Фригольда систему пещер с устьем, в которое удалось втиснуть корабль. Они загнали его в сухой тоннель и неделю налаживали герметизацию и ловушки от местной флоры и фауны. Когда бы они ни вернулись, найдут «Роси» на месте, он их дождется. Если не вернутся совсем, он простоит там века. Будет ждать.

Иногда на краю сна она отпускала себя на корабль. Помнила каждый его сантиметр, от кабины наверху до изгиба дюз. Могла мысленно проплыть по нему в невесомости или пробраться под тягой. Ей рассказывали, что земные ученые в древности возводили таким способом Дворцы Памяти. Представить себе Алекса в пилотской кабине с песочными часами в руках — заметить время. Затем вниз по летной палубе, где Амос с Клариссой перебрасываются мячом для голго с нарисованной на боку цифрой «2» — это начальная и конечная скорости, деленные на два. Дальше вниз, в каюту, там Джим. Сам Джим. Джим означает смещение. Простое уравнение движения, три в одном — легко запоминается, потому что каждое из трех обожгло ей сердце.

Потому, в числе прочего, она и согласилась на игру в наперстки, задуманную дотянувшимися до нее Сабой и подпольем. Воспоминания похожи на призраков, и, пока нет Джима и Амоса, «Роси» останется кораблем с привидениями. И не только о Джиме речь, хотя в первую очередь о нем. Наоми потеряла Клариссу: та умерла бы от медленного яда своих имплантов, если бы не предпочла смерть в бою.

Амос принял от подполья рискованное задание в глубоком тылу врага и замолчал, пропуская одно за другим окна связи, пока они не потеряли надежду когда–нибудь его услышать. А Бобби была жива–здорова, но занимала теперь капитанское кресло на собственном корабле. Наоми потеряла всех, но расстаться с Джимом было больнее всего.

А вот по Фригольду она вовсе не скучала. В огромном пустом небе над головой поначалу было свое очарование, но новизна стерлась, а тревожное чувство осталось. Если уж ей предстоит жизнь скрывающейся беженки, лучше провести ее там, где видно, что удерживает воздух. Ее новому дому — пусть бедному и жуткому — хоть в этом не откажешь.

Снаружи ее квартира выглядела стандартным грузовым контейнером для транспортировки маломощных планетарных реакторов. Колонисты тринадцати сотен миров использовали такие для электрификации маленьких городов или средних рудников. Избавившись от содержимого, в нем освободили место для шарнирного амортизатора, аварийного утилизатора замкнутого цикла, водоснабжения и полудюжины модифицированных торпед малого радиуса действия. В амортизаторе она спала и работала. Утилизатор давал энергию, пищу и избавлял от отходов. Такие устройства способны поддерживать жизнь на обездвиженном корабле неделями, но не создают удобств для команды. Вода служила для питья и отчасти для маскировки: выведенная на наружные панели испарителя, она удаляла из контейнера излишки тепла.

А торпеды были средством сообщения с внешним миром.

Но не сегодня. Сегодня она ждала встречи с живыми людьми. Подышать их воздухом, коснуться их кожи. Услышать живые голоса. Наоми не знала, волнует ее предстоящая встреча, или сосущее ощущение в животе — дурное предчувствие. Так легко перепутать.

— Разрешение на выход, — произнесла она, и монитор койки, помедлив, отослал сообщение, а спустя несколько вздохов вернул подтверждение. «Отправление 18:45 стандартного времени. Не опаздывайте».

Наоми отстегнулась от койки и толкнулась к внутренней двери контейнера, на ходу закрепляя шлем. Когда скафандр подтвердил надежность герметизации, она еще раз проверила клапаны и загнала воздух в аварийный утилизатор, оставив в контейнере почти полный вакуум. Когда давление снизилось до разрешенного предела, она открыла двери и подтянулась в просторный грузовой трюм.

«Последнюю истину» переделали из ледовозной баржи в дальний транспорт для колоний. Трюм был широк, как небо Фригольда, — во всяком случае, так ей показалось. Сюда можно было, не коснувшись стен, загнать дюжину «Росинантов». Но занимали трюм не корабли, а тысячи одинаковых контейнеров, заготовленных для доставки из Сол в любой новый город или на новую базу человечества. Для приручения диких планет, не знакомых с генным кодом и генеалогией человека. Содержимое большинства контейнеров соответствовало документации: почва, промышленные дрожжевые инкубаторы, библиотеки бактерий.

Некоторые, как и у нее, содержали кое–что другое. Вот вам и игра в наперстки.

Наоми не знала, Саба это придумал, или его жена, фиктивный президент Союза перевозчиков, сумела подсказать по тайной связи. С тех пор как Лакония полностью контролировала станцию Медина и медленную зону, затруднительнее всего для подполья стало перемещение кораблей и персонала из системы в систему. Даже маленький «Роси» не смог бы избежать внимания датчиков Медины. Регулировка движения через врата была слишком важна, чтобы допускать случайности.

Но, пока Союз перевозчиков еще распоряжался своими кораблями, оставалась возможность подделать документацию. Можно было передавать с корабля на корабль вот такие грузовые контейнеры, как у нее, делая затруднительной или невозможной слежку за ее связями — а также за связями Сабы, Вильгельма Уокера и других лидеров подполья — с кораблями. А если дело стоило огромного риска, удавалось протащить контрабандой и предметы покрупнее. И поопаснее. Например, можно было украдкой подогнать в систему Сол захваченный военный корабль «Предштормовой». А с ним — Бобби Драпер и Алекса Камаля, которых она не видела больше года. И которых ждала теперь для личной встречи.

Наоми с выработанной за долгие годы ловкостью пробиралась между рядами контейнеров. На них мигали огоньки указателей, отмечавшие изменчивый лабиринт ходов и направляющие к командному люку. Помещение для команды на этом корабле было, собственно, даже меньше, чем на «Росинанте». Каюты экипажа — не просторнее ее потайного контейнера.

Наоми не была знакома с людьми, возившими ее в последние месяцы. Большинство и не подозревало о ее присутствии. Так устроил Саба. Чем меньше народу знает, тем меньше риска проговориться. На старом астерском это называлось «геррарегла». Регламент войны. Так она жила девчонкой, в недобрые старые времена.

Отыскав шлюз в корабль, Наоми запустила цикл шлюзования. Ее уже ждал связник — девушка не старше двадцати, бледнокожая, с широко поставленными темными глазами. Голову она брила, наверное, чтобы выглядеть крутой, но Наоми вспомнился пушок на младенческой макушке. Звали ее, может быть, и не Бланка, но так она представилась Наоми.

— У вас есть двадцать минут, мэм, — сказала Бланка. У нее был хороший голос — чистый и мелодичный. А марсианский акцент напомнил Наоми Алекса. — Потом у меня кончится смена. Я и тогда могу остаться поблизости, но не помешаю сменщику войти.

— Более чем достаточно, — успокоила Наоми. — Мне бы только добраться до жилого кольца.

— Легко. Мы передаем ваш контейнер на «Мосли» у причала шестнадцать–десять. Перегрузка займет несколько часов, но порядок работ уже одобрен.

Горошина перекатывается под новый наперсток. К тому времени, как Наоми соберется разослать следующую очередь приказов и аналитики, «Последняя истина» уйдет за врата Сол в какую–то другую систему. А Наоми останется в той же норке, будет спать на той же кроватке, но уже на другом корабле. Вместо Бланки ее будет ждать в доках другой связной. Наоми потеряла счет таким передачам. Они стали почти привычными.

— Спасибо, — сказала она, подтягиваясь в шлюз с выходом на причал.

— Это честь для меня, мэм, — выпалила Бланка. — То есть знакомство с вами. С Наоми Нагатой!

— Спасибо вам за все, что вы для меня сделали. Я не могу выразить свою благодарность.

Бланка вытянулась по стойке смирно. Все это напоминало театр, и все же Наоми отдала девушке честь. Для той это что–то значило, и невежливо было бы не ответить ей такой же серьезностью. Не просто невежливо — жестоко.

Но она уже втянулась в тесный зеленый коридор, уводящий с «Последней истины», оставив Бланку позади. Едва ли они снова увидятся.

* * *

Глубинная трансферная станция Три обитала между орбитами Сатурна и Урана в привязке к расположению врат Сол. Знакомая архитектура: большой сферический порт, при полной загрузке рассчитанный на несколько дюжин кораблей, и жилое кольцо, раскрученное на треть g. Станция служила и центральным перевалочным узлом на входе и выходе в систему Сол, и великолепным складским комплексом. Корабли со всей системы доставляли сюда грузы для колоний и принимали встречные посылки. На этой базе всегда находилось больше артефактов чужаков, чем в любой другой точке системы.

Общим счетом станция могла вместить двенадцать тысяч человек, хотя полная загрузка требовалась редко. Постоянный штат, экипажи кораблей и контрактники для обслуживания больниц, баров, борделей, церквей, складов и ресторанов, без которых люди нигде не обходятся. На этой базе экипажи из Сол и из систем по ту сторону колец могли несколько дней отдохнуть друг от друга, посмотреть на незнакомые лица, послушать голоса, которые не надоели за месяцы, забраться в постель с кем–то, кто еще не воспринимается как член семьи. Все это создавало братскую атмосферу, породившую неофициальное название станции — «Родительский дом». Наоми здесь нравилось. В устойчивости человеческих привычек виделось что–то обнадеживающее. Чужие цивилизации, галактические империи, война и сопротивление никуда не делись. Но кроме них была выпивка и караоке. Секс и младенцы.

Она шла по общему коридору жилого кольца, не поднимая головы. Подполье обеспечило ей поддельное удостоверение для станционной системы, так что ее биометрические данные не вызывали тревоги, и все же она старалась не бросаться в глаза, на случай если попадется кто знакомый.

Местом встречи назначили ресторан на нижнем внешнем уровне кольца. Наоми ожидала, что ее загонят на склад–холодильник, но встретивший у дверей мужчина провел ее в отдельный кабинет. Еще не перешагнув порог, она поняла, что они здесь.

Бобби увидела ее первой и встала, ухмыляясь во весь рот. Неприметный рабочий костюм без меток и нашивок все равно смотрелся на ней как мундир. Поднявшийся вслед за Бобби Алекс постарел. Он сбросил вес, а уцелевшие волосы стриг под машинку. Его можно было принять за счетовода или за генерала. Они без слов шагнули друг к другу, обнялись все втроем: Наоми положила голову Алексу на плечо, Бобби прижалась щекой к щеке. Тепло тел утешало больше, чем ей бы хотелось.

— Ах ты черт, — заговорила Бобби, — как славно снова тебя увидеть!

Разорвав объятия, они перебрались за стол. Их ждали бутылка виски и три стакана — явная и верная примета дурных новостей. Поднять тост, почтить память очередной потери. Наоми спросила взглядом.

— Ты же знаешь, Авасарала, — ответил ей Алекс.

За волной облегчения пришел стыд за него. Умерла Авасарала, и только.

— Знаю.

Бобби налила всем и подняла стакан.

— Черт, что за женщина была. Нам таких уже не видать.

Они соприкоснулись стаканами. Наоми выпила.

Авасарала — большая потеря, и для Бобби, наверное, тяжелее, чем для других. И все же они пока оплакивали не Амоса. И не Джима.

— Ну, — заговорила Бобби, поставив стакан, — как живется тайному генералу сопротивления?

— Мне больше нравится «тайный дипломат», — поправила Наоми. — А живется не первый сорт.

— Постойте–постойте, — вмешался Алекс. — Что за разговоры без еды. Без обеда не бывает семьи.

Меню ресторана составляло приятное сочетание астерско–марсианской кухни. Нечто под названием «белый концентрат» имело отношение к настоящему, но с добавлением свежих овощей и пророщенных бобов. Круги выращенной в чашках Петри свино–говядины поливали сладковатым острым соусом.

Они навалились на еду, как бывало на «Росинанте» в прежних воплощениях. Наоми только сейчас поняла, как соскучилась по смеху Бобби, по привычке Алекса украдкой подкладывать ей на пустеющую тарелку лишний кусочек. Близость, возникающая, когда десятилетиями живешь с кем–то бок о бок. А потом не живешь. Она бы загрустила, если бы не радость, что сейчас эти двое с ней.

— «Предштормовой» полностью обеспечен командой, — рассказывала Бобби. — Я немножко беспокоилась, что будут сплошь астеры. То есть у Сабы их больше всего в запасе. Два ветерана марсианского флота во главе команды, зовущей нас внутряками?

— Могло стать проблемой, — согласилась Наоми.

— Саба заполнил всю ведомость ветеранами ООН и Марсианской республики, — сказал Алекс. — И молодежь тоже есть. Забавно, я в их возрасте уже свое отслужил. А выглядят детишками, понимаешь. Чистые, серьезные личики.

— Знаю, — засмеялась Наоми. — Мне теперь кажутся детьми все, кто моложе сорока.

— Дело они знают, — заметила Бобби. — Я все время стоянок занимаю симуляторами и учениями.

— Случилась пара драк, — сказал Алекс.

— Нервы шалят, — отмахнулась Бобби. — На задании все это дерьмо испаряется.

Наоми сунула в рот еще кусочек концентрата — чтобы не хмуриться. Не помогло. Алекс откашлялся и заговорил, меняя тему:

— Вестей от нашего громилы, надо думать, так и нет?

Два года назад Саба углядел шанс провезти на Лаконию агента с карманной атомной бомбой и шифрующим приемо–передатчиком. С дальним прицелом вернуть Джима или покончить с властью Лаконии, лишив ее головы. Саба спросил Наоми, кому бы та доверила такое важное дело. Такое опасное. Амос, услышав, в тот же час собрал чемоданы. С тех пор Лакония выстроила новую оборону. Подполье потеряло большую часть агентов в Лаконской системе, и Амос замолчал.

Наоми покачала головой:

— Пока не было.

— А, что там, — сказал Алекс. — Может, скоро будут.

— Может, — согласилась Наоми, как всегда в подобных разговорах.

— Кофе хотите? — спросил Алекс.

Бобби мотнула головой, Наоми одновременно сказала: «Я — нет», — и Алекс лениво поднялся:

— Пойду тогда устраиваться.

Когда дверь за ним закрылась, Наоми подалась вперед. Ей хотелось продлить этот момент — воссоединение семьи. Луч света в темноте. Но было нельзя.

— Затея с «Предштормовым» в системе Сол чертовски рискованная, — заговорила она.

— Серьезный риск привлечь к себе внимание, — признала Бобби, не желая встречаться с ней взглядом. Говорила она легко, но в тоне звучало предостережение. — Зависит не только от меня, понимаешь?

— Саба.

— И другие.

— Я все думаю про Авасаралу, — сказала Наоми. В бутылке еще остался виски, и она налила себе на палец. — Вот она была — боец. Не отступала, даже если проигрывала.

— Она была такая, — согласилась Бобби.

— Боец, но не воин. Она возглавляла борьбу, но находила другие средства, кроме войны. Союзы, политическое давление, торговля, логистика. В ее стратегии насилие стояло последним в очереди.

— У нее были рычаги, — напомнила Бобби. — Целая планета в подчинении. А мы — стая крыс в поисках трещины в бетоне. Нам приходится действовать по–другому.

— И у нас есть рычаги, — сказала Наоми. — Больше того, мы можем их создавать.

Бобби очень аккуратно отложила вилку. Глаза у нее потемнели, но не от гнева. Или не только от гнева.

— Лакония — военная диктатура. Если мы хотим, чтобы кто–то поднялся против Дуарте, людям надо показать, что это возможно. Военные действия демонстрируют, что есть надежда. Ты же астер, Наоми. Ты знаешь.

— Я знаю, что это средство не работает, — возразила Наоми. — Астеры поколениями воевали против внутренних планет.

— И победили, — сказала Бобби.

— Нет, не победили. Мы продержались, пока вмешательство со стороны не смело фигуры с доски. Ты вправду думаешь, что мы заполучили бы такой вот Союз перевозчиков, если бы не врата? Мы добились успеха, только потому, что правила вдруг неожиданно переменились. А теперь действуем так, словно подобное может повториться.

— Мы действуем?

— Саба действует, — поправилась Наоми, — а ты его поддерживаешь.

Бобби откинулась назад, потянулась так, как делала, когда ее что–то злило. При этом ее крупная фигура выглядела еще больше, но Наоми была не из тех, кого легко запугать.

— Я знаю, что тебе такой подход не нравится, и знаю, что ты была недовольна, потому что Саба не включил тебя в план, но…

— Не в том дело, — сказала Наоми.

— Никто не возражает против рычагов. Никто не отказывается использовать еще и политические методы. Но пацифизм не работает, если враг лишен совести. Лакония держится на дисциплине наказания, а я знаю… Нет, ты меня послушай. Я в этом понимаю, потому что на Марсе такие же традиции. Ты росла в Поясе, а я на Марсе. Ты говоришь, мой путь не ведет к победе? Ладно, предположим. А я тебе говорю, что с такими людьми мягкость не работает.

— И что нам тогда остается?

— То же, что и всегда, — сказала Бобби. — Делать все возможное и ждать неожиданностей. В нашу пользу то, что неожиданности рано или поздно случаются.

— Слабое утешение, — хихикнула Наоми, желая разрядить обстановку.

Бобби не приняла подачи:

— Да, потому что иногда неожиданностью оказывается, что мы теряем Клариссу и Холдена. Или Амоса. Или меня. Или Алекса. Или тебя. Но это неизбежно. Рано или поздно мы теряем друг друга, и это определилось, когда экипаж еще только собирался. Родиться — значит терять. Остальное — детали. В частности, я возглавляю сверхсекретную военную миссию в системе Сол, использую против врага захваченный у него корабль, потому что, даже если такой план плох, другого у меня нет. И, может быть, мой риск даст тебе твой рычаг.

«Все равно я не хочу, чтобы ты рисковала, — думала Наоми. — Слишком много я потеряла. Я больше не вынесу потерь».

Лицо Бобби смягчилось — самую малость. Может быть, она поняла. Знакомый мягкий стук в дверь словно назвал Алекса по имени. Глубоко вздохнув, Наоми заставила себя расслабиться. Не хватало только и ему испортить встречу.

## Глава 3. Алекс

Бобби с Наоми опять взялись за свое. Когда вошел Алекс, они держались как ни в чем не бывало, но он видел, что дамы успели горячо поспорить. Наоми, как всегда, клонила голову, занавешивая глаза волосами, — переживала. Лицо Бобби было чуточку темнее обычного: разгорелось от волнения или гнева. Алекс прожил на одном корабле с Наоми десятилетия, а с Бобби — немногим меньше. Они ничего не могли скрыть друг от друга. Немножко обидно, что сейчас пытались, а значит, и ему придется притворяться.

— Все улажено, — сказал Алекс.

Бобби кивнула и забарабанила пальцами по столу. Наоми слабо улыбнулась сквозь занавеску волос.

Алекс побился бы об заклад, что они продолжали спор, начатый еще при отлете с Фригольда. Оставалось только делать вид, будто все в порядке. Благоразумный человек не лезет в драку между разъяренными хищниками, а встать между Наоми Нагатой и Бобби Драпер отказалась бы и самая тупая дубина. Можно и пальцев лишиться. Фигурально выражаясь, разумеется.

— Так, — начал Алекс, растянув слово, сколько позволяла вежливость.

— Да, — ответила Наоми. — Мне еще много надо успеть, прежде чем лезть в ящик.

Бобби кивнула, хотела что–то сказать, но передумала. В мгновение ока она пересекла разделявшее их расстояние и обхватила Наоми могучими руками. При таком же росте она была килограммов на сорок тяжелее Наоми. Выглядело это, как будто полярный медведь облапил вешалку. Но о драке речи не шло: женщины плакали и хлопали друг друга по спине.

— Хорошо, что повидались, — сказала Бобби, еще крепче обняв Наоми и оторвав ее от палубы.

— Я соскучилась, — ответила та. — По вам обоим. Слов нет, как соскучилась.

«По вам обоим» прозвучало как приглашение, и Алекс, придвинувшись, обнял обеих сразу. И тоже расплакался. Немного погодя, почувствовав, что пора, они разорвали объятия. Бобби вытерла глаза салфеткой, а Наоми словно не замечала полосок на щеках. Она улыбалась.

Алекс сообразил, что она впервые по–настоящему улыбается с тех пор, как Холдена увезли на Лаконию. И задумался, как же ей одиноко в грузовом контейнере, который перекидывают с корабля на корабль, со станции на станцию. Правда, решение принималось сообща, и все равно Алекса кольнула вина за то, что ее оставили одну. Просто Бобби нужен был пилот, а Наоми в ее роли блуждающего советника — не нужен. Да она и не хотела.

— Когда еще снова увидимся… — проговорила Бобби.

— Хотелось бы знать, — откликнулась Наоми. — Вы надолго в Сол, люди?

— Не мне решать.

Бобби пожала плечами. Сейчас она сказала правду, но в любом случае ответ остался бы тем же. Никогда не знаешь, кто может услышать, и даже здесь, на базе Союза перевозчиков, в глубине бара, где собирались сторонники АВП, привычка к секретности не отпускала. Терминал Алекса, словно по команде, тревожно зажужжал. Пришла пора переводить «Предштормовой» на новый корабль. Не одна Наоми изображала горошину под наперстками, и ставки в этой игре у всех были высоки.

— Босс, мне надо проследить за передачей, — обратился Алекс к Бобби.

— Я с тобой, — отозвалась она и напоследок яростно обняла Наоми.

— Береги себя, старпом.

— Я теперь только тем и занимаюсь, — грустно улыбнулась Наоми.

Оставлять ее было неправильно. Каждый раз.

* * *

Алекс никогда не признался бы вслух, но «Предштормовой» пугал его до усрачки. «Росинант» навсегда остался первой любовью. Он — как подогнанный по руке инструмент: удобен, знаком, надежен. Грозный военный корабль был для Алекса домом. Он был правильным. И пилот по нему ужасно тосковал.

На «Предштормовом» он чувствовал себя как внутри неведомого зверя, который притворился сверхмощным гоночным судном, да еще позволил кому–то нагрузить себя безумной огневой мощью.

Полет на «Роси» представлялся ему сотрудничеством. Корабль был продолжением его воли — а полет на «Предштормовом» напоминал укрощение опасного животного. Садясь в кресло пилота, Алекс всякий раз опасался: не укусило бы.

Бобби со своими техниками прошла корабль от носа до кормы и заверила, что в конструкции нет ничего опасного для команды — во всяком случае, не больше, чем опасен для своей команды любой корабль. Алекса она не убедила. Управляя им, он не чувствовал, что «Предштормовой» отзывается на команды; казалось, он их истолковывает и соглашается с ними, но, черт его побери, сам принимает решения. Этим ощущением Алекс поделился только с одним человеком — своим вторым пилотом Каспаром Асау.

— То есть да, пожалуй, управление дает небольшой люфт, но вряд ли это означает, что корабль сопротивляется, — ответил Каспар, подозрительно покосившись на Алекса. И тот больше не поднимал этого вопроса. Но Алекс летал на космических кораблях много лет и что знал, то знал. За металлом, углеродом и непонятным кристаллическим дерьмом «Предштормового» крылось что–то еще. Пусть даже этого никто не видел.

И все же корабль был дьявольски прекрасен.

Алекс стоял у обзорного окошка, наблюдая, как судно бережно переводят из транспортировочного отсека прежнего доставщика в новый. Два массивных транспорта, зажавших «Предштормовой» между собой, терялись в тени здоровенного центрального хаба станции. Так было задумано, чтобы глыба станции прикрыла погрузку от всех известных подпольщикам телескопов и радарных установок правительства. С точки зрения Лаконской империи, просто два тяжелых грузовика ненадолго остановились у одного причала, сдали или приняли какой–то груз и разошлись каждый своей дорогой. Переход с одного похищенного у Лаконии военного корабля на другой не попадет в официальные отчеты и на видео. А «Предштормовой» и его команда будут свободно жить дальше и ждать боя. Если, конечно, они ничего не упустили из виду.

Поблескивающие металлом и хрусталем борта, казалось, сияли собственным светом даже в тени ущелья между транспортами и массивом станции. Вспыхивали и растворялись белые облачка перегретого газа из маневровых. В пилотской кабине работал Каспар, мягко и умело направляя лаконский истребитель из одного открытого грузового отсека в другой. Они не в первый раз играли в эту игру, и оба пилота наловчились маневрировать в весьма ограниченном пространстве.

Алекс, вспоминая военную службу, не уставал удивляться, что заговорщикам удается сохранить тайну. Через врата они протаскивали краденый имперский корабль в чреве кораблей Союза перевозчиков. В это дело были непосредственно вовлечены десятки, если не сотни людей. И ничего, сходило с рук.

Бритва Оккама в применении почти к любым теориям заговора подсказывала, что люди — никудышные хранители секретов и при большом количестве участников риск проговориться растет по экспоненте. Но стараниями бывших сторонников АВП из Союза перевозчиков они прятались и подглядывали не первый месяц — и все еще не попались. Это доказывало, что за последнюю пару столетий сопротивление вошло в кровь и плоть астеров. У них в ДНК было запрограммировано скрывать мятеж от превосходящих сил противника.

Алекс, двадцать лет отслуживший на марсианском военном корабле, а потом воевавший еще со Свободным флотом, не раз выслеживал самых ярых радикалов. Тогда астерские способности к подрывной и партизанской войне его зачастую бесили. Теперь — буквально спасали ему жизнь.

Алекс не взялся бы сказать, видит ли в этом иронию. Забавно, пожалуй.

«Предштормовой» закончил пристегиваться к новому носителю. Им стал по–коровьи неуклюжий грузовик с очертаниями разжиревшей пули, а назывался он «Ковчег–маятник». Люк его задвинулся и закрылся на замок, заставив палубу слегка вздрогнуть. Двойная дверь, превосходящая размерами истребитель, — основательная масса.

Алекс достал терминал и установил связь с Бобби.

— Малютку запеленали. Ждем только твоего слова.

— Принято, — отозвалась она и обрубила связь. Она занималась последними приготовлениями где–то на станции.

Цепочка шептунов Сабы не открыла им суть миссии к Сол, но Бобби без устали гоняла свои войска по всем параметрам, подготавливая их к любым, даже самым гнусным вариантам. Алекс без особого доверия смотрел, как она, получив мешок старых астерских инсургентов, запихала их в боевые скафандры лаконских десантников и взялась превращать в подпольную ударную группу. Но, черт побери, ей это удалось! Они уже провели три разные операции — со стопроцентным успехом и нулевыми потерями.

Как ни грозна была старушка Драпер прежде, но, взявшись обучать собственную армию, она нагнала еще больше страху.

Наверняка со временем это станет новым вариантом нормы. Повторять фокус с исчезающей картой, пряча «Предштормовой» на грузовых кораблях, ждать от Сабы, Наоми и подполья новых целей атаки. Алекс сам не знал, когда это произошло. Но сейчас он опять чувствовал себя шофером в автобусе — как целую жизнь назад во флоте МРК. Каждый день грозил пленом или смертью. Каждое задание отправляло Бобби с командой в лаконскую мясорубку. Успехи успехами, но они балансировали на лезвии бритвы. В двадцать лет, когда человек уверен в своем бессмертии, Алекс был бы в восторге.

Отвернувшись от обзорного окна, он поднял с пола сумку. Уже на ходу услышал кваканье терминала.

— Закреплен и обесточен, — доложил Каспар. — Я проследил. Изящно проделано. Канонирша гоняет солдат, и я направляюсь туда же. Сдаю корабль.

— Принимаю.

* * *

Коридоры перевалочной базы были чисто функциональными. Гладкие стены из серой керамики и настил полов, смягченный ровно настолько, чтобы никто не вывихнул бедро при одной трети g в жилом кольце. Протащившись с полкилометра по такому коридору, Алекс постучался в дверь с табличкой «Склад 348–001». Пожилой астер, выглянув в щелку, осмотрел коридор. Седеющие волосы он стриг под военный ежик, цвет пустых серых глаз точно подходил к волосам. Алекс заметил тяжелый черный пистолет, который тот прикрывал бедром, проверяя, все ли чисто в коридоре. Звали астера Такеши Оба, он был из числа головорезов Бобби.

— Все чисто, — улыбнулся Алекс, и Оба, брюзгливо хмыкнув, впустил его.

За дверью скрывалась пустая комната пять на десять метров, с такими же, как в коридорах, гладкими керамическими стенами. Команда Бобби, стоявшая вольным строем, слушала ее обращение. Бобби чуть заметно кивнула вошедшему Алексу, но речи не прервала.

— Зарубите на носу, — говорила она, — мы впервые действуем в таком опасном месте, как система Сол. По уровню угрозы для таких тайных операций, как наши, она уступает только Лаконии. Там чуть не каждый булыжник и глыба льда размером с десантный транспорт снабжены станцией, телескопом или радаром. Там повсюду глаза.

Строй отозвался ропотом, Алекс не понял — недовольным или согласным.

— А флоты коалиции Земля — Марс, — продолжала Бобби, — полностью контролируются Лаконией. То есть сравнительно малая обеспеченность Лаконии кораблями — что до сих пор давало нам свободу действий — там не поможет. Хуже того, Лакония оставила дредноут «Сердце Бури» на земной орбите. В первую очередь, чтобы держать в повиновении внутренние планеты, но, если корабль заметит нас, нам достанется по первое число. «Предштормовой» не выживет в столкновении с кораблем класса «Магнетар». Конец истории.

— А про цель ничего пока не слышно? — спросила Джиллиан Хьюстон.

Дочь губернатора Фригольда Пэйна Хьюстона первой вступила добровольцем в команду Бобби. Это была высокая голенастая девушка с мускулатурой и строением скелета урожденной землянки и вечной хмурой морщиной между бровей. За время совместной работы она стала негласной заместительницей Бобби. Алекса это беспокоило. Джиллиан была ядовитой, как змея. Бобби, когда он с ней об этом заговорил, ответила, что мышей им хватит на всю жизнь. Он так до конца и не понял, что она хотела сказать.

— Нет. Ребята наверху держат секреты за пазухой, — ответила Бобби. — Я подозреваю, что, пока не начнем, не узнаем.

— Потрясающе, — сказала Джиллиан.

— «Предштормовой» на месте, и через тридцать часов «Маятник» отбывает в систему, — продолжала Бобби. — Наслаждайтесь жизнью в «Родительском доме», но на корабле чтобы все были вовремя и в должном порядке ровно через двадцать четыре часа, или ваши задницы сведут неприятное знакомство с моим башмаком.

Строй ответил ей добродушными смешками.

— Свободны.

Несколько секунд сутолоки, и Бобби с Джиллиан и Алексом остались в комнате втроем. Бобби так и не сняла неприметного комбинезона, в котором встречалась с Наоми, а на Джиллиан был черный спортивный костюм — ударная группа Бобби выбрала его неофициальной формой полка. И еще кобура с большим пистолетом, без него Алекс ее ни разу не видел. Фригольдерам оружие было так же привычно, как штаны.

— Не нравится мне, что Саба морочит нам головы, — заговорила Джиллиан. — Охрененно похоже на импровизацию.

— Тому, что подробности задания еще не определены, может найтись множество законных причин, — вежливо, но твердо возразила Бобби. — Понимаю твою озабоченность, но мы с самого начала подписались на «что бы там ни было, а сделаем».

— Наверняка Каллисто, — продолжала Джиллиан, словно не расслышав мягкого предостережения в тоне Бобби. — Только она чего–то стоит и притом достаточно далека от чертова дредноута, чтобы реально было достать.

Бобби придвинулась к ней на полшага и распрямилась, подчеркивая разницу в росте. Джиллиан замолкла, но и не подумала пятиться. «Змея змеей, да еще со здоровенными медными яйцами», — подумал Алекс.

— Подобные гипотезы непродуктивны. И, откровенно говоря, опасны, — сказала Бобби. — Держи их при себе. Ступай, выпей раз или пять. Затей в баре драку, если тебе без этого никак. Так или иначе, облегчи организм и возвращайся завтра на «Предштормовой». К тому времени мы будем знать больше. Свободна!

Джиллиан как будто поняла наконец намек. Полунасмешливо отсалютовав Бобби, она вылетела за дверь.

Алекс открыл было рот, но Бобби ткнула в него пальцем:

— Промолчи на фиг.

— Слушаюсь, — отозвался он и заговорил о другом: — Еще день на станции, а заняться нечем. Жаль, что Наоми нет. С ней не только жевать проклятый концентрат хорошо.

— У нее своя работа, — сказала Бобби. Ее поджатые губы побелели.

— Ну, — осведомился Алекс, — ты сама скажешь, что там между вами вышло, или выбивать из тебя ответ?

От неожиданности у Бобби вырвался лающий смешок — на что Алекс и рассчитывал. С тем же успехом чихуахуа мог бы угрожать многоэтажному дому, и Алекс усмехнулся, подтверждая, что шутит. Бобби вздохнула.

— Она до сих пор считает, что можно обойтись переговорами. Тут мы с ней не сходимся. То же дерьмо не первый год.

— Она много потеряла, — напомнил Алекс. — И боится потерять все.

Бобби ухватила Алекса за плечо, дружески встряхнула:

— Вот это я и пытаюсь ей втолковать, друг. В такой войне, если ты не готов потерять все ради победы, потеряешь все, потому что проиграешь.

## Глава 4. Тереза

— Мы не знаем, как они себя называли, — говорил полковник Илич, растянувшись на траве и подложив ладони под лысый затылок. — Мы даже не знаем, были ли у них названия. Они могли вообще обходиться без языка.

Тереза знала полковника Илича всю жизнь. Он был частью ее вселенной, как вода или звезды. В ее жизни, до краев полной холодных заботливых людей, он воплощал собой холодное внимание. С одним отличием: его внимание полностью принадлежало ей. И еще — он ее не боялся. Девочка шевельнулась, потянулась.

— Кое–кто называет их протомолекулой, хотя она была всего лишь изготовленным ими инструментом. Это все равно, что называть людей гаечными ключами. «Создатели протомолекулы» ближе к истине, но на этом язык сломаешь. Еще говорят: «Исходный организм», или «Общество чужаков», или «Архитекторы». Подразумевая более или менее одно и то же.

— А вы их как называете? — спросила Тереза.

Полковник хмыкнул:

— Я их называю Римлянами.

Великая империя, возвысившаяся и павшая в древние времена, оставившая после себя дороги. Мысль была интересная. Тереза несколько секунд покрутила ее в голове, словно пробуя на вкус. Аналогия понравилась ей не точностью, а выразительностью. Тем и хороши аналогии. Мысленно она нырнула в эту кроличью нору, осмотрелась, отметила, что в ней интересного, и решила спросить у Тимоти, как он считает. Он всегда удивлял ее неожиданным взглядом. За то она его и любила. И он ее боялся не больше, чем полковник Илич, только уважение Илича отдавало уважением к ее отцу и от этого… нет, не делалось меньше. Просто другим. А Тимоти принадлежал ей.

Тереза почувствовала, что молчание слишком затянулось. Илич, конечно, ждал ее слов, а о Тимоти говорить было нельзя. Она выбрала другое.

— Так это они все создали?

— Нет, не все. Врата, строительные платформы, ремонтные дроны. Артефакты, да… Но живые организмы существовали на планетах до них. Устойчивые репликаторы не так редки, как мы привыкли думать. Немного воды, немного углерода, постоянный приток энергии от звезды или термального источника… добавь несколько миллионов лет, и наверняка получишь какой–то результат.

— А иначе Римлянам не с чем было бы работать.

Тысяча триста семьдесят три раза, насколько нам известно, это случилось, — сказал Илич. — Довольно много.

Колонизированные миры — в том числе и система Сол — были включены в сеть врат только потому, что на них существовала жизнь, пригодная для использования Римлянами. Несколько сотен систем в галактике, где их миллиарды. Илич принадлежал к поколению, когда все, что больше одного, представлялось чудом. Тереза, в отличие от старого полковника, росла не в единственном мире. Одиночество ее мира было другим, несравнимым. Закрыв глаза, девочка подставила лицо солнцу. Тепло ласкало кожу. Свет, пронизав веки, окрасил все алым цветом. Термоядерная реакция в крови. Она улыбнулась.

Тереза Анжелика Мария Бланкита Ли и Дуарте знала, что она не обычный ребенок, — как знала, что свет, отражаясь от наклонной поверхности, поляризуется. Довольно бесполезный научный факт. Она была единственной дочерью верховного консула Дуарте, а это само по себе означало странное детство. Она всю жизнь провела в пределах — или, очень редко и мимолетно, вблизи — здания государственного совета Лаконии. Сюда, едва она начала ползать, доставляли других детей, товарищей для игр и учебы. Обычно из выдающихся семей империи, но не всегда, потому что отец стремился знакомить ее с разными людьми. Он хотел, чтобы она, насколько то было для нее возможно, жила нормальной жизнью. И сближалась, насколько возможно, с нормальными четырнадцатилетними подростками. Получилось то, что получилось, но, не зная ничего другого, Тереза не могла судить, насколько успешным был результат.

Терезе казалось, что ее окружают скорее дружелюбные знакомые, чем настоящие друзья. Лучше всего обращались с ней Мьюриэль Купер и Шан Эллисон — во всяком случае, они относились к ней почти так же, как и к другим сверстникам. И еще был Коннор Вейгель, учившийся с ней почти с самого начала школы. Он занимал в сердце Терезы особое место, которое она странным образом таила сама от себя.

Если она и одинока — а Тереза подозревала, что да, — сравнивать ей было не с чем. Если всё на свете красного цвета, об этом никто не знает. То, что видишь повсюду, так же невидимо, как то, чего нет. Мы замечаем только контраст. Свет создает темноту. Полнота создает пустоту. Границы одиночества должны обозначаться чем–то, что называется не–одиночеством. Нужно сравнение.

Тереза гадала, не так ли с жизнью и смертью. Или хотя бы с жизнью и не–жизнью.

— Что их убило? — спросила она, открывая глаза. Все показалось ей голубым. — То есть ваших Римлян?

— А, это уже следующий шаг, верно? — сказал полковник Илич. — Разобраться и выстроить стратегию. Мы знаем: то, что их убило, еще существует. И наблюдаем его реакцию на наши действия.

— Та штука на «Буре», — согласилась Тереза. Она видела запись с обсуждением. Когда адмирал Трехо впервые применил главное оружие кораблей класса «Магнетар» в нормальном пространстве, что–то на несколько минут отключило сознание людей по всей системе Сол и оставило на корабле визуальное искажение, привязанное к его системе отсчета. Как следствие, Джеймс Холден оказался во дворце — и этот аспект происшедшего значил для нее больше всего.

— Именно так, — сказал Илич. Он перевернулся на живот и подпер ладонью подбородок, чтобы видеть ее. Взглядом в глаза он обозначал важность своих слов. — Это самая серьезная угроза нашему обществу. Римляне погибли или потому, что неожиданно для себя столкнулись с некой природной силой, или потому, что их убил враг. Именно это нам следует выяснить в первую очередь.

— Как? — спросила она.

— Мы не знаем, как они убили Римлян. Мы еще только начинаем понимать, что они представляли собой в сравнении с нами.

— Нет, я хотела спросить, как выяснить, враг это был или природная сила?

Полковник Илич кивнул, одобряя вопрос. Достав наладонник, он несколько раз стукнул по нему пальцем, вывел таблицу.

— Дилемма заключенных, — узнала девочка.

— Помнишь, о чем речь?

— Мы оба, не сговариваясь, решаем, сотрудничать или отказаться. Если оба сотрудничаем, получаем по три очка. Если сотрудничает один, он не получает очков, а отказавшийся получает четыре. Если отказываются оба, получают по два. Штука в том, что, независимо от вашего выбора, мне выгоднее отказаться. Я получу четыре вместо трех, если вы сотрудничаете, и два вместо нуля, если отказываетесь. Поэтому мне всегда следует отказываться. Но, поскольку то же самое относится и к вам, вам тоже следует всегда отказываться. При том, что оба мы получили бы больше очков, если бы сотрудничали.

— И что же делать?

— Ничего. Это как с фразой: «Данное утверждение ложно». Логическая дыра, — сказала Тереза. — В смысле… разве не так?

— Не так, если игра повторяется более одного раза, — сказал полковник Илич. — Если играть достаточно долгое время… всякий раз, когда другой игрок отказывается, ты отказываешься в следующем туре. После чего возвращаешься к сотрудничеству. Это называется око за око. Если хочешь, я могу показать тебе теоретический анализ игры, но можно и без него.

Тереза кивнула, хотя и с заминкой. В голове сгустился туман — так всегда бывало, когда она задумывалась о чем-то, не зная точно о чем. Обычно вскоре после этого появлялось что–то интересное. Девочка любила это чувство.

— Вспомни, как ты учила Ондатру, когда она была щенком, — продолжал Илич. — Щенок напустил лужу — ты его бранишь. Но не ссоришься с ним навсегда. Выбранила за то, что случилось, и снова играешь, ласкаешь, возишься с ним. Отказ за отказ, а потом снова сотрудничество.

— Пока он тоже не сообразит, что эта стратегия лучше, — поняла Тереза.

— И тогда он изменит свое поведение. Это самый примитивный, простейший способ общения, если невозможны переговоры. Но попробуй обращаться так с приливом. Наказать волну за то, что она намочила ковер?

Тереза поморщилась.

— Вот именно, — подхватил полковник Илич, словно услышал ее ответ. — Нет смысла бранить прилив. Ему все равно. Он не учится. И, главное, он не меняется. Твой отец собирается вести игру «око за око» с той силой, что убила Римлян. Посмотрим, изменит ли она свое поведение. Если нет, примем гипотезу, что Римляне столкнулись с силой природы вроде создающей приливы гравитации или скорости света. Тогда ее можно изучать, искать способы ее обойти. А вот если она изменится…

— Мы поймем, что она живая.

— Между изучением и переговорами есть разница, — согласился полковник Илич, указывая на нее.

Девочка расцвела, как всегда радуясь, что сумела решить заковыристую задачу, но все же что–то ее глодало.

— Но оно убило Римлян.

— Война — тоже своего рода переговоры.

* * *

Комнаты Терезы располагались в северном крыле здания государственного совета, рядом с комнатами отца. Другого дома у нее не было. Спальня по армейской спецификации, отдельная ванная и бывшая детская, ставшая теперь кабинетом, для чего потребовались в основном косметические изменения. Созрев для того, чтобы содрать со стен мультяшных динозавриков и щенков, Тереза сказала об этом, и на следующий день явился дизайнер, чтобы помочь ей выбрать новую цветовую гамму и обстановку. Ее уголок здания не отличался ни величиной, ни торжественностью, зато его она могла осваивать и приспосабливать к себе. Личный пузырек автономии.

Она решила декорировать кабинет под исследовательскую станцию. Высокий стол позволял работать за ним стоя, хотя были и длинноногие табуретки на случай, если захочется сесть. В восточную стену вмонтировали экран, на котором, когда она не смотрела новости или развлекательные программы, гоняли анимации простеньких математических и геометрических доказательств. Не то чтобы она хорошо разбиралась во всей этой математике, но выглядело, как ей казалось, симпатично. Доказательства смотрелись изящно и лишний раз напоминали о ее интеллекте. Она любила вспоминать о своем интеллекте.

Была там и кушетка, позволявшая вытянуться во весь рост и еще оставить место для свернувшегося в ногах лабрадора Ондатры. И окно с настоящим стеклом, выходившее в сад для церемоний. Если Тереза не была занята в классе или с полковником Иличем, она целыми днями валялась на кушетке с Ондатрой, читала или часами смотрела кино. У нее был доступ ко всему, одобренному цензурой, — отец не ограничивал ее в выборе книг и фильмов, и она все чаще выбирала истории одиноких девочек, живущих в замках, дворцах или храмах. Книг столь специфического жанра оказалось на удивление много.

Сейчас любимым фильмом стал у нее десятичасовой сериал, снятый на Марсе еще до открытия врат, — «Пятый тоннель». Героиня — двенадцатилетняя, теперь младше Терезы, хотя была старше, когда та впервые посмотрела фильм, — открыла тайный ход под городом под названием Иннис–Дип и пробралась по нему в подземный мир эльфов и сказочных созданий, нуждавшихся в помощи, чтобы вернуться в свое измерение.

Экзотики там было полным–полно, а сама мысль о девочке, которая всю жизнь провела под землей, так захватила воображение, что Тереза занавесила окна одеялом и играла, будто вокруг темнота марсианского грунта. Узнав от отца, что фильм в этой части правдив: Иннис–Дип действительно существовал, марсианские дети жили в тоннелях и подземных городах, а придуманы только эльфы и фэйри, — она поразилась до глубины души.

Она пересматривала этот фильм, когда к ней зашел отец. Как раз добралась до места, где девочка — ее ни разу не назвали по имени — спасалась по темному ходу от злого фэйри Снотвора, когда в дверь постучали. Не успела она ответить, дверь отворилась. Так делал только отец. Остальные ждали, пока она откроет.

Терапия последних лет изменила его, но и Тереза менялась с возрастом. И не видела в этом ничего удивительного или пугающего. Белки глаз у него стали переливчатыми, как масляная пленка на воде, ногти у кутикулы потемнели, но это только внешнее. Во всем, что было важно для Терезы, отец остался прежним.

— Я не помешал? — по обыкновению спросил он. Наполовину в шутку, потому что она ничем таким не занималась. Но только наполовину. Если бы она однажды ответила «помешал», он бы оставил ее в покое.

Безымянная девочка взвизгнула — Снотвор бросился на нее. Тереза поставила видео на паузу, и жертва с хищником застыли. Ондатра пыхтела, стуча хвостом по кушетке, а отец трепал ее широкое ухо.

— Через два часа у меня совещание, — сказал он. — Хотелось бы, чтобы ты присутствовала.

Терезу уколола досада. Она собиралась, досмотрев передачу, сходить к Тимоти. Если они прознали, что она без разрешения покидает территорию…

— Я что–то сделала не так?

Отец моргнул и тут же рассмеялся. Ондатра пихнула головой его ладонь, требуя внимания. И добилась, чтобы ей снова стали чесать за ухом.

— Нет, ничего подобного. Обсуждается доклад адмирала Вайса относительно планов расширения комплекса Бара Гаон. Предложений от тебя не ожидают, но тебе будет интересно послушать. А потом мы можем это обсудить.

Тереза кивнула. Конечно, можно пойти, если он так хочет, хотя ей это виделось скучным. И странным. Взгляд отца вдруг расфокусировался, как иногда бывало, и он тряхнул головой, словно разгоняя туман. Он опирался на спинку кушетки: не то чтобы сидел, но и не стоял. Пару раз решительно хлопнул Ондатру по голове, показывая, что ласкам конец. Собака вздохнула и уронила голову на подушку.

— Тебя что–то тревожит, — сказал отец.

— Ты все чаще меня зовешь, — объяснила Тереза. — Я что–то не так делаю?

Его ласковый смешок немного успокоил девочку.

— В твои годы я добивался, чтобы меня приняли в Верхний университет, не дожидаясь положенного возраста. Ты похожа на меня. Быстро учишься, а мне не хотелось бы от тебя отставать. Я стал приглашать тебя чаще, потому что ты уже достаточно взрослая, чтобы разбираться в недетских вопросах. И полковник Илич говорит, что ты не отстаешь от программы. Даже обгоняешь ее.

Эти слова отозвались в ней слабой вспышкой гордости, но и смутили тоже.

Отец вздохнул.

— Забота о безопасности людей — трудная работа, — сказал он. — Отчасти потому, что мы столкнулись с очень опасными и неизвестными вещами. Как бы я об этом ни жалел, обратного пути нет. И еще беда в том, что работать приходится с людьми.

— А люди — ужасные, ужасные обезьяны, — подсказала Тереза.

— Так и есть, — ответил отец. — У нас очень узкий кругозор — почти всегда. И у меня в том числе. Я стараюсь исправиться.

В его голосе прозвучала усталость. Тереза подалась вперед, так что Ондатра решила: хозяйка ищет, кого бы приласкать. Она подвинулась, горячо дохнула в лицо Терезе, но та нежно отстранила собаку.

— Значит, расширение комплекса Бара Гаон очень важно?

— Важно все. Все, что мы делаем, — отрезал отец. — И нужно, чтобы неудача в какой–либо части не обрушила весь проект. Это и меня касается. Потому я и зову тебя на совещания так часто.

— Ты о чем? — спросила она.

— Со мной все в порядке, — сказал отец. — Все вообще в порядке. Никаких проблем. Просто… если они появятся, не сейчас, через десятки лет, нужно, чтобы кто–то представлял себе общую картину замысла и мог взять его на себя. А люди доверяют тому, что им знакомо. Смена верховного консула в любом случае будет трудной, но все пройдет легче, если за новым уже будет что–то стоять. Нужна преемственность. Я готовлю тебя на случай, если — боже сохрани — со мной что–то произойдет.

— Разве то, что ты хорошо справлялся, означает, что справлюсь и я? — спросила Тереза. — Это ничем не доказано. Просто глупо.

— Да, — согласился отец. — Подобная ошибка повторялась во всей человеческой истории. Но, зная об этом, мы с тобой можем использовать ее как орудие. Приходи на собрания и совещания. Слушай, наблюдай. Обсуждай потом со мной. Это новая ступень твоего образования. Чтобы, если тебе придется меня сменить, ты стала таким лидером, какой будет нужен.

Чтобы осознать смысл его слов, ей понадобилось несколько секунд. Великие моменты должны бы обставляться более торжественно и эффектно. Важные слова — слова, которые меняют жизнь, — должны отзываться эхом. А тут ничего такого. Они прозвучали как любые другие.

— Ты учишь меня на нового верховного консула?

— На случай, если со мной что–то произойдет, — уточнил Дуарте.

— На случай, — повторила она. — Всего лишь на случай.

— На всякий случай, принцесса, — сказал он.

## Глава 5. Элви

Несколько десятков лет назад за двести тысяч триллионов километров от места, где находилась сейчас Элви, крошечный узел активной протомолекулы в биологической матрице проник на орбиту планеты под названием Илос верхом на корабле «Росинант».

Немыслимый полуразумный интеллект протомолекулы попытался наладить связь с другими узлами давно погибшей империи строителей врат и пробудил при этом механизмы, впавшие в спячку миллионы — или миллиарды — лет назад. В результате древняя фабрика воскресла, роботы начали активное наступление, одна из искусственных лун расплавилась, а взрыв энергостанции чуть не расколол планету пополам.

В общем, погано вышло.

Поэтому, когда команда Элви выпускала катализатор из заключения для немногим более контролируемого поиска чужих артефактов и следов в неразведанных системах, она принимала все меры предосторожности. Они наблюдали в полной готовности загнать катализатор обратно в коробку и ни к чему не приближались.

— «Сокол» на позиции, — сообщил пилот.

Если дела обернутся совсем ужасно, Сагали или сама Элви отдадут единственный устный приказ: «Аварийная эвакуация», — подтвердив его своим именем и цифровым кодом авторизации, — и корабль рванет прочь. С его не по росту огромными двигателями ускорение убьет или покалечит всех, кто не окажется в сделанных по спецпроекту амортизаторах, зато собранные данные не погибнут. Лакония предусматривала много подобных способов предохранения. Элви не любила эту часть своей работы.

— Благодарю вас, лейтенант, — отозвался адмирал Сагали. Он тоже был пристегнут к амортизатору в рубке, что еще раз доказывало, как серьезно все относятся к этой стадии миссии. — Майор Окойе, вы можете продолжать.

— Выводите ее, — приказала по коммуникатору Элви. В таких ситуациях всегда вспоминали, что это «она».

Элви сидела в новейшем лаконском амортизаторе в окружении экранов. Рабочие инструменты можно было убрать в одну секунду, и чуть больше требовалось, чтобы наполнить амортизатор пригодной для дыхания антиперегрузочной жидкостью. Элви принадлежала к немногим, кого считали нужным сохранить живыми. Ей казалось, что работать приходится в брюхе торпеды. И этого она тоже терпеть не могла.

На одном экране камера отслеживала движение катализатора — ее на утыканной датчиками спецкаталке вывозили из хранилища. Связь протомолекулы была двухсторонней. Происходящее с образцом не менее важно, чем происходящее в мертвой системе, которую они пытались активировать.

Каталка с катализатором двигалась на магнитном шасси к отделению в корабельной обшивке, прочь от антирадиационной защиты и остальной высокотехнологичной магии, которой группа Кортасара изолировала образец от других существующих за вратами.

Ничего не менялось.

— Пока никакой реакции, — сказал Травон.

— Да ну, неужели? — не скрывая сарказма, отозвался Фаиз.

Травон предпочел его не услышать.

Связь протомолекулы превышала скорость света, но запускалась она не мгновенно. Местоположение для нее ничего не значило, а вот скорость света — да. Элви подозревала, что вначале происходило некое укладывающееся в пределы световой рукопожатие, при котором два узла договаривались, какой протокол связи использовать. Наполовину догадка, наполовину метафора, но эта гипотеза помогала ей рассуждать.

Ее образец был родом из лабораторных боксов Кортасара. До недавнего времени его не существовало. То, с чем они пытались взаимодействовать, ожидало здесь с тех пор, как две амебы сошлись и задумали человечество. Однако оказавшись в физической близости — например, в одной солнечной системе, — они на лету завязывали какие–то отношения. Это было и жутко, и удивительно. И не похоже на квантовую запутанность, хотя она в этом и замешана.

Изучая протомолекулу и создавшую ее цивилизацию, Элви не раз порадовалась, что она не физик. Биологическое действие протомолекулы оставалось непонятным, но все же обещало когда–нибудь проясниться. Механика захвата живых организмов и перестройки их в своих целях выглядела невероятно сложной, но в чем–то похожей на поведение вирусов и паразитических грибков. Элви еще не знала всех правил, но считала, что могла бы их выяснить, если бы ей дали время и средства.

То, что вытворяла протомолекула с физикой, выглядело уже не изменением и совершенствованием стандартных моделей — она попросту переворачивала доску и разбрасывала по полу все фигуры. Элви подозревала, что постоянные легкомысленные шуточки Джен Лавли помогают ей не сойти с ума, глядя, как день ото дня разлетается вдребезги ее понимание реальности.

— Есть реакция, — сказал Травон.

— Да, — согласилась Джен. — На объекте что–то происходит.

— Какая в этот раз была задержка? — поинтересовалась Элви.

— Восемнадцать минут.

Они находились в девяти световых минутах от структуры, так что идея с рукопожатием на околосветовой скорости правдоподобно подтверждалась. Стоило бы записать эту гипотезу и сдать в отдел наноинформатики.

Экраны Элви взбесились, их захлестнули данные с пакета датчиков образца. Анализировать их в реальном времени было невозможно, так что Элви просто пропустила мимо первую волну чисел и графиков. Потом будет время поразмыслить, что бы все это значило.

— Пока вроде бы стабильно, — сказал Травон.

— Всегда приятно, когда не взрывается сразу, — отозвалась Элви, но никого не сумела рассмешить.

— Знаете, почему этот алмаз зеленый? — подала голос Джен, ни к кому в особенности не обращаясь. — Я разобралась.

— Радиация, — сказал Фаиз. Он–то, конечно, знал. Он тоже был тогда на Илосе, в должности геолога. Сеть врат, обеспечившая Элви тринадцатью сотнями биосфер для изучения, дала Фаизу в десять раз больше геологических структур. Попадались и такие экзотические, как огромная глыба кристаллического углерода довольно приятного оттенка. — Алмаз, образующийся в присутствии радиации, приобретает зеленый цвет. Иногда такие принимали за изумруды. Но это совсем разные минералы. Изумруд — это берилл, а не углерод.

— Сорвал мне звездный выход, приятель, — буркнула Джен. — Но, бьюсь об заклад, когда объект формировался, звезда была гораздо активнее. Исходя из скорости звездного распада, лет ему миллиардов пять. Эта штука висит здесь треть срока, понимаешь ли, существования вселенной.

— Тогда, получается, это старейший из найденных нами артефактов, — заинтересовался вдруг Травон. — Может быть, что–то от начала их цивилизации.

— Весьма любопытно, — заметил Сагали, выдавая нетерпение лишь резкостью тона. — Как оно действует?

«Как его действие поможет нам в борьбе против вурдалаков из–за пределов времени и пространства?» — вот что его интересовало. Бездонный бюджет экспедиции, сливки научного сообщества в команде, шедевр кораблестроительной техники — все это ради единственного вопроса, который заботил верховного консула и его научный директорат. «Как нам остановить то, что пожирает проходящие сквозь врата корабли?»

— Не знаю, — сказала Элви. — Дайте посмотреть.

* * *

После восемнадцати часов сбора информации Элви ушла к себе в каюту. Она быстро уяснила, что военная дисциплина лаконцев не требует от людей работать без передышки. Дуарте добивался от каждого максимальной эффективности. Это подразумевало, что треть суток большинству приходится тратить на сон. Когда Элви выбралась из амортизатора, заявив, что ей, прежде чем приступать к анализу, надо отдохнуть, Сагали и глазом не моргнул.

Этот фокус она применяла, чтобы купить себе свободное время. Элви со студенческих лет научилась работать сутками напролет. С таблетками кофеина и горячим чаем могла при нужде продержаться и сорок восемь часов. Отказ от сна давал ей восемь–девять часов, когда Сагали не донимал ее вопросами о результатах и расписании.

Но, чтобы фокус работал, все должны были притворяться, будто она в это время спит, поэтому ворвавшийся к ней Фаиз предвещал что–то крупное.

— Оно сделало копию.

Элви не успела спросить, что сделало копию и копию чего, а он уже всплыл над обеденным столом посреди каюты и шмякнул на него терминал. Электромагнит под столешницей не дал терминалу улететь, зато Фаиза отдача легонько развернула к стене. Он был землянином по рождению и воспитанию, а те, сколько бы ни прожили в пространстве, не избавятся от инстинктивного расчета на гравитацию. Отплывая, Фаиз рявкнул столу:

— Покажи ей! Покажи… эту штуку. Открыть последний файл с волюметрией.

Над столом всплыла голографическая схема чего–то похожего на человеческий мозг. Он искрил вспышками синаптических связей, возможно, отображая функциональную МРТ или БИК-спектроскопию. Элви достаточно часто видела этот мозг, чтобы узнать — он принадлежал образцу. Бывшей женщине. Фаиз, долетев до переборки, толкнулся ногой и присоединился к Элви у стола.

— Сильная активность, — заметила Элви. — Но извлечение из бокса могло вызвать у нее стресс или психологический дискомфорт. Не так уж необычно.

— Здесь она — еще она, — покачал головой Фаиз, меняя картинку терминала. — А теперь посмотри сюда.

Возникло второе изображение. Элви в секунду разобралась, что видит копию мозговой активности катализатора, однако при полном отсутствии самого мозга.

— Не понимаю. Что это на втором?

— Это, — ухмыльнулся Фаиз, — исходит от объекта.

— Что, он целиком отражает ее мозговую активность?

— Нет, локально.

Фаиз поиграл с настройками. Второе изображение отступило, дав место объекту целиком. На нем проступало крошечное белое пятнышко.

— Эта точечка, конечно, не в масштабе. На таком расстоянии так выглядела бы Гренландия. Но примерно там лоцируется изображение.

Он еще постучал по терминалу, и изображение сменилось длинной цепочкой данных с сенсоров.

— Джен зафиксировала электромагнитные флуктуации на поверхности объекта. В сравнении, конечно, крошечные, но ведь объект абсолютно инертен, а на этом кораблике самые чувствительные датчики, какие можно купить за деньги галактического тирана.

— Ясно, — сказал Элви. — И как она считает, что это?

— Поначалу смотрелось просто как игра фотонов, пока Джен не свела их вот в эту схему. Никто не понял, что мы видим, пока Травон не сказал: «О, похоже на фМРТ». Я вывел мониторинг катализатора, и — ба–бах! — вот оно.

Элви была не против невесомости, но чего ей сейчас недоставало — это возможности рухнуть в кресло. От всплеска адреналина звенели пальцы на руках и немели ноги.

— Так они отображают друг друга?

— Как в зеркало глядятся.

— О-о, — протянула она и добавила: — Ясно. Неслабо.

— Дальше — больше, — сказал Фаиз. — Теперь, мы по всей поверхности объекта наблюдаем точки горячего излучения. — Он дал приближение, и поверх картинки выплеснулась новая волна числовых данных. — Вот такие.

Он вопросительно смотрел на нее. Ждал, уловит ли связь. Элви казалась себе не такой уж усталой, но озарение, которого ждал от нее Фаиз, не приходило.

— Сдаюсь.

— Мы тоже не в первую минуту сообразили, — сказал Фаиз. И вывел третье изображение. Элви узнала кольцо-врата. — Такое же излучение выплескивается из врат при переходе.

Числа еще не выплыли на экран, а Элви уже поняла:

— Коррелирует с катализатором!

— Да. Мозг катализатора, алмазная копия и распределенные источники радиации, подобной излучению врат. Три явления одного порядка, — подтвердил Фаиз.

Элви вернула изображение огромного зеленого бриллианта, установила так, чтобы видеть его целиком. Крошечные светящиеся звездочки загорались на нем и исчезали: компьютер отмечал пики излучения.

— Эта штука заполнена… вратами? Они что, встроены в материю самого объекта?

— У нас есть одна гипотеза, — сказал Фаиз. Так он ухмылялся, когда она впервые согласилась с ним переспать. Дурачок, но ей нравилось, что именно для него счастье. Понимание вещей. Она.

— Рано еще строить гипотезы, — сказала Элви.

— Знаю, но одна у нас все–таки есть. «У нас» — это у Травона, но мы все в одной лодке. Эта штука вступает в контакт с зараженным протомолекулой разумом, копирует его сознание, после чего по всему объекту появляются энергетические подписи врат. Травон заговорил о способах надежного хранения информации. Снимаешь копию на материальный носитель, кодируешь и распыляешь его. Помещаешь в отдельные места хранения, снабдив ярлыками и встроенными кодами, которые позволяют при утере части системы восстановить ее из распыленных фрагментов.

Элви, заметно лучше Фаиза разбиравшаяся в компьютерной грамоте, опешила.

— То есть совсем как?..

— Вот и Джен так говорит. Алмаз — это сверхплотная и невероятно регулярная упаковка атомов углерода. Если найти способ менять часть, не повреждая всей структуры, получается великолепный материал для хранения информации.

Элви помолчала, перебирая в уме следствия из этой гипотезы.

— Чем–то похоже на маленькие–маленькие червоточины, — сказала она.

— Правда? Насколько нам известно, строители протомолекулы представляли собой ульевое сознание. Или единый мозг. Как ни называй. Мгновенная непространственная связь узлов и сущностей во всех уголках галактики. Но дерьмо случалось даже у них. Астероид врежется в планету, или землетрясение, извержение вулкана — мало ли что? Все, сохранявшееся только в одном узле, пропадает навсегда, если уничтожен этот узел. Что, если мы видим перед собой резервный диск целой цивилизации? Все их знания, упакованные в углеродную решетку размером с Юпитер?

— Это, — объявила Элви, — охрененно гигантский логический скачок.

— Да, — кивнул он, все так же ухмыляясь до ушей. — Совершенно безосновательный. Чистая догадка. Чтобы ее подтвердить, нужен труд поколений ученых, и еще поколения уйдут на то, чтобы расколоть код и вытащить данные, если они существуют. Но, Элс, — продолжил он, задыхаясь от волнения, — что, если?

* * *

Адмирал Сагали плавал у своего стола, просматривая штурманские карты на большом настенном дисплее. Элви видела курс, проложенный от текущего местоположения через врата Калмы к перевалочному узлу, а от него через врата Текомы к следующему в их галактическом турне мертвому миру.

— Готов услышать, что эта система — важнейшее научное открытие всех времен, — не оборачиваясь, заговорил Сагали, когда Элви вплыла в его кабинет.

— Вполне может… — начала Элви.

— И большой хрустальный цветок в системе Нараки был важнейшим открытием.

— Это поразительный артефакт, — согласилась Элви, — но в сравнении…

— А до того — тройная звезда Харона и планета с дождями стеклянных осколков.

— Там было круто. Признайте сами, великолепное зрелище.

Он обернулся, целиком переключившись на нее.

— Я готов услышать — в который раз, — что артефакты этой системы критически важны для будущих исследований, — устало и даже разочарованно сказал он. — Точно как большой хрустальный цветок.

Элви подготовила для него доклад, и с каждым словом гипотеза Фаиза представлялась ей все более и более правдоподобной. Сагали слушал, прикрыв глаза. Когда она дошла до предположения, что под алмазной скорлупой может скрываться вся накопленная строителями врат информация, у него дернулся мускул на щеке, но ничем больше он не выдал удивления.

— Любопытно. Прошу вас записать эту гипотезу и включить в пакет данных, которые мы при переходе отошлем на Лаконию. Извините, что свалил это в одну кучу с цветочками и стеклянными дождями. В самом деле, впечатляет.

В его ворчливом извинении крылась капелька яда, но Элви предпочла не обратить внимания.

— Сэр, — сказала она. — Мет! Возможно, это именно то, ради чего верховный консул организовал поиск. Вполне возможно.

— Нет, — ответил Сагали, но она не отступала.

— Я настоятельно советую связаться с адмиралтейством и запросить дополнительное время. Ожидая прибытия нового персонала и кораблей, мы успеем провести еще тысячи анализов. А если уйдем сейчас, ничего не выиграем.

— Вы полагаете, что, если я дам вам время, вы сумеете извлечь эти данные?

Элви очень хотелось солгать, лишь бы получить шанс задержаться еще немного, еще хоть что–то узнать, но…

— Нет, так я сказать не могу. На самом деле, это почти наверняка труд на десятилетия, если не на века. Если задача вообще разрешима. Но сейчас мы ближе всего к цели. На Текоме ничего более важного не будет. Это я, пожалуй, могу гарантировать.

— Тогда будем держаться графика и проверим, правы ли вы, — проговорил, уже отвернувшись, Сагали. — Закрепляйтесь. Через восемьдесят минут начинаем разгон к Текоме.

Через семьдесят восемь минут Элви лежала в амортизаторе, ожидая потопа.

В космических перелетах всегда — с самого начала — была проблема: человеческие тела слишком хрупки. Однако человечество гордо противостояло положенным природой пределам еще до Лаконии. Теперь же они преодолевались прыжками и скачками. Для «Сокола» время перелета из системы в систему свелось, если сравнивать с обычными исследовательскими и грузовыми судами гражданского флота, почти к нулю. Недельный путь они проходили за считаные дни. «Сокол» заставил бы попотеть в гонке даже бо́льшую часть военных кораблей Дуарте. Но за такую скорость приходилось платить амортизаторами полного погружения. Дьявольское устройство заливало человеческое тело поглощающим толчки гелем, а легкие наполняло кислородсодержащей жидкостью, препятствуя их схлопыванию под давлением. На целые дни.

— Не понимаю, чего он хочет, — сказала она.

— Он — человек сложный, — ответил из соседнего амортизатора Фаиз.

— Он словно не желает, чтобы мы нашли что–то интересное. Мрачнеет с каждой новой находкой.

— Ты приняла, что положено, перед ускорением?

— Да, — ответила она, хотя точно не помнила. Можно было обойтись и без медикаментов. — Сдается мне, у него своя программа, о которой нам не сообщали.

— У него почти наверняка своя программа, о которой нам не сообщали, — ответил Фаиз. — И неудивительно, Элс.

— Но важнее этого ничего и быть не может, — возразила она. — Ну вот что может быть важнее?

— Для него? Не знаю. Может, он просто не любит учиться. Детская травма от уроков естествознания. Десять секунд. Я люблю тебя, Элс.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Помнится, раньше «сок» вгоняли иглой, а не заставляли им дышать. Тогда мне это не нравилось.

— Цена прогресса.

Не успела она придумать остроумного ответа, как влившаяся в легкие жидкость заставила ее замолчать.

## Глава 6. Алекс

«Предштормовой» был подлинным шедевром лаконского кораблестроения. Первый из испытанных в полевых условиях кораблей своего класса, он задумывался как прототип целого флота быстроходных атакующих истребителей, способных патрулировать многочисленные системы сети врат и распространять власть Лаконии во все уголки империи. Килевая рельсовая пушка могла выбрасывать болванки весом три с половиной килограмма каждые пять секунд, разгоняя их до скорости, позволявшей пробить насквозь небольшую луну. Две торпедные батареи с четырьмя рельсами на каждую и скоростной системой перезарядки за семьдесят секунд после залпа своих восьми смертоносных рыбок были готовы к следующему. Со всех сторон корабль защищали двенадцать скорострельных орудий точечной обороны, расположенные так, что каждый сектор пространства простреливался по меньшей мере четырьмя из них. Второй пилот Алекса, Каспар, раз за разом повторял одну остроту: «Тысяча тонн неприятностей, уложенные в пятикилограммовый пакет».

Все это, спрятанное в огромном грузовом трюме «Маятника», оказывалось совершенно беззащитным.

У Алекса, сидящего на месте пилота, зудело под волосами от сознания, что, если кто–то узнает о них до стартового сигнала и откроет стрельбу, они даже на радаре этого не увидят. «Маятник» передавал им изображение со своих объективов, так что полностью они не ослепли, но «Маятник» был неповоротливый, тяжеловесный грузовик. Его система предупреждения служила в первую очередь для того, чтобы не влететь в какой–нибудь булыжник на дороге. Радар с низким разрешением и зернистые изображения с телескопов не очень–то успокаивали нервы.

— Так вы давненько с боссом, а? — спросил Каспар.

Он занимал второе пилотское кресло, позади и справа от места Алекса. Каспар Асау был маленький тощий пацан с вытатуированным на плече бегущим гепардом и слабым намеком на козлиную бородку. С виду он еще не дорос до этой работы, но пилотом оказался чертовски хорошим. Четко выполнял команды и был совершенно очаровательным в компании. Алекс быстро выяснил, что между ними нет ничего общего, кроме любви к полетам, так что, не считая небрежного обмена приветствиями, поговорить им случалось, только сидя за панелью управления «Предштормового».

Алекс ничего не имел против мальчика. Он помнил себя молодым пилотом — так же пытался скрыть нервозность, заводя болтовню со старшими офицерами.

— Да, мы со стрелком чертовски давно знакомы.

— Вот забавно. Она здесь капитан, а вы все зовете ее стрелком. Она в каком была звании? В смысле раньше, на Марсе.

— В каком–то была, — ответил Алекс. — Для меня она всегда будет стрелком.

Каспар за разговором прогонял предполетную рутину, тихонько постукивая пальцами по экранам. По монитору Алекса бежал отчет о работе систем — каждая отзывалась зеленым светом, после чего Каспар переходил к следующей, а окончательное добро давал Алекс. Второй пилот был внимателен и компетентен. Он серьезно относился к работе. И потому Алекс иногда мечтал добавить малышу лет тридцать — тогда можно было бы подружиться.

— Она не намекала, что за задание? — спросил Каспар, сбрасывая на экран Алексу инвентарный список боезапаса для повторной проверки.

— Двести болванок для рельсовой, восемьдесят рыбок для торпедных, все НДС светятся зеленым, полный запас… — Алекс вел пальцем по списку на экране. — Нет, она действует по старинке. Рот на замке, чтобы народ усердней потел на учениях.

— Подтверждаю, двести для рельсовой, восемьдесят торпед, полный боезапас ОТО, зеленый по всей панели, — отчитался Каспар. — Все так, но, я подумал, раз вы друзья, она могла вам кое–что шепнуть.

— Нет, не шептала. А я и спрашивать не стал бы. Мы знаем все, что нам необходимо знать, и с меня хватит. — Закончив проверку, Алекс развернул свое кресло к Каспару. — Нервничать — это нормально.

Каспар кивнул. Похоже, он нисколько не стеснялся обсуждения своих страхов. И стал от этого еще немножко симпатичнее. Хороший паренек. Алекс надеялся, что он выживет в этом деле с Лаконией, хотя у всех у них шансов было немного.

— У меня на Палладе был парень. То есть не то чтобы мой. Мы всерьез не встречались, ничего такого. Просто, когда забрасывали груз на станцию, я всегда его находил. Бен Ю. Он мне нравился.

В уголок глаза у него наплыла слезинка, но скатиться на щеку при четвертной тяге «Маятника» ей было не суждено.

— Он не успел эвакуироваться?

— Не успел. — Каспар вытер глаза. — Рассказывали, «Буря» так быстро превратила станцию в осколки, что никто и не узнал об атаке. Наверное, если уж умирать, то это не худший способ.

— Сочувствую, — произнес Алекс. У каждого на «Предштормовом» были свои причины ненавидеть лаконцев. У каждого своя история. И нечего им сказать, кроме как «сочувствую». Довольно неуклюжий ответ.

— Если дело обернется круто, — сказал Каспар, снова отвернувшись к экранам, чтобы повторить проверку, — ты имей в виду. За меня не беспокойся. Если эта здоровенная сволочь, «Буря», двинет на нас, у меня одна мысль будет: как пробить в ней дыру.

— Знаю, дружище, — сказал Алекс и, прежде чем отвернуться, потрепал паренька по колену. — Не сомневаюсь.

— Камал? — прозвучал голос Бобби в том ухе, куда был вставлен шарик интеркома. Бобби звала его Камалом, только когда он был в кабине и не один. Это означало — пора.

— Камал на летной палубе, кэп, — отозвался Алекс, выпрямляясь в кресле–амортизаторе. По шипению шарниров за спиной он понял, что Каспар тоже подтянулся. На «Предштормовом» даже амортизаторы чем–то напоминали змей.

— Прошу отчитаться о готовности–неготовности, — говорила Бобби. — «Маятник» может нас выпустить, ждем только вас.

— На летной палубе зеленый свет, готовность по вашему приказу.

— Потрясающе, — заключила Бобби. — Ладно, ребятки, готовность доложена, говорит рубка. Слушайте хорошенько, повторять будет некогда.

* * *

Алекс терпеть не мог полета по баллистической. Без тяги ему оставались только возможности маневровых. А без активных сенсоров он чувствовал себя одноглазым.

Для такого большого корабля «Предштормовой» давал слабое радарное эхо. Какие–то составляющие обшивки поглощали сигнал или отражали его под углом к излучателю. Кроме того, он способен был по нескольку часов копить излишки тепла в прокладках и выпускать в поры своей шкуры водород, охлаждающий корпус почти до нулевой температуры. Если специально не искать, он выглядел лишь чуть–чуть теплее окружающего пространства, а на радаре давал эхо–сигнал как от спальной койки. Алекс еще помнил, как снабженный такими же устройствами истребитель прикончил его старый корабль — «Кентербери». Как было страшно, когда торпедоносец вдруг возник из темноты и дал залп. Теперь это, как видно, обычное дело. А все же Алекс мог себе представить, что будут ощущать их потенциальные жертвы.

— Одна минута, — доложил Каспар.

На сочувствие не оставалось времени.

— Подтверждаю, одна минута, — повторил Алекс и переключился на канал Бобби. — Кэп, шестьдесят секунд до старта. Ваши готовы?

— Ребятки пристегнулись, готовы прокатиться с горки, — ответила она.

— Принял, — сказал Алекс и стал смотреть, как сбегают к нулю цифры на экранном секундомере. «Три… два… один… старт».

— Старт, — произнес Каспар, и «Предштормовой» ожил. Включились экраны активных сенсоров и телескопическое изображение цели: жирного грузовика Союза перевозчиков под конвоем двух лаконских фрегатов. За грузовиком громоздилась туша Юпитера.

Вот этим, как сообщила перед самым заданием Бобби, и объяснялась вся предварительная секретность. Удача или неудача их атаки зависела от агентов сопротивления в команде грузовика: они должны передавать сведения о курсе корабля и времени его входа в систему Сол — все это в обход навязанного им лаконского комиссара. Для успеха атаки ее необходимо произвести, пока Юпитер заслоняет их от Земли и корабля класса «Магнетар» на ее орбите.

В подготовке было задействовано много участников, и каждая составляющая могла вдруг отказать, к тому же сама атака непременно выдала бы присутствие в Союзе шпионов. А вот если атака сорвется, «Предштормовой» просто залезет на свою койку в «Маятнике» и улетит на нем незаметно для команды транспорта и не выдав шпионов на грузовике.

Выигрыш стоил риска. Корабль шел прямиком с Лаконии и нес особый груз, связанный с каким–то секретным лаконским проектом, и запасные части для «Бури». Заговорщики надеялись добыть и те странные топливные элементы для лаконских кораблей — они больше нигде не производились, а запас на «Предштормовом» угрожающе близился к концу, как и боеприпасы для бортового оружия «Предштормового» и для силовой брони, которую носили боевики Бобби. Захват этого грузовика означал для подполья лучшее оружие и оперативные возможности — вероятно, на годы вперед.

И — главное — комиссар. Взять его живым — огромный выигрыш для разведки. Если только Алекс справится с фрегатами конвоя и сумеет высадить десантников Бобби на грузовик.

— Они нас видят, — сообщил Каспар.

Этого следовало ожидать. Задействовав активный радар, «Предштормовой» осветился, как новогодняя елка.

— Включаю глушение, — сказал Алекс.

«Предштормовой» залил маленькую флотилию помехами, отрезав корабли друг от друга и от помощи со стороны. Три судна не меняли курса, решив, видимо, как можно скорее уходить за Юпитер. Наилучшая для них стратегия, Алекс на их месте поступил бы так же.

Поэтому был готов.

— Кэп, я вас выбрасываю. Не забудьте вернуться, — сказал Алекс и нажал кнопку, которая выстреливала скоростную штурмовую капсулу с боевиками в сторону грузовика.

Бобби со своей абордажной командой на манер пиратов набросились на вражеское судно. Пока капсула разгонялась к кораблю Союза перевозчиков, Алекс дал два точно нацеленных выстрела из рельсовой: снаряды прошли по сторонам капсулы и пробили дюзовый конус грузовика. Разделяющие корабли тысячи километров болванки преодолели за считаные секунды: дюзы двигателя погасли.

— Теперь будь готов, они сейчас займутся нами, — предупредил Алекс Каспара, и, словно подслушав его слова, «Предштормовой» гневно взревел, сообщая, что взят на прицел.

— ОТО заряжены, — сообщил Каспар. Алекс удивился спокойствию его тона. Перед боем малыш мог грустить или бояться, но в деле он становился почти машиной. — Готов к встрече. Торпедные установки один и четыре на взводе.

— Подпустим поближе, сократим им возможности маневра, — сказал Алекс.

Два фрегата были немаленькой угрозой, но «Предштормовой» значительно превосходил их тоннажем и вооружением, так что Алекс без особых опасений решил влететь прямо им в пасть, выбить клыки и разом закончить схватку.

— Подтверждаю; один и четыре заряжены и готовы к работе.

Ускорение втиснуло Алекса в спинку кресла: он сокращал разрыв. Капсула Бобби долетела до искалеченного грузовика и выбрасывала захваты, чтобы сцепить корабли. Переговариваться между собой фрегаты не могли, но у экипажей наверняка имелась заготовка на такой случай, потому что они разошлись в противоположные стороны от грузовика с четкостью координированного маневра.

— Хотят зажать с двух сторон, — заметил Алекс. Но Каспар уже был к этому готов. Он задействовал половину своих ОТО на один фрегат, а другую — на второй. Бортовая защита «Предштормового» не пасовала даже при одновременной атаке с флангов.

Капсула Бобби вдруг осветилась мощным тормозящим импульсом. Алекс искалечил двигатель грузовика, но корабль продолжал движение на той же скорости, что и в последний момент разгона. Капсула была запрограммирована противодействовать его полету с вектором, который не позволит грузовику выдвинуться из–за прикрывающего его Юпитера. Работали не только двигатели абордажной капсулы, но и уцелевшие тормозные большого корабля.

— Мы на борту, — сообщила Бобби: тембр ее голоса сместился до механического визга, прорываясь сквозь помехи их собственных глушилок.

— Наблюдаю быстродвижущиеся объекты, — сказал Каспар.

Алекс увидел тревожный сигнал на табло угроз. Два фрегата разрядили свои торпедные установки. Алекс игнорировал торпеды, ожидая, что, едва они войдут в зону досягаемости ОТО, «Предштормовой» порвет их в клочья.

— Начнем–ка мы отстреливаться, — сказал он, и почти тотчас «Предштормовой» содрогнулся, словно от наслаждения, выпустив четыре торпеды.

Не успели летящие навстречу друг другу снаряды разойтись, как две приближающиеся торпеды вильнули, заложив пологие виражи.

— Занимайся теми двумя, что идут к нам, — велел Алекс Каспару и забыл о них. Две другие по широкой дуге направлялись теперь к грузовику. И оба фрегата тоже развернулись и жестко разгонялись, возвращаясь к прежнему подопечному.

Отогнать или расстрелять «Предштормовой» они не сумели. Запасной план, вероятно, предусматривал взрыв грузовика. Жестоко, но ожидаемо. Алекс дал газ, спеша к быстро тормозившемуся кораблю, который теперь предстояло не атаковать, а защищать. Сейчас все сосредоточилось вокруг той точки пространства, где находился подбитый грузовик. «Предштормовой», восемь завершающих маневров разворота торпед, два спешащих назад фрегата… На табло угроз грузовик походил на черную дыру, засасывающую большие и малые тела в свое поле тяготения, за горизонт событий. Это было по–своему красиво.

А потом все принялись стрелять.

ОТО Каспара разом сняли четыре лаконские торпеды, и одновременно две выпущенные «Предштормовым» ударили в один из фрегатов, плазменными боеголовками превратив его носовую часть в раскаленный слиток металла. Второй фрегат, отступая боком, расстрелял угрожавшие ему торпеды на подходе, после чего завершил разворот и дал по грузовику с причаленной к нему капсулой Бобби залп из всех бортовых ОТО. Из дыр в грузовике вылетели облачка атмосферы — в красноватом свете Юпитера они окрасились розовым, будто кровью. А может, к ним примешалась и настоящая кровь. При таком количестве попаданий трудно поверить, что на борту никого не зацепило.

— Прихлопни его, — приказал Алекс.

— Я займусь ублюдком, — одновременно проговорил Каспар.

Фрегат погасил вращение мощным выбросом маневровых двигателей и включил главный. Он всего лишь затормозился, но с «Предштормового» казалось, будто враг ринулся навстречу. Корабли расходились на высокой скорости, сверкая всеми ОТО.

Маленький в сравнении с «Предштормовым» фрегат, пораженный полудюжиной пушек, превратился в облачко пара. Но перед смертью он успел дать залп, ударивший «Предштормовому» в борт.

Корабль разом огласился какофонией тревожных сигналов, сирен, предупреждений с панели управления.

— Ущерб! — выкрикнул Алекс, перекрывая шум.

Звуки понемногу затихали, доказывая, что по меньшей мере летная палуба теряет атмосферу. Он выхватил из-под амортизатора шлем, прищелкнул его. Отметил, что Каспар проделал то же самое.

— Ущерб! — снова рявкнул он, но услышал из динамиков только шум помех. С досадой врезав кулаком по шлему, он развернулся.

Каспар указывал на свои уши и рот — сигналил, что и у него рация скафандра не работает.

Алекс пролистал отчет об ущербе, высветившийся на экране, и нашел виновника. Снаряд ОТО прошел сквозь узел компьютера, отвечавший за всю корабельную связь, а резерв почему–то не подключился. Может, тоже сдох. На инженерной панели светилось множество красных огоньков.

Ну, пробоины в корпусе «Предштормовой», по своему обыкновению, залечит. А ремонтная бригада уже подключает остальные системы. В том, что выживет «Предштормовой», Алекс не сомневался.

А вот грузовик с Бобби и ее ударной группой кувыркался в пространстве, неуправляемый и лишенный атмосферы, и без радиосвязи не узнать, остался ли там кто живой.

## Глава 7. Бобби

— Кэп, я вас выбрасываю. Не забудьте вернуться, — сказал Алекс.

Штурмовая капсула вздрогнула, отделившись от большого корабля. Двигатель включился с короткой задержкой, и Бобби отбросило на спинку амортизатора — теперь ей ничего не оставалось, кроме как наблюдать за бушевавшим вокруг сражением.

Капсула «Предштормового» была немножко сложнее марсианских, на которых тренировалась в свое время Бобби, но и такая мало что умела. По сути, она представляла собой маленький десантный транспорт с двигателем на одном конце и шлюзом, способным пробивать дыры во вражеских кораблях, — на другом. Изнутри капсула выглядела как тесная металлическая коробка, набитая амортизаторами. «Летающий гроб», — говорили десантники, повторяя шутку многовековой давности, сочиненную солдатами, катившими в бой на колесных броневиках. Если умрешь прежде, чем вступишь в бой, такой гроб обеспечит тебе вечный покой.

Люди всегда считали, что тяжелее всего дается ожидание боя. Бобби, когда была помоложе, и сама так говорила. Если боя не избежать, хоть не тяните на фиг. А когда сражение завяжется, все происходит слишком быстро, чтобы переживать. Страх идет от инстинктов, а не от рассудка. И в бою она почему–то чувствовала себя лучше.

С возрастом пришло другое. Бобби стала наслаждаться тихой минутой перед боем. Это подарок. Очень немногим, идущим навстречу смерти, известно, что их ждет, и совсем уж немногим выпадает время, чтобы поразмыслить о жизни. Что важного успели сделать? Будет ли их смерть хорошей смертью?

Отец Бобби стал легендой марсианского десанта еще до ее рождения. После прибавления в семействе он ушел с передовой и стал еще более легендарным сержантом–инструктором. Целые поколения постигали, что такое марсианский десант, на базе «Геката» под руководством старшего сержанта Драпера. Человек–гора с высеченным из кремня лицом всегда казался непобедимым. Несокрушимым явлением природы, воплощением горы Олимп, которой вздумалось ожить и погулять среди людей.

Перед смертью он высох, съежился. Лежа во власти трубок и мониторов, лишь оттягивавших неизбежное, он взял ее за руку и сказал:

— Я готов. В первый раз, что ли?

Тогда она его не поняла, а теперь думала, что он говорил о таких минутах, какая выпала ей сейчас. В идущем в бой транспорте она пересматривала свою жизнь, возможно, подходящую к концу. «Кто я такая? Добилась ли чего–то? Оставляю ли мир лучшим, чем он был до меня? Если я не вернусь — о чем жалеть? И чем гордиться?»

Такие вещи понимают только солдаты. Только те, кто выбирает бег навстречу огню вместо того, чтобы удирать от него. И потому эти минуты были для нее святы. «До этого места и ни шагу дальше», — шепнула она. Вечное обращение ко всем тиранам, деспотам, наглецам. «До этого места и ни шагу дальше. Если мне суждено что–то оставить после себя, — думала она, — надеюсь, останется вот это».

— Что такое, босс? — спросила Джилли. Ее правая рука занимала амортизатор прямо напротив.

— Это я сама с собой, — ответила Бобби, И тихонько запела: — «Что ты ни делай, я лучше тебя. Я в каждом деле лучше тебя».

— Впервые слышу, — заметила Джилли и стала подпевать, на лету подхватывая мотив. — Новая песенка? Похожа на астерские.

— Понятия не имею, — рассмеялась Бобби. — Это моя мать пела. Братья были старше меня, а я терпеть не могла им ни в чем уступать. Если разревусь, когда они выигрывали, мама мне это и напевала. Что застряло в голове с детства, то уж не вытряхнешь.

— Мне нравится, — сказала Джиллиан и, прикрыв глаза, тихонько забубнила себе под нос. Как будто молилась. Бобби знала: она не молится. Она повторяет в уме план, снова и снова. «В двух метрах за обшивкой первая развилка. Поворот налево. Двенадцать метров до технического люка. Взломать и очистить. Три метра вправо до основной панели». Это тоже была молитва — солдатская.

«Я люблю. Есть люди, которые любили меня. Я билась за то, во что верила, я защищала, кого могла защитить, и не отступала перед наползающей тьмой».

Не так плохо.

Капсула коротко взвизгнула, предупреждая о возможном столкновении. Пара снарядов из рельсовой «Предштормового» прошли впритирку — если высунуть руку, можно было поймать их в бейсбольную перчатку.

— Приготовиться к жесткой стыковке, — сержантским голосом приказала Бобби. В полную силу, но не срываясь на крик. Теперь ее обязанностью было выглядеть несокрушимым явлением природы. Горой Олимп, ожившей, чтобы прогуляться по полю боя. Сейчас она богиня войны. После останется ссохшийся полутруп. Возможно. Если не повезет.

Рядом пристегивались и надували амортизаторы бойцы ее ударной группы — шесть человек, собранных с бору по сосенке. Все в лаконской броне, только перекрашенной из голубой в черную. Сливки с помоев, сказал бы ее отец. Джиллиан с Фригольда, остальные — астеры.

Астеры были из АВП старой школы, поседевшие ветераны нескончаемой партизанской войны с внутренними планетами — пока приход Лаконии не лишил эту войну смысла. Старики и старухи, поднаторевшие в борьбе. Все ее войско на «Предштормовом» насчитывало сорок человек, и в нем были представители чуть ли не всех прежних партий. Но для стремительного абордажа с отходом не найдешь бойцов лучше астеров.

— Боевой режим, — сказала Бобби, и ее броня пробудилась к жизни, нетерпеливо загудела, мечтая о бое. Внутренняя диагностика высветила ей список боезапаса, затем стянула его в один уголок экрана. Возникла и уехала в другой угол схема внутреннего устройства грузовика. Список из шести имен и зеленые точки рядом с ними указывали, что все живы и невредимы. Он развернулся на левом краю и задержался там. Для нее всегда было важно вернуть всех с зелеными точками, без черных, — пусть это и не главная задача миссии.

Посреди экрана замигала надпись: «Разрешение на огонь без команды».

— Огонь без команды, группа альфа. Капитан Драпер, — произнесла она.

В шлемофоне звучали отдаленные щелчки: шесть боевых скафандров активировали оружие. Этой команды во времена сержантской службы в марсианском десанте ей отдавать не приходилось. Корпус, вручая людям оружие, исходил из того, что бойцы применят его правильно, как их учили. Лаконцам чаще требовался приказ сверху. Уинстон Дуарте основал Лаконию, предав и ограбив Марс. Не удивительно, что в структуру его государства было заложено недоверие к подчиненным.

Экран высветил ей новую схему. Взаимное расположение штурмовой капсулы и грузовика. Расстояние быстро сокращалось.

— Готовсь, — рявкнула Бобби. — На счет пять!

Капсула задрожала, выбрасывая захваты, и они тут же вцепились в грузовик. Ее мотнуло вбок, а потом два корабля столкнулись. Удар о тяжелый грузовик вышел основательный, но его смягчила внутренняя гелевая прокладка скафандра и надувшаяся обивка амортизатора, так что Бобби ощутила только давление на грудь, да и оно сразу исчезло, когда капсула, погасив ускорение, перешла в свободный полет. Хороший знак. Стало быть, Алекс не промахнулся, и грузовик дрейфует без двигателя.

— Приготовиться к ускорению, — сказала Бобби, и последнее слово едва не потерялось в реве тяжелых тормозных двигателей капсулы, не позволявших грузовику высунуться из–за Юпитера. Амортизатор автоматически развернул ее лицом по направлению движения. И снова перегрузка сдавила грудь.

Когда разгон пошел на убыль, Бобби крикнула: «Пошли, пошли, пошли!» — хотя в том и не было необходимости. Ее стрелки к тому времени, как отвалилась перегрузка второго маневра, были уже на ногах. Джиллиан, ударив по панели у шлюза, выбросила стыковочный рукав. Он установил герметичное соединение с грузовиком — от толчка еще раз вздрогнула палуба. Две секунды, и направленные заряды внутри рукава пробили дыру в двойной обшивке грузовика Союза перевозчиков. И сразу отодвинулась дверь шлюза.

Джиллиан оказалась в нем первой, нырнула в еще светящуюся красным пробоину. От переборки первого коридора оттолкнулась влево, к машинной палубе. Эрнандес и Орм не отставали от нее.

— Мы на борту, — доложила Бобби по командной связи, обращаясь к Алексу на «Предштормовом». Их лаконская аппаратура модулировала сигнал соответственно частотам глушения, так что была надежда, что радиограмма пробьется, но Бобби не доверяла этой системе полностью. Впрочем, пока и не важно. Алексу, занятому боем с двумя фрегатами, не до успехов ее команды. Пока «Предштормовой» не очистит космос вблизи грузовика, связь будет обрывочной.

Бобби пролетела в пробоину, и сразу за ней подтянулись трое оставшихся. Бобби оттолкнулась от стены коридора вправо, в сторону командной палубы. Собственно, это был не коридор, а центральный лифт корабля, и закрытые люки по всей его длине отмечали пройденные палубы. Большая часть вела в грузовые отсеки. Некоторые — в жилые помещения для команды. В рубку выходил только один, и он–то и был нужен Бобби.

Джиллиан со своими из машинного отделения подчинят себе двигатель и жизнеобеспечение. Бобби займет рубку и отрежет связь с внешним миром. Если в рубке не окажется комиссара — не беда. Овладев кораблем, они, никуда не торопясь, обыщут все помещения. Под «не торопясь» подразумевалось пять или десять минут.

— Следите за люками, — сказала она, скользя вдоль переборки в направлении рубки. Напоминание было излишним: их скафандры обследовали каждый квадратный сантиметр окружающей среды на предмет тепла, излучения и даже уникального электромагнитного сигнала, создаваемого биением человеческого сердца. Для человека в лаконской броне почти не бывало неожиданностей. Но любой приказ напоминает команде, что она здесь, владеет положением и заботится о безопасности каждого.

— Подтверждаю, — отозвался Такеши. — Они почти все холодные, наверное, в грузовом трюме вакуум.

— Да, маловероятно, что к нам сзади подберется кто-нибудь в вакуумном скафандре, — согласилась Бобби, — но малая вероятность не равна нулевой.

Скафандр Бобби высветил схему поверх люка на следующую палубу.

— Этот наш, — сказала она, и ее люди с оружием на изготовку выстроились полукругом на переборке около входа. Как бы ни был сориентирован корабль под тягой, для абордажников рубка находилась внизу.

— Не забывайте, — сказала Бобби, — среди них могут быть свои.

Одновременно с ее словами на всех экранах возникли объемные изображения двух женщин.

— Своих защищаем в первую очередь, пленных берем во вторую. Ясно?

Они вразнобой подтвердили. Бобби шлепнула ладонью по панели около люка, а ее броня в долю секунды взломала электронную защиту замка. Люк ушел вбок.

И началась стрельба.

Для человеческого мозга в скоротечной схватке на малой дистанции все происходит одновременно, но, вспоминая потом, он усердно выстраивает события в последовательное повествование.

Бобби мгновенно бросила тело сквозь люк, в рубку. Ее люди держались за спиной. Встречные пули высвечивались на экране яркими линиями, показывая направление, откуда стреляют. Часть пуль попала в нее и в ее людей. Броня, оценив угрозу повреждения как ничтожно малую, игнорировала их. В помещении обнаружилось семь человек в легкой защите. Ее скафандр пометил одного как союзника. Одна из двух агентов сопротивления. Пятеро стреляли в нападавших. Один спешил укрыться за амортизатором. Бобби угадала в нем комиссара.

Рука действовала без участия мысли: встроенное в манжет оружие мгновенно развернулось, разрезав пополам двоих вооруженных. Остальные трое разлетелись красными брызгами и клочьями тел под огнем ее команды. Весь бой продолжался не более двух секунд, хотя в воспоминаниях, когда мозг выстроит связный сюжет, должен был показаться много дольше.

Через тридцать секунд после того, как открылся люк, двое людей Бобби, встав по бокам, прикрывали партизанку, а Такеши припер комиссара к переборке и связывал ему руки стяжками. Бобби осмотрела палубу. Обшивка цела, заверил ее скафандр. Отличная штука — лаконские пули, предназначенные для боя с личным составом в пространстве корабля. Для противника в легкой защите смертельны, а при ударе о переборку рассыпаются в пыль.

— Рубка наша, — сообщила Бобби.

— Машинный наш, — незамедлительно отозвалась Джиллиан. — И с нами одна из двух лазутчиц. Вторая у вас?

— Подтверждаю. Наши все целы, груз взяли.

— Вот и хорошо, — сказала Джиллиан. — Хочу видеть его лицо, когда он поймет, что его жизнь отправилась в утилизатор.

— Джиллиан, проводи сюда нашу союзницу, — распорядилась Бобби. — Давайте запихнем их всех в аварийные скафандры, и можно отправляться на «Предштормовой». Остальным разойтись и визуально оценить добычу. Когда «Предштормовой» подойдет, все ценное должно быть готово к погрузке, а времени мало. За дело.

— Принято, — отозвалась Джиллиан.

— По–моему, это победа, — обратилась Бобби к Такеши.

Он ухмыльнулся:

— Как два паль… — Не договорив, он взорвался.

Умом Бобби понимала, что его убило сквозное попадание из ОТО. Изнутри корабля это выглядело как дюжина одновременных взрывов на противоположных переборках. Помещение наполнилось светящимися осколками, рикошетившими от стен и панелей, и серым дымом испаряющегося металла. Такеши — расчлененное тело в обломках высокотехнологичного скафандра — плавал в облаке шариков крови.

Снаряд, кажется, никого больше не задел, но Бобби не успела ничего сказать, как из рубки пропал воздух. Только что была атмосфера, а миг спустя — вакуум. Воздух уходил так стремительно, что едва успел потрепать полы голубого комиссарского кителя.

— В скафандры их! — гаркнула Бобби, но она знала, что уже поздно. Она была марсианка. Она с начальной школы отрабатывала порядок действий при потере атмосферы. Пятнадцать секунд до обморока. Все, что можно сделать, должно уложиться в эти первые пятнадцать секунд, иначе толку не будет. Если вакуумный скафандр требует для надевания более пятнадцати секунд, ты умрешь раньше, чем его наденешь.

Ей оставалось только беспомощно наблюдать, как партизанка, помогавшая им захватить корабль, выдыхает последнее в жизни облачко пара. Комиссар, ради которого все и было затеяно, умер миг спустя с искренним недоумением на лице. Тысячи фактов и тайн, которые, возможно, лежали между успехом подполья и общей смертью в гулаге, испарились из лопнувших клеток этого человека.

Уцелевшие в рубке панели светились красным. Корабль тоже погиб.

— Ударная группа вызывает «Предштормовой», — заговорила Бобби, открыв командный канал связи. И услышала только слабый шорох фонового излучения. — «Предштормовой», отвечай.

Тишина.

— Дерьмо! — Джилли вплыла в рубку, волоча за собой тело погибшей на машинной палубе союзницы. — Мы и «Предштормовой» потеряли?

— Чама. — Бобби ткнула пальцем в одного из своих. — Выходи наружу, попробуй высмотреть «Предштормовой». Вдруг на прямой видимости связь заработает? Остальные — задание прежнее. Составьте мне инвентарный список. И приготовьтесь к спешной погрузке, когда найдется наш корабль.

— Или, — добавила Джиллиан, — готовьтесь провалиться в Юпитер и там сдохнуть. Потому что скорость у нас сейчас ниже орбитальной, а двигателя нет.

— Или так, — согласилась Бобби, подавив желание толкнуться к Джиллиан и дать ей в зубы. — Но до тех пор мы на задании. Валите отсюда к черту, займитесь упаковкой груза.

Боец из отделения Джиллиан доложил по радио:

— Здесь полно добра, босс. Боеприпасы, горючее — как в мамином чулане. Главное задание проимели, зато второй приз вышел богатый.

— Моральная победа, — вздохнула Бобби.

— Знаешь, кто толкует о моральных победах? — спросила, выплывая за дверь, Джиллиан. — Проигравшие.

## Глава 8. Наоми

Cо связью были проблемы.

Кольцо врат создавало помехи, затруднявшие обмен сообщениями, а передачи по направленному лучу из системы в систему стали практически невозможными. Лакония контролировала трансляционные станции по обеим сторонам врат и средоточие всего — станцию Медина на главном перекрестке империи. Лаконцы завели глаза и уши в каждой системе, а их алгоритм поиска упорядоченных сигналов отслеживал все частоты диапазона. Сабе удалось проделать кое–где дырочки: антенны направленных передач с устаревшими или расколотыми кодами защиты позволяли прицепить к законной передаче кое–что свое, и в потоке видео новостных каналов тоже иногда удавалось спрятать текстовое сообщение. Старые трюки, применявшиеся АВП, когда ни Наоми, ни Саба еще на свет не родились, только приспособленные к новым обстоятельствам. Опасность была двойной: во–первых, что военные Лаконии перехватят и расшифруют сообщения и, во–вторых, что через них отследят источник.

Против первой, тоже немалой, угрозы были средства: шифрование с автоматической перестановкой, введение в передачу помех, привязанные к контексту словесные шифры. Ничто не совершенно, и несмотря на все, что Бобби с ее командой удалось вытянуть из «Предштормового», подполье, обрабатывая информацию от лаконских военных, на три четверти руководствовалось догадками, а на четверть — надеждой. Впрочем, Наоми им достаточно доверяла, чтобы не мучиться бессонницей.

Вторая проблема — как не дать врагу выследить источник — решалась проще благодаря бутылкам.

Наоми видела океан только через объективы камер, но язык сохранил то, что давно ушло из жизни. Направленный луч до сих пор держал связь, хотя материальные провода, соединявшие два пункта, давно сменились световыми волнами. Сол до сих пор назывался Солнцем, хотя на макушки людям теперь светили тринадцать сотен таких же солнц. И выражение «записка в бутылке», для землян несшее в себе множество оттенков и намеков, досталось ей через третьи руки — из анекдотов, комиксов, развлекательных программ. Бутылки она заменила хранившимися в ее контейнере торпедами: каждая из них была снабжена импульсным излучателем и боеголовкой, способной превратить аппарат в светящуюся пыль. Программу Наоми написала сама и была в ней уверена.

Чтобы получать известия от Сабы и подполья, она могла просто слушать. Вся информация была доступна: кричала в пустоте, усиливалась сетями — надо лишь знать, какие передачи смотреть. Она ловила ее в сплетнях, новостях, в пении помех. И в лаконской пропаганде. Даже в трансляции речей Дуарте порой попадались весточки от Джима.

Пассивно принимать информацию она могла с любого корабля, и выследить ее по приему было невозможно. Она ловила передачи на локальную систему, считывая с экрана койки и ручного терминала самую свежую информацию, какую получала в жизни, да к тому же постоянно обновлявшуюся. А фильтры системы вылавливали из нее доклады и рабочие данные.

Она анализировала, составляла рекомендации и советы относительно средств и целей борьбы с новыми внутряками. А подготовив все это — когда подходил срок или она чувствовала себя на грани срыва, — передавала одной из торпед и сообщала своему агенту на борту. Торпеду выбрасывали из шлюза, после чего включалась ее программа.

Избранное случайным образом направление, случайные повороты и ускорения, случайное время до отправки. Иногда Наоми откладывала ее на день–другой, чтобы успеть покинуть систему или сменить корабль–наперсток. Иногда не откладывала. Правила были ее врагами, и даже закономерности рассчитывались так, чтобы скрывать ее след.

В заданное время бутылка выкрикивала все в едином импульсе. Где–то в системе антенна Сабы слушала — так же, как Наоми. Беззвучно, пассивно, неуловимо. Это походило на космическое чревовещание, и только так — медленно и несовершенно — шел у них обмен информацией, между тем как враг рассылал свои сообщения откуда угодно со скоростью света.

Вот что значит быть последним волком в стае. •

Труднее всего давалось время между отсылкой бутылки и импульсом. Часами, днями, а иногда и неделями она перепроверяла себя. Прочесывала свои планы и предположения: наверняка где–то допущена ошибка, и ее еще можно исправить, прежде чем она разлетится по системам рябью волн. Слушала новую информацию, которая требовала поправок — а ведь сказанное не возьмешь обратно.

Именно этим она сейчас и занималась.

Ее ящик сменил «Мосли» на другой корабль, почти такой же, только этот назывался «Бикаджи Кама». Он на четверти g шел к Оберону с шахтным оборудованием, по дешевке закупленным на Марсе. Наоми уже не воспринимала привычного гула двигателей, разве что при поправке траектории полета вибрации входили в резонанс и отзывались где–то звоном. Рацион, подаренный ей на прощанье с «Мосли», был земного производства. Рис, растительный белок, соус карри — все это походило на астерскую пищу, если бы не добавки изюма. Она перевела свою систему в локальный режим, без нужды не залезая в компьютеры «Камы». Слушала музыку — тихую церерскую мамбу, под какую танцевала девчонкой, — и новости, сколько удавалось вытерпеть. Она расчистила себе место для упражнений и растяжек и религиозно соблюдала расписание зарядок, заставляя себя пропотеть дважды в день. Спала она тоже по расписанию: приглушала свет на восемь часов, не больше и не меньше, и никогда не позволяла себе уснуть в промежутках. Никаких «подремать часок». Устоявшаяся рутина держала тьму в рамках — и то не всегда.

А в промежутках она снова пересматривала собранные данные — и ждала, когда разобьется очередная бутылка.

Монитор показывал схему комплекса Бара Гаон — в нынешнем состоянии и с предполагаемым расширением. Бара Гаон был самой преуспевающей из новых человеческих систем. Три его планеты уже перешли на самообеспечение, независимые горнодобывающие кооперативы исследовали необыкновенно богатый пояс астероидов, а на двух лунах в системе единственного газового гиганта действовали базы. Карта человеческого присутствия в системе напоминала первый весенний лист: бледный, изящный, тонкий и обещающий окрепнуть со временем. Первую волну колонистов возглавили агрикультурная корпорация Ганимеда и прогрессивное мусульманское сообщество из зоны совместных интересов Великого Тарая. Их успешное партнерство привлекло еще пять волн поселенцев всего за два десятилетия.

Они еще оставались частью системы Сол, но ненадолго. План экспансии годами увязал в переговорном процессе, но атака Лаконии и воля Дуарте дали ему хороший пинок.

Задумывалось пять новых городов — по два на ближайших к их солнцу планетах и один в более прохладном поясе. Комплексу датчиков предстояло за шесть лет полностью картировать систему. Основывалось восемнадцать новых научных проектов. За два года собирались усовершенствовать инфраструктуру городов с упором на науку и культуру. Если все сложится, не пройдет и века, как Бара Гаон затмит систему Сол. Более амбициозного плана Наоми еще не видела, притом его нельзя было назвать неисполнимым.

На те же амбиции возлагало свои надежды и подполье. И она тоже.

Она пролистала список проектов. В сотый раз. Для каждой стадии требовались определенные ресурсы. Одна только сеть датчиков предполагала наем ста тридцати инженеров и разнообразных специалистов. А поскольку главной задачей сети стояло картирование, не нужно быть гением, чтобы усмотреть в ней потенциал наблюдения за системой. Тайные операции подполья в Бара Гаон сильно упростятся, если десять–двадцать процентов нанятых инженеров и специалистов будут отчитываться еще и перед Сабой.

Она вывела схему собственного плана. Не сдерживать экспансию, а контролировать ее изнутри. Первой целью она назначила директорат Бара Гаон по персоналу. Там уже рассылали запросы на вакансии и готовили бюрократический аппарат, который должен был оценивать новых сотрудников. Наоми наметила семь критических позиций и составила профили кандидатов, согласно которым Саба мог заполнять вакансии своими союзниками. Главное, чтобы это были не подставки, а реальные люди с реальными биографиями и квалификацией. Если они сумеют захватить два из семи мест, это уже даст опору для дальнейшего продвижения. С тремя они получат возможность заметать следы, и, если Лакония что и заподозрит, высмотреть их будет сложно. С пятью местами Саба практически будет контролировать экспансию Бара Гаон.

Наоми составила и список проблемных мест. Главный администратор провинции Цеанат на Бара Гаон‑6 — у них эта планета называлась Аль–Халуб — была близкой подругой Кэрри Фиск и открыто поддерживала Лаконию. Важно вывести ее проекты из первой очереди и подорвать ее личное влияние. Профсоюзы лун газового гиганта имели связи со старыми группами ненавистников внутренних планет и до сих пор с яростью самозваных угнетенных противостояли любым действиям Союза перевозчиков. Сабе придется искать там других союзников. В местном правительстве имелась коммунитарная фракция, которая в открытую призывала к вооруженному сопротивлению, что угрожало, если их не придержать, лишними чистками, притом без всякого реального выигрыша.

«Бумажками горячие войны не выигрывают», — сказала в ее памяти Бобби.

— А ты посмотри на меня, — ответила ей Наоми, и голос отдался эхом, слившись со звучавшей в контейнере музыкой. Ее донимала обида. Наоми закрыла файлы, отодвинула в сторону монитор. Покидая систему Сол, она надеялась, что след последнего разговора со временем сотрется, но он засел занозой, напоминавшей о себе всякий раз, как потревожишь больное место.

«Бой между двумя, из которых только у одного есть оружие и воля его применить? Чертовски короткий выйдет бой».

А этот голос принадлежал уже не Бобби. Амосу. За несколько десятилетий совместных полетов у нее в голове поселилась маленькая копия семьи. Все они отчасти слились с нею и подавали голос, даже когда она их об этом не просила. Даже когда обрывки фраз только напоминали, что спор не окончен.

Она развалилась в амортизаторе, заставив его прошипеть шарнирами. Переключила музыку на мелодию пободрее, с четким и частым ритмом. Рабочий день только начинался, а она уже стосковалась по движению. Как будто, размяв длинные мышцы рук, ног, спины, она могла сбросить напряжение между собой и теми, кого не было рядом.

— Война короткой не бывает, — говорила она, прицепляя к потолку контейнера эспандеры. Когда она впервые вошла в этот ящик, крепления были выкрашены серой краской, а теперь вытерлись до стального блеска. — Моя прошлая война длилась поколение еще до того, как я в нее вступила. Дорогу к миру не пробьешь выстрелами.

«Победа — это не только мир. Как насчет пробить дорогу к миру и справедливости?»

Наоми сунула ступни в петли эспандеров, изготовилась, привела ленты в нужную позицию и потянула. Работа была тяжелая. До боли, но она и хотела боли. Воображаемый голос принадлежал уже не Амосу, а Джиму:

«В том–то и беда с автократией. Она прилично смотрится до какого–то момента. Жить можно. А смотрится прилично она до тех пор, пока не перестанет. О чем ты всегда узнаёшь с опозданием».

— Я борюсь, — сказала Наоми и крякнула, налегая на ленты. — Тихая работа — тоже бой. Так даже лучше. В таком бою я могу победить.

«Не при нашей жизни», — сказала Бобби. В этом, конечно, было все дело. В этой глубоко скрытой истине, с которой Наоми справлялась как умела, споря с любимыми голосами.

Пот проступил на линии волос, но при четверти g не стек на лицо. Она подтягивалась на дрожащих руках. Заставила себя снизить темп, наблюдая за состоянием. Так было еще труднее, а она того и добивалась. И меньше опасности травмироваться — а это самое главное. Медленно, осторожно, целеустремленно. Без потерь.

«Подходящая метафора для чего–то», — заметил голос Джима, и Наоми рассмеялась его шутке.

Стареть означает отказываться от всего неважного. И больше ценить то важное, что осталось.

Она отцепила эспандеры и принялась переставлять их для разработки спины, когда прозвучал предупреждающий сигнал: монитор над койкой и ручной терминал звякнули одновременно. Закончит потом. На мониторе висело единственное уведомление. «Кама» принял шифровку с ее удостоверяющей подписью. В глубинах под эклиптикой Оберона лопнула бутылка, выплеснула наружу свое содержимое. Наоми вытащила копию из буфера корабля и поставила свою систему на поиск разночтений. Что–то наверняка потерялось. Обычно теряется. Но она всегда предусматривала в сообщении повторы и метки. Сделать его нечитаемым могло только страшное невезение или мощнейший выброс радиации. Наоми проверяла лишь потому, что так полагалось.

Все файлы и сообщения копии соответствовали оригиналу. Окончательный вердикт системы сопровождался щелчком: словно кто–то прищелкнул пальцами. «Безвозвратных потерь нет».

Итак, дело сделано. Еще один аналитический доклад и новый набор приказов и рекомендаций гуляет на свободе. Наоми, конечно, уже работала над следующим. И все равно наслаждалась чувством завершенного дела.

Она переключилась на новости, вычищая непомеченные копии из локалки своей койки и восстанавливая их, словно черпала чашкой из неиссякаемого источника. Стукнув пальцем по экрану, она прочитала отобранное для нее системой. На миноритарных выборах Санаанга неожиданно прошел второразрядный кандидат — это из ее рекомендаций в предпоследней бутылке. Программная ферма на Марсе вступила в партнерство со станцией Медина для разработки новой инфраструктуры безопасности — это она считала нежелательным, но отметила в своем списке приемлемых потерь. В системе Сол сработал сигнал тревоги. Новость удостоили красного флажка, подробностей не сообщали.

Только Наоми и так знала, что это было. Война Бобби. Та, что велась оружием.

Где–то там, так далеко, что даже свет шел часами, Бобби с Алексом рисковали собой. А она ничего не могла сделать. Наоми захлестнула досада. Или до нее дошло наконец то, что было известно с самого начала.

Она выбрала свое место. Она выбирала его, участвуя в разработке игры в наперстки, в которую теперь играла. У нее были десятки возможностей сотрудничества с подпольем. Тысячи способов жить без него. Она здесь потому, что сама так решила. Контейнер был не тюрьмой, а убежищем отшельницы. Здесь она могла переждать, пока уляжется муть в душе и очистится разум.

Тогда план представлялся удачным. И он как будто сработал. Сейчас, занеся палец над сообщением о тревоге, она поняла, что это средство больше не действует. И ткнула в экран с такой силой, будто давила насекомое. Аналитика за спиной по–прежнему бодро высвечивала: «Безвозвратных потерь нет».

— Похоже на метафору, — сказала она и представила себе смешок стоявшего рядом Джима. Они всегда любили перебрасываться одной и той же шуткой.

Миг спустя у нее вырвалось:

— Проклятье, как бы мне выбраться из чертова ящика!

## Глава 9. Тереза

Кэрри Фиск возглавляла Ассоциацию Миров. И Тереза знала, что дозволение завтракать с ее отцом — показатель важности этого поста. Тереза сидела за столиком рядом с отцом, а Фиск напротив, и, слушая их разговор, Тереза чувствовала себя зрителем теннисного матча.

— Торговый договор между Обероном и группой пяти миров дает реальные преимущества, — объясняла Фиск. — Сосредоточившись на немногих системах, мы ускоряем прогресс. Оберон или Бара Гаон помогут вывести на самообеспечение еще три–пять систем за срок от семи до десяти лет, а потом каждая из них обзаведется своими клиентами. Рост в геометрической прогрессии поднимет все системы скорее, чем равное внимание каждой отдельной колонии.

Отец медленно кивнул. Тереза знала этот жест. Отец бросил взгляд на нее, приподнял бровь. Приглашал в соучастники. Тереза уловила, как поежилась Фиск. Эта женщина так заискивала перед отцом, что неловко было смотреть. Тереза пожала плечами. Чуть заметное, на миллиметр, движение означало: «Хочешь, чтобы спросила я?» Отец кивнул.

— А как же коррупция? — спросила Тереза.

Фиск рассмеялась:

— Репутация Оберона бежит впереди него! Губернатор Риттенер заверил меня, что все под контролем. Было несколько подгнивших яблок, но в неуправляемой колонии этого следовало ожидать. Теперь, под надзором Лаконии, с ними разобрались.

Тереза, кивнув, откинулась назад, ожидая реакции отца. Он не спешил. Тереза зачерпнула еще яичницы. Подобрала кусочком хлеба жидкий, как она любила, желток. Келли — личный лакей отца — принес Фиск еще кофе. Когда отец вздохнул, в глазах Фиск явственно отразилась безнадежность. Всего лишь мелькнула — она сразу ее спрятала, но Тереза успела заметить.

— Идея хороша, — сказал отец, — однако я не уверен, правильно ли вы выбрали планеты. Дайте мне время пересмотреть проект — вернемся к нему на следующей неделе.

— Да, сэр, — отозвалась Фиск. — Разумеется.

После совещания за завтраком Фиск ушла, а Тереза осталась. Когда Келли убрал посуду, отец поднялся и, потянувшись, обратился к ней:

— Что ты заметила?

— Она нервничала.

— Как всегда, — возразил отец. — Я отчасти за это ее и выбрал. Когда люди чувствуют себя слишком свободно, они отбиваются от рук. Разбалтываются. Что еще?

— Она ожидала замечания о коррупции. И сосредоточилась на Обероне, чтобы уйти от вопроса, по какому признаку отбирались эти пять миров.

— Пыталась что–то скрыть?

— Не думаю, — сказала Тереза. — По–моему, зная о дурной репутации Оберона, просто коснулась напрашивающейся темы. Когда ты переключился на выбор миров, она… вздохнула с облегчением?

— Согласен. Хорошо. Это было любопытно. У меня военный совет с Трехо по системе Сол. Хочешь посмотреть?

Она не хотела. Сегодня предстояло занятие со сверстниками, а значит, встреча с Коннором. Ей бы хотелось выбраться к Тимоти, поиграть с Ондатрой, побыть с отцом, но больше всего — пойти в класс. Она стыдилась этого желания. Нельзя, чтобы отец почувствовал, что не слишком важен для нее, — особенно когда в этом есть доля истины…

— Если хочешь, — сказала она, добившись, чтобы голос звучал радостно и беззаботно.

Он поцокал языком и взъерошил ей волосы.

— Не обязательно. Можешь позаниматься с полковником Иличем. Если у Трехо есть что–то существенное, я дам тебе знать.

— Хорошо, — сказала она. И, почувствовав, что он знает все ее мысли, добавила: — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — ответил отец и отпустил ее взмахом руки.

* * *

Едва шагнув в класс, она поняла: что–то случилось. Обычно все распределялись компаниями, устроившись на диванах и в креслах в общей комнате, и вели сразу полдюжины разговоров. Терезу, когда она входила, замечали, но не старались спрятать обращенные к ней взгляды. Сегодня все жались к стенам и колоннам, как зверушки при появлении хищника. Коннор стоял один, хмурясь в свой наладонник, словно тот его чем–то оскорбил и парень с трудом сдерживал чувства. Остальные дружно взглянули на Терезу и отвели глаза, а Коннор не замечал ее так старательно, что это выглядело неестественно.

— Я сейчас вернусь, — сказал полковник Илич, тронув ее за плечо. — Нужно кое–что сделать до начала.

Тереза кивнула, отпуская его. Ее внимание привлекла Мьюриэль Купер. На год старше Терезы, с тускло–коричневыми волосами и щербинкой между зубов, она была талантливой художницей, так что рисовать лица во всех крупных школьных проектах доставалось ей. Сейчас, подходя к Терезе, она чуть ли не дрожала. Девочке вспомнилась Кэрри Фиск.

— Тереза, — сказала Мьюриэль. — Можно мне… можно с тобой минутку поговорить?

Терезе стало по–настоящему страшно, однако она кивнула. Мьюриэль сделала пару шагов к двери во двор, потом остановилась и оглянулась, как оглядывалась иногда Ондатра, проверяя, идет ли за ней хозяйка. Во дворе Мьюриэль сложила руки на животе в позе слушающего выговор ребенка. Терезе захотелось взять ее руки и вернуть их на место, заставить ее вести себя как обычно. От Мьюриэль тянуло тревогой, как жаром от огня, и Терезе тоже стало тревожно.

— Что такое? — спросила она.

Мьюриэль облизнула губы, глубоко вздохнула и подняла глаза, встретившись взглядом с Терезой.

— На прошлой неделе в школе ходили в поход, мы все ходили. С ночевкой, и наша компания улизнула к воде, когда полагалось спать, и тогда Коннор меня поцеловал.

Тереза что–то почувствовала. Что, она не знала, но чувство зародилось в животе, сразу под пупком, и так глубоко, что наверняка это было не мышечное ощущение. Выводы валились на нее друг за другом, как костяшки домино. Коннор поцеловал Мьюриэль. Нет, больше того, Коннору захотелось поцеловать Мьюриэль. Нет, еще больше того, Мьюриэль знала, что Терезе это не все равно. А значит, знали все.

О господи, значит, и Коннор знал!

— Я могу с ним порвать, — сказала Мьюриэль. — Если хочешь.

— Не мое дело, чем вы занимаетесь, — ответила Тереза. — Если вам с Коннором вздумалось целоваться в лесу, меня это не касается.

— Спасибо тебе, — выговорила Мьюриэль и чуть ли не вприпрыжку вернулась в общую комнату.

Тереза направилась следом, думая только о том, чтобы происходящее с ее телом не отразилось на лице. Одновременно с ней вошел, тепло улыбаясь, полковник Илич. Под мышкой он нес черно–белый мяч размером с отрубленную голову.

— Сегодня, — обратился он ко всем, — мы будем изучать новые футбольные приемы. Восточный луг после дождя немножко размок, так что, если прекрасные дамы и господа соблаговолят проследовать за мной в спортивный зал, можете переодеться в более подходящие наряды.

Середина дня была заполнена гулкими выкриками и жжением в икрах и спине. Тереза слишком сильно била по мячу, больше промахивалась, чем попадала, и постоянно ощущала на себе внимание класса. Внимание Мьюриэль. И Коннора. И даже полковник Илич заметил, что ей не до игры, но, не считая мягкого вопроса о самочувствии, ничего не сказал. Когда настало время принимать душ и переодеваться в обычную одежду, Тереза не пошла в раздевалку с остальными. У нее было собственное помещение. Они ей больше не нужны. Никто.

Уходя, она оглянулась посмотреть, подошел ли Коннор к Мьюриэль. Держатся ли они за руки? Целуются ли? Но ничего подобного не было — Коннор стоял у стального питьевого фонтанчика с Халидом Марксом, а Мьюриэль изображала, что умерла от усталости, и Аннеке Доуби с Майклом Ли тащили ее за руки и за ноги. Тереза думала, что от этого ей должно полегчать, но не тут–то было.

В одиночестве она дала волю слезам. И выбранила себя за глупость. Коннор не представлял собой ничего особенного: просто мальчик, о котором она думала больше, чем о других. Она никогда с ним не целовалась и не собиралась держаться за руки. До сегодняшнего дня она была уверена, что он ничего не замечает. Что никто не замечает. Только вот он выбрался из палатки с проклятущей Мьюриэль Купер. Как это инструктор похода допустил такое? А если бы они утонули или местные звери приняли бы их за добычу? Инструктор проявил некомпетентность. Вот в чем дело. Вот почему — хотя в это верилось с трудом — почему она всхлипывала и хлюпала носом.

Ондатра сунула мокрый нос ей под мышку, толкнула. В глазах старой собаки ясно читалась забота. Она неуверенно вильнула пушистым хвостом.

— Я дура, — сказала Тереза, и ей самой голос показался измученным. — Просто я дура.

Ондатра, скорее кашлянув, чем взлаяв, вскинула передние лапы. Недвусмысленное приглашение. «Забудь об этом, давай играть!» Тереза бросилась на кровать в надежде заснуть или, как в кино, сбежать прямо с кровати в другое измерение, о котором никто никогда не слышал. Ондатра снова кашлянула. И гавкнула.

— Ладно, — сказала ей Тереза. — Дай только переоденусь, чтоб не вонять потом. Тупая псина.

Ондатра усердней завиляла хвостом. Теперь уже от души.

Утренние облака разошлись, но земля еще не просохла после дождя. С круговоротом воды приходилось мучиться всем мирам империи. Везде случались ливни и грязные лужи. Тереза шла по обставленным колоннами дорожкам, стараясь уйти подальше от людных мест. Ей не нужна была компания — хватало собаки и жалости к себе.

Она задумалась, можно ли что–то изменить. Если бы она сказала Мьюриэль: да, ты должна порвать с Коннором. Так можно было. И сейчас еще не совсем поздно. Или пойти к полковнику Иличу, сказать, что ей стало неловко в обществе Мьюриэль, что эта девочка портит ей общение со сверстниками. И даже попросить, чтобы Коннор больше времени проводил в здании государственного совета, если ей захочется его видеть — а ей вот как раз хочется.

Но всем станет известно, что это она устроила, а так не годится. И она просто шла по серовато–зеленым садам, оглядывала низкие зеленые склоны гор за территорией и мечтала сбежать, или умереть, или обратить время вспять.

Ондатра насторожилась, наставила вислые уши вперед. Гавкнула раз, как бы в волнении, и бросилась бежать, слишком быстро для своих старых истертых ног. Как ни грустно было Терезе, она рассмеялась.

— Ондатра! — позвала она, но собака в увлечении не послушалась. Ее пышный виляющий хвост скрылся за изгородью из завезенной с Земли сирени, и Тереза рысцой побежала следом.

Она думала, что Ондатра вспугнула шнырка, пепельного кота или еще какого зверька, забравшегося на территорию. Так иногда случалось, хотя есть местных животных собаке не стоило — ее от них тошнило. Еще Тереза всегда опасалась, что рано или поздно сюда залезет крупный местный хищник. Но, обойдя изгородь, она увидела рядом с Ондатрой человека: он сидел на траве и смотрел вдаль. Седеющие короткие волосы. Лаконский мундир без знаков различия. Дружелюбная пустая улыбка.

Джеймс Холден, и Ондатра уже растянулась рядом с ним, напрашиваясь на ласку. Тереза встала как вкопанная. Холден лениво протянул руку, почесал собаке живот. Ондатра вскочила и залаяла на Терезу: «Иди же сюда!» Ноги почти без участия ее воли понесли девочку к самому прославленному пленнику империи.

Она не любила Холдена. Не доверяла ему. Но когда им случалось разговаривать, он держался вежливо и без угрозы. В его манере даже сквозил неуловимый философский юмор, помогавший отвечать ему такой же вежливостью.

— Привет, — поздоровался он, не поднимая головы.

— Здравствуйте.

— Знаешь, странное дело, — начал он. — Дождь пахнет так же, а вот мокрая земля — иначе.

Тереза промолчала. Ондатра переводила взгляд с пленника на нее и обратно, словно с нетерпением чего–то ждала. Помедлив немного, Холден продолжил:

— Я вырос на Земле. Когда мне было столько лет, сколько тебе — тебе ведь четырнадцать? — я жил на ранчо в Монтане с восемью родителями и множеством животных. Дождь там пах так же. Думаю, это от озона. Знаешь, от электрических разрядов? А вот от земли после дождей шел такой глубокий запах. Как… даже не знаю. Хорошо пахло. А здесь запах мятный. Странно.

— Я это уже проходила, — сказала Тереза, как будто оправдываясь. — Влажная земля всегда так пахнет. Это споры актиномицетов.

— Не знал, — сказал Холден. — Хороший запах. Я по нему скучаю.

— Это моя собака. — Намек «Так что оставь ее в покое» прошел у него мимо ушей.

— Ондатра, — кивнул Холден, и та застучала хвостом, радуясь, что ее приняли в беседу. — Любопытное имя. Это ты ее так назвала?

— Да, — сказала Тереза.

— А настоящую ондатру когда–нибудь видела?

— Нет, конечно.

— Тогда почему выбрала такое имя?

Он расспрашивал на удивление открыто, можно сказать, простодушно. Как будто взрослой была она, а ребенком он.

— В комиксе, который читал мне отец, был такой персонаж.

— А, ондатра?

— Вроде бы, — сказала Тереза.

— Ну вот, — произнес Холден. — Загадка решена. Знаешь, тебе не надо меня бояться. Она вот не боится.

Тереза переступила с ноги на ногу. Земля была очень влажной и — он прав — пахла мятой. В голову Терезе пришли полдюжины возможных реакций, от развернуться и уйти до сказать: «Что за глупости, я вовсе не боюсь». Если бы не засевший в ней стыд и гнев, она бы, наверное, отшутилась. Но так уж вышло, что она не прочь была ввязаться в ссору, а он дал ей повод. Она считала его одним из немногих, кого можно безопасно куснуть.

— Вы террорист, — сказала она. — Вы убивали людей.

На лице его что–то мелькнуло, так быстро, что она не успела распознать, и он тут же снова улыбнулся.

— Да, было дело. Но теперь нет.

— Не понимаю, зачем мой отец вас держит в плену, — сказала она.

— О, на это я знаю ответ. Я у него вместо выученного танцевать медведя, — объяснил Холден и растянулся на траве, глядя в небо. Высокие белые облака в синеве и сверкающие точки строительных платформ еще выше. Тереза разгадала его игру. Он втягивал ее в разговор. Дождь, почва, откуда у Ондатры такое имя… Теперь загадочные слова про танцующего медведя. Все это были приглашения к беседе, но принимать ли их, зависело только от нее.

— Медведи танцуют? — спросила она.

— В обычае древних королей было держать при дворе опасных животных. Львов. Пантер. Медведей. Их обучали разным штукам или, по крайней мере, не позволяли есть всех гостей подряд. Так демонстрируют власть. Всем известно, что медведь — убийца, а для могущественного короля он просто игрушка. Если бы Дуарте держал меня в клетке, народ мог бы решить, что он меня боится. Что я, если вырвусь на свободу, могу представлять угрозу. А позволяя мне бродить как бы на свободе, он показывает всем посетителям дворца, что вырвал мне клыки.

В его словах совсем не слышалось злобы. И обиды. Скорее уж, в них была улыбка.

— У вас намокнет спина от травы.

— Знаю.

Молчание затянулось и как будто подтолкнуло ее.

— Сколько человек вы убили?

— Смотря как считать. Я старался никого не убивать без необходимости. Видишь какое дело: я все–таки в тюрьме. Уверен, сейчас не меньше двух искусных снайперов готовы вышибить мне мозги, если я тебя обижу. Так что я не только не хочу причинять тебе вред, я буквально не могу, даже если бы захотел. Вот в чем штука с танцующим медведем. Он — самое безопасное создание во дворце, потому что все помнят, как он опасен. Но опаснее всего всегда тот, кому ты доверяешь. Королей и принцесс куда чаще травили друзья, чем съедали медведи.

У нее звякнул наладонник. Полковник Илич хотел поговорить. Она ответила подтверждением, но связь не включила. Холден усмехнулся.

— Долг зовет?

Тереза, не отвечая, хлопнула себя по бедру. Ондатра вскочила, потрусила к ней — псине было все равно, уходить или оставаться. Тереза повернула обратно к зданию.

В голосе окликнувшего ее Холдена звенело напряжение. Как будто он пытался вложить в слова больше, чем в них умещалось.

— Если тебе тревожно, посмотри на меня.

Она оглянулась. Он приподнялся с земли. Как она и предупреждала, спина потемнела от влаги, но его это как будто не заботило.

— За мной наблюдают все время, — сказал он. — Даже когда наблюдателей не видно. Посмотри на меня.

Она нахмурилась, бросила: «Ладно» — и ушла.

Возвращаясь к себе и к полковнику вместе с пыхтевшей рядом Ондатрой, Тереза пыталась разобраться в своих чувствах. Память о Конноре и Мьюриэль еще жгла ее, и стыд за себя тоже. Но все это немного отступило перед непонятным чувством, которое, кажется, было как–то связано с тем, что Ондатра любила натыкаться на Холдена, а она нет.

Полковника Илича она нашла в общей комнате. Без учеников кресла и диванчики смотрелись совсем иначе. Даже стены как бы расступились, оставив между собой чуть больше пустоты. Шаги отдавались эхом, и когти Ондатры гулко цокали по плитке пола. Илич что–то делал на своем наладоннике, но, когда Тереза вошла, сразу встал.

— Спасибо, — сказал он. — Надеюсь, я ни от чего тебя не оторвал?

— Я просто гуляла, — ответила она. — Ничего важного.

— Вот и хорошо. Твой отец просил меня узнать, не занята ли ты.

— Что–то произошло?

— Пиратство в системе Сол, — ответил Илич. И, помолчав, добавил: — Пиратство, требующее особых мер по обеспечению безопасности. Возможно, ответить придется несимметрично.

— Пропало что–то существенное?

— Да. Но, пока ты не ушла к отцу… — Лицо Илича смягчилось. На нем на миг мелькнуло то же выражение, какое Тереза подметила у Джеймса Холдена. Жутковатое чувство. — Не хотелось бы лезть не в свое дело, но мне показалось, что сегодняшнее занятие со сверстниками тебя растревожило.

Вот и самое подходящее время. Как раз можно сказать, что ей стало неловко с Мьюриэль и не хотелось бы снова видеть эту девочку в здании. Или что ей хочется пойти со школой в следующий поход. Чтобы и ей можно было выбраться украдкой из палатки и целоваться с мальчиком у воды. Она даже ощутила слова у себя на языке — твердые и плотные, как леденец. Но ведь Илич и так знает. Уже знает.

«Опаснее всего тот, кому ты доверяешь».

— Тереза, — напомнил о себе Илич. — Что–то не так?

— Нет, — сказала она. — Все в порядке.

## Глава 10. Элви

Что–то было не так. Что, она не понимала, просто ее захлестнуло ощущение неопределенной опасности. Она кашляла, ее рвало дыхательной жидкостью, а Фаиз уже ушел. Его амортизатор стоял пустой и сухой. Покинут довольно давно.

Понемногу возвращалась память. Она на «Соколе». Они начали разгон к системе Текомы. Она лежала в амортизаторе. И что–то пошло не так.

Элви хотела спросить: «Что случилось?» — но вышло невнятное: «Оучись?»

— Пока не пытайтесь говорить, — предупредил медтехник. Симпатичный молодой прапорщик по имени Кальвин, темнокожий, с чертами лица, наводившими на мысль, что предки у него, как у Элви, откуда–то с запада Африки. Она не спрашивала, догадываясь, что парень скорее всего сам не знает. Лаконцы не разделяли интереса землян к этническим корням. Его лицо то собиралось в фокус, то уплывало, а сознание Элви казалось странным образом разъединенным с телом.

— Шо… — начала она, пропустив его совет мимо ушей, и ее снова стошнило.

— Перестаньте, — настойчивее произнес Кальвин. — Вы выдали реакцию на введенный вам седативный коктейль. Мы перед оживлением провели несколько анализов и процедур, чтобы удостовериться, что ущерба нет.

Кальвин стянул с ее руки медицинский манжет, которого Элви до сих пор не замечала. Втягивающиеся иглы ужалили кожу. Несколько трубок шли к стоявшему рядом монитору–дозатору. Элви всмотрелась в экран, хотела прочитать, чем ее накачали, но зрение не фокусировалось. Буквы оставались загадочными кляксами.

— Что?.. — Это ей удалось выговорить без тошноты, но закончить Элви не успела, потому что в комнату ворвался Фаиз.

— Вы ее разбудили? А меня почему не вызвали? — рявкнул он на Кальвина. — Покажите ее карту!

Схватив ее за руку, Фаиз немножко переусердствовал с силой. Вблизи Элви рассмотрела, что глаза у него покраснели и припухли. Он что, плакал?

— Сэр, — начал Кальвин. — Она проснулась, потому что процедуры окончены. Сканирование показало, что все чисто. Мозг не пострадал. Должен функционировать нормально.

— Мозг? — прохрипела Элви. — А что, ожидалось, что пострадает?

Горло саднило. Фаиз схватил бутылку воды с соломинкой, поднес к ее губам. Элви жадно напилась. Как видно, ее мучила жажда. Вот. Приятно понять, в чем дело.

— Были опасения, сможешь ли ты самостоятельно дышать, — объяснял Фаиз, пока она глотала воду. — Просто хотели проверить.

— Вероятность была невелика, — добавил Кальвин, — но мы приняли все меры предосторожности.

— Что случилось? — наконец выговорила Элви, утолив жажду.

— Вы ей не сказали? — бросил Кальвину Фаиз. — Элс, милая, ты выдала реакцию на…

— Нет, — перебила она. — Это я поняла. Где мы? Я ощущаю гравитацию. Переход закончен?

Кальвин уже собирал свои инструменты. Похоже, что бы там с ней ни случилось, он счел свои обязанности выполненными.

— Да, — ответил Фаиз. — Мы уже в Текоме. Заканчиваем торможение.

— Я так надолго вырубилась?

— Я до смерти перепугался, Элс. Провел уйму анализов, добиваясь, чтобы такое не повторилось.

— График Сагали…

— Сагали со мной согласился. Удивил меня, да. Думаю, обмочил мундир от перспективы лишить Дуарте лучшего из прикормленных биологов.

Кальвин фыркнул и поспешно спросил:

— Я здесь закончил. Вам что–то еще нужно?

— Нет, — сказала Элви. — Или да. Когда я смогу вернуться к работе?

— Хоть сейчас, если вы в состоянии.

— Спасибо, Кальвин, — сказала ему Элви.

Парень ответил салютом и улыбкой.

— Рад стараться, майор.

И вышел из палаты.

— Может, лучше тебе отдохнуть? — хмурясь, предложил Фаиз. Элви засмеялась. Он редко хмурился и при этом походил на надувшегося ребенка.

— Я в полном порядке, — заверила она и поправилась: — Ладно, не в полном. Но скоро буду. Это просто от перелета.

— Мне это не нравится, — сказал Фаиз.

Она взяла его за руку. Ладонь оказалась липкой. Ему не помешал бы хороший душ.

— Стало быть, система Текомы, — продолжала Элви. — Зонды доложили, что здесь нейтронная звезда? — Она попыталась сесть. Голова немного кружилась, поэтому вставать она не спешила.

— Так и есть, — согласился Фаиз, поддерживая ее за плечи. — Только, знаешь ли, не из обычных.

Головокружение отступало, и зрение тоже прояснилось. Текст на экранах уже состоял из отчетливых букв и цифр.

— Помоги встать, — попросила она и спустила ноги на пол. Фаиз придержал ее за талию. Колени немножко подгибались, но корабль шел, судя по ощущению, примерно на четверти g, так что стоять было нетрудно.

Фаиз, окинув ее взглядом, отнял руку, но держался рядом, готовый подхватить, если пошатнется. Элви удержалась.

— Мне бы во что–нибудь одеться, — попросила она. Фаиз, кивнув, открыл ближайший шкафчик. — Что значит: «не из обычных»?

— Ее обчистили, — сказал Фаиз, бросая ей на койку форменную одежду и чистое белье. — Массивная, быстро вращающаяся нейтронная звезда, и ни планет, ни планетоидов, ни астероидов — пусто.

Элви стянула тонкий балахон, в котором ложилась в жидкостный амортизатор, и отправилась в душ. Фаиз сопровождал ее с полотенцем в руках. От горячей воды снова поплыла голова, но Элви придержалась за стену, подышала, и через несколько секунд все прошло. Фаиз пристально следил за ней, но расслабился, убедившись, что все хорошо. Смывая с кожи остатки клейкой жидкости, Элви заметила:

— Для создания алмазного резервного носителя они тоже все подмели.

— Здесь больше того. Речь не только о небесных телах. Пусто — значит пусто. Ни микрометеоров. Ни пыли. Ни свободных протонов. Такого полного вакуума еще свет не видел.

— Это… да, необычно. — Элви выключила воду, Фаиз кинул ей полотенце. — То есть — а такое вообще возможно?

— Нет. Если только что–то поддерживает здесь чистоту. Мы еще в Млечном Пути. Должен время от времени залетать какой–то мусор. Значит, систему не только очистили, но и сохраняют такой. И заметь: от этих врат до звезды в пять раз дальше, чем в остальных системах. И расположены они над плоскостью эклиптики. Под углом девяносто градусов. Я уж не говорю о самой звезде.

— А со звездой что?

— Она массивная. В смысле добавь плевок, и коллапсирует в черную дыру.

— Значит, хорошо, что вокруг некому плюнуть.

— И верно. Оказывается, нейтронные звезды внешне — ничего особенного. Если не видишь магнитных полей, она просто… не впечатляет. В смысле плотность материи на грани возможного, силы такой мощности, что взламывают пространство–время. Само собой. И адски яркая, кто бы спорил. Но я ожидал какого–нибудь светового шоу. А тут просто очередное солнце, только поменьше и вроде как позлее других. Вращение у нее достаточно быстрое, чтобы причислить к пульсарам. Мы держимся подальше от магнитных возмущений.

Элви глубоко вздохнула. Она слышала тревогу в словах Фаиза. И понимала причину.

— Я в порядке, — твердо объявила она.

— Ничего подобного. Ты чуть не погибла.

— Но ведь не погибла. А теперь все будет в порядке.

— Ладно уж…

Закончив вытираться, Элви запихнула полотенце в утилизатор. Фаиз, достав из шкафчика крем для волос, принялся втирать ей в короткие тугие кудряшки. Удивительно приятно, когда тебе массируют голову, подумала Элви. Если нашла мужчину, который помогает тебе бороться с пересыханием волос, держись за него.

— Вот этим можешь заниматься целый день, — сказала она.

— Будь у нас целый день, я бы переключился ближе к экватору, — ухмыльнулся он в ответ. — Но через пару часов мы погасим ускорение, а ты вроде бы собиралась не откладывая приступить к работе?

Пока она одевалась, он закрыл и убрал банку.

— И о чем они думали? — спросила Элви.

— Хм-м?

— Сотворили нейтронную звезду такой величины, что она зависла на грани коллапса, а потом вымели систему, чтобы его не допустить. И вывели кольцо из эклиптики.

— Думаешь, это они сотворили нейтронную звезду? По мне, вероятнее, что просто построили врата в эту паршивую систему.

— Каким образом? Им для строительства врат нужна была жизнь. В Сол нашлись живые организмы, которые они превратили… — Она помахала рукой.

— Да, — согласился Фаиз. — Ну, не знаю. Честно говоря, я уже так переполнился тайнами и чудесами, словно их вливают из пожарного шланга.

Элви оправила форму и под выжидательным, бдительным взглядом Фаиза почистила зубы. Еще раз критически осмотрев себя в зеркале, сказала:

— Пойдем–ка повидаем босса.

Фаиз перехватил ее и обнял, помяв старательно разглаженный костюм.

— Спасибо, что не умерла, Элс.

* * *

За сорок восемь часов они сделали все, что полагалось. Система корабля проанализировала данные телескопического наблюдения. Элви нанесла обычный визит вежливости катализатору, после чего провела эксперимент. Протомолекула открыла связь, и хлынула информация. «Сокол» высматривал любые изменения, любое воздействие. Элви дала себе время поспать. Близкое знакомство со смертью оказалось утомительным, хоть она и не сознавала тогда, что с ней происходит. Да к тому же в этот раз смотреть было особенно не на что.

После завершения анализов на мостик явился Сагали, закрепился, держась одной рукой и одной ступней. Его взгляд перебегал с экрана на экран, с удовольствием вбирая потоки данных.

— Мехмет, — обратилась к нему Элви.

— Майор Окойе? — отозвался Сагали, кивнув на главный монитор. Увеличенная во весь экран, крошечная, но массивная звезда была единственным объектом на два световых года от врат Текомы. — Скажите, что эта система — самое значительное открытие на все времена.

— Не скажу, — ответила Элви. — Почти уверена, что приз все еще остается у большого зеленого алмаза. Но и это потрясает.

Нейтронная звезда на экране была слишком горяча, чтобы много излучать в видимом диапазоне, и все равно изображение пришлось затемнить, чтобы она не ослепила всех присутствующих.

— Больше трех звездных масс запихнули в шарик размером в половину Род–Айленда, — заметила Джен.

— Какого «рода»? — не понял Травон. Он был марсианином — до того, как все они стали лаконцами.

— Майор Окойе, — игнорируя болтовню, заговорил Сагали. — Правильно ли я понимаю то, что вижу? Единственная ни на что не годная звезда без единого артефакта или пригодной к эксплуатации планеты в системе?

Его тон насторожил Элви. Слишком формальный. Словно он требовал ответа под присягой. Ей показалось, что ее втягивают в какой–то ритуал, понятный ему и непонятный ей.

— Похоже на то, — осторожно ответила она. — Да.

Сагали кивнул ей тяжелой головой. Он просто лучился от удовольствия.

— Через пять минут зайдите ко мне в кабинет.

Он подтянулся и скрылся в коридоре. Фаиз, поймав взгляд Элви, поднял бровь.

— Мне тоже не по себе, — призналась она.

И еще раз просмотрела полученные данные — как конспект перед экзаменом. Элви донимало неприятное чувство, будто она что–то упустила.

— Кофе? — предложил вошедшей Элви Сагали. Он плавал у кофейной машины, встроенной в стену кабинета. Рядом парили две питьевые груши.

Он впервые проявил некое подобие гостеприимства. Элви встревожилась.

— Конечно, — сказала она, скрывая волнение.

Машина зашипела, впрыскивая в грушу кофе.

— Подсластить? Забелить? — предложил Сагали, продолжая заниматься машиной.

— Не надо.

Сагали повернулся и мягко толкнул к ней одну грушу. Поймав ее, Элви продавила перепонку на питьевой трубке и стала пить. Кофе был в самый раз: горячий, но не обжигающий, горьковатый, крепкий, с ореховым оттенком.

— Спасибо, — сказала Элви, дожидаясь падения второго ботинка.

— Я хотел бы от лица Лаконской империи выразить благодарность за ваше участие в проекте. Теперь, распознав систему как бесполезную, мы переходим к военной фазе операции, — проговорил Сагали после короткой паузы для глотка кофе.

— К чему?

— Пока мы с вами разговариваем, в систему входят два корабля, — пояснил он. — Оба без команды, управляются удаленно, нашим кораблем. Оба — большие грузовые суда. Одно пустое. Другое с боезапасом.

— С боезапасом?

— Верховный консул нашел способ использовать строительные платформы над Лаконией для выделения и хранения антиматерии. Второе судно несет около двадцати килограммов в магнитном контейнере.

У нее опять закружилась голова. Может быть, Элви еще не оправилась после близкого знакомства со смертью. А может, это от слов начальника, что он располагает взрывчатой силой, достаточной, чтобы превратить в стекло поверхность целой планеты. Или от того и от другого сразу. Она дала себе время отдышаться. Потом спросила:

— А зачем?

— Отправляя эту экспедицию, верховный консул имел в виду две цели, — сказал Сагали. — О задачах первой миссии вас уведомили. Вы с вашей группой сделали для исполнения задания все возможное, что я и отмечу в рапорте командованию флота.

— Прекрасно, спасибо. А что же второе?

— Вторая часть миссии вне вашей компетенции, и потому вам сообщили лишь то, что вам необходимо знать. Мы должны были отыскать наименее ценную систему. Такую, как эта.

Элви выпустила грушу, и та медленно поплыла от нее.

— Мне позволено спросить, в чем состоит вторая стадия? Если нет, не вижу смысла в этом разговоре.

— Позволено. Собственно, ваше участие чрезвычайно важно, и я вполне уверен, что для новой цели вы будете работать столь же успешно, хотя больше не заведуете операцией.

Теперь в глазах Сагали ей померещилось что–то похожее на сочувствие. Элви впервые ощутила, что нравится адмиралу. По крайней мере, он ее уважал.

— Первостепенная задача верховного консула: поиск средства защиты человечества от того, что уничтожило строителей врат. — Сагали помолчал, словно сам не до конца верил сказанному. Словно слишком долго держал эти слова при себе. — Намеченное испытание — первый шаг к нашей цели.

Стукнув пальцем по столу, он подвесил над ним схему Текомы. Нейтронная звезда в центре, врата вдалеке, «Сокол», парящий на полпути между ними, и два новых судна, плывущих от точки входа.

— Мы будем мониторить эту систему всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами — как обычно, — говорил Сагали. — Только теперь диспетчерская центрального хаба будет гнать через врата корабли, пока нагрузка не достигнет критической точки. И тогда мы отправим в эту систему пустой грузовик.

— Вы хотите намеренно превратить корабль в летучий голландец?

— Да. После его исчезновения, пока из–за нагрузки перехода еще нельзя будет проникнуть во врата, мы установим взрыватель на магнитном контейнере с антиматерией и пошлем сюда второй корабль. Он тоже должен исчезнуть, и вместе с ним — установленный на детонацию груза взрыватель.

Под ложечкой у Элви все сжалось, словно от удара под дых. Вдруг стало трудно дышать.

— Зачем вам…

— Затем, что верно одно из двух, — мгновенно ответил Сагали. — Либо за вратами есть разум, намеренно уничтожающий наши корабли, либо мы имеем дело с естественным свойством системы врат. Таким образом мы решим этот вопрос.

Элви поймала скобу захвата и подтянулась к переборке. Сердце у нее частило.

— Думаете, вам по силам их убить?

— Не в этом дело. Погибнет то, что находится за вратами, или нет, главное, оно будет наказано. После эксперимента мы снова разгоним энергию до предела и проверим, будет ли захвачен следующий корабль. Если он переживет переход, мы поймем, что бомба убедила противника изменить свое отношение к нам.

— Страшный замысел.

— Если ситуация изменится, мы поймем, что враг способен реагировать. Что он действует целенаправленно и, возможно, разумен. Если нет, мы будем повторять эксперимент, пока не уверимся, что изменений не будет. По вашему лицу я вижу, что вы хотели бы поделиться какими–то соображениями.

Элви сама удивилась, как свирепо зазвучал ее голос:

— В прошлый раз, когда мы их рассердили, они отключили сознание всей системе Сол и создали существенный сдвиг в активности виртуальных частиц. Пуля, которую они выпустили, непостижимым для нас способом разорвала нежелательное взаимодействие. Все, что они проделывают, опровергает наши представления об устройстве мира. А вы собираетесь сбросить на них бомбу?

Сагали кивнул, одним жестом соглашаясь и извиняя ее.

— Будь у нас возможность послать им строгую ноту, мы бы так и поступили. А с тем, что не владеет речью, приходится вести переговоры вот так. Если оно проделывает что–то, что нам не нравится, мы причиняем ему боль. Всего один раз. Если оно способно анализировать причинно–следственные связи, то поймет.

— Господи.

— Агрессоры здесь не мы. Не мы нанесли первый удар. До сих пор мы даже не отвечали на удары.

В каждом слове Элви слышала Уинстона Дуарте. Даже в интонациях Сагали звучал его голос. И от этого Элви захотелось швырнуть грушу с кофе ему в лицо. К счастью, та уже отплыла на несколько метров, спасая ее от трибунала.

— Благодаря вам мы нашли подходящую для образцового наказания систему. Во всей империи нет более безопасного с точки зрения человечества места для испытаний.

— Это негодная, негодная идея. По–моему, вы меня просто не слышите.

— Для первых экспериментов с атомными бомбами, — и правда не слыша ее, продолжал Сагали, — человечество выбирало необитаемые острова. Считайте, что здесь наш атолл Бикини.

Элви рассмеялась ему в лицо, хотя не видела ничего смешного.

— Боже мой, какие же вы тупые, — сказала она. Сагали нахмурился, но она уже не могла остановиться. — Прежде всего, атолл Бикини не был необитаемым. Там жили люди, которых лишили родины и выслали с острова. И еще остров был полон растений и животных, и все они погибли.

— Установлено, что в этой системе нет ничего…

Элви не дала ему закончить:

— И кроме того, я же вам сказала, что у тех, кто живет в этих вратах, совсем иное понимание физики, чем у нас. Вы уверены, что их гнев ограничится системой Сол? Наверняка вы этого не знаете. Не можете знать.

— Пассивность не спасла строителей врат. И нас не спасет. Верховный консул взвесил риск и пришел к выводу, что прямое превентивное действие в данном случае — наилучший из доступных нам вариантов.

Адмирал развел руками. «Что тут поделаешь?» Как будто слово Дуарте было природной силой, необоримой и не допускающей сомнений. С тем же успехом Элви могла бы спорить с аудиозаписью.

— Ваш эксперимент — это размен n на единицу, где n равно числу миров, которые вы готовы уничтожить ради удовлетворения любопытства Дуарте.

## Глава 11. Алекс

Верфи Каллисто являли собой превосходный образчик старой идеи, что корабли и здания не застывают навсегда после того, как их построили. История берет, что попадет под руку, и применяет находку, внося изменения согласно нуждам текущего момента и сама играя роль архитектора.

Когда–то база Каллисто была разделена на части. Гражданские верфи, на манер средневековых селений под стенами крепостей, вырастали вокруг военных верфей Марсианской республики, пока война и коммерция не сравнялись. Свободный флот, еще не заявивший о себе официально, атаковал марсианскую часть и превратил половину базы в прах и трупы. Из–за великого дезертирства, заронившего зерно Лаконии, восстановление марсианских верфей так и не довели до конца. В голодные годы их забросили. Но недвижимость осталась на месте, и по мере надобности военные строения снова начали использовать. Умирая, все становится фундаментом для будущего.

Они провели на Каллисто уже восемь дней и до сих пор не знали, когда смогут отчалить. Здесь стояло несколько больших грузовых кораблей, пригодных для контрабанды «Предштормового» из Сол, если подполье выберет этот вариант. Однако подполье могло решить и оставить их в системе. При всех амбициях Лаконии система Сол все еще превосходила все внешние числом людей, станций и кораблей. Правда, соотношение менялось. Еще при жизни Алекса порог мог быть преодолен, и тогда Сол станет действительно рядовой системой среди множества других. Останется, конечно, старейшей, самой человеческой системой империи. Но не домом с большой буквы. Появятся тысячи домов, и, если исторические примеры о чем–нибудь говорят, через поколение–другое каждый будет считать свой самым главным.

Ресторан, куда привел его Каспар, располагался в укрепленном куполе явно марсианской конструкции. Возможно, прежде здесь находилось товарное депо. Теперь все запиравшиеся электронными системами люки пропали, а мощные стены были завешаны батиками и коврами в количестве, какое декоратору удалось втиснуть на квадратный метр. Меню числилось марокканским, но зернистая структура грибов и говядины выдавала продукты, выращенные в баке. Может, рецепты и пришли с Земли, но Алекс узнавал вкус астерской пищи.

Они с Каспаром и остатками команды одевались в комбинезоны с принтами «дуги и треугольника», которые заявляли об их принадлежности к газодобывающему кооперативу «Харом Аллан», действующему на юпитерианских лунах. «Предштормовой» прятался в старых копях, отмеченных на планах как разрушенные обвалом. Здесь была перевалочная база контрабандистов АВП, и они рассчитывали пересидеть несколько недель, пока не уляжется тревога в лаконских службах безопасности.

А команда тем временем могла получить отпуск с корабля для выпивки, борделей, игры в голго и гандбол, а также в двумерный футбол. Или посидеть по–турецки на мягких тканых подушках, слушая мелодии флейт и барабанов из невидимых динамиков, и пожевать кусочки грибницы, притворяющиеся пшеничной мукой, с кубиками острой говядины, никогда не бывшими коровой.

Передышка на Каллисто давала и еще одно преимущество: возможность оценить температуру системы. Реакцию на известие об атаке подполья. И реакция оказалась неожиданной для Алекса.

— Ничего? — спросил Каспар.

Алекс еще раз прокрутил новости. Рост производства продовольствия на Земле и Ганимеде за последний квартал соответствует планам. Группа из зоны совместных интересов Красноярск — Саха подала запрос на торговую автономию. Поселение на Навнан Гар сообщает об открытии под землей мощной кристаллической сети — собирается особая научная комиссия для определения, новый ли это артефакт чужаков или естественный феномен планеты. Первый солист группы «ТУВА» выслал свое фото в обнаженном виде несовершеннолетнему фанату, власти ведут расследование. Научный директорат Лаконии сообщает о наметившемся прорыве в изучении мертвых систем: обнаружен огромный зеленый алмаз, содержащий, по мнению экспертов, записи, которые после расшифровки могут поведать историю создателей врат.

Два лаконских фрегата и транспорт с особо важным политическим представителем на борту, уничтоженные в системе Сол, нигде не упоминались. По крайней мере, поиск в новостях ничего не давал. Но, поскольку Сабе было точно известно, что Лакония регулирует поисковые запросы, Алекс продолжал искать и надеяться. Вдруг что-нибудь. Хотя…

— Нет, — признался он, — ничего.

Каспар отломил кусок хлеба и зачерпнул им немного тажина.

— Не знаю, радоваться или огорчаться.

— Когда я был таким, как ты, — сказал Алекс, — о подобном происшествии кричали бы во всех новостях. Земля и Марс выдали бы официальные заявления, а восемнадцать аналитических программ рассматривали бы со всех возможных сторон каждое сказанное ими слово. Тысячи пиратских радиостанций Пояса объявили бы по меньшей мере о дюжине фракций, принявших ответственность на себя, и кто–нибудь непременно утверждал бы, что все это — заговор иезуитов.

Каспар ухмыльнулся. Один «глазной зуб» у него был желтоватый — Алекс только сейчас заметил.

— Скучаешь по старым временам, дедушка?

Алекс ответил вопросительным взглядом.

Каспар скроил мрачную мину и завел с растяжкой:

— Когда я был твоих лет, мы каждое утро выжимали себе воду из камня, а по долине Маринер бродили динозавры.

Алекс подавил укол обиды и рассмеялся.

— Какое–никакое, а разнообразие было. — Он кивнул на льющийся из настольного монитора поток новостей. — А это все как будто отцензурировано одним бюрократом где–нибудь на Луне. Все поют с одного голоса.

— Вполне вероятно.

— Да, — решил Алекс закрыть тему, — вполне.

Каспар по–кошачьи потянулся, постучал пальцем по монитору. Новости сменились интерфейсом ресторана.

— Поделим счет, — предложил Алекс.

— В другой раз ты меня угостишь, — отказался Каспар. — Да и то. Были бы настоящие деньги…

Всю команду на Каллисто снабдили фальшивыми удостоверениями личности и ввели их в систему. Подполье позаботилось даже о биометрии и банковских счетах. От сознания, как все это хрупко, жить было немножко неуютно. Лаконская система, попади в нее документы Алекса, выбросила бы сигнал тревоги. Проще простого угодить за решетку и провести там остаток жизни. Все в любой момент могло рухнуть.

Как всегда, если быть честным. Просто сейчас об этом труднее забыть.

— У меня встреча с техниками на третьем уровне. Там в баре показывают комедию со свободным микрофоном для зрителей и виски подают за полцены. И караоке, чтобы красавчик вроде меня успел определиться, с кем уйти домой.

— Выпей там за меня и не делай ошибок, о которых нельзя будет пожалеть наутро, — сказал, поднимаясь с подушки, Алекс. — Я тоже найду, чем заняться.

— И то верно, — согласился Каспар. — Ладно, увидимся.

В коридоре они расстались. Каспар направился по проходу, уводящему в глубину спутника, Алекс же свернул налево к докам и спальным гробикам, предоставлявшимся для ночлега отпущенным на берег морякам. Вроде него.

Он шел, засунув руки глубоко в карманы и глядя в землю перед собой. Избегая встречаться глазами с другими прохожими. На разветвлении коридоров стояла скульптура, как видно, еще не решившая, изображать человека или транспортный челнок. Над ней висел список кораблей и причалов. Всех, кроме его корабля.

Алекс с мальчишеских лет помнил двоюродного дедушку Нарендру, который жил у них, пока ремонтировали его групповой дом в Иннис–Шеллоус. С такой потаенной усмешкой дед прогуливался по коридорам Бункер-хилла, слушая, как они с приятелем Джонни Зу обсуждали тонкости новой игры. То же выражение Алекс ощущал сейчас на своем лице.

Наверное, каждое поколение рано или поздно начинает чувствовать себя не на месте. Возможно, оттого что человеческий разум помечает как «норму» то, что испытал в юности, и потом щетинит шерсть на все, что не слишком похоже на прошлое. Или, может быть, Лаконское завоевание в самом деле не похоже на все, что случалось прежде. Так или иначе, верфи Каллисто больше не ощущались знакомой Алексу Солнечной системой. Он чувствовал себя так же, как в первые дни под властью Лаконии. В ушах звенел неотступный страх, что все готово рухнуть. Амос говаривал, что все вокруг — Балтимор. Теперь стало иначе. Теперь все вокруг было Мединой.

Его гробик располагался рядом с доками. Этот еще из просторных: высота метр с лишним позволяла сидеть на кровати. Старый матрас из переработанного геля для амортизаторов и слоистый, из стекла и сетки, потолок, имитирующий космос над головой. Алекс заполз внутрь, закрыл доступ к двери и устроился поудобнее. Он собирался посмотреть пару развлекательных программ. За годы он стал специалистом по неонуарным триллерам, а эти выпустили на Церере еще до захвата ее Лаконией, и там были любопытные монтажные эффекты. Правда, он опасался, не выдаст ли себя, пропуская их через систему гробика. Вдруг Лакония в курсе, какие фильмы он смотрит, какие блюда предпочитает, как держится при ходьбе?.. Вдруг следы, которые он оставляет за собой, позволят заглянуть за созданную Сабой маску? Не приведет ли он службу безопасности к своим дверям, оставаясь самим собой? Может быть, лучше ему посмотреть что–нибудь популярное, жанровое, держаться в гуще стада?

Он вывел на систему гробика свой профиль. Красная иконка обозначала закрытую связь с «Предштормовым». Забавно, что он больше опасается выдать себя лаконцам просмотром привычных фильмов, чем попасться на шифрованной связи с подпольем. Но что было, то было. Ввязываясь в это дело, он решил довериться старым технарям АВП. Теперь уж нет смысла начинать в них сомневаться. Алекс открыл сообщение, и с экрана на него взглянул сын.

— Привет, пап. — Улыбка Кита напомнила Алексу о Жизель. Кит был больше похож на мать, чем на отца. И слава богу. — Удивился, так скоро получив от тебя весточку. Ты в системе? В смысле ты мне не говори. Знаю, все тишком. Но привет. В этом семестре все отлично. По трем своим секциям я получил высшие отметки, а на две другие, — его улыбка стала покаянной, — мне дали лучшего репетитора. И… а, да. Я встречаюсь с девушкой, и, по–моему, это у нас серьезно. Зовут ее Рохани. Я ей не рассказывал о… о тебе. Но вдруг получится как–нибудь, чтобы тебе с ней познакомиться. Мама говорила с ее родственниками, и, думаю, у тебя скоро может появиться невестка. Так что хорошо бы, да?

Сообщение было длинным, Алекс слушал с теплым чувством в груди — и с грустью. Не познакомится он с этой девушкой. И не попадет на свадьбу, если будет свадьба. Рохани останется в списке, в котором уже есть Амос, Холден, Кларисса. В списке потерь. Еще одна потеря. С этим придется жить. Так надо.

Его ручной терминал звякнул, на его фальшивый идентификационный номер пришло сообщение от Сабы с меткой высшей срочности. Пока Алекс открывал его, в животе все сжалось от ужаса.

«Уведомляем, что „Буря“ сошла с орбиты и движется к Юпитеру».

— Ну, — сказал себе Алекс, — вот дерьмо!

* * *

— Мой малыш собрался жениться? — говорила Бобби, не отрывая, однако, взгляда от ящиков. — Считай, девочке повезло, если я не выхвачу его из–под носа.

Склад располагался на краю комплекса. Он не использовал силовую сеть станции, а систему жизнеобеспечения ему смастерили из остатков старого астероидного прыгуна. От выпота на стенах и потолке остались леопардовые пятна. Крупный груз вроде торпед пока держали на «Предштормовом». А вот добычу помельче с лаконского грузовика переложили в четыре широких ряда поддонов и доставили на склад. Бобби занималась распаковкой, перерывая ящики и составляя собственный инвентарный список. На некоторых коробках темнели ожоги. В воздухе висел меловой запах расслоившейся от жара керамики.

— Ты очень спокойно перенесла известие о приближении самого большого боевого корабля империи, — заметил Алекс.

Глубоко вздохнув, она терпеливо ответила:

— Джиллиан всех оповестила. «Буре» до нас еще не один день пути, а здесь работа не ждет. Надеюсь, ко времени, когда я с ней управлюсь, созреет план.

— А пока с ним как?

— Пока никак. Я дам тебе знать.

Алекс присел на коробку. Ему было тяжело — слишком тяжело для мягкой гравитации спутника.

— Бобби, что мы здесь делаем?

Она помолчала, уставившись на него. Большую часть ее взглядов он знал наизусть. Различал, когда она говорит с ним как друг, а когда — как капитан. Прямо сейчас она слушала его как женщина, с которой он давным–давно летал на «Роси». Та женщина, которую он знал еще до Ио.

— Воюем, — сказала она. — Подрываем силы и влияние врага. Лишаем его доступа к ресурсам.

— Само собой, — согласился Алекс. — Только с какой целью? В смысле мы стремимся вернуть власть Союзу перевозчиков? Или хотим, чтобы каждая планета собирала своих стрелков, чтобы посмотреть, что из этого выйдет?

Бобби скрестила руки на груди и прислонилась к штабелю коробок. В резком свете рабочих ламп Алекс различал, как огрубело ее лицо и кисти от десятилетий тяжелой работы и постоянного облучения. Следы возраста были ей к лицу. Уместны.

— Сдается мне, ты спрашиваешь, в самом ли деле так плох авторитаризм, — сказала она. — Я не ослышалась? Потому что, да, так плох.

— Я не о том. Просто… Сам не знаю о чем. Я что–то растерялся. И, пожалуй, немножко подавлен.

— Да, — сказала Бобби, — это у нас со всеми.

— И с тобой?

— Мы утратили цель. Может, тот комиссар дал бы нам что–то, что позволило бы загнать ублюдков в каменный век. То есть, может, и не дал бы, но теперь уже не узнать. Так что, да, и я тоже брюзжу. Но тебя, как видно, не то гложет?

— Я не понимаю, как должна выглядеть победа.

— Ну, по мне, это когда, умирая, знаешь, что человечество теперь немножко лучше, чем если бы ты вовсе не родился. Чуть свободнее. Чуть добрее. Капельку умнее. Что тираны, ублюдки, садисты из–за меня покусали чуть меньше народу. По мне, достаточно.

— Да–да, — начал Алекс, но она еще не закончила.

— Большая стратегия не по моей части. Это для умников. Я пехота, пехотой и останусь. Эти люди хотят превратить все планеты в тюрьмы и решать, кто будет охранником, а кто — заключенным.

— А мы против, — сказал Алекс. Он слышал в своем голосе усталое согласие. — Ты никогда не думала, что Наоми права? Может, лучше действовать изнутри системы? Так ее легче изменить.

— Она права, — сказала Бобби, поворачиваясь спиной к инвентарному списку. — Штука в том, что я тоже права. Наоми хочется, чтобы был единственно правильный способ все уладить и притом такой, который не требует крови.

— Но способа два, — сказал Алекс, решив ее поддержать.

— Но способа нет вообще, — возразила Бобби. — Мы просто сопротивляемся всеми доступными нам средствами и надеемся пережить ублюдков.

— Сама знаешь, наше время на исходе, — заметил Алекс. — Я думаю о Такеши.

— Я известила его близких, — сказала Бобби. — Терять людей всегда тяжело. Нам до сих пор везло, но это не могло продолжаться вечно.

— Я про то, что он у тебя был из лучших, а возрастом под шестьдесят. Не считая Джиллиан, Каспара и еще немногих, все наше сопротивление — старые астеры. Старый АВП.

— Согласна, — сказала Бобби. — И слава богу. Они хоть большей частью понимают, что делают.

— А за ними идет целое поколение, не знавшее АВП. Они не сражались за независимость с внутренними планетами. Они росли и богатели, работая в Союзе перевозчиков. На важной, уважаемой работе. Детишки вроде Кита. Как их убедить, что надо отдать все, что они имеют, ради войны?

Бобби замерла, обернувшись к нему.

— Алекс, с чего это ты?

— Я подумал, что у нас пока есть сопротивление, потому что хватает стариков, привыкших сопротивляться непобедимому врагу. Они иммунны к страху перед поражением. Но, по–моему, когда они уйдут, нам конец. Как движению. Как исторической силе. Тех, кто родился при Союзе перевозчиков, не убедишь воевать без надежды на победу. И, возможно, по большому счету у нас только и остался план Наоми — выиграть политическими методами.

Он увидел, как застыл взгляд Бобби.

— Без надежды на победу? — повторила она.

— Ну, — сказал Алекс, — а разве не так?

## Глава 12. Бобби

Война без надежды на победу.

Алекс ушел, вернулся на «Предштормовой» обдумывать возможности эвакуации. Если такие еще были. Его слова остались.

Временный склад, который нашли им друзья из АВП, пропах горелой керамикой и старым льдом. Бобби так долго проработала здесь, что этот запах уже не вызывал рвотного рефлекса: своего рода победа.

Она ввела в инвентарный список новые пункты: двенадцать ящиков лаконских топливных элементов. Предназначались они для «Бури», но сгодятся и «Предштормовому». Лаконские реакторы не принимали топлива других марок, а значит, ее корабль еще полетает. Если «Буря» не распылит его на атомы. Однако на «Предштормовом» мало места для хранения груза. Вскоре им придется решать, какую часть награбленного возить с собой, а какую припрятать или продать. Топливо, пули или продовольствие. Иерархия потребностей, военный вариант. А теперь, когда на них идет дредноут класса «Магнетар», каждое решение приобретает еще больший вес.

Без надежды на победу…

Бобби была на Медине, когда из Лаконских врат впервые вышла «Буря». И видела применение ее основного вооружения на оборонительных батареях — с одного выстрела превратившихся в атомное спагетти. В обороне системы Сол против атаки «Магнетара» Бобби не участвовала, но смотрела записи. Вся совместная мощь коалиции Земля — Марс лишь притормозила «Бурю». Бобби не обманывала себя надеждой на успех их одинокого истребителя. Им оставалось только играть в прятки.

Алекс до «Росинанта» двадцать лет отслужил во флоте. Он был устойчив к давлению. Но при последней встрече с Наоми с ним что–то случилось. А может, это из–за известия о свадьбе сына. Или просто он малость умней ее, или не так зол, или чуть больший реалист. Может, он просто раньше нее увидел, почему эту войну не выиграть. Подполье и в лучшие времена держалось на слюне и изоленте. Саба с ветеранами АВП не упускали случая потрепать лаконцам нервы, но, если совсем честно, их единственным осмысленным достижением стал «Предштормовой». Корабль, а с ним и ударная группа Бобби были единственным оружием против Лаконии. У Союза перевозчиков пушек не имелось, а космические города обезоружили согласно мирному договору. Флоты коалиции Земля — Марс при всем желании не могли помочь: теперь на каждом корабле присутствовал лаконский офицер, отчитывавшийся непосредственно перед адмиралом Трехо.

Если уж Алекс пал духом!.. И Бобби знала наверняка, что не он один. Неудача с захватом комиссара и нависшая угроза — идущий от Земли дредноут, — тут каждый в команде задумается, стоит ли рисковать головой ради боя с непобедимым врагом.

И, как ни противно это признавать, Алекс говорил правду.

Старая гвардия АВП, готовая сопротивляться ради самого сопротивления, не вечна. Среди прочего, Бобби следовало бы заняться подготовкой нового поколения бойцов. Только вот очереди к ней пока не выстраивались. Дуарте и его люди были не дураки: перемены к худшему шли очень постепенно. Произносились красивые речи об автономии и взаимном уважении. Людей приучали к мысли, что король не бывает неправ. К тому времени, когда такое случится, когда дела пойдут настолько плохо, чтобы вдохновить на сопротивление молодежь, их с Алексом, как и АВП старой школы, уже не будет на игральной доске. Кто тогда сможет воевать? Что даст им надежду?

Вербовка ее не касалась. Ею занимались Саба, Наоми и еще какие–то тайные вожди подполья, ио не думать о ней Бобби не могла. Алекс задел больное место. И теперь оно зудело.

Закончив подсчет топлива, Бобби перешла к ящикам, отмеченным в списке как детали датчиков. Ее люди прихватили их, зная, что все ремонтные работы на «Предштормовом» велись изнутри и на ходу. Запчасти ценились дорого.

В ящике лежала запечатанная керамическая коробка размером примерно с тостер, с семью портами подключения на боках. Бобби запустила со своего терминала поиск по серийному номеру. Это оказался управляющий узел активного сенсора — для обработки данных, поступающих с радаров и лидаров, первичного их анализа и связи сенсоров с главным компьютером — некое подобие заднего мозга. Система для поиска закономерностей с интеллектом голубя. На «Бурю» отправили новый — значит, старый был утрачен в бою за Сол. Так или иначе, это приятное известие. Все–таки громадному дредноуту тоже досталось в драке, и не все раны он сумел зарастить сам. Оно и понятно. Невиданные обшивки, реакторы, двигатели корабля могли регенерировать как живые, потому что основывались на технологии протомолекулы. Датчики и компьютеры на лаконских кораблях были сделаны людьми. Все, что сделано людьми, требовало ремонта или замены. Это одна из немногих слабостей гибридных кораблей.

А раз запчасть оказалась у нее, значит, в пакете датчиков «Бури», вероятно, имеется дыра. Если вычислить, где именно, они, возможно, сумеют подобраться вплотную к кораблю, оставшись незамеченными. Тогда можно было бы… выпустить одну ничего не меняющую торпеду, прежде чем здоровенный ублюдок, развернувшись, порвет их на атомы? Нарисовать на корме неприличную картинку? Нассать на него? Бобби обиделась тогда на шуточку Джиллиан в адрес моральных побед, но признавала ее правоту.

Вернув узел в упаковку, Бобби четко пометила коробку — оставить у себя. За час она закончила перебирать ящики с запчастями и решила оставить все. Ее терминал играл в трехмерную игру «уложи добычу». Стоило ей пометить для себя очередной ящик, программа принималась тасовать содержимое трюмов «Предштормового», освобождая место. Еще немного, и придется размещать груз в каютах и коридорах.

Она вскрыла ящик с протеиновыми вкусовыми добавками для кухонного автомата и отметила как «Сбыть». Начала уже закрывать, вздохнула и изменила метку на «Оставить». Терминал снова принялся тасовать пространство. Давно было замечено, что голодный солдат — не солдат и людям, рискующим жизнью, не повредит время от времени съесть что–нибудь вкусное.

Однако сам факт, что «Буря» идет на них, заслуживал внимания. Приятно сознавать, что ужалил врага достаточно больно, чтобы тот решил тебя прихлопнуть. Может, дело просто в гордости. Адмирал Трехо рассердился, что в его системе дерзнули появиться пираты. Или тот комиссар был близок к кому–нибудь из штабных, и все обернулось личной вендеттой. Или им действительно позарез нужны вкусовые добавки. Неважно, почему налет всполошил лаконцев, главное — можно было надеяться, что те сейчас дергаются не меньше Бобби.

Она дошла до конца своего ряда ящиков — половина работы сделана. Еще несколько часов покопаться в коробках и можно выбраться в один из портовых баров, смыть тревоги выпивкой. Или, по крайней мере, перегнать их в тошноту и похмелье. И, пожалуй, съесть бифштекс. Она решила, что Саба и сопротивление могут оплатить ей кусок мяса. От этой мысли в животе заурчало. Может, на сегодня хватит, закончит завтра?

Маленькая горка противоударных упаковок была сложена в стороне от главных рядов. На них красовались предупреждающие надписи, потому ее команда разместила эту часть добычи подальше от остального. Ладно. Она разберется с этим опасным барахлом, и тогда на сегодня хватит.

Верхней в пирамиде была коробка с предупреждением о едких химикатах, а внутри оказались спреи с растворителем жиров. Не слишком большая угроза жизни и здоровью. Бобби переложила коробку к обычным. На следующей была надпись «Взрывчатые вещества!», а внутри — заряды для ракетниц к лаконской силовой броне. Эту она пометила: «Обязательно оставить».

Дальше лежал большой металлический ящик. Этикетка: «Магнитный контейнер, опасность взрыва». Странное дело, эти слова не складывались у нее в осмысленное целое. Проверив серийный номер терминалом, Бобби получила ответ: «Номер не найден».

Все любопытственнее и любопытственнее.

Не обнаружив на ящике обозначений, что вскрытие может представлять опасность, Бобби отперла замки и откинула крышку. Внутри в пенной прослойке, годной, чтобы уберечь от перегрузок высокого ускорения яйцо малиновки, лежали четыре металлических шарика величиной в два кулака Бобби каждый. Они присоединялись проводами к массивному источнику питания, который басовито гудел, выдавая высокое напряжение. Индикатор на источнике показывал 83 процента зарядки. На каждом шаре у точки подсоединения провода имелся собственный индикатор. Эти все показывали сто процентов.

Бобби очень осторожно отвела руки и отступила на шаг. Выглядело все это вполне безопасно. Просто четыре больших металлических шара и мощная батарейка. Но все волосы у нее на теле встали дыбом. Еще немного, и она со всех ног бросилась бы бежать.

Опустившись рядом с ящиком на колени, Бобби с большой опаской, остерегаясь разорвать соединения с батареей, вынула из гнезда один шар. Теперь пенная упаковка не скрывала надписи на нем. «Следите за зарядом магнитного контейнера — опасность взрыва!» — гласила она. И еще одно предупреждение, помельче: «Внутренний источник питания использовать не более двадцати минут!» Все ярлыки лаконского директората по науке. Не военное учреждение — если забыть, что у лаконцев военным было все. Во всяком случае, это не обычные артиллерийские боеприпасы. Ничего знакомого.

Бобби вернула шар в пенистое гнездо. И села на пятки. В этих шариках, если снять магнитную оболочку, что–то взрывается. Так работает термоядерный реактор. Магнитная ловушка удерживает реакцию на весу, поскольку ни один материал не устоит перед таким выбросом тепла. Термоядерный реактор — огромная установка. Он требует тяжелых дополнительных механизмов: для подачи топливных элементов, для их сжатия и запуска реакции, для преобразования энергии в электричество. Лаконцы далеко шагнули в области техники, и все же трудно поверить, что им удалось создать термоядерный реактор размером с грейпфрут. К тому же эти штуковины потребляют энергию, а не вырабатывают.

Достав терминал, Бобби вызвала Рини Клодин, ветерана АВП на «Предштормовом». В аспирантуре Церерского политехнического, где изучала физику высоких энергий, Рини связалась с радикалами и провела два десятка лет в тюрьме ООН, после чего помогала группе Вольтера изготавливать бомбы. Теперь на «Предштомовом» она работала старшим механиком и главным специалистом по всяческой технике.

— Босс? — Рини отозвалась не сразу. И, судя по голосу, либо спала, либо была пьяна.

— Невовремя вызываю?

— Теперь можешь идти, — проговорила Рини, но звук донесся приглушенно, будто она прикрыла микрофон ладонью. И через минуту: — Что там?

— У меня забавный вопрос, но если ты не одна… — начала Бобби.

— Он ушел. Довольно симпатичный, но в посткоитальных разговорах не силен. Что случилось?

— Я перебирала взятую на грузовике добычу, — объяснила Бобби, — и наткнулась на ящик с чем–то непонятным. Подумала, вдруг ты поможешь.

— Ты в том складе на поверхности? Дай, натяну на себя что–нибудь и подойду.

— Нет, — возразила Бобби, — так не годится. По–моему, он может быть опасен, и не надо мне здесь никого, пока не разберусь. Погоди, я тебе пришлю видео.

Бобби провела терминалом над ящиком, дав Рини хорошенько рассмотреть источник питания и шары. Потом пристроила терминал стоймя на краю, чтобы обеими руками достать один шар и показать камере предупреждающие надписи. Закончив, спросила:

— Есть идеи?

Пауза была такой долгой, что подступающее беспокойство Бобби ощутила как тошноту.

— Чтоб меня… — выговорила наконец Рини.

— Что это, по–твоему?

— Видишь ли, главный вопрос насчет кораблей класса «Магнетар» всегда был в энергии, — сказала Рини. Сквозь ее голос пробивался шум открываемых и закрываемых ящиков. Она доставала одежду. Спешно собиралась на выход. — Звезды, по которым они названы, имеют магнитные поля невероятной мощности, но ведь это быстро вращающиеся нейтронные звезды, а вот как получить такой же луч на корабле, не раскручивая в нем, понимаешь ли, нейтронной звезды?

— Так… — вымолвила Бобби. Ее познания в астрофизике приближались к нулю. — И как же?

— Никто не знает! — откликнулась Рини. — Но энергии понадобилось бы намного больше, чем дает типичный термоядерный реактор. Все вроде как смирились с мыслью, что лаконские реакторы намного лучше наших. Но вот у нас «Предштормовой», и реактор на нем хорош, но на такое дело никак не потянет.

— Я слушаю тебя, сидя совсем рядом с этой штукой, — заметила Бобби, — так что ты не тяни.

— Антиматерия дает превращение ста процентов материи в энергию. Все остальные реакции и близко не лежали. Если лаконцы запитывают свой луч от антиматерии, все действительно объясняется.

Бобби засмеялась. В ее смехе было очень немного веселья.

— Я сижу рядом с четырьмя бутылками антиматерии, Рини?

— Как знать? В смысле единственный способ ее упаковать — магнитное поле. Стоит ей чего–нибудь коснуться, будет бабах. Так что сама понимаешь. Может быть.

— Как по–твоему, сколько ее здесь?

— Не знаю. Килограмм? Одного грамма хватит, чтобы сровнять с землей город. Судя по размерам твоих мячиков, энергии, возможно, хватит, чтобы продырявить эту луну насквозь. Если там и вправду антиматерия.

— Ясно, — сказала Бобби. — Спасибо. Я остаюсь на связи.

— Иди ты! Я сейчас буду у тебя, — огрызнулась Рини и отключилась.

Что ж, теперь Бобби хоть понимала, отчего «Буря» придавала этому делу такую важность. От одного вида металлических шариков в упаковке у нее ползли мурашки под волосами.

А потом вдруг перестали.

Ход войны только что переменился. Теперь Бобби знала, как победить в ней.

## Глава 13. Наоми

— Вопрос в том, — говорил ей с монитора Саба, — зачем им вообще понадобился комиссар, кве но?

«Бикаджи Кама» шел в свободном полете, и до мягкого торможения на четверти g перед перевалочной станцией на Обероне оставалась еще не одна неделя. Корабельные двигатели позволяли всю дорогу идти на полном g, но скорость не всегда способствует эффективности. Реактивная масса для подобных маневров отняла бы пространство у груза. Возможно, лаконская техника когда–нибудь преодолеет инерцию — протомолекула со случая с Эросом показывала, что это возможно, — но пока эта тайна оставалась неразгаданной, как и многие другие. Куда деваются обернувшиеся летучими голландцами корабли? Что вызывает внимание и гнев неизвестной сущности, уничтожившей строителей протомолекулы?

Или, если брать не так широко, зачем понадобился лаконский комиссар на грузовике Союза перевозчиков?

Известие о неудаче добралось к ней с запозданием. Из первых сообщений, коротких и обрывочных, только и можно было понять, что рейд сорвался. Пропал комиссар, агенты на борту и один из ударной группы. Следующие тридцать четыре часа Наоми провела в нарезанном тонкими ломтиками аду, ожидая окончательного доклада и в полной уверенности, что погибла Бобби.

Но, оказалось, не она. Погиб человек из ее команды, и цель миссии выскользнула между пальцев, но Бобби с Алексом и «Предштормовой» живы до следующей схватки. Смерть комиссара была из тех глупых случайных трагедий, что происходят всегда и всюду, а в бою — значительно чаще обычного. Если бы он выжил, они бы намного больше узнали о его задачах. А так оставались одни догадки.

— Подтвердилось, что он направлялся на перевалочную базу Союза перевозчиков у Земли, — говорил Саба, — но на постоянное место службы или это была пересадка… — Он красноречиво пожал плечами.

Наоми потянулась. Она любила свободу невесомости, хоть эта свобода и означала дополнительные тренировки на тренажерах. А может быть, как раз из–за них. Лишние часы с эспандерами — лишние часы физической активности. Тогда можно прочувствовать свое тело. И еще — ощутить, что она на своем месте. По записи Наоми видела, что у Сабы сейчас постоянное поле тяготения. Как и последние четыре передачи — значит, он на вращающейся станции или на небесном теле с массой, достаточной, чтобы притянуть его к полу. Постоянное ускорение таким долгим не бывает.

Ее, строго говоря, не удивило, что на Земле происходит что–то настолько важное, чтобы потребовалось присутствие политического представителя — комиссара. Система Сол оставалась старинным домом человечества и самым населенным центром в сети врат. А Земля — самой населенной из планет. Как ни быстро разрастались поселения, к примеру, на Обероне и в комплексе Бара Гаон, чтобы существенно сократить миллиардную популяцию Земли, не хватит ни кораблей, ни линий доставки. Но вот что именно задумал Дуарте для системы Сол, осталось загадкой. Они бы ее разгадали, если бы не маленькое невезение.

Протирая глаза, Наоми поразмыслила и включила запись. Ответ, прежде чем передать его торпеде, еще придется отредактировать, но ей лучше думалось, когда она проговаривала мысли вслух. К тому же это помогало притвориться, что она не так уж одинока и от всех отрезана, как на самом деле.

— Утрата агентов на борту — серьезная проблема, — заговорила она. — Без них мы бы вообще не узнали об этом комиссаре. А они остались бы в живых, если бы не сообщили нам. Плохой аргумент за сотрудничество с нами. Необходимо позаботиться об их семьях, и чтобы это сделали мы. Не люди Дуарте. Иначе таких наводок в будущем станет меньше.

«Суть всегда в отношениях», — сказал Джим у нее в голове.

— Суть всегда в отношениях, — повторила она. — И мы должны соблюдать свою часть договоренности. Позаботиться о своих. С другой стороны, чтобы выяснить, чем там занимается Дуарте, нам потребуется кто–то свой на той перевалочной базе. Или найти среди персонала кого-то достаточно сочувствующего, чтобы скармливать нам информацию, или внедрить кого–то в администрацию. Отправлять «Предштормовой» на захват еще одного грузовика было бы слишком рискованно.

Однако она считала возможным отправить кого–то с «Предштормового» агентом на ПБЛ‑5. Подумалось, не согласится ли Бобби. У нее нашлись бы причины. Как-никак, задание опасное. И все же Наоми не могла себе представить, чтобы она даже ради самого важного дела отказалась от командования «Предштормовым».

Впрочем, она забегает вперед.

— Прежде чем предпринимать прямые действия, мы должны составить полную опись захваченного груза. Если обнаружатся припасы или аппаратура, не укладывающиеся в обычный порядок, это может…

Система выбросила предупреждение, и сердце у Наоми подскочило, презирая доводы рассудка.

Новое сообщение от Джима.

Дуарте завел такой порядок почти с самой доставки Джима на Лаконию. Не совсем публичное коммюнике, хотя было в этом что–то и от него. Сообщения в старой, расколотой системе шифрования рассылались и принимались пассивными датчиками. Так или иначе, кто–то заинтересуется их содержанием. Система защиты служила здесь всего лишь подписью. Адресом. Лакония распространяла сообщение по всем системам сети врат, но просмотреть его могла только Наоми. Или она и «Роси». Или тот, кто не пожалел времени, чтобы расколоть старые кодировки «Роси». Так что это была частная переписка между нею, Джимом и любым высокопоставленным правительственным цензором Лаконии. Наоми смутно припоминала, что на старой Земле знать в первую брачную ночь высокопоставленных молодоженов приставляла свидетеля, чтобы понаблюдать за соитием. Ровно столько пристойности было и здесь.

И все же ничто ни под каким солнцем не могло помешать ей смотреть эти сообщения. Они начинались с голубых крыльев — герба Лаконской империи, текстовой заставки, а потом появлялся он.

Джим смотрел в камеру со слабой полуулыбкой, в которой мало кто признал бы своеобразное проявление гнева. На нем была рубашка без ворота, линия волос начинала отступать к затылку. Меры против старения четырехкратно продлили человеческий век в сравнении с доисторическими тремя–четырьмя десятилетиями, но труды и слезы тоже берут свое. Джиму досталось от жизни больше справедливой доли страданий. Но вот фальшивая усмешка таяла, и он улыбался по–настоящему, и десятилетия отступали. Она начинала его слышать раньше, чем он заговаривал. Смешавшиеся в глазах печаль и улыбка, как у гостя, который так проштрафился, что неловкость искупила сама себя, снова превратившись в шутку.

Она остановила воспроизведение, едва он открыл рот, чтобы немножко побыть с ним. Пусть даже с его изображением. Потом взяла себя в руки и запустила запись.

— Привет тебе там, Костяшка. Прости, что так долго, но я тут замотался. Думаю, ты уже знаешь об Авасарале. Похороны привлекли во дворец множество гостей.

Называя ее Костяшкой, как никогда не звал, пока они были вместе, он давал понять, что знает: за ней еще идет охота. И в упоминании «гостей» она расслышала сарказм, которого не уловил бы цензор. Не так легко отследить связь между людьми, которые были близки так долго, как они с Джимом. Их личный язык недоступен чиновникам, а чего не увидишь, того не вымараешь. Теперь то же можно было сказать о всей ее жизни.

— Рассказывать по–прежнему почти не о чем. Сама понимаешь. А, я тут познакомился с людьми, которые проверяют это перед отправкой. Так что привет, Марк. Привет, Кано. Надеюсь, и у вас все хорошо. Но, да, здесь все отлично. К вечеру прошел дождь, по лаконскому счету сейчас разгар лета. Мне позволяют выходить в сеть, и я читаю, что раньше пропустил. Марк с Кано говорят, что мне нельзя называть, что именно читаю, но все равно приятно получить доступ. Я смотрю новости и то, что Дуарте… мне велят называть его верховным консулом Дуарте, но это слишком претенциозно звучит. Словом, то, как он разбирается с вратами и судьбой строителей протомолекулы, действительно впечатляет. Мы с ним часто не сходимся, но тут он многого добился. Ты сама знаешь, о чем это. Надеюсь… Ну и, надеюсь, у тебя все хорошо. Передай мой горячий привет ребятам, а я отправлю следующее сообщение, как только у Марка с Кано найдется щелка в расписании. Они ничего себе. Тебе бы понравились. Я тебя люблю.

Экран залило синевой, и Наоми выдохнула. Ей всегда было больно его видеть. А под «ребятами» он подразумевал Алекса, Бобби и Амоса. Он не мог знать, что Амоса они потеряли, что он, возможно, погиб на той же планете, где держат пленником Джима. И что Бобби с Алексом воюют на передовой, пираты и революционеры. И все равно от его голоса ей всегда чуточку легчало. Если что и доказывало, что жизнь продолжается, то вот эти его письма. Он не похож на больного. Никаких признаков жестоких…

На экране возникло новое лицо. Темноглазый мужчина с изрытой угревыми шрамами кожей и нездешним спокойствием на лице. Наоми отшатнулась от экрана, еще не поняв, кого видит. Верховный консул Уинстон Дуарте, император тринадцати сотен миров, жалостливо улыбнулся, словно заметил ее реакцию.

— Наоми Нагата, — заговорил он приятным гибким голосом. — Обычно я не влезаю в эти сообщения и надеюсь, что вы простите мне бестактность. Я не стал бы вмешиваться, но нам нужно поговорить — нам с вами. Я хотел бы распространить приглашение и на вас. Свяжитесь с сотрудниками службы безопасности на любой станции или базе, в любом городе, и вас доставят сюда. Я понимаю, что вы и ваши соратники–партизаны не сходитесь со мной во взглядах на будущее движение человечества. Приходите, поговорим. Переубедите меня. Я доступен доводам разума и не жесток. По правде сказать, за последние годы у нас с капитаном Холденом обнаружилось много общего.

Наоми невольно хихикнула. Как же, как же!

— Вы видите, как обращаются с Холденом. Как моя гостья вы будете пользоваться теми же удобствами и свободами и получите возможность отстаивать желательные для вас перемены, не прибегая к насилию и убийствам. Я помню, что мы не знакомы, но из всего, что говорил о вас Холден, следует, что вы не просто старомодная экстремистка, нацеленная против любой власти. Он в вас верит и убедил меня тоже поверить. Примите мое предложение, и не успеете оглянуться, как будете завтракать вместе с Холденом. Он сам вам скажет, что я недурной хозяин.

Он виновато улыбнулся.

«Морковка свое дело сделала, — подумала Наоми. — Переходим к палке».

— Отвергнуть это приглашение — ваше право. Но врагу государства здесь будет оказан не такой любезный прием. Лучше для вас, и для меня, и — простите, если это звучит слишком гордо, — для всего человечества, если вы появитесь здесь в качестве гостьи. Прошу вас хотя бы обдумать мое предложение. Спасибо.

Запись кончилась. Наоми встряхнула головой, разминая закостеневшую шею, и ухватилась за гнев, ища в нем противоядие от чего–то худшего. В приглашении Дуарте скрывалось невысказанное требование сдать все, что ей известно о Сабе и подполье. Взамен ей позволят находиться рядом с Джимом, поселиться в тюрьме, в тысячу раз просторнее той, что она выбрала для себя. С этим все было ясно. Яд крылся в другом: в обещании доступа к уху императора, влияния на него. Именно тот путь, который она отстаивала. Действие изнутри системы, революция, за которую не придется платить голодом, ненавистью, гибелью детей. Он подносил ей желаемое на тарелочке и, возможно — всего лишь возможно, — был даже искренен.

Все источники Сабы подтверждали, что с Джимом действительно хорошо обращаются. Он скорее гость, чем пленник. Это — сыр в мышеловке. Коварство, граничащее с мудростью. Было бы в тысячу раз проще отказаться от предложения Дуарте, если бы в душе она не верила, что тот сдержит слово. Но все сказки, в которых дьявол, заключив следку, мошенничает, били мимо цели. Настоящий ужас в том, что, заключив сделку, дьявол исполняет обещанное. Дает именно и в точности то, что обещал.

В обмен на вашу душу.

Стук ее испугал. Он донесся из иного мира. Секунду назад Наоми была на Лаконии. В Эдеме, где и змей не забыт. А теперь вернулась в свой ящик, плавала в нескольких сантиметрах от гелевого покрытия койки, и ремни крепления шевелились рядом, как водоросли над утопленником. Она переключила свой монитор на наружный обзор контейнера, наполовину со страхом, наполовину с надеждой приготовившись увидеть пришедших за ней сотрудников безопасности «Камы».

Женщина, держащаяся за скобу у двери, смотрела прямо в камеру. Рядом с ней плавал черный, застегивающийся на молнию вещмешок. Она была коренастой, зачесывала седеющие волосы в тугой узел, а темная кожа вокруг глаз выглядела еще темнее, словно там остались пятна от долгих слез. Агент Сабы на корабле, но имени ее Наоми не знала.

Оттолкнувшись от койки, она быстро пролетела через весь контейнер. Ударилась подошвами, погасила инерцию, подогнув колени, и отстучала открывающий код на механизме дверей. Щелкнул магнитный замок. В тишине щелчок прозвучал как выстрел. Наоми не успела открыть дверь — женщина вошла сама. Она протиснулась в щель, втащила черный мешок и, закрыв за собой, оглядела контейнер, словно ожидала увидеть здесь кого–то еще.

— В чем дело? — спросила Наоми.

— Капитан в середине последней смены принял вызов, — ответила женщина. Наоми решила, что ее отрывистый выговор родом с Европы. — Я слишком долго копировала. Все при мне.

Она толкнула к Наоми мешок. В нем, и в закрытом, ясно просматривались очертания магнитных ботинок и комбинезона. Наоми не медлила. Расстегнув молнию, начала натягивать форму поверх одежды, слушая между тем женщину.

— Лаконский истребитель разгоняется наперехват. Рандеву через восемнадцать часов. Намерены провести полный осмотр, так что аллес ла… — Она кивнула на имущество Наоми. На устроенный ею для себя дом. — Да, придется исхитриться, чтобы уложить все это в корабельную опись.

— Досмотр?

— Полный, — повторила женщина. — Якобы на бактериальные образцы. Увидят это…

Если увидят контейнер, поймут, каким способом скрываются подпольщики. И что в заговоре участвуют люди из Союза перевозчиков. Может, это и не финал игры в наперстки, но подсказка такая ясная, что Лакония быстро смекнет, что происходит. А ей тогда конец.

— Только у нас? — спросила Наоми.

— Куда уж больше? У нас — наша проблема. Думай о…

— Нет, — отрезала Наоми. — Мне предложили амнистию, если сдамся. И сразу после — вот такое? Если это не касается и других кораблей, значит, им известно, что я здесь.

Лицо женщины стало пепельным.

— Не знаю. Уточню.

— Поскорее. И раздобудь мне погрузчик. Подумаю, как все это скрыть.

— Да, — кивнула женщина. — И корабельная роль. Мне придется как–то внести в список твое имя…

— Это потом, — сказала Наоми.

— Но… — запнувшись, женщина кивнула. — Хорошо. Поняла.

Наоми оглядела контейнер. Теперь, когда приходилось его покинуть, ей стало грустно. Придется все стереть из системы — на случай, если ее захватят. И избавиться от всех вещей. Опять начинать с нуля.

Или отправиться в службу безопасности, объявить о себе и провести остаток жизни рядом с Джимом. Есть настоящую пищу. Может, даже уговорить Дуарте на лучшее, более доброе, менее авторитарное будущее для всего человечества. Если это ловушка, то искусная. Предложить ей выход, пригрозить и начать закручивать гайки. Будь она моложе, запаниковала бы. Уговорила бы себя объявиться. Подписать договор. Так легко, она бы даже убедила себя, что спасает подполье и людей вроде этой женщины. Она не расскажет Дуарте ничего опасного для Сабы и его сети. Она не поставит под угрозу Бобби, Алекса, «Предштормовой».

Она могла представить себе такую Наоми, которая была на это способна. Почти такую же, как сейчас. Моложе, только и всего.

— Эмма, — назвалась женщина. — Нам придется выдать тебя за члена команды, так что запоминай имена. Я — Эмма Зомороди.

— А меня можешь называть Наоми.

— Я тебя знаю, — сказала Эмма. — Найди–ка такого, кто бы не знал.

Женщина — Эмма — опять всмотрелась в нее, уже пристальней, и отвернулась, качая головой. Страх маской лежал на ее лице. «Это ничего, — захотелось сказать Наоми. — Я знаю, что делаю. Все будет хорошо». Только это было бы ложью.

— Идем, — позвала Наоми. — Времени нет.

## Глава 14. Тереза

— Да, — сказала Тереза. — Знаю. Дай, соберусь.

Ондатра коротко взлаяла, словно поняв ее слова. Может, и поняла. У собак бывает большой функциональный словарь. Доктор Кортасар часто об этом напоминал. Для него был очень важным тот факт, что человек — не единственное животное, обладающее сознанием. Тереза в этом никогда и не сомневалась.

Она установила режим комнаты на высшую приватность и сон, притушила свет и заперла двери. Никто ее не потревожит, разве что объявят общую эвакуацию здания. Ондатра молотила хвостом так, что подкашивались задние лапы, а Тереза тем временем переодевалась в простую рубашку и штаны для работы в саду. Без всяких технических устройств и, следовательно, не подключенные к сети дворца. Она запустила какую–то развлекательную программу с приглушенным звуком — словно собралась подремать под старые приключения Каза Пратихары.

В раму ее окна был вделан датчик, предупреждающий сотрудника безопасности. Тереза неделями открывала и закрывала окно, испытывая разные способы избежать его внимания. Что там, электроника? Она пробовала соединить окно и раму медной проволочкой. Предупреждение все равно включалось. Оптика? Она все обыскала в поисках глазка камеры или фотоэлемента и ничего не нашла. Датчик движения? Она пробовала очень медленно открывать окно, за день совсем чуть–чуть. Предупреждение включилось на пятый день. Значит, не датчик движения, и включается только когда между окном и рамой возникает зазор в одиннадцать миллиметров. Интересно.

Оказалось, что устройство магнитное. Маломощный магнит в оконной створке, отодвигаясь слишком далеко от рамы, запускал сигнал тревоги. Тереза заменила его пластмассовой буквой с магнитиком из детской азбуки. Сдвигала ее понемножку, открывая окно, пока не сумела открыть так, чтобы снаружи не показалась охрана.

Сейчас она установила магнитик на нужное место и осторожно высадила наружу Ондатру. Выбралась следом сама и закрыла за собой окно. Ондатра, фыркнув, бросилась по тропинке к краю дворцового участка, и Тереза двинулась следом.

Она слишком давно не видела Тимоти.

Тайный ход она нашла почти год назад. Он скрывался под камнем среди декоративных деревьев. Тереза решила сперва, что подкоп сделало какое–то животное. Один вид местных подземных ос оставлял такие провалы, когда рой вымирал и гнездо обрушивалось. Но оказалось, что это часть сточной системы, нужной, чтобы сад не заливало даже в самый сильный ливень. Ход уводил под стену, окружавшую территорию здания государственного совета, и выходил на небольшое поле за стеной. Умом Тереза сознавала, что нормальная девочка не полезет в дыру с острым мятным запахом разрытой земли и слоем слизи на стенах. Она легко и даже с радостью протиснулась в тоннель и после нескольких мгновений темноты оказалась по ту сторону периметра — и впервые в жизни на свободе.

Она пошла гулять. Исследовать. Делать открытия. Вовлеклась в необходимый для нормального развития подростковый бунт. А главное — она отыскала первого настоящего друга. Они с Ондатрой ходили по протоптанным зверями лесным тропинкам. Костяной олень, земляная свинья, бледная плоскомордая лошадь — никто из них не состоял в родстве с оленями, свиньями, лошадьми системы Сол.

Тереза, засунув руки в карманы, шла по тропинке. Ондатра скакала в пятнах света и тени, облаивала солнечников, высунув язык, улыбалась их ответному шипению. Они очень давно не виделись с Тимоти, и у Терезы накопилось много такого, о чем хотелось поговорить. Всего разом и в голове не удержать.

Сперва росший на краю территории лес сгущался, становилось темнее, а потом уклон пошел вверх. Она заметила, что глубже дышит, и это было приятно. Вскоре тропа вывела из–за деревьев на открытый горный склон. На уроках ей рассказывали, что гора эта создана не природой, а трудами забытой чужой цивилизации. Что–то вроде замка из песка, только такого высокого, что вершина, казалось, уходила в облака. Правда, на вершине Тереза не бывала. Пещера Тимоти располагалась ближе.

В нее вел маленький каньон, начинавшийся неподалеку от поляны, на которой Тереза впервые с ним повстречалась. Ондатра знала дорогу лучше хозяйки. Собака прошла по светлому песку тропинки на месте давно высохшего ручья, оставляя свежие следы широких лап. Пока Тереза пробиралась между кривых деревьев на опушке, собака успела добраться до нужного поворота и залаяла, виляя хвостом.

— Иду–иду, — проворчала Тереза. — Вот надоеда!

Ондатре обидные слова были как с гуся вода — она, прыгая по–щенячьи, понеслась вперед. Тереза потеряла ее из виду, а потом наконец добралась до нависшего уступа песчаниковой скалы и шагнула в глубину пещеры. Почти сразу природный камень уступил место мягкому свечению. Сталактиты свисали со свода блестящими сосульками, а стены выглядели переплетением извивов морских ракушек и геометрических доказательств, сложившихся в архитектуру. Терезе всегда чудилось, что стены меняются, чтобы ее поприветствовать, хотя, конечно, когда ее здесь не было, она их и не видела, так что уверенности никакой.

Мимо волной пролетела стайка крошечных светящихся букашек. Тереза чувствовала себя как под водой. В воздухе стоял густой острый запах, от стен веяло прохладой.

Впереди прошлепали тихие шаги. Не похожие на человеческие, и на шаги Ондатры тоже. И на звериные они не походили — то есть не слишком. Ремонтные дроны были чуть меньше Ондатры, смотрели темными, как будто виноватыми глазками и переступали множеством суставчатых ног. Совершенно нездешние, но ничего более похожего на четвероногих друзей Ондатра не знала и потому взволнованно бегала вокруг, повизгивала и обнюхивала их сзади, как будто там было что нюхать. Покачав головой, Тереза шагнула вперед. Ремонтные дроны издавали странные звуки, силясь угадать, чего хочет Ондатра. Они на удивление точно угадывали общее направление человеческих желаний. А вот настоящая собака сбивала их с толку.

Ремонтные дроны, светящиеся жучки, медлительные червеобразные камнеточцы принадлежали странному пространству между жизнью и не–жизнью. Были созданы разумом, который пути эволюции увели очень далеко от человека. Но ей они вовсе не казались экзотикой. Сколько Тереза себя помнила, они всегда находились рядом, вот точно такие.

— Эй! — позвала Тереза. — Ты тут?

Слова гулким эхом отдались в глубине.

— Привет, Кроха. А я уж гадал, когда ты вернешься.

Та часть пещеры, что принадлежала Тимоти, являла собой еще один фазовый переход. От природы через чужаков к человеку, хотя такое человеческое жилище и было Терезе непривычно. У стены стоял ранец с реактором, толстые желтые кабели тянулись к деревянному стеллажу с опрятными, ухоженными механизмами. Она узнавала среди них дрожжевой инкубатор и аварийный утилизатор замкнутого цикла — видела такие на экскурсиях в первые поселения. В общей сложности их хватало, чтобы на срок более одной человеческой жизни обеспечить Тимоти монашеское существование бежавшего в горы мудреца. Его постель — койка у стены, застеленная одеялом из поликарбонатной ткани, — как будто никогда не сминалась. Он обходился без подушки.

Сам он сидел перед обрезком бревна с ножом в толстой намозоленной лапе. Под ногами скопилась горка тонких завитых стружек — он занимался резьбой. Был он лысым, бледным, с густой косматой белой бородой, широкими плечами и руками, перевитыми веревками мускулов.

Она натолкнулась на него несколько месяцев назад, в одну из первых вылазок. Решила забраться повыше, чтобы сверху посмотреть на здание государственного совета, а он сидел там, запивал обед из побитого керамического водоочистителя. И больше всего походил на просветленного гуру, какие медитировали на горных вершинах в старых комиксах. Будь в его улыбке хоть толика угрозы, Тереза, наверное, испугалась бы. Но угрозы не было, и она не боялась. Да и Ондатра сразу с ним подружилась.

— Прости, — заговорила она, присев на краешек койки. — Занята была. Столько нового приходится учить. А ты что делаешь?

Тимоти осмотрел незаконченную резьбу.

— Мне бы нужен метчик. Один уже есть, но для тонкой работы грубоват.

— А тебе нельзя накапливать лишние инструменты, — подхватила Тереза.

Это была их общая шутка, и Тимоти ухмыльнулся.

— Что верно, то верно. Так что стряслось?

Тереза подалась вперед. Тимоти, нахмурившись, отложил нож. Не зная, с чего начать, она начала с отцовских планов ее подготовки.

Он умел слушать так, что она чувствовала: он действительно слушает, а не готовит ответ и не ждет, пока она замолчит. Он сосредотачивался на ней — так же, как на дереве, когда резал, или на обеде, когда готовил. Он ее не судил. Он ее не разгадывал. Она никогда не опасалась разочаровать его своими словами.

Ей мечталось, что так мог бы слушать ее отец — если бы не был ее отцом.

Она перескакивала с одного на другое, рассказывала Тимоти про Коннора с Мьюриэль, про встречи и совещания, которые отец ввел в ее расписание. И обо всех будничных тревогах и мыслях, что незаметно для нее складывались воедино, пока не привели к танцующему медведю Холдену и его странным словам: «Смотри на меня», — прозвучавшим так, будто под ними подразумевалось что–то большее…

Когда у нее кончились слова, Тимоти откинулся назад и почесал в бороде. Ондатра свернулась между ними на полу. Она тихо похрапывала, одна нога подергивалась — ей что–то снилось. Два ремонтных дрона общались между собой, низко и мелодично пощелкивая по нисходящей гамме. Выложив все, Тереза сразу почувствовала себя лучше.

— Да, — заговорил, помолчав, Тимоти. — Ну, что тут скажешь, ты не первая, кто чувствует, что капитан из тех щепок, что расколоть непросто. Он так действует на людей. Но раз он советует тебе за ним приглядывать, пожалуй, стоит приглядывать.

Тереза прислонилась к стене, подтянула к себе колени.

— Мне просто хотелось бы понять, отчего он меня так растревожил.

— Он обращался с тобой как с обычным человеком.

— Ты тоже так обращаешься. Мы друзья.

Тимоти поразмыслил.

— Или это оттого, что он считает твоего папу мерзавцем.

— Папа не мерзавец. А Холден убийца. Не ему судить других!

— Папа–то твой таки мерзавец, — философски и буднично заметил Тимоти. — И поубивал он куда больше народу, чем Холден.

— Тут другое дело. Это война. Ему пришлось, потому что иначе некому было бы всех организовать. И мы бы ввалились в следующую стычку неподготовленными. Папа старается всех спасти.

Тимоти поднял палец, показывая, что понял ее мысль.

— Ты мне сейчас объяснила, почему ему можно быть мерзавцем.

— Я не… — начала Тереза и осеклась. Слова Тимоти напомнили ей урок философии и рассуждения Илича о консеквенциализме. «Намерения не существенны. Важен результат».

— Я никого не учу жить, — продолжал между тем Тимоти. — Но если ты ищешь моральных образцов в своей семье, приготовься к разочарованиям.

Тереза захихикала. Она бы ощетинилась, услышав подобные слова от другого, но это был Тимоти. Ему можно. Хорошо, что она нашла время к нему выбраться.

— Почему ты зовешь его капитаном?

— Потому что он капитан. Капитан Холден.

— Тебе–то он не капитан.

Тимоти так удивился, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову.

— Пожалуй, что и нет, — признал он и после паузы протянул еще медленнее: — Пожалуй, что нет.

— Папа говорит, он боится, — сказала Тереза. — То есть Холден. Не папа.

— Они оба боятся, — уточнил Тимоти, снова взяв в руки нож. — Такие люди всегда боятся. Вот такие, как мы с тобой, не знают страха.

— Ты не знаешь страха?

— Я ничего не боялся с тех пор, как был моложе, чем ты теперь, Кроха. Меня с детства побило.

— И меня тоже. Мама умерла, когда я была совсем маленькой. По–моему, отец не хотел окружать меня женщинами, чтобы я не искала в них замену. У меня все учителя мужчины.

— Я своей тоже не помню, — сказал Тимоти. — Но потом я кое–как собрал себе семью. Неплохую семью для выросшего на улице паренька. Ее хватало — пока она не кончилась. Но что я тебе скажу: каким бы хреновым ни было мое детство, до твоего ему далеко.

— У меня идеальное детство, — сказала Тереза. — Я получаю все, чего захочу. Стоит только пожелать. Со мной все хорошо обращаются. Отец дает мне подготовку и образование, чтобы я могла править миллиардами людей и тысячами планет. Таких преимуществ и возможностей нет ни у кого другого.

Она замолчала, с удивлением уловив ожесточение в собственном голосе.

— Угу, — кивнул Тимоти. — Видимо, потому–то ты и озираешься через плечо всякий раз, как улизнешь со мной повидаться.

* * *

В ту ночь, вернувшись к себе, она не смогла уснуть. Тихие ночные звуки здания государственного совета почему–то стали отвлекать и пугать ее. Даже легкое потрескивание стен, излучавших дневное тепло, представлялось настойчивым постукиванием, словно кто–то добивался ее внимания. Тереза переворачивала подушку прохладной стороной к щеке, ставила тихую успокаивающую музыку. Не помогало. Стоило закрыть глаза и велеть себе засыпать, как через пять минут обнаруживалось, что она лежит с открытыми глазами, увязнув в воображаемом споре с Тимоти, Холденом, Иличем или Коннором. Далеко за полночь она сдалась.

Ондатра встала вместе с ней и проводила хозяйку из спальни в кабинет, но, когда Тереза села на табурет у конторки, собака свернулась в ногах и захрапела. Пса ничем не смутишь — во всяком случае, надолго. Тереза нашла старый фильм о семье, поселившейся на Луне в доме с привидением, но фильм удерживал от мыслей не лучше подушки. Тереза подумала, не выйти ли прогуляться в сад, но и от этой мысли только рассердилась. А когда поняла, чего ей на самом деле хочется, оказалось, что хочется–то довольно давно. Только признаться в этом было все равно, что признать поражение.

— Доступ к журналам наблюдения, — произнесла она, и система сменила полные призраков коридоры Луны деловым пользовательским интерфейсом. При всем почете и внимании к ее персоне доступ у нее был не ко всем журналам. Например, записи из боксов открывались, наверное, только отцу и доктору Кортасару. Это нормально. Да и она искала сейчас другое. О приватности Холдена никто не побеспокоился. Раз ей захотелось, можно было посмотреть, как он спит.

Она приказала системе собрать все по Холдену за последнюю неделю и включила ускоренный просмотр. Тереза знала, что в здании установлено повсеместное наблюдение, но ей любопытно было, где именно расположены микрообъективы и сколько они могут ухватить, оставаясь невидимыми. Перебирая прогулки Холдена по зданию и садам, она подумала, что могла бы подсмотреть и кое-что еще. Например, за Коннором с Мьюриэль.

На одном из экранов Холден сидел на траве, глядя в сторону горы, где жил Тимоти. При ускоренном просмотре его небрежные жесты и движения выглядели судорожными. Как будто его трясло. А вот рядом с ним появилась Ондатра. А вот и она сама. Ей не понравилось смотреть на себя через камеру. Тереза полагала, что волосы у нее лежали глаже и осанка была лучше. Она невольно шевельнулась на табуретке, выпрямила спину. Холден шлепнулся на траву, потом поднялся с мокрой спиной, а потом они с Ондатрой пропали из кадра. Тереза, забыв про свою осанку, подалась вперед. Холден поерзал на экране, затем поднялся и заспешил прочь. Прокрутка шла в двадцать раз быстрее реальной съемки. Целый его день укладывался в неполный час. Холден за обедом, читает что–то с наладонника. Холден проходит через общую комнату, где собирался ее класс, задерживается поговорить с охранником. Холден в спортзале, занимается на устаревших тренажерах, какие устанавливают на кораблях. Холден сидит за столом на веранде с видом на город, с доктором Кортасаром и бутылкой вина…

Она стукнула по управлению, вернув нормальную скорость, и нашла аудиозапись.

— …и медузы, — говорил Кортасар. — Классический пример — Turritopsis dohrnii, но наберется и еще полдюжины. Взрослые особи при стрессе возвращаются к форме колонии полипов. Как если бы взрослый человек обращался в зародыш. Мы используем другую модель, но эта доказывает, что максимальная продолжительность жизни не запрограммирована в организме.

Он щедро отхлебнул из бокала.

— А какую вы используете модель? — спросил Холден.

— Первый толчок к этой работе дали трупы, доставшиеся ремонтным дронам. О реальном бессмертии речь не идет, но новые организмы значительно усовершенствованы. Здесь и открывается возможность прорыва. На этом нам и следует сосредоточиться, невзирая ни на какие жертвы. Здоровые объекты с полностью зафиксированной базой вместо нынешних… полевых наблюдений, — презрительно выговорил он. — Способ добиться более здорового гомеостаза. Да, это сложно, но с научной точки зрения достижимо.

— Значит, противоестественным это не назовешь, — заметил Холден, подливая доктору вина.

— Бессмысленное выражение, — заявил Кортасар. — Человек возник в рамках природы. Все, что мы делаем, естественно. Сама идея, что мы принадлежим к иной категории, — сантименты или религия. С научной точки зрения это несущественно.

— Следовательно, если мы добьемся вечной жизни для всех, это не будет противоестественно? — В голосе Холдена слышалась неподдельная заинтересованность.

Кортасар подался навстречу пленнику, принялся жестикулировать левой рукой, правой взбалтывая вино в бокале.

— Нас ограничивают только наши возможности. Искать личной выгоды — вполне естественно. Вполне естественно добиваться преимуществ для своего потомства, отнимая их у других. Вполне естественно убивать врагов. Это даже не маргинальное поведение. Все это укладывается в среднюю часть колоколообразной кривой.

Тереза обхватила голову руками. Она не сомневалась, что Кортасар пьян. Сама она никогда не испытывала этого состояния, но не раз наблюдала у взрослых такую же размытость внимания и блуждание мысли.

— Однако вы правы, — говорил Кортасар. — Вы именно что правы. Основание должно быть широким. Это верно.

— Бессмертие — игра с высокими ставками, — произнес Холден тоном согласия.

— Да. Пробраться в глубину протомолекулы и всех открытых артефактов — труд на сотни жизней. Допустить смерть исследователей и заменять их другими, менее продвинувшимися в понимании ее природы, — дурная — именно дурная идея. Но это политика. Это путь вперед. Значит, это наш путь.

— Политика, принятая Дуарте, — вставил Холден.

— Потому что мы — приматы, любой ценой сохраняющие все для продолжения своего рода. Бессмертным может быть только один. Так он сказал. А потом изменил правила. Включил и ее, нашел оправдание. Мол, она — продолжение его самого. Я не злюсь. Такие уж мы организмы. Я не злюсь. Но не в том дело.

— Это хорошо, — кивнул Холден.

— Дело в том, как нам получить хорошие данные. На одного или на многих, все равно. А неудачный план эксперимента? Вот это действительно грех, — мутно тянул Кортасар. — Это тоже не я. Природа постоянно пожирает младенцев.

Холден шевельнулся, взглянул прямо в камеру, словно знал, где скрыт объектив. Словно знал, что она подглядывает. «Смотри на меня». У Терезы мурашки поползли по загривку при мысли, что, даже когда отвел глаза, он продолжал видеть ее так же ясно, как она его.

Она выключила запись, закрыла журнал и вернулась в постель, но не уснула.

## Глава 15. Наоми

Как получишь то, чего хотела, тут тебе и конец.

Наоми уже десяток раз пыталась отогнать эту мысль. Убежище свое она разрушила без труда. Наоми многие годы провела в невесомости: случалось, и сама занималась грузом, и гоняла контрабандистов, служа АВП и Союзу перевозчиков. Все приемы были ей известны. Чтобы разобрать на части амортизатор и систему, у нее ушло два часа. Все ее имущество, разборное, легко вбрасывалось в круговорот деталей на корабле под видом запчастей. Его можно было растворить в корабельном имуществе, так чтобы все представлялось всего лишь мелкими упущениями в инвентарной описи.

С пустым контейнером было труднее, но не слишком. Согласно описи, он считался заполненным теми же земными бактериями, микробами и первичной почвой, что и остальные семьдесят контейнеров в грузовом отсеке.

Чуть проредив содержимое дюжины других, она набрала достаточно, чтобы наполнить свой. К тому времени, как груз достигнет пункта назначения, ее уже здесь не будет. А если Лакония отследит несоответствие, наверняка спишут на «утруску» в пути.

Настоящую проблему представляло время. Ну, первую из настоящих проблем.

Лаконский корабль уже начал торможение. Восемнадцати оставшихся до рандеву часов не хватало на все, что предстояло сделать. Эмма очень помогала. Она проработала на транспортах дольше Наоми и погрузочным мехом управляла, как собственными конечностями. И все равно укладывались впритык. А каждый час, когда шипели и лязгали мехи, когда в трюме пахло промышленной смазкой и кости ныли от нагрузки, увеличивал шанс, что кто-то из постоянной команды заметит что–то необычное. Под конец Наоми отослала Эмму проверить, не появились ли новые сведения относительно общей картины. Может, задержали еще какой–то корабль? Совпадение это или истребитель действительно идет за Наоми?

Пока не узнаешь, можно надеяться. Это стало новым девизом ее жизни.

Она задвинула последние упаковки в стенки из стали и керамики, служившие ей домом в последние месяцы, закрыла и загерметизировала двери и приклеила на герметичный шов бирку планового осмотра. Оставалось еще поставить на место погрузочный мех и вернуть такие же бирки на вскрытые контейнеры, но это дело нескольких минут. До инспекции еще почти полсмены. Чуть больше четырех часов, чтобы обрести новую личность и смешаться с корабельной командой. Вот тут и вставала вторая реальная проблема.

Добьешься, чего хотела, и тебе конец.

Они сидели в баре Паллады–Тихо, вскоре после объединения двух станций. Кларисса тогда чувствовала себя сравнительно неплохо. Во всяком случае, ей хватило сил выбраться выпить. Наоми не помнила, как назывался бар, но в нем присутствовало тяготение, значит, располагался он в жилом кольце Тихо. Джим, как ей помнилось, тоже сидел с ними. Они обсуждали, как быть с Алексом после его надвигающейся женитьбы. Приведет ли он новую жену на корабль, или возьмет отпуск, чтобы побыть с нею, или еще что? В каждом варианте были и плюсы, и минусы. Оглядываясь назад, Наоми думала, что в глубине души все они понимали: этот брак обречен. Кларисса откинулась в кресле, держа в руке рюмку виски. И задумчиво проговорила: «Добьешься, чего хотел, и тебе конец. В тюрьме я только и мечтала, чтобы выбраться оттуда. Потом выбралась».

— И попала прямо в апокалипсис, — сказала Наоми.

— И даже после. Когда мы добрались на Луну, попали на «Роси». Тяжело было. В тюрьме я знала, кто я такая. На свободе — разбиралась не один год.

— Мы вроде бы о женитьбе говорили? «Добьешься, чего хотел, и тебе конец».

Наоми коснулась ладонью транспортного контейнера. Она заперла себя в тюрьму ради безопасности, и безопасность обернулась пленом. А ей хотелось только одного: снова просыпаться рядом с Джимом. Радоваться обычной жизни с ним вместе. Но теперь, когда эта жизнь стала возможной, она ничего так не хотела, как вернуться в свое убежище отшельника.

Звякнул ее терминал. Она знала, кто вызывает.

— Что у нас? — спросила она.

— У меня есть идея, — сказала Эмма. — Встречаемся в третьем отсеке.

— Я не знаю, где это. На корабле предусмотрена прокладка маршрутов? Спрашивать дорогу, пожалуй, не лучшая мысль.

— Черт. Ладно, жди, через десять буду. Отведу тебя.

— Принято, — сказала Наоми и разорвала связь. Как раз оставалось время запечатать контейнеры.

* * *

Эмма, плавая перед ней, держала иглу шприца между большим и указательным пальцами, как стрелку для дартс. Умения ей не хватало, но план был хорош — лучшего Наоми в такой короткий срок предложить не могла. Она задрала подбородок, и Эмма снова уколола — коротко ткнула под линию челюсти, симметрично уже вздувающейся слева припухлости.

— Как оно? — спросила Эмма.

— Чешется.

— Еще не передумала насчет глаз?

— Нет.

Вставить ее в корабельную роль не удалось. Даже сумей они отмотать документы к выходу «Камы» из последнего порта, у Эммы не было необходимого допуска. Да и путаться с системой перед самой инспекцией означало просто напрашиваться на катастрофу. Один журнал останется открытым, и мигающая стрелка тут же укажет как раз на то, что вы больше всего старались скрыть. Так что сделать из Наоми постоянного члена команды было невозможно, зато оказалось возможно разделаться с биометрией, сразу указывающей на Наоми Нагату. Для этого требовалось всего несколько уколов с жидкостью, вызывающей легкий отек. Главное было так изменить внешность, чтобы она выглядела другим человеком, а не самой собой, только опухшей.

Медотсек здесь был старый, но хорошо оборудованный. Ничто не блестело как новенькое, все выглядело потертым. Но потертое — не значит неухоженное. Наоми по долгому опыту знала разницу. Первым делом Эмма, не заботясь о красоте, подбрила ей волосы, сделала лоб шире, а глаза теперь казались ближе поставленными. Припухлости на лбу и на подбородке сразу огрубили черты лица. Теперь система находила в ней только восемьдесят процентов сходства с обычной внешностью. Даже если опознает, результат будет списан на ошибочное сопоставление.

Если они заранее не знают, что она здесь.

— Я тебя поставлю в бригаду на теплосбросе, — говорила Эмма. — Старпом приказал им сменить охладитель.

— Какая радость, — отозвалась Наоми.

— Воняет, зато будет предлог надеть маску, — объяснила Эмма. — К тому же там работают люди из разных смен. Если повезет, каждый решит, что ты из другой.

Она вколола иглу под глаз Наоми. Было почти не больно.

— Сколько у нас времени?

Эмма сверилась с терминалом и выплюнула тихое недовольное ругательство.

— Пора идти, — сказала она, последний раз проколов ей кожу. — Они уже выходят на стыковку.

— Если меня схватят, постараюсь продержаться подольше, чтобы ты успела уйти. Но уходи поскорее и дай Сабе знать, что произошло.

Эмма кивнула, но в глаза не смотрела. Риск был всегда. Они на это подписались. Получив от Эммы маску и направляясь за ней на машинную палубу, Наоми задумалась, узнают ли о ее плене Бобби с Алексом. И что дойдет до Джима. Искушение никуда не исчезло. Если сделать это самой: спрыгнуть, не дожидаясь пинка, — она сумеет контролировать падение.

Подача охладителя на «Бикаджи Каме» шла по старым трубам, но содержали их в приличном состоянии. С такими Наоми имела дело во времена, когда возила лед, и знала, что работа несложная. Неприятная, грязная, но несложная. В бригаде было еще четверо, кроме нее. Пять человек из трех смен. Так себе маскировка.

Вся работа была рассчитана примерно на четыре часа — если без осложнений. Оставалась надежда, что за это время лаконцы придут, проведут свой досмотр и отправятся дальше. Ей только надо притихнуть и не высовываться, пока не минует опасность. Наоми приступила к работе, получив указания от мастера и как можно неприметнее делая свое дело. Она быстро забыла обо всех причинах для волнения, кроме попадания охладителя в воздушные фильтры, но тут ее прервали:

— Режим безопасности! Режим безопасности! Вы, поганцы, прекратить работу и установить на предохранители, слышали?

Все перекрыли свои трубы. Наоми тоже. А что ей еще оставалось?

За желтое ограждение, обозначившее участок работ, подтянулся мужчина в форме старшего механика. За ним — трое военных в лаконской форме, один с капитанскими нашивками. Наоми закрепилась подошвой за скобу на стене. Сердце частило, к горлу подступила тошнота, однако вонь охладителя тут была ни при чем. Старший механик знаком приказал всем снять маски. Остальные с готовностью повиновались. Если бы она замялась, только привлекла бы к себе нежелательное внимание.

Наоми стянула маску.

— С начальством согласовано? — спросила лаконский капитан, продолжая начатый по дороге разговор.

— Нет, — ответил старший механик. Он был молод, но огрубевшее, изрезанное шрамами лицо скрывало возраст. — С какой стати? Капитан сказал, мы делаем. У нас так. В чем проблема?

Один из лаконцев поднес к носу бригадира свой ручной терминал. Аппарат зазвонил. На Наоми снизошло нездоровое спокойствие.

— Вы нарушаете правила, — сказал капитан. — Когда прибудете на перевалочную станцию, подайте комиссару подробный рапорт.

— Комиссару? — переспросил старший механик.

Наоми невольно навострила уши. Если это как–то связано с миссией в системе Сол — если Лакония проводит повальный обыск, — может, ищут не ее? Надежда была зыбкой, но хоть что–то.

— Новые надзорные правила, — пояснил капитан, между тем как терминал солдата оказался перед лицом Наоми.

— Не слыхал о таком.

— Вот теперь услышали, — отрезал капитан.

Солдат нахмурился.

— Сэр? Этой нет в списке команды.

«Я Наоми Нагата. Я готова принять приглашение верховного консула Дуарте. Прошу уведомить его». Только это и надо сказать. Она может даже утешиться тем, что прежде сделала все, что могла. Старший механик глянул на нее и пожал плечами:

— Понятно, что нет. Она практикантка.

Лаконец, разглядывая ее, колебался. Наоми с трудом скрыла недоумение. На всем корабле о ней могла знать только Эмма.

«Подыграй, — думала она. — Просто подыграй ему».

— Старовата она для практикантки, — заметил капитан.

— У меня дома неладно, — сказала она. — Решила попробовать что–то новенькое.

Ложь далась ей легко.

— Ее следует внести в судовую роль, — приказал лаконец, отворачиваясь.

— Зачем? — спросил механик. — Она не член команды. На практике.

— Практиканты входят в команду, — уже утомленно отозвался капитан.

— Впервые слышу, — сказал старший механик. — Если ее внести, система начнет насчитывать ей часы на премиальный пакет, как членам команды. Так не делается.

— С этим тоже можете обратиться к комиссару, — отмахнулся лаконец. Просканировав последнего в бригаде, они вышли.

Едва лаконцы скрылись, старший механик обернулся, встретился с Наоми глазами. В них плескалась скрытая радость.

— По местам. Дерьмо само не потечет.

— Есть, шеф, — отозвалась Наоми и надвинула маску.

Они вернулись к обычному рабочему ритму, но мысли Наоми теперь бежали по двойным рельсам. Никто в команде будто не заметил в состоявшемся разговоре ничего особенного. Один — широколицый мужчина по имени Кип — стал обращаться с ней грубее, но это только потому, что счел ее низшей по статусу. Ничего удивительного. Пока они все сменили, снова закупорили и диагностика показала оптимальное состояние, Наоми уже думала только о душевой и обеде. Своей каюты у нее не было, и где моется бригада, она не знала, да и шкафчика в душевой не имела. Даже если попадет, куда следовало, ей после мытья придется надевать тот же пропахший охлаждающей жидкостью рабочий костюм. Тогда уж лучше вовсе не мыться.

Она вместе со всеми вышла на жилую палубу. Приотстала. Ей хотелось в свой контейнер. От желания просмотреть входящие зудело все тело, да и припухлость под подбородком стала уже спадать. Но контейнера больше не было. Привычка многих месяцев утратила смысл, и Наоми подтягивалась по тускло окрашенным коридорам, перебирая руками скобы, и чувствовала себя так, словно, пробудившись после долгого сна, обнаружила себя на чужой станции, где ей совсем нечего делать.

В столовой собралось шестеро, хотя рассчитана она была человек на тридцать с лишним. До раздатчика Наоми добралась, но еды не получила. Механизм запросил код доступа или личный номер, которого у нее не было. Она убралась в уголок, закрепилась на вделанной в стену скобе для ног и стала ждать, не слишком представляя, чего именно ждет.

Для ее мыслей чужие разговоры заменяли тишину. Наоми даже удивилась, когда примерно через час появилась Эмма. Та взяла двойную порцию еды и поставила перед ней.

— Ушли, — тихо сказала она. — Причалили, перебрали чертов корабль от носа до кормы, велели капитану доложиться кому–то на перевалочной и смылись.

— Комиссару, — подсказала Наоми. — Я слышала. У нас были сведения еще об одном, тот направлялся на перевалочную базу в системе Сол. К Земле.

— Итак, у нас теперь будут комиссары, — кисло протянула Эмма.

Наоми кивнула ей кулаком. Значит, все–таки повальная проверка. Усиление контроля над всем Союзом перевозчиков. Больше того, это могло означать, что Дуарте и его аппарат стали догадываться о роли Союза в контрабанде подпольщиков из системы в систему. Или у них появились новые планы, требующие преданных и доверенных людей над губернаторами и губернаторским штатом.

Если игра в наперстки раскрыта, придется серьезно менять методы. В худшем случае, подполью конец. При контролирующей медленную зону Медине и разоблачении их средств доставки подполью грозила серьезная опасность развалиться на тринадцать сотен изолированных фрагментов, бессильных поддержать друг друга.

— Тебя не проверяли? — спросила Эмма.

— Как раз проверяли, — произнес голос у них за спинами. Подплыл старший механик, занял место рядом с женщинами. — Они ее поймали.

Эмма побледнела. Значит, она тут ни при чем.

— Спасибо, что меня прикрыли, — сказала Наоми. — Наверное, лучше на этом и остановиться. Не хотелось бы втягивать вас в неприятности.

— Шутите? — ответил старший механик. — С тех пор как я подписался на эту баржу, ничего лучше со мной не случалось. Правда, для себя старался.

— Я ценю ваш энтузиазм, однако…

Он протянул ей карточку:

— Открытый доступ в частную каюту и к зарплатному счету. Вне учета, так что при аудиторской проверке просто вернется как неиспользованный и неправомочный.

Наоми взглянула на карточку и снова на механика. Говорят, дареному коню в зубы не смотрят. Но этот совет не из лучших.

— Догадываюсь, что вы чего–то хотите взамен. Тогда стоит очень–очень ясно объяснить, что именно.

— Нет, — ответил старший механик. — Ничего не хочу. Вы мне уже заплатили. Просто пользуюсь случаем вернуть часть долга.

— Простите, если я невежлива, — сказала Наоми, — но я никогда не верила в добрых незнакомцев.

— А мы с вами не чужие, — возразил старший механик. — Без вас я бы не был механиком. Мой отец маленьким жил на Церере, когда ее зацапал Свободный флот. А вы со своей командой? Протянули руку мира в разгар гражданской войны. Вы создали Союз перевозчиков. Будь моя воля, я бы пинком вышиб капитана из его каюты и поселил в ней вас. Вы ее более чем заслужили.

Наоми потянулась к волосам, по привычке целясь занавесить глаза челкой, но после стрижки Эммы волос на это не хватило.

— Стало быть, вы меня знаете?

Механик издал отрывистый, как кашель, смешок.

— Еще бы не знать. Наоми, черт ее побери, Нагату знает весь Пояс. Это только лаконские долбодятлы не видят, что у них перед носом. И, опять же, это честь для меня.

— Чак, — предостерегающе вымолвила Эмма.

— Сказал первый и последний раз, — ответил старший механик Чак, подняв руку. — Но вы обе можете не волноваться. Как подойдем к порту, дам вам доступ к челноку. Со мной вам ничто не грозит.

Наоми благодарно кивнула, и Чак просиял. Теперь она увидела, как он молод. Паренек был так доволен собой, что у Наоми заныло сердце. Гордость за удачную проделку так и светилась у него на лице. Она как будто видела себя его глазами — полубогиней. Явившейся в жизнь мифической героиней. Знаменитостью. Бог весть сколько раз она перехватывала такие взгляды на Джима. Так вот каково ему тогда приходилось.

Такое чувство недолго и возненавидеть.

## Глава 16. Элви

Это были старые транспортные корабли, много поколений до открытия врат таскавшие по поясу астероидов системы Сол людей и грузы. Элви в мощный телескоп «Сокола» наблюдала, как их выводят на позиции у врат Текомы. Даже в таком телескопе изображения расплывались. В обоих суденышках было не больше нескольких дюжин метров длины, а расстояние — почти миллиард километров. Если бы не датчики «Сокола», на порядки превосходящие чувствительность ее глаз, она бы ни за что не разглядела. А так Элви видела ползающие по обшивке мехи и дроны, производящие последнюю проверку. Маневровые двигатели вспыхивали и гасли, передвигая механизмы по корпусу и дюзовым конусам, проверяя и перепроверяя, исключая любые неполадки. В этом крылась глубокая ирония, но, если слишком задумываться, Элви разбирала злость.

— Эй, конфетка, — окликнул от дверей Фаиз. — Тебе что–нибудь принести?

— Все еще не надо. Как и три минуты назад, — огрызнулась она. И сразу за словами вырвался виноватый смешок. — Извини. Дерьмово пришлось.

— Ничего, я же видел, откуда ты вышла, — ответствовал муж и многолетний напарник по интеллектуальным трудам. — Сам завис. Смотри.

Он выпустил скобу, чтобы на миг застыть в воздухе, ухмыляясь воплощенному в материи каламбуру. Элви улыбнулась — больше в ответ на улыбку, чем на шутку.

— Все со мной в порядке, — сказала она. — Правда. В полном порядке.

— Хорошо. Это хорошо. Потому что некоторые после того, как чуть не утопли в инопланетной жиже при высоких перегрузках, страдают сыпью. Бывают и прыщи. От угрей ожившие утопленники тоже ужасно страдают.

— Прости, что так тебя напугала, — покаялась она. — Я не нарочно. Правда. Но теперь со мной все хорошо.

Фаиз втянулся в комнату, неловко извернулся, чтобы зацепиться лодыжками, и погасил инерцию коленями. Встав у стены рядом с ней, он вгляделся в изображение на экране.

— Прости, — сказал он, — что не так быстро, как ты, справляюсь с глубокими экзистенциальными страхами по поводу твоей смерти.

— Ничего. Я, наверное, на твоем месте тоже была бы не так спокойна. Просто я к тому времени, как узнала, что чуть не умерла, была уже довольно живой. Когда пропустишь ту часть, где «она цепляется за жизнь, удержится ли?», удар получается не такой сильный.

— Да, — протянул Фаиз. — Та часть мне совершенно не понравилась. То есть, если честно, я и от этой не в восторге.

Она протянула руку, и он переплел с ней пальцы. Так у них повелось. За много лет привыкли прикрываться шутками и остротами, но Элви знала, что отчаяние у него настоящее. А она злится вовсе не на него, а на тупых идиотов, играющих с переходным кольцом. Медленно и глубоко вдохнув, она выпустила воздух сквозь зубы.

— Чувствую себя дурой, — призналась она. — Я и впрямь верила, что у нас научная экспедиция.

— А что, нет?

Она ткнула большим пальцем в монитор.

— Это не наука. «Подкинь дерьма в огонь и посмотри, что из этого выйдет» — это не наука. Так бросают в пруд динамит, чтобы посмотреть, не всплывет ли какая рыбина.

— Это… натуральная философия?

— Дерьмецы военные. Все проблемы решают взрывами.

— Да уж, — сказал Фаиз. — Тут пожалеешь, что нельзя подать в отставку, а?

Элви оттолкнулась от монитора. В свободном падении это движение было просто жестом, демонстрирующим непричастность к происходящему. Темные глаза Фаиза не отпускали ее взгляд.

— Не в первый раз о ней думаю.

— Но.

— Знаю. Если бы здесь были не мы. Кто–нибудь другой, кто не знает того, что известно нам. Это просто…

— Думаешь, оно, с той стороны, может дать сдачи?

— Да. Наверное, — сказала она. — Не знаю. Мне не нравятся действия, которые невозможно воспроизвести. Без повторяемости ни в чем разобраться нельзя. Один опыт — все равно что ни одного.

— Тебе было бы легче, если бы великий человек решился повторить это дело несколько десятков раз?

В паре миллиардов километров от них полыхнул и погас двигатель.

— По–моему, он так и сделал.

* * *

Элви не взялась бы определить атмосферу на научной палубе. Ей хотелось думать, что и остальным так же не по душе планы Сагали и все просто молчат об этом, как молчит она. Но, по правде сказать, Джен и Травон выглядели взбудораженными. На их экранах светились показания десятков зондов и антенн, рассыпанных по окрестному пространству, и еще три таймера обратного отсчета. Один показывал время — оставались считаные минуты — до прохода во врата первого корабля, который, если надежды оправдаются, канет в забвение. За ним, отставая всего на несколько секунд, должен был последовать второй — с бомбой. А потом, с отставанием на целых три минуты, часовой механизм с детонатором.

Они находились слишком далеко, чтобы разрядить бомбу с антиматерией. Удостовериться в неудаче эксперимента, если он окажется неудачным, предстояло станции Медина. Если корабль–бомба все–таки пройдет в сеть врат, Медина отзовет детонатор. Находящийся почти в световом часе от них «Сокол» должен наблюдать в буквальном смысле «ничто» за вратами, высматривая признаки, что те, по ту сторону — нет, внутри врат, — хотя бы заметили, что проделывают люди.

— Знаешь, что было бы забавно? — подал голос Фаиз. — Если вся эта взрывотехника разнесет врата и мы все с кораблем вместе на всю жизнь застрянем здесь без возможности вернуться домой.

Сагали сверкнул глазами и откашлялся.

— Вы правы, — сказал Фаиз. — Рано еще.

Первый счетчик выбросил нуль, переключился с голубого «времени до перехода» на красное «время от перехода». Меньше чем через час они увидят, как это было, и услышат доклад корабельных техников. В бесконечном промежутке до тех пор им оставалось только предполагать, что все прошло по плану.

— Всем пристегнуться, — приказал Сагали. — Если враг ответит выбросом в систему еще одной внепространственной пули, возможна временная потеря сознания.

Джен и Травон пристегнулись. Элви позаботилась о креплениях заранее. Она дважды пережила распад сознания, которым то, что убило протомолекулу, отвечало на раздражение. Один раз — на Илосе, где полчища роботов–жучков норовили разрезать ее на куски, и второй — в кресле зала ожидания на Луне, из которого она следила, как «Буря» готовится к уничтожению станции Паллада. Она успела привыкнуть — или, по крайней мере, уверяла себя, что привыкла. И все же предпочла бы избежать повторения.

Второй счетчик показал нуль. Корабль–бомба прошел врата. И, согласно ожиданиям, тоже превратился в летучий голландец.

Секунды на третьем таймере как будто залипали. На экране два корабля замерли в ожидании перед вратами, подготовившись к началу первого перехода. Команда «Сокола» словно заглядывала в прошлое, ожидая того, что уже произошло. Свет, отразившийся от этих кораблей и долетевший до Элви, был в ее системе отсчета часовой давности.

Последний таймер выдал нуль. Где–то далеко, подальше обычного светового часа, в том не–пространстве, куда вели врата, произошел жестокий взрыв. Элви затаила дыхание.

— Что–нибудь наблюдаем? — натянутым как струна голосом спросил Сагали.

— Пока нет, — ответила Джен.

Элви ожидала той жуткой девиации восприятия. Чувства, будто видишь атомы и молекулы, воспринимаешь себя и все окружающее в таких подробностях, что границы размываются, тело и вселенная сливаются, как акварельные краски под краном. Вдох, еще вдох. Ничего не случилось.

— Так, — заговорил Сагали. — Согласно программе, мы должны оставаться на позиции, соблюдая все меры предосторожности, пока…

— Срань господня, — выдохнул Травон. — Люди, вы это видите?

Пространство на экранах вскипело. Едва Элви подняла взгляд, стали поступать подтверждения от внешних зондов. Они, один за другим, сообщали все о том же. Скачок в аннигиляции квантовых частиц. Фоновый шум вакуума взлетел до пронзительного визга.

— Это, — низким, задыхающимся голосом произнес Травон, — красиво. Вы посмотрите!

— Доклад, — приказал Сагали.

— Точно то же, что наблюдалось в системе Сол, сэр, — отозвалась Джен. — Резкое повышение активности виртуальных частиц. Должна признать: они нас заметили.

— Проверьте временные метки, — велел Сагали. — Мы не теряли сознания? Все время оставались в себе?

— Да, — еще не проверив временных меток, сказала Элви. — В смысле не теряли сознания. Оставались в себе.

— Да и в нашем эксперименте с запутанностью срывов не было, — напомнила Джен. — Они срывались только в системе Сол. У нас прошли нормально. Что бы это ни было, тут другое.

Сагали хихикнул, на его губах расплылась широкая улыбка. Элви подумалось, что она впервые видит его откровенно довольным.

— Ну–ну, — сказал он. — Это интересно.

— Черт возьми, — воскликнул Травон. — Смотрите! Невероятно!

Датчики захлебывались от скорости возникновения и аннигиляции виртуальных частиц. Все показания сводились к «хрен знает, сколько их, но больше, чем я способен пересчитать». Элви прижала к губам кончики пальцев. Она готовилась к жуткому погружению в разваливающееся сознание. Почему–то, когда его не произошло, ей стало еще хуже.

— Продолжайте наблюдение, — распорядился Сагали. — Верховный консул Дуарте будет доволен.

— Чем? — спросила Элви.

Сагали взглянул так, будто она отпустила непонятную для него шутку.

— Поведение изменилось. Следовательно, с врагом можно вести переговоры.

— Вовсе не изменилось. В системе Сол вы палили излучателем магнитного поля, а оно ответило пулей на «Буре». Здесь вы проделали нечто совершенно иное, оно и ответило по–другому. Эти данные нам буквально ничего не говорят.

— Теперь мы знаем, что корабль, посланный в наказание, чувствителен для врага, — сказал Сагали. — Вот это все — не оттого, что пропала пара кораблей. Корабли пропадали с тех пор, как мы начали использовать врата. А сейчас реакция показывает, что наши инструменты способны причинить им боль. Это очень важно. Хотя мы не будем уверены, что они способны к обучению, пока не повторим эксперимент.

Вот оно. «Повторим эксперимент».

— Джен? — позвал Травон. Он не услышал ни слова из сказанного Сагали. Весь ушел в экраны. — Ты видишь? Идет выпадение осадка.

Сагали переключился на него:

— Что там? Что вы увидели?

— Виртуальные частицы не уничтожаются. Они генерируют что–то… похоже на ионы водорода. По сути, просто голые протоны.

— Это опасно?

— Нет, пустяки. Даже в обычном межзвездном пространстве присутствуют атом–другой на кубический сантиметр. А здесь плотность намного ниже. Если бы не жуткая пустота в системе, я бы и не заметил. В смысле, если это будет продолжаться несколько десятков лет, может стать проблемой. Возможно.

Сагали перевел взгляд на Элви. Неподвижное, лишенное всякого выражения лицо придавало ему надменный вид.

— А все–таки, — заметила Джен, — в масштабе всего звездного пузыря это чертовы тонны энергии. В смысле не знаю, сколько точно, но много.

— Энергии? — переспросил Фаиз.

— Энергии, материи… — отозвалась Джен. — Это одно и то же. Создавая материю, они выбрасывают к нам огромное количество энергии.

— А распределена она равномерно? — спросил Фаиз. Элви уловила, как изменился его голос. Стал, шершавым от подступившего страха.

— О-о, — протянула Джен. И со следующим выдохом добавила: — Дерьмо!

— Пока вроде как рано судить, — вставил явно не поспевавший за ней Травон. — У нас всего пара десятков зондов. А что?

— А то, что я, конечно, простой геолог, — объяснил Фаиз, — но мы вроде бы в неполных двух световых часах от нейтронной звезды? И недавно все удивлялись, как это она удерживается на самом краю коллапса? А теперь в эту систему кто–то вбрасывает энергию и массу? Звучит так, как будто может стать проблемой.

У Элви скрутило живот.

— Постой, — попросила Джен, бегая пальцами по панели. Экраны мигали, выстраивая энергетические кривые по осям времени и массы. Через несколько секунд Джен охнула, как от удара. — Ну, дерьмо…

— Не будем забегать вперед, — предложил Сагали. — Пока еще ничего не случилось. Звезда выглядит стабильной.

— Была стабильной два часа назад, — поправила Джен. — Но когда вращающаяся нейтронная звезда схлопывается в черную дыру, из ее полюсов вырываются потоки гамма–лучей. За несколько секунд выбрасывается энергия, равная всему излучению Сол за десять миллиардов лет. Очень редкое явление.

Лицо Травона стало пепельным. У Элви внутри что–то сдвинулось, вытягивая ее в промежуток между страхом и трепетом.

— Коммандер Лавли, ожидать ли нам подобного явления? — спросил Сагали, но Джен, еще не услышав вопроса, по локоть погрузилась в вычисления.

— Критической угрозы нет, — сообщила она. — Пока нет. Это если принять скорость выпадения осадка за постоянную, что еще неизвестно. Но отсюда надо убираться как можно скорее.

— Как можно скорее, но так, чтобы не убить Элви, — уточнил Фаиз. — Однажды мы ее чуть не потеряли. На максимальном ускорении идти нельзя.

— Если погибнут все, лучше не будет, — возразил Сагали.

Элви, несмотря ни на что, внутренне усмехнулась, отметив, как быстро этот человек меняет свое мнение перед лицом фактов.

Адмирал поджал губы. Задумался, устремив взгляд внутрь себя. И сказал:

— Коммандер Лавли, прошу переслать вашу аналитику на корабль технической поддержки и группе на Медине.

Он постучал по панели управления, и его голос разнесся по всему кораблю:

— Всей команде приготовиться. Ожидается длительное высокое ускорение.

— Нам нельзя просто рвануть к вратам, — сказал Травон. — До кольца около миллиарда километров и еще миллион на торможение по ту сторону. Меньше, если мы подойдем под углом, и еще нам надо будет разминуться с Мединой и центральной станцией, так что…

— Все это я учитываю, — отрезал Сагали. — Прошу подготовиться. Майор Окойе, я прошу вас явиться в медотсек. Насколько я понял, для вас будет безопаснее отказаться от седативных в составе амортизатора. Это будет неприятно.

— Ничего, — сказал Фаиз. — Она справится. Мы оба обойдемся без. Я тоже. — Он повернулся к Элви. — Извини, Конфетка. Просто ты мне очень нужна живая.

— Понимаю, адмирал, — сказала Элви. — Сейчас же иду.

Сагали коротко, натянуто кивнул. Элви отстегнулась, несильно толкнулась, всплыв в прохладный воздух. Фаиз уже выбросил себя в коридор, ведущий к амортизаторам. Элви поймала скобу, задержалась. Она не могла понять, что сжимает ей грудь — ярость, страх или горечь. Так или иначе, в груди было холодно.

— Адмирал?..

— Да, майор Окойе?

«Я же говорила» повисло между ними в воздухе. Можно было и промолчать: он уже услышал.

На экране за его спиной ожил двигатель первого корабля, толкнув его в сторону врат кольца. Иллюзия, что его еще не поздно остановить — предотвратить уже случившееся, — была столь же яркой, сколь и обманчивой. Двигатель корабля–бомбы вспыхнул секунды спустя, отправив корабль вслед за первым.

В маленьком окошке на том же экране в сердце мертвой системы ярко светилась крошечная нейтронная звезда.

## Глава 17. Алекс

Корабль в пространстве прячут по тем же правилам, по каким играют в прятки на школьном дворе. Найди что–нибудь больше себя и встань так, чтобы этот предмет заслонил тебя от водящего. И даже если спрятаться не за чем, кое–что можно сделать. Космос огромен и заполнен в основном холодом и темнотой. Если сумеешь не излучать тепла и света, с ними можно слиться, затеряться.

Алекс сдвинул карту системы Юпитера вперед по времени, потом отмотал обратно. Луны завращались вокруг газового гиганта, потом вернулись на начальные точки. Возможные траектории протянулись в воображаемом пространстве медными нитями, согласно сложному взаимодействию тяги, температуры и непрерывно меняющемуся невидимому часовому механизму взаимодействующих гравитационных полей. Манипулируя переменными — какие варианты откроются, если добавить кораблю полградуса, какие закроются, если сократить время разгона, — он зажигал и гасил нити траекторий. План мало-помалу складывался.

Чтобы сбежать от приближающейся к Каллисто «Бури», надо было составить такой курс от спутника, чтобы на время работы двигателей укрываться за массой Юпитера, а оказываясь на открытом месте, гасить все огни. Такое требование сужало диапазон возможностей. И это были еще не все осложнения.

На Ио, на Европе, на Ганимеде имелись станции наблюдения, вероятно, подчиняющиеся лаконцам, и эти станции могли зафиксировать старт и пометить его как подозрительный. Значит, момент старта надо приурочить ко времени, когда между Каллисто, Солнцем и тремя галилеевскими спутниками располагается Юпитер. Алекс снова прогнал модель–симуляцию. Решение существовало. Имелось окно, когда на теневой стороне Юпитера находилась только Каллисто, а тень оказывалась достаточно длинной, чтобы сбить с толку «Бурю». Правда, окно было узким. Возможно, слишком узким.

Имелись у них и кое–какие преимущества. Поверхность «Предштормового» в сравнении с другими кораблями давала очень слабое радарное эхо. Его внутренние накопители позволяли целыми сутками не выбрасывать теплового излучения вовне. А при необходимости можно было залить капилляры в обшивке жидким водородом, почти уравняв температуру наружной поверхности с окружающим пространством. Погасив огни, корабль делался почти невидимым. Если лаконцы высматривают стандартные астероидные прыгуны или трофейные военные корабли, «Предштормовой» окажется настолько мал, что не впишется в параметры поиска. Алекс проверил систему подачи водорода, подправил температурную переменную и еще раз просмотрел результат. Окно чуть расширилось. Можно было взлететь с Каллисто, пока луна прячется за Юпитером, и, загородившись планетой от «Бури» и наблюдательных станций, взять очень мощный разгон. Это не помешает заметить их дюзовый выброс с других кораблей и мелких постов — в системе так много глаз, что от всех не спрячешься даже на самом сложном курсе. Но при холодном полете, заслонившись от основных наблюдателей, они получали некоторую дельту возможностей — несколько часов в запасе. Затем, отключив двигатель, они могут дрейфовать в космосе, пока хватит емкости теплонакопителей. А в отдалении от системы Юпитера можно было пристроиться на гравитационные низкоэнергетические траектории, используемые астерами и старателями–дикарями, включить фальшивый опознавательный сигнал и очень плавно разгоняться к кольцу с надеждой затеряться среди десятков идущих в ту же сторону кораблей.

Когда «Предштормовой» окажется достаточно далеко, связаться с Сабой и узнать, не найдется ли на одном из кораблей Союза места, чтобы приютить их и вытащить к черту из Солнечной системы.

План бегства получался дьявольски ненадежным. Но это им не впервой.

Алекс еще погонял модель взад–вперед, добавляя разные моменты старта и параметры ускорения, пока не нашел план, который компьютер признал наиболее удачным. Если он ничего не упустил. Если правильно оценил все переменные. Если боги как раз в этот день не окажутся не в духе.

Он откинулся назад: череп пульсировал, словно мозг спешил сбежать из него на свидание. Алекс размял шею. Мышцы ныли как после побоев. Было время, когда он мог часами подгонять тончайшие параметры плана. Мог и сейчас, только платить приходилось дороже. Он пошарил по панели, чтобы закрыть голографическую схему. Загорелось внутреннее освещение тесной и ветхой комнатушки, которую он на Каллисто приспособил под рабочий кабинет. Панель напрямую связывалась с «Предштормовым», так что в общую систему спутника ни один запрос не просочился. Настенные экраны принимали данные с пары тысяч различных информационных и развлекательных каналов. Из давно не чищенной ниши с комбинированным туалетом, раковиной и душевой попахивало плесенью. В комнате была даже койка с тощей подушкой и вытертым до основы одеялом — на случай, если лень будет возвращаться в капсульный отель. Все неудобства холостяцкой каюты на флотской базе. Но Алекс не страдал ностальгией.

Он размешивал в стакане с водой меловой порошок анальгетика, завивая крупицы лекарства звездной спиралью, когда его терминал проиграл первые такты его любимой темы из «Пыльных странников».

— Принять вызов! — гаркнул он и проглотил лекарство залпом. Горечь как живая поползла по языку, заставив Алекса содрогнуться. — Да, Бобби, что такое?

— Встречаемся в столовой через двадцать, — сказала она и разорвала связь, не дав ему времени на расспросы.

«Столовой» в их системе условных обозначений назывался маленький склад в редко использовавшемся боковом тоннеле. Одно из полудюжины мест, выбранных для тайных встреч. Каждые пару дней они проверяли помещения на прослушивающие устройства, а кто–то из боевиков Бобби, одетый в штатское, постоянно приглядывал за дверями, отмечая входящих и выходящих. Свой срок на военной службе Алекс отбыл на кораблях или флотских базах в ожидании назначения. Ни шпионом, ни бойцом спецназа он, в отличие от Бобби, не бывал. И встроенная паранойя, неразрывная с секретными заданиями, его утомляла.

— Неплохо бы прихватить что–нибудь поесть, — обратился он к своему терминалу. Машинка согласно прогудела и отправила заказ в торгующую лапшой лавку на нижнем уровне. Владелец, член сопротивления, должен был переслать уведомление Каспару. Тоже кодовая фраза. Есть Алексу нисколько не хотелось, но, если бы кто–нибудь подслушал или скопировал сигнал, он счел бы заказ вполне невинным. Вся его жизнь теперь была не тем, чем казалась.

Через десять минут, войдя в чулан на задах магазинчика, Алекс нашел там Каспара. Это место не использовалось для тайных собраний. Здесь хранились сухие товары, и стены оставались почти не видны за штабелями ящиков. Станционные теплопроводы перекрыли, так что здесь было градусов на десять холоднее, чем в лавке, — Алекс видел в воздухе пар от своего дыхания.

— Сколько тебе нужно времени? — без предисловий спросил мальчишка.

— Чтоб я знал. Дай мне два часа, потом встретимся в казино. За столиком для блек–джека по пять долларов.

— Запомнил, — сказал Каспар. Он снял куртку с тяжелым капюшоном и протянул ее Алексу. Одевшись, Алекс отдал свой терминал Каспару. Пару часов парень побродит по станции. Всякому, кто вздумает отследить Алекса по сигналу терминала, предстоит веселенькая гонка. Правда, вряд ли кого–то из них выслеживали. Терминалы по возможности обезличили и лишили всех примет. Если бы маски раскололи, подпольщиков, вероятно, уже допрашивали бы лаконские оперативники. Но Бобби установила правила секретности, и выполнялись они беспрекословно.

Каспар спрятал терминал в карман комбинезона, весело махнул Алексу и направился к двери.

— Погоди, — остановил его Алекс.

— Все в порядке?

Что–то в интонации Алекса заставило парнишку чуть заметно сдвинуть брови. Алексу хотелось ответить: «Какой там порядок», — но сказал он другое:

— Просто будь осторожен. Случись с тобой что, мне придется работать за двоих.

Он пытался обратить просьбу в шутку, но не сумел. Морщинка между бровями Каспара стала глубже.

— Не нужно разыгрывать заботливого папочку, Алекс. Я свое дело знаю.

— Да, извини, — сказал Алекс и, привалившись к стене, потер глаза. Голова болела так, что хотелось прижаться к стене лицом. От природных тоннелей его отделял лишь тонкий слой композита с изоляцией. Может быть, древний, как Солнечная система, лед окажется достаточно холодным, чтобы унять биение в висках.

— Ничего особенного, — сказал Каспар. — Просто мой отец смотался, когда мне было семь лет. Я обошелся без него тогда, обойдусь и сейчас.

— Справедливо. Сказать по правде…

Каспар ждал продолжения. Алекс глубоко вздохнул.

— Сказать по правде, я жутко беспокоюсь за собственного парня, а выливается на тебя. Не пойми неправильно, ладно?

Он ждал, что Каспар уйдет, но тот не спешил. Сел на ящик с надписью «Соевая лапша», скрестил руки на груди.

— Думаешь, лаконцы знают, что это мы?

— Что? Нет, я не…

— Давай без уверток, Алекс. У меня тоже есть семья.

— Я не о том, — договорил Алекс. Он высмотрел мешочек дегидрированных луковых хлопьев, поднял его. Приложил холодный увесистый пакетик к виску.

Каспар сидел на своем ящике, не сводя с него взгляда и нетерпеливо постукивая себя по колену.

— А о чем?

— У него все серьезно, — сказал Алекс. — Даже жениться собирается. Может, и женится. Оттого я и задумываюсь, что не хотелось бы портить ему жизнь. Всегда ведь надеешься, что оставишь мир детям лучше, чем при тебе. А у меня не выходит.

Алекс переложил мешочек с хлопьями к другому виску, но заморозка уже стала нагреваться.

— Когда беспокоишься, кажется, будто хоть что–то делаешь, — кивнул Каспар. — Понял. Я, когда стал летать для Союза, беспокоился за мать, чтобы не винить себя, что ее бросил.

— Слишком ты умен для своих лет, — проворчал Алекс. — Ну, да, возможно, так и есть. Или довольно близко к тому. Я был дерьмовым отцом задолго до того, как бросил семью ради игры в революцию.

— Не знаю, — сказал Каспар, вставая. — Мой отец сбежал, потому что мать просила, чтобы он перестал тратить деньги, приготовленные за жилье, на порошок пикси. Если сравнивать вас двоих, ты просто отец года.

— Спасибо. — Алекс сам удивился, услышав свой смешок. — Вот комплимент так комплимент.

В кармане у Каспара загудел его терминал. Мальчик просмотрел сообщение и сказал:

— Кэп интересуется, где тебя носит.

— Уже иду.

* * *

«Столовая» была заброшенным складом примерно на шесть квадратных метров, с набрызганной из спрея пенной изоляцией стен и дверью из карбоволокна, даже без защелки. Трубы, проведенные сквозь стены и здесь же и обрывавшиеся, наводили на мысль о былых механизмах, хотя та часть инфраструктуры, что занимала склад в прошлом, канула в дымку истории. В нижнем левом углу двери среди других граффити затерялся нарисованный зеленым мелком «икс». Зеленый крестик означал, что комната проверена на прослушку менее тридцати часов назад и признана чистой. Если бы крестик был красным, подпольщики, оставив жучки на месте, покинули бы это помещение.

Бобби уже ждала его. Мало кто заметил бы у бывшей десантницы признаки нетерпения. Она не расхаживала по комнате. Никогда не притоптывала и не похлопывала себя по колену. Хруст ее суставов Алекс слышал только в тренажерке. Но, едва войдя, он понял: что–то произошло. Она стояла совершенно неподвижно, но так напряженно, словно половина мышц ее тела уже напружинилась для рывка.

— Опаздываешь, — сказала она.

— Заболтался с Каспаром на переходе, а вот ты меня пугаешь.

— Боевой корабль, который одним движением плеча снес Объединенный флот Земли, Марса и Союза, идет на нас, потому что мы убили высокопоставленного лаконского офицера. Если ты не боялся раньше, ты чертовски глуп, а я точно знаю, что ты не чертовски глуп, Алекс.

— Согласен, стрелок. Верно замечено, — признал Алекс, поднимая руки в шутливом жесте поражения. Он меньше всего любил встречи в «столовой», в основном потому, что сесть здесь было не на что. Ничего не поделаешь: он выбрал участок стены без труб и прислонился к пенистому слою изоляции. — Что же ты меня не поторопила?

— Извини. — Бобби сжала кулаки и запихнула их в карманы. — Я злюсь, но не на тебя.

— И что я должен перестать делать, чтобы ты перестала злиться не на меня?

Бобби хихикнула и скупо улыбнулась ему. Шутка вышла не из самых смешных, но Алекс понимал: она оценила, что он не принял ее гнев за личную обиду.

— Меня кое–что беспокоит. Ты прав, Алекс. И Наоми права, — сказала она. — Время нашего маленького сопротивления на исходе, а чего мы добились? Досадили империи. Украли несколько кораблей, кое–какие припасы. Убили пару лаконцев. И, может, я и привыкла считать, что достаточно плюнуть в глаза врагу, который меня душит. Но я обдумала мнение Джиллиан насчет объективной ценности моральной победы, и она, пожалуй, тоже не ошибается.

Бобби умолкла, словно вслушивалась в произнесенные ею слова. Вероятно, она впервые высказала эти мысли вслух.

— Мы правда говорим о том, о чем мне кажется?

— Не знаю, что тебе кажется, Алекс.

— Я к тому, — пояснил Алекс, — если речь о том, что пора сворачиваться, то убраться с Каллисто, не прихватывая с собой «Предштормовой», будет куда проще. В смысле у меня есть план на оба варианта, но…

— Нет, — перебила Бобби, — мы не об этом говорим.

От гнева ее голос стал грубым. Ему захотелось попятиться. Отступить. Но Алекс так давно ее знал, что видел — сейчас ей нужно другое. Что бы она ни обдумывала, ей нужна была отрезвляющая оплеуха. Доказательство, что такие мысли никому не помогут. И никого не спасут. Да, она его немножко напугала, но оставалась той же Бобби Драпер, старым другом и товарищем.

А еще она была склонным к насилию существом, у которого досада может выплеснуться в любую сторону.

— Принял к сведению, стрелок, — произнес Алекс, стараясь не походить на враждебную сторону в переговорах.

— Я сдаваться не собираюсь, — продолжала она. — Я думаю, как нам победить. Как при нынешних обстоятельствах найти ход поперек ожидаемого, как внезапной атакой вырвать победу у поражения. Я о том, как бы нам не просто выжить.

— Для начала неплохо бы просто выжить, — заметил Алекс. — Если что, я составил план на старт «Предштормового» с Каллисто.

— Да, это хорошо. Но бегство не решит главных проблем.

— Кэп… Бобби, — сказал Алекс. — В мире всего три корабля класса «Магнетар», и один из них — тот, что начинал задницы Объединенному флоту, — сейчас на всех парах идет на нас. Не бояться его — офигенно глупо, ты сама сказала.

Бобби не отвечала. Она достала из кармана терминал. Из дешевых, что выплюнет за пару монет любой торговый автомат. Батарейки продержатся несколько часов, а потом выкидывай и покупай себе новый. Она бросила машинку Алексу. На экране висело изображение маленького металлического шара с печатной надписью и каким–то кабелем, протянутым сверху.

— Что за фигня? — удивился Алекс.

— Комментарий прилагается.

Алекс указательным пальцем перелистнул экран, и перед ним возникла статья о теоретических возможностях применения антиматерии для высокоэнергетических реакторов. И все равно он целую минуту не мог сообразить.

— Нет, — сказал он.

— Да, — ответила Бобби. — Рини уверена на девяносто девять процентов. Она их изучила. В следовых количествах мы умели производить антиматерию еще в темные века, но для практических целей никогда не хватало. А теперь вот. Лаконцы ее делают и хранят. Ставлю недельное жалование на то, что она с тех же строительных платформ, на которых собирали «Предштормовой» и «Бурю», и что эти штуки предназначены для подзарядки их боевого корабля. Их главная пушка, когда стреляет, наверняка жрет антиматерию бочками.

— Лакония — трудная цель, но если ты права и мы сумеем ударить по тем платформам…

— Да, лишить их источника снабжения было бы здорово, — согласилась Бобби. — Но и это окажется лишь тактической победой. Это цель для меня. Не для тебя. И не для Наоми.

— А что цель для меня?

— Если мы взорвем лаконские строительные площадки, Дуарте со своими адмиралами будут в курсе, как это важно. А твой Кит с университетскими дружками? Нам надо вдохновить их, а им требуется что–то наглядное. Надо как–то продемонстрировать, что Лакония — не непобедима. Тогда у нас появится шанс привлечь на борт новое поколение.

— Ты хочешь сбросить их на Лаконию? — задохнулся Алекс. Конечно, это был враг, но мысль убить полную людей планету его ужаснула. Даже на войне остаются границы, переступать которые нельзя.

— Если мы станем бомбить гражданских, мы окажемся хуже врага.

Алекс облегченно перевел дыхание. Они все еще сражались на стороне добра.

— Ладно, хорошо. Я и не думал, что ты…

— Я хочу убить «Бурю», — сказала она. — Мы покажем Земле, Марсу, всему Поясу, всем колониям за вратами, что лаконский дредноут можно победить. Покажем, что победа возможна. Мы создадим целое поколение готовых к бою людей, зажжем для человечества охрененно большой сигнальный костер.

— Бобби, — начал Алекс. Ее взгляд сейчас пугал его больше, чем ее кулаки. В такой горячке он видел ее впервые. Весь ее страх, все отчаяние вдруг преобразились во что–то очень близкое к фанатизму. — Это же безумие?

— Нас загнали в угол, и мы все силы бросили на то, чтобы оттянуть поражение. А я предлагаю играть на победу.

— Нет.

Бобби уставилась на него, на долю сантиметра отвесив челюсть. Каждая жилка в теле Алекса приказывала ему отступить, и только малая часть мозга сознавала, что выказать сейчас слабость — это верная смерть.

— Ничего подобного, — заговорил он. — Тебя гложет, что мы держали победу в руках и упустили. А Джиллиан еще повернула нож в ране, потому что ей тоже обидно, и вообще она гадина. А тут подвернулось вот это, — он взвесил на руке терминал со статьей об антиматерии, — и тебе показалось, что само мироздание подкидывает способ расквитаться за потери. Только на самом деле ты пытаешься отыграться, поставив на карту все. Это дерьмовая стратегия для покера, и она совсем не годится для войны.

— Пошел ты, Алекс. Я этим делом на жизнь зарабатываю.

— И отлично справляешься. И еще ты умная. А я — просто прославившийся извозчик, доставляющий тебя на место, где тебе предстоит кого–то убить. Но сейчас ты не права и сама это знаешь.

— Я не о том говорю.

— Ты добиваешься большой символической победы, — продолжал Алекс. — Когда и где это бывало умной стратегией?

Впервые в глазах Бобби мелькнула тень сомнения. Она скрестила руки на груди, но взгляд отвела. Алекс подался к ней.

— Ты изнываешь от бессилия. Решила, что попала в капкан. А ты привыкла, попав в ловушку, бить наотмашь. Лучше позволь мне нас отсюда вытащить. Отвезем эти шарики Сабе. Ну, да, может, он и пошлет нас обратно, и нам еще доведется прикончить «Бурю». Но прежде, чем швыряться торпедами, пусть этот план обдумает побольше голов. Договорились?

— Ты считаешь, что в этой войне победить нельзя. Ты сам только что сказал.

— Сказал, — признал Алекс. — Но я уже дважды разводился. Мое слово — не священное писание. Я очень даже умею ошибаться. Да, лучшие из твоих солдат — старые сапоги вроде нас с тобой. Но есть и такие, как Каспар. Меньше, чем мне бы хотелось. Но есть. Просто мне не кажется, что ими можно разбрасываться, не подумав хорошенько. Давай выберемся из системы Сол. Пусть над новой информацией потрещат головы получше наших, а мы послушаем, какую они выберут стратегию.

Бобби медленно вдохнула и выдохнула сквозь зубы.

— Сколько нам до превращения в пыль? Если бежать?

— Какое–то время у нас будет.

— Ладно, — сказала она, — я об этом подумаю.

— Хорошо. — Алекс собрался уходить.

— Алекс?

— Да, стрелок?

— Не пойми неправильно…

— Да?

— Если ты так уверен, что победа невозможна, то подумай, уйдешь ли со мной, если уйду я.

## Глава 18. Наоми

Наоми не впервые оказывалась новичком в команде. Такое положение даже в лучшие времена бывало неуютным. Любой, попав в паутину сложившихся отношений, вражды и преданности, составлявшую корабельный экипаж, не сразу находит или создает для себя нишу. Какое-то время он одинок в толпе.

В этом смысле ее появление на «Бикаджи Каме» укладывалось в привычные рамки. Немножко странно, что она объявилась на полпути, когда не было ни заходов на станцию, ни стыковок с другими кораблями. Но если от лаконцев удалось скрыть, кто она такая, то в маленьком городке корабельной команды секреты не держались. Ее старательно не замечали, но знали о ней все.

В ее присутствии в равных долях смешалась неловкость для Союза перевозчиков, угроза для команды и самое интересное событие за долгие недели перехода. Подтягиваясь по коридорам или обедая в столовой, Наоми чувствовала на себе внимание, заметное в том, как встречные отводили взгляды, или в том, как ее появление приканчивало любой разговор.

На Обероне ей предстояло на некоторое время исчезнуть и надеяться, что ее таинственное явление спишут на слухи и легенды. «Я в прошлом году служил на одном корабле, так там во время обыска вдруг объявилась Наоми Нагата. И до конца рейса оставалась в команде». Звучало так неправдоподобно, что могло и проскочить. Или создать проблемы. В любом случае, ей надо было связаться с Сабой и выяснить, что ей могут предложить. Вся изоляция подполья для того и выстраивалась, чтобы ее не мог разрушить один такой вот инцидент. А в числе минусов было то, что общая картина оставалась для Наоми невидимой. Даже она, один из главных стратегов, знала лишь то, что Саба счел нужным сообщить. И вполне возможно — и даже вероятно, — что он и сам предпочитал оставаться в неведении о некоторых операциях.

В столовой хватало места для пятидесяти человек, но Наоми старалась приходить в свободные часы, когда три сменяющиеся вахты работали или спали. Столы здесь были привинчены к полу, но в невесомости ими все равно никто не пользовался. Старые серые раздаточные автоматы разливали питательную жижу с восемью вариантами вкусовых добавок прямо в одноразовые груши. Даже на самых захудалых прыгунах в Поясе жилось приятнее. Кто–то разрисовал стены яркими цветами — желтыми, розовыми и нежно–голубыми маргаритками, чтобы столовая выглядела гостеприимнее. Как ни странно, это отчасти удалось. Наоми ела сдобренную желтым карри кашицу, зацепившись ногой за скобу на стене. Впрочем, за кашей последовал кофе, который оказался раз в тысячу вкуснее.

Три техника системы жизнеобеспечения плавали у захватов на дальнем конце столовой, обсуждая неполадки в системе очистки воды. Наоми очень тянуло вмешаться в их беседу, но она сдерживалась. Слышать нормальный человеческий разговор, не принимая в нем участия, — все равно что, изголодавшись, почуять запах еды, но не взять ее в рот. Она и не знала, как стосковалась по людям, пока снова не оказалась среди них. Так что, когда в столовую влетела Эмма, Наоми вздохнула с облегчением.

За время своего изгнания среди толпы Наоми выяснила, что Эмма носила фамилию Панкара, пока не сменила ее на Зомороди по контракту с четырьмя супругами. У нее были родственники на Европе в системе Сол и на Сарасвати — одной из трех обитаемых планет системы Тридеви. Со времени вступления в Союз перевозчиков Эмма работала в частной службе безопасности. И возила с собой кальян, конструкция которого позволяла курить при ускорении от пяти до нуля g. И еще она не отказывалась поговорить с Наоми, так что ее общество было дороже золота. Сейчас она подтянулась к раздатчику, затормозилась у него, взяла грушу с какой–то едой и толкнулась к Наоми, развернувшись в ту же позицию.

— Все хорошо? — спросила Наоми.

Эмма махнула открытой ладонью — это могло означать и «да», и «нет».

— Капитан Бернем со мной не разговаривает, а Чак рта не закрывает.

— Тяжело тебе, — сказала Наоми.

— Я сама виновата, — ответила Эмма, вскрывая перепонку на груше. — Ты просто оказалась рядом, когда все навалилось.

— И то верно, — согласилась Наоми. Просто поразительно, как приятно было говорить с кем–то лицом к лицу, без светового лага. Пусть даже разговор шел ни о чем. Или, наоборот, именно потому. — Чак вроде бы приличный парень. Он в подполье?

Эмма хихикнула.

— Он не из того теста. Слишком нервный. Если до сих пор не залился эйфориками, так только потому, что смекнул: никто не собирается докладывать тому комиссару на перевалочной. У половины наших есть что скрывать от слишком внимательных глаз, а другая половина у них на подхвате.

— Тонко подмечено, — проговорила Наоми.

— Да потому что так и есть, — отозвалась Эмма. — Работаем с тем, что имеем. К тому же мы за то и боремся, нет?

— Это в каком смысле? — удивилась Наоми.

Эмма потянула густую жижу из груши и, глотая, пожала плечами.

— На первом корабле, где я служила, когда ушла из «Пинкуотер», старпом втюрилась в механика. Оба были детишками. В крови одни гормоны. Компания требовала воздерживаться от близости начальства с подчиненными, но что тут будешь делать? Старпом завела привычку оказываться там же, где этот механик. Через корабельную систему следила, кто где находится, — и на вахте, и между вахтами. Механику это не понравилось. Дошло до того, что они поскандалили прямо посреди медотсека. Старпом разревелась. Два дня не показывалась из каюты. А вообще–то она была хорошим старпомом, и механик свое дело знал. Но обоих уволили. Правила, понимаешь ли.

— Вот чем, по–твоему, занимается подполье? — искренне улыбнулась Наоми. — Дает волю романтическим порывам в Союзе?

— Правила составлять легко, — сказала Эмма. — Легко создать совершенно логичную, строгую систему. Просто нужно забыть о жалости, да? А потом в нее запускают людей, и, если система их пережевывает, сами виноваты. А вовсе не правила. Все наши дела, если они хоть чего–то стоят, делаются для людей. Для несовершенных, глупых, лживых, нарушающих правила людей. Лаконцы повторяют вечную ошибку. Правила хороши, они бы превосходно работали, только не для нашего вида.

— Слышу что–то знакомое в твоих словах, — заметила Наоми.

— Я за это жизнь отдам, — сказала Эмма. — Умру за то, чтобы люди, напортачив, все равно могли найти милосердие. А ты не ради этого здесь?

Наоми всмотрелась в лицо собеседницы. Заметила гневно выставленную челюсть, услышала боль в голосе. И задумалась, не Эмма ли была тем старпомом. Впрочем, едва ли это сейчас имеет значение.

— У каждого свои резоны, — сказала Наоми. — Не так важно, почему мы здесь, главное — здесь.

— Верно, — согласилась Эмма.

Наоми рассмеялась, но смех вышел жестким и горьким.

— К тому же я слишком много времени провела с людьми, которые обещали меня пристрелить, если не буду делать, что они велят. На эту жизнь с меня хватит.

— Может, и на все будущие, — заметила Эмма.

Плосколицый мужчина в форме командного состава втянулся в столовую, скользнул по ним взглядом, отвернулся, потом присмотрелся пристальней. Техники, перехватив его взгляд, оглянулись на Наоми и поспешили к выходу, по пути побросав груши в утилизатор. Офицер набрал в раздатчике что–то жидкое — кофе, чай или мате — и толкнулся к выходу, больше на них не глядя. Его неодобрение выстудило воздух в помещении.

— У тебя есть все, что нужно? — спросила Эмма так, словно его здесь и не было.

Вопрос значил больше, чем слова, из которых он складывался.

— У меня все хорошо, — ответила Наоми. — Вот когда придем в порт…

— Высадим мы тебя надежно, — сказала Эмма. — А потом…

— Знаю, — подхватила Наоми. Потом она останется преступницей. Беженкой вне закона. Мышкой в поисках безопасной норки. От этого никуда не деться. — Может, Саба для меня что–нибудь подберет.

— Поставлю за тебя свечку. А пока, если что–то понадобится, обращайся лучше ко мне, чем к Чаку, — посоветовала Эмма и, высосав остатки из груши, причмокнула губами и направилась к двери.

Наоми еще несколько минут плавала в опустевшей столовой. Унося грушу с чаем к себе в каюту, она немножко застыдилась, но совсем чуть–чуть.

«Бикаджи Кама» был основательным кораблем. Три четверти километра в длину и такой широкий, что на схеме выглядел почти квадратным. Он строился десятки лет назад в расчете на доставку в далекие миры такого количества людей и грузов, чтобы сразу можно было основывать самоподдерживающиеся колонии. Материалы для строений, утилизаторы замкнутого цикла, почва, реакторы, топливо… Все, что нужно человеку, чтобы зацепиться в чуждой нечеловеческой экосфере, кроме только модного дизайна и подсказки, как крутить любовь с собственным механиком. Коридоры были выкрашены в грязно–зеленый цвет, захваты для рук и ног не первую неделю нуждались в чистке. Корабль ревностно экономил воду, используя для сброса тепла пассивные радиаторы вместо испарителей, поэтому воздух был горячее, чем любила Наоми.

Каюту ей выделили крошечную. Меньше не только контейнера, в котором она жила до того, но и иных шкафов на «Роси». Койка–амортизатор была из дешевых, гель пованивал, а раскинув руки, Наоми задевала стены. Такой дизайн в Поясе назывался «альбупарти» — «сломи локоть», потому что, высунув во сне руку за край койки, вы рисковали получить перелом при резком ускорении. Кто-то из прежних жильцов украсил антиударное покрытие изображением сложной и яростной перестрелки между фигурками из палочек, снабдив одни закрашенными кружками–головками, а другие — пустыми. Наоми пристегнулась к койке, ввела в систему подаренное Чаком фальшивое удостоверение и приступила к работе.

По странной иронии, так Наоми получала больше сведений, чем через пассивное наблюдение, на которое полагалась раньше. Она осторожничала, старалась не перегружать свой доступ, чтобы не выбросить больше красных флажков, чем уже развевались вокруг. И все же послала запрос в «зеркало» базы данных Союза по поводу комиссаров и изменений в лаконских правилах перевозок. Такими вещами мог заинтересоваться — и, возможно, интересовался — любой на «Каме». Наоми отличалась только точкой зрения на эту информацию.

Она ошиблась, полагая, что рассылка комиссаров касалась только системы Сол. Она коснулась всех. На Обероне тоже держали комиссара, а это совершенно меняло дело. Закономерность обнаружилась, едва Наоми стала ее искать. Грузовые корабли, задержанные или перенаправленные к Медине. Проверки системы жизнеобеспечения на кораблях, шедших с нагрузкой, близкой к теоретическому максимуму.

Это еще ни о чем не говорило. Открытых доказательств не нашлось. Но если по планетам с колониями тайно разливалась мощная волна лаконских чиновников — без фанфар и предупреждений вводился новый уровень инфраструктуры, — это скорее всего было именно тем, чем выглядело. Один комиссар, посланный на Землю, мог оказаться случайностью. Два, размещенные в системе Сол и Оберона, представляли угрозу. Тайные надзиратели новой лаконской «Поднебесной империи» на перевалочных пунктах представляли собой эскалацию. Если Лакония доведет эту линию до размещения своих представителей на кораблях, игре в наперстки придет конец.

Она перелистывала данные, проверяя себя. Отыскивая места, где могла допустить ошибку в интерпретации или где те же данные можно было истолковать по–другому. Она цеплялась за надежду, как пациент цепляется за руку врача со словами: «Но это ведь не смертельно, да?»

Эмма сразу ответила на запрос связи.

— Мне нужно передать сообщение, — сказала Наоми.

— Куда? — спросила Эмма, перекрывая гомон на заднем плане.

— Наверх, — ответила Наоми. — Мне что, назвать имя? Эмма помолчала.

— Ты дорогу в рубку найдешь?

— Там и встретимся, — сказала Наоми и дала отбой.

Задумавшись о другом, она быстрее продвигалась по кораблю. Как будто тело, освободившись от мыслей о месте и ритме, отыскивало путь само. Пока под ней проходили палуба за палубой, Наоми составляла в уме сообщение: что можно сказать, чтобы Саба понял, а всякий, кто перехватит направленный луч, здесь или на релейных станциях, мостами перекинутых через зоны помех во вратах, остался в неведении.

Голос Эммы она услышала, еще не добравшись до командной палубы, — тонкий и резкий, как пила для обшивки. Втянувшись в рубку, Наоми задержалась, ухватившись рукой. Эмма плавала у поста связи, скрестив руки и выпятив подбородок. Мужчина с седеющей бородкой, отросшей длиннее коротко стриженных волос, отвернулся от нее, мазнул взглядом по Наоми и снова с отвращением уставился на Эмму. По форме Наоми узнала в нем капитана Бернема. Связист попался между ними, как кот между дерущимися псами.

— И раньше не разрешал, — говорил Бернем, — а теперь, — он подбородком указал на Наоми, — когда у меня в рубке эта, и вовсе скажу: вали на хрен.

— Что тут такого? — уговаривала Эмма. — Пять минут по направленному лучу к Медине. Никто и глазом не моргнет. Самое обычное дело.

— Более чем достаточно. — Он развернулся к Наоми. — А вы помолчите! Я знаю, кто вы такая и что собой представляете, а моим неумеренным гостеприимством вы пользуетесь только потому, что я добрый, как чертова бабушка.

— Вам не меньше нее приходится скрывать, — заявила Эмма. — Про запертую каюту всем известно.

Связист втянулся в свой амортизатор, погрузился в гель, словно спрятаться в нем хотел. Наоми смотрела на капитана «Бикаджи Камы» с самым холодным достоинством, какое сумела в себе наскрести.

— Я учитываю, какому риску подвергает вас и ваших людей мое присутствие. Будь у меня лучший способ, я бы выбрала его. Если бы все шло так, как я надеялась, вы бы и не узнали, что я здесь. Однако вышло иначе. И мне теперь на пять минут нужен ваш луч.

Бернем выставил руки ладонями наружу. «Остановись!»

— Мэм, я не партизан, но знаю, что их много в моей команде. Я добрый человек, понимаю, когда надо помалкивать и заниматься своими делами. Я не сдам вас комиссару, но не подумайте, что это из верности вашему делу. Просто я стараюсь не рвать задницу, но все больше склоняюсь к тому, чтобы запереть вас в каюте и заварить дверь.

— Это важно, — сказала Наоми.

— Это мой корабль. Ответ — нет.

Смотрел он жестко, но страха в глазах было не меньше, чем гнева. Наоми выждала немного, прислушиваясь к подсказке своего чутья. Надавить или сдать назад? Эмма вздохнула, и борода у капитана шевельнулась: он выпятил челюсть.

— Понимаю, — сказала Наоми.

Она на секунду поймала взгляд Эммы, и они вместе выдвинулись из рубки. Эмма молчала, исходя паром, пока они не свернули в лифтовую шахту. Здесь она заговорила:

— Извини. Гад он.

— Я и вправду влезла к нему на корабль и подвергла его риску попасть к лаконцам в допросную, — возразила Наоми. — Чтобы он при этом еще и принимал от меня приказы — это уж слишком. Найду другой вариант.

— Хочешь, помогу распаковать эти твои торпеды–передатчики? — виновато предложила Эмма.

— Лучше поищу какой–то способ добраться до направленного луча. Возможно, время не терпит. А тебе, Эмма, надо быть осторожнее.

— Он не сломается, — сказала Эмма. — Я с ним давно летаю, вижу, когда он дошел до края. Посмотреть, что он выделывает со своими губами, — я бы его и в покер обчистила.

— Я не о том, — объяснила Наоми. — Ты сказала: «пять минут связи с Мединой».

— Да и так бы узнали, куда отправляют твое сообщение, — сказала Эмма. — Как же иначе?

— Я не знала, что Саба на Медине, а теперь знаю, — сказала Наоми. — Теперь, если меня возьмут, я сдам и его.

Эмма крепко сжала губы.

— Извини. Я думала… Извини.

— Мы его предупредим. Уверена, у него заготовлен способ при необходимости перебраться в другое место.

Эмма, кивнув, еле слышно выругалась. Даже занятая мыслями о другом способе связи, Наоми уделила секунду, чтобы ей посочувствовать.

Терминал у Эммы прогудел одновременно с терминалом Наоми. И еще один гудок прозвучал дальше по коридору. Общекорабельная тревога. Или что–то посерьезнее. Наоми большим пальцем открыла уведомление:

«Всем кораблям Союза, сверхсрочно. Все движение через все врата прекращается по приказу военного командования Лаконии. Проход кораблей сквозь любые врата запрещен до дальнейшего уведомления. Все переходы задержать. Все находящиеся рядом корабли отвести на восемь а. е. немедленно».

Эмма быстро просмотрела поступления, перелистала файлы и так увлеклась своим терминалом, что не заметила, как ее относит. Наоми, поймав за локоть, притянула ее к стене.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю. — Эмма покачала головой. — Что–то крупное.

## Глава 19. Элви

Мощное ускорение из системы Текомы без седативных было похоже на ад. Стенки амортизатора смыкались, как стенки гроба. Дыхательная жидкость вязким комом стояла в глотке. Элви уговаривала себя, что тут, как во сне, утонуть невозможно, но в затылке копилась животная паника. Всю историю человечества «заполненная водой трубка без выхода» оказывалась последним, что видел человек перед мучительной смертью. Убедить подсознание, что в этот раз все иначе, нелегко.

Зато вид на монитор оказался резче и отчетливей, чем в норме. Как–то это было связано со свойствами жидкости рассеивать или не рассеивать свет. Или доказывало, что ей пора заняться коррекцией зрения. Так или иначе, она могла следить за движением корабля в этой дикой гонке к кольцу и читать поступавшие с зондов данные. В систему по–прежнему впрыскивались волшебные протоны, а вращение звезды Текома и ее магнитные поля стягивали новую материю в сияющий диск аккреции. Было бы даже красиво, если бы не осознание, что все это вот–вот схлопнется в черную дыру и породит выброс гамма–лучей, которые убьют людей раньше, чем разрядятся очередные синапсы их нейронов.

Бак амортизатора подстраивал плавучесть, поэтому Элви ощущала не столько перегрузку, сколько давление сверху, словно ее прижимало невидимым тяжелым кулаком. Красные информационные сообщения предупреждали, как ненадежна ее позиция. Выжить при ускорении тридцать g в обычном амортизаторе было бы не вероятнее, чем уцелеть, свалившись с орбиты в груду ножей.

В поворотной точке «Сокол» отключил двигатель, перевернулся и начал торможение — все меньше чем за минуту. Элви испытала только короткое головокружение, да перед глазами расплылись черные пятна, но зрение тут же прояснилось. Она загнала внутрь вновь вспыхнувшую панику.

«Не в восторге я от этих ощущений», — передала она Фаизу. Ужасно обидно было, что нельзя с ним заговорить или услышать его голос.

Он почти сразу ответил. «Понимаю. Сам не разберу, паникую я или скучаю. Оч. сбивает с толку. Читал аварийную инструкцию. Оказывается, мужчинам категорически не рекомендуют мастурбировать в геле при ускорении. Хотел бы я посмотреть на протокол испытаний».

Смеяться в жидкости было трудно. Ее муж мало кому подошел бы в пару. Зато ей — идеально.

Через несколько часов они прошли кольцо и попали в пространство, которое до сих пор называлось медленной зоной. «Сокол» дернулся: маневровые уводили его с математической траектории от ворот к звезде. В идеале амортизатор должен был трижды сменить жидкость, постепенно разжижая ее, и только потом удалить, но Элви была сыта по горло. Она выбрала в меню системы «Немедленный выход», отменила предостерегающую надпись и услышала басовитое «чук–чук–чук» насоса, выкачивавшего жидкость, чтобы заменить ее обогащенной кислородом смесью. Стало можно задыхаться, заходиться кашлем и ощущать, будто выздоравливаешь после нескольких часов тяжелого бронхита. Ей, честное слово, было наплевать.

И адмиралу Сагали тоже, потому что первым, что услышала Элви, когда, щелкнув клапанами, открылся амортизатор, был его холодный голос:

— …немедленной эвакуации. У нас имеется особый мандат верховного консула.

Элви подтянулась и села. Мышцы ныли так, будто их обработали кувалдой. Она поплыла к рубке. Когда ухватилась за скобу, решила, что все суставы руки вывернулись не в ту сторону. Амортизатор Сагали был открыт, но на волосах и на руках у него еще блестела пленка жидкости. Запах был слишком сложен для обработки сознанием. Мозг подбирал и отбрасывал сравнения — виноградное желе, корица, ацетат, мускатный орех… — и еще, и еще. За спиной у нее простонал Фаиз. Сагали хмуро оглянулся на них.

— Вам не следовало покидать амортизатор, майор Окойе, — сказал он, и, прежде чем она успела ответить, включился канал связи.

— Ваше требование учтено, — произнес знакомый голос. Элви точно знала, что должна его помнить. Как видно, перегрузка подействовала на нее сильнее, чем думалось. — Сделаю все возможное.

— Губернатор Сон, — сказал Сагали. — «Сокол» выполняет жизненно важную для империи научную миссию. Если мы рвали задницы, спеша сюда, чтобы умереть от старости в очереди…

«Ага», — сообразила Элви. Чжа–Юн Сон. Губернатор станции Медина. Они никогда не встречались, но слышала она эту женщину не раз.

— Адмирал Сагали, — ответила та. Странно было оказаться так близко к чужому кораблю, что световой лаг не мешал перебивать собеседника. — Меня никто не предупреждал. У меня в зоне было шестьдесят четыре корабля, включая станцию Медина и «Тайфун». Я сократила это число до двадцати восьми, хотя вы, ввалившись в мои врата, перебаламутили мне всю очередь. Не дадите ли вы нам минуту, чтобы закончить расчеты?

Лицо Сагали отразило смесь обиды и ярости, но голос остался профессионально ровным:

— Понял вас, губернатор. Не хотел наступать вам на пятки.

Он отключил микрофон движением бьющего в челюсть боксера.

— Что?.. — начала Элви, но тут же захлебнулась, выкашляв вязкий сгусток дыхательной жидкости. Фаиз подставил полотенце. Элви в него сплюнула. — Что происходит?

Сагали вывел на главный монитор объемную схему. Станция чужаков сидела точно в центре между 1373 вратами, равномерно распределенными на поверхности сферы, вне которой ничего не было. Иконки отмечали превращенный в старейшую из межмирных станций корабль поколений и лаконское судно класса «Магнетар» — новейшее достижение. Кроме них в пространстве меньше земного Солнца светилась россыпь кораблей. На изображении в точном масштабе они выглядели бы пылинками. Менее ста пузырьков воздуха в объеме миллиона Земель.

— Губернатор Сон пытается, согласно моим рекомендациям, эвакуировать пространство колец, — пояснил Сагали. — А также переместить станцию Медина подальше от опасности на случай выброса гамма–лучей из врат Текомы. Однако подготовка станции оказалась затруднена: для нее требуется остановить вращение барабана и включить двигатели, не использовавшиеся несколько десятилетий. Учитывая все это, я запросил внеочередной транзит на Лаконию.

— И?.. — заинтересовался Фаиз.

— И ее команда теперь ломает голову над расчетами, — заключил Сагали, словно откусывая каждое слово зубами. Ему было страшно. И не без причин.

Элви тоже было страшно.

— Где Джен? — спросила она. В груди вспыхнула острая боль. Еще один сгусток на подходе.

— Остальные спят, — сказал Сагали. — Незачем их будить.

— Она могла бы мониторить поступающие с Текомы данные, — возразил Фаиз. — В смысле смотреть мог бы и я, но Джен их еще и поймет.

— Предпочту сохранить ее живой, чтобы было кому разбираться впоследствии, — отрезал Сагали.

— Ударит по станции, да? — спросила Элви. — Звезда, врата, та чужая станция, что управляет пространством колец, — они все на одной линии?

— Да, — сказал Сагали.

Фаиз поднял руку, как ученик в классе.

— Гм, можно уточнить? Мы действительно хотим уйти на переход до того, как это произойдет? Потому что, как мне помнится, корабль класса «Магнетар» здесь затем и держат, чтобы в случае чего врезать по этому шарику массивным импульсом энергии, создав растущий по экспоненте выброс гамма–излучения за все врата.

— Да, мы могли бы использовать этот эффект для одновременного закрытия всех врат, — согласился Сагали. — Эффект «пушек на утесе».

— А вы не думаете, что, когда пушки станут палить, лучше оказаться от них по эту сторону? — с излишней поспешностью выговорил Фаиз. Элви взяла его за руку, пожала пальцы, надеясь успокоить. — Я просто спрашиваю, потому что мне не нравится мысль рвануть в безопасное место только для того, чтобы нас там тут же поджарили.

— Мы идем на рассчитанный риск, — сказал Сагали. — Нет уверенности, что станция переживет этот выброс. И мы не знаем, что произойдет, если она не переживет.

Элви видела, как в глазах мужа встают новые картины катастроф. Если не выдержит станция. Если коллапсирует медленная зона. Каждая идея тут же отвергалась как немыслимая.

— Ну да, — сказал Фаиз. — Тоже верно.

По связи раздался голос губернатора Сон:

— Адмирал Сагали?

— Да, — ответил он и только тогда вспомнил о выключенном микрофоне. И включил его снова. — Да, губернатор, я слушаю.

— Мы втиснули «Сокол» на внеочередной переход во врата Лаконии. Я посылаю вам данные диспетчерской. Не торопите события. Мы и так у самого предела. Никому не нужен новый летучий голландец.

Сагали чуть откинул голову, словно удивился этой мысли. И заговорил ясным голосом:

— Понял вас. Спасибо, Чжа–Юн.

— Если выживем, поставите мне выпивку, — ответила губернатор Медины. — Перед вами идет «Иорданская долина» через врата Кастилии. Прошу мониторить его и согласовывать свои планы. Хорошей скорости, Мехмет.

Сагали занялся панелью управления, и спустя секунды прозвучало гравитационное предупреждение. На борту больше некому было его услышать. Элви едва справилась с порывом выкрикнуть: «Аварийная эвакуация!» — приказать остальным кораблям спасаться как могут.

— Сколько у нас времени? — спросила она и тут же рассмеялась. Это прозвучало как вопрос, сколько им осталось жить, и, хотя отчасти о том и шла речь, все равно получилось забавно.

Сагали не поддержал шутки.

— Пока пойдем на четверти g, если хотите размять ноги, — сказал он. — Потом вам придется вернуться в амортизатор. Сразу после перехода я разворачиваюсь под прямым углом и на ускорении ухожу из опасной зоны.

— На случай, если хлестнет через край, — подсказал Фаиз.

— В качестве меры предосторожности, — поправил Сагали и провел тыльной стороной ладони по глазам. Элви поняла, что при всем своем стоицизме адмирал плакал. Включился двигатель, ее притянуло к палубе. Фаиз, взяв ее за плечо, подтащил к себе.

— Плохо дело, — тихо произнес он.

— Знаю.

Он кивнул.

— Просто мне нужно было сказать это вслух.

Она взяла его руку, поцеловала. Кожа пахла дыхательной жидкостью.

— Если это все, что у нас… ну, тогда дерьмово.

— Полностью согласен, милая. — Фаиз обнял ее обеими руками. — Вся затея была ужасно неудачной, верно?

— Мы такого ожидать не могли, — оправдалась она. — То есть если бы не…

Что–то сдвинулось у нее в голове. Шевельнулась мысль о кораблях «Магнетар», о том, как «Сердце бури» при первом вторжении Лаконии уничтожил рельсовые пушки на станции чужаков. И как разбил станцию Паллада. И как враг всякий раз реагировал по–разному.

— Ты что–то надумала, — заметил Фаиз. — Так и слышу, как вращаются шестеренки.

— Сама еще не знаю, — ответила она. — Но, да, что–то есть.

Из рубки прозвучал новый голос. Сагали оставил канал связи открытым.

— «Иорданская долина» подтверждает переход через две минуты. Ждем разрешения–отмены через десять секунд.

Другой голос ответил:

— Диспетчерская Медины, переход разрешен.

Невнятно пробормотал что–то Сагали. Может быть, бранился. Или молился. Объемная схема зажгла в пространстве одинокую красную точку, сдвигающуюся к белому булавочному проколу врат.

— Пошли–ка по бутылкам, — сказал Фаиз.

— Да. — Но Элви не двинулась с места. Не спешила. — У них была цель, да? Система Текомы создавалась с какой–то целью. С какой?

Фаиз погладил ее по голове. Подсохшая жидкость стала липкой, но все равно это было приятно.

— Элви, ты — свет моей души. Я тебя люблю и знаю, как никого другого, и при этом не проходит дня, чтобы я напрочь не ошибся насчет того, что ты сейчас скажешь и чего захочешь. Создатели протомолекулы представляли собой ульевый разум, объединенный какой–то там высокоэнергетической квантовой запутанностью. Понятия не имею, о чем они думали.

— Нет. — Элви при мягкой четверти g двинулась к своему амортизатору. — У них была цель. Какое–то намерение.

— Нам от этого легче? — спросил он. — Потому что хорошо бы, но не вижу, чем оно нам поможет.

— «Иорданская долина» докладывает статус перехода. Приближаемся к…

Экран заморгал и выбросил сигнал ошибки. Погас свет, пропала сила тяжести.

— Держись! — выкрикнул из темноты Сагали.

Элви зашарила вслепую, нащупывая стену или скобу.

— Что случилось?

Загорелись неверные аварийные лампочки.

— Датчики перегружены, — сказал Сагали. Голос у него вздрагивал. — Перезагружаются. Мне пришлось остановиться, пока не…

Он не закончил мысль. В скобе отдалась слабая вибрация маневровых двигателей, «Сокол» качнулся, увел палубу из–под ног. Фаиз помог Элви развернуться как надо, и тут же снова прозвучало гравитационное предупреждение, появилось ощущение верха и низа. На возвратившейся схеме загорелся сигнал: «Входящие данные отсутствуют — только расчетная позиция». На несколько секунд Сагали запустил двигатель, «Сокол» дернулся, как идущий на верхний этаж лифт. Почти сразу адмирал отключил тягу, и Элви снова всплыла.

Все трое долго молчали, ожидая, пока оживут запасные датчики. Коротко щелкнула связь, засвистела странными певучими помехами и наполнилась гомоном перепуганных голосов. Сагали отрубил общую связь и открыл индивидуальный канал.

— Станция Медина, вызывает адмирал Сагали с «Сокола». Прошу доложить состояние.

Элви подтянулась к посту Травона. Она не знала, кораблю ли понадобилось секундой больше обычного, чтобы ее опознать, или адреналин сбил ей восприятие времени. Основные датчики сдохли. Выгорели в долю секунды. Запасная система медленно втягивалась в работу. Камеры и телескопы по всей поверхности «Сокола» распаковывали защиту и подключались к сети. Повреждений оказалось больше, чем она ожидала. Но кое–что уцелело. Она вывела на свой экран данные с обшивки «Сокола» и увидела во тьме свет.

— Говорит губернатор Сон, «Сокол», — прозвучал дрожащий как скрипичная струна голос. — Имеется ущерб кораблю и команде. Идет оценка.

Пространство между кольцами заполнила белизна. Станция в центре — станция управления чужаков, головка одуванчика среди пушинок–колец — горела ярче солнца. И какой–то разреженный, как в туманности, газ или пылевое облако светился в ее сиянии. Он распространился повсюду. Это было прекрасно. И страшно.

— Все уладится, губернатор, — произнес Сагали тоном, которому почти можно было поверить. — Мне нужен статус «Иорданской долины». Они закончили переход?

— Мехмет, я не…

— Это важно. Корабль прошел?

Сколько помнила Элви — да и никто не помнил иного, — границы пространства колец обозначались темной однородной сферой, словно смотришь изнутри на черный пузырь. А теперь граница сияла содрогающейся радугой энергии или материи, переливалась, как маслянистая пленка на воде. Темная сфера всегда представлялась Элви бесконечной. Огромным беззвездным небом. А теперь граница стала близкой и замкнутой. И оттого все казалось очень хрупким. Подступившая тошнота прошла по краю сознания, словно относилась не к ее телу.

— Нет, — ответила губернатор Сон. — Они находились слишком близко к вратам, чтобы увернуться. Энергия, выброшенная из врат Текомы… нет, они не прошли.

— Прошу подтверждения, Медина. Вы сказали, что «Иорданская долина» превратилась в летучий голландец.

— Да. Мы их потеряли.

— Благодарю, Медина. Прошу уведомить диспетчерскую, что все переходы отменяются до дальнейших уведомлений. В то пространство никто не входит и не выходит. Пока я не разрешу.

По левую руку от Элви Фаиз — на месте Джен — видел, надо думать, то же, что и она. Испытывал примерно такой же трепет, ужас, такое же изумление перед чудом.

— Понятно, — сказала Сон. — Я об этом позабочусь.

— Спасибо вам, Чжа–Юн, — ответил Сагали. — Нам тут надо кое–что сделать. Нужны доклады из других систем. Догадываюсь, что по ту сторону врат тоже претерпели некоторый ущерб. Возможно, потребуется время…

— Врата сдвинулись, — сказал Фаиз так, будто речь шла о самом заурядном деле. Белье просохло. Обед готов. Врата сдвинулись.

— Что? — переспросил Сагали.

— Ну да, — отозвался Фаиз. — Не сильно, чуть–чуть. Зато все. Смотрите сами.

Сагали переключился на главный экран. На нем расцвела медленная зона и с ней — поправки к локации каждых врат. Все корабли остались на месте согласно ожидаемым векторам. Но рядом с каждыми вратами висела маленькая желтая иконка ошибки, показывавшая разницу между ожидаемым и реальным положением. Сагали страшно побледнел. Элви поймала себя на мысли о том, сколько ударов способен перенести этот человек. И, кстати, сколько выдержит она сама.

— Ах, вон что, — продолжал Фаиз. — Я почти наверняка понял, в чем дело. Просто они перестраиваются. Потому что их стало меньше. Так что равные расстояния между ними немножко увеличились. Пропали врата Текомы. И… о, да, смотрите. Врата Танъявура были почти напротив них. Их тоже нет. Мы лишились двух врат, адмирал. И за одними осталась целая планета с людьми.

## Глава 20. Тереза

Научную выставку устроили в одном из публичных залов и на прилегающей к нему территории. Сводчатые потолки создавали ощущение, что зал не построен, а вырос сам собой. Контроль акустики превращал оглушительный шум и гомон в успокаивающий и внушающий уверенность звуковой фон. Здесь бегали, болтали, собирались кучками — большей частью со знакомыми из той же школы — тысяча детей от пяти до шестнадцати.

У всех открытых школ в зале имелись свои стенды, показывавшие в основном, чему научились школьники за последний год и какой вклад это внесет в общий труд империи. Что–то вроде модели круговорота воды было попроще, для младших. Другие экспозиции, такие как «лес жизни», где сравнивались экосистемы новых планет, или стенд с программируемой материей по последним разработкам в материаловедении комплекса Бара Гаон, заинтересовали и ее. И еще здесь был Коннор.

По прошествии дней воспоминания о связи Коннора с Мьюриэль перестали жалить так больно. Но совсем не исчезли. Память об их поцелуе — Тереза его не видела, но очень явственно представляла — до сих пор бередила душу. И когда Коннор кивнул в ответ на слабую улыбку, которую она выдавила, проходя мимо, Тереза не знала, как это понимать. Она ему все еще нравится? Или он хочет сказать, что его связь с Мьюриэль была ошибкой, что он рад, что они с Терезой остались друзьями? Она не знала, какой из вариантов предпочесть. И надеется ли она хоть на какой–то из них. Коннор сбил ее с толку. Группа Мьюриэль выставила стенд по изучению почвы и проектированию микроорганизмов, способных переносить питательные вещества между организмами разных биомов, и Терезе, строго говоря, полагалось бы стоять с ними. Но она туда не хотела. И вообще, ей можно было самой выбирать, куда пойти. Никто не запретит.

Она подошла к станции головоломок, где ребята помладше возились с кубиками, расставляя их по образцу, или спорили, как вписать круг в квадрат, или сооружали сложные постройки, державшиеся только на силе тяжести и трении. Тереза тысячу раз решала такие головоломки, когда была помладше. Она проходила между детьми, ободряя и намеками подсказывая запутавшимся, и думала, пойдет ли за ней Коннор.

Маленькая девочка — лет шести — одна, надувшись, сидела за столом. Тереза присела напротив, потому что отсюда можно было найти глазами Коннора.

Девочка, взглянув на Терезу, как будто собралась. И заговорила с заученной вежливостью:

— Здравствуйте. Меня зовут Эльза Син. Рада познакомиться.

— А я Тереза Дуарте, — ответила Тереза.

— Вы учительница? — спросила Эльза.

— Нет, я здесь живу.

— Со мной никто не играет, — угрюмо сообщила ей Эльза.

— Хочешь, я тебя чему–нибудь поучу?

— Хорошо, — согласилась Эльза и понадежнее устроилась на деревянном детском стульчике.

Тереза оглядела школьные выставки. Коннор беседовал с Мьюриэль, хотя говорила почти одна Мьюриэль — быстро шевелила губами, будто старалась удержать его внимание. Тереза удивилась, ощутив в себе жалость к девочке. Что если Коннор убедил Мьюриэль раздружиться с Терезой Дуарте — дочерью верховного консула и, возможно, будущей правительницей Лаконии, а потом к ней остыл? Это было бы гадко с его стороны. Но эффективно — приступ жалости у Терезы быстро прошел. Пусть Мьюриэль сама платит за свои ошибки.

— Ну вот, Эльза, — заговорила Тереза, опомнившись, и достала свой наладонник. — Это так называемая дилемма заключенного. Смотри…

Тереза вывела такую же таблицу, какую показывал ей Илич, объяснила правила: каждый игрок может решать, сотрудничать или отказаться, и каждому выгоднее отказаться, хотя по большому счету выгоднее было бы сотрудничать. Эльза не слишком заинтересовалась, но старательно следила за ее рассуждениями.

Коннор как раз отошел от компании, когда новая группа, ввалившись со своей презентацией, залила зал радостной болтовней. Он совсем бы затерялся в этом потопе, но Тереза высмотрела мелькнувшие в толпе каштановые волосы. Ей показалось, что Коннор направляется к ней, и сердце забилось немножко чаще. Она не знала, чего больше боится: что он ее разыщет или что нет.

Она играла с малышкой, делая вид, что больше занята игрой, чем человеческим потоком за спиной Эльзы. Несколько раундов они обе сотрудничали, а потом, решив, что пора показать, что такое «око за око», Тереза отказалась. Эльза недоуменно уставилась на наладонник с результатами.

— А теперь, — начала Тереза, — штука в том, что, когда кто–то вот так отказывается, тебе надо решать, что…

— Нечестно! — Это было не просто громко. Это был крик ярости. Лицо малышки злобно исказилось, потемнело от прилившей к коже крови. — Ты сказала, нам надо быть хорошими!

— Нет, — попыталась объяснить Тереза, — я хочу показать…

— Отвали со своими объяснениями, — выпалила Эльза. Оскорбление от такой малышки ударило как пощечина. Эльза схватила наладонник и зашвырнула его в толпу, а потом вскочила, с грохотом опрокинув стол. Тереза и рта открыть не успела, как девочка с плачем повалилась на пол.

К ним уже направились сквозь толпу сотрудники безопасности, но Тереза махнула им — не надо. Она замялась: утешать ли Эльзу, бежать за своим наладонником или просто позорно скрыться. Эльза, разинув рот квадратиком, глотала воздух для нового вопля. Кто–то уже выкрикнул: «Чудовище!» — и Терезе на миг подумалось, что это о ней. Потом рядом оказалась женщина. Взрослая, но с такими же, как у Эльзы, глазами, с кожей того же оттенка. Мать подхватила Эльзу на руки, стала укачивать.

— Ничего, Чудовище, — ласково уговаривала она. — Все хорошо. Мама здесь. Я здесь. Все в порядке.

Эльза, зажав уши ладонями, зажмурив глаза, уткнулась лицом в грудь матери. Та покачивала ее, нежно ворковала, успокаивая. Тереза шагнула вперед.

— Извините, — сказала ей мать. — Эльза перевозбудилась. Это не повторится.

— Нет, — возразила Тереза, — здесь я виновата. Не она, а я. Я не объяснила как следует игру.

Мать в ответ улыбнулась и снова занялась Эльзой. Тереза ждала, что она станет задавать малышке вопросы: «Что сейчас случилось? В чем ты ошиблась? Что сделаешь иначе в следующий раз?» Так поступал ее отец, чтобы помочь ей извлечь урок из каждой неудачи. Но мать Эльзы ничего подобного не сделала. Она просто успокаивала дочку и уверяла, что все хорошо. Что ее любят. Тереза смотрела на них с каким–то незнакомым чувством.

Она не замечала полковника Илича, пока тот не тронул ее за плечо.

— Прости, что отвлекаю, — сказал он. — Отец хотел тебя видеть. Сейчас же, если ты можешь.

— Конечно, — ответила Тереза и ушла, задержавшись только, чтобы вернуть наладонник.

Кабинет у отца был маленький. И на маленьком рабочем столе стоял монитор, позволявший просматривать плоские изображения на поверхности или создавать объемные волюметрические картины. Когда вошла Тереза, монитор показывал схему медленной зоны — врата, станция чужаков в центре, станция Медина и несколько десятков кораблей, разбросанных в объеме 750 кубических километров. Меньше объема звезды. Отец в каменной неподвижности смотрел на схему. Как будто даже дышать перестал.

— Все хорошо? — спросила Тереза.

— Что ты помнишь об эксперименте в системе Текомы?

Тереза села на кушетку, поджала под себя ноги. Она старалась вспомнить все, что говорилось на научном совещании, но в голове была только плачущая малышка и ее мать.

— Там мы собирались впервые испытать стратегию «око за око», — сказала она наконец. — Проверить, возможны ли переговоры с врагом.

Ей почудилось что–то зловещее в том, что недавняя ее попытка с дилеммой заключенных обернулась так неудачно.

— Проверить, можем ли мы вынудить их изменить свое поведение. Верно, — сказал отец и тихо, горестно хмыкнул. — Тут есть и хорошая, и дурная новость. — Он повел рукой перед монитором, сбрасывая доклад ей на наладонник. — Посмотри. И скажи, что ты об этом думаешь.

Тереза открыла доклад, как заданную полковником Иличем контрольную. Она читала под взглядом отца, просматривала данные наблюдения, пыталась разобраться. И старалась не подсматривать в заключение адмирала Сагали, приведенное в конце, — в этом было бы что–то от жульничества. Она сама сделает выводы.

А потом она дошла до той части, которую, чтобы понять, понадобилось перечитать трижды. Тереза чувствовала, как кровь отливает от лица.

— Она коллапсировала… коллапсировала в черную дыру? Они схлопнули нейтронную звезду в черную дыру?

— Так мы полагаем, — ответил отец. — Она находилась в неустойчивом равновесии и, по–видимому, неизвестным нам способом в нем поддерживалась. Полученной дополнительной массы оказалось достаточно, чтобы нарушить баланс. — Закрыв доклад ладонью, отец заглянул ей в глаза. — Доктор Окойе и ее сотрудники предвидели опасность. Ты знаешь, в чем она состоит?

— Выброс гамма–излучения, — сказала Тереза. — Самое высокоэнергетическое событие из известных нам. Мы принимаем такие выбросы из других галактик!

— Верно, — подтвердил отец, пока Тереза силилась уместить произошедшее у себя в голове. — А что ты помнишь о системе Текомы?

Ничего она не помнила. А должна была знать. Помнить.

— Ось вращения звезды направлена на врата, — мягко подсказал он. — В других системах мы подобного не видели.

— Что произошло? — спросила Тереза и отвела его руку, чтобы дочитать доклад. — Мы лишились двух врат?

— Да, — самым обычным тоном произнес отец. — И еще наблюдали выброс гамма–излучения в сторону системы Сол из всех прочих врат–колец, примерно как после обстрела магнитогенератором «Бури» станции чужаков в пространстве кольца. И…

С тем же успехом он мог рассказывать ей, что иногда, проснувшись утром, ты обнаруживаешь, что цветов больше не существует. Что красный может умереть. Или что «три» можно выстрелом сбить с числовой прямой. Уничтожение врат виделось нарушением таких фундаментальных законов природы, что о них даже не думаешь. Скажи отец: «У тебя на самом деле два тела» или «Дышать можно и камнями», — это прозвучало бы не более дико. Не сильнее разбило бы картину мира.

Отец поднял бровь. Что–то еще? Она заглянула в доклад.

Терезе казалось, что ее трясет, но руки не дрожали. Она нашла за считаные секунды.

— И «Иорданская долина» пропала при переходе, — сказала она. — Мы потеряли корабль.

— Да, — согласился он. — И это главное. Нам предстоит принять решение. Что нам теперь делать?

Тереза помотала головой — не возражая, а пытаясь прояснить мысли. Понесенный ущерб был огромен. Отец откинулся на спинку стула, составил пальцы домиком.

— Это политическое решение. А политические решения особенно сложны, — заговорил он, — потому что верных вариантов ответа может и не быть. Поставь себя на мое место. Представь себе картину в целом. Думай не только о здесь и сейчас, но обо всем пространстве, на которое могло бы распространиться человечество. И на все времена. Какой образ действий ты сочтешь мудрым?

— Я не знаю, — сказала Тереза, сама услышав, как жалобно звучит ее голос.

Отец кивнул.

— Это честно. Давай сузим окно возможностей. Согласно теории игр, если корабль пропадает при переходе, мы наказываем оппонента. Это основа избранной мною стратегии. Итак, в свете случившегося держаться этой стратегии или остановиться?

— Остановиться, — мгновенно ответила Тереза. Она заметила разочарование во взгляде отца, но не понимала его. Ведь это же очевидно.

Отец глубоко вздохнул и побарабанил пальцами по губам, прежде чем заговорить.

— Позволь привести пример. Один случай из твоего детства, — сказал он. — Еще при твоей матери, то есть совсем рано. Ты едва научилась говорить. У тебя была любимая игрушка. Вырезанная из дерева лошадка.

— Не помню такой.

— Ничего. Однажды тебя надо было уложить спать. Ты очень устала и раскапризничалась. Мать хотела накормить тебя, как всегда перед сном, но ты жевала лошадку. Рот был занят. Тогда мать отобрала у тебя лошадку, и ты закатила истерику. Тогда перед нами открывались две возможности. Не отдавать игрушку, чтобы ты могла заняться тем, чем следовало. Или вернуть и научить тебя, что истерика работает.

Эльза на руках у матери встала перед Терезой так живо, словно картину проецировали ей в мозг. Была ли это ошибка? Разве мать Эльзы, утешая ребенка и уговаривая, что все хорошо, учила ее орать и опрокидывать мебель? Тогда ей казалось иначе.

— Ты думаешь, нам надо… послать еще один корабль-бомбу?

— Око за око, — напомнил отец. — Это означает на время остановить движение в пространстве колец. Это означает прекратить эвакуацию кораблей до нового эксперимента. Зато мы сумеем показать врагу свою дисциплину. Или показать, что у нас ее нет.

— О-о, — протянула Тереза. Она не знала, что еще сказать.

Отец склонил голову к плечу. Голос его был мягок по-прежнему. Он почти умолял.

— Вот зачем я позвал тебя сюда. Такие решения выпадают людям вроде нас с тобой. Обычному человеку их принимать не приходится. Мы должны руководствоваться логикой и взглядом в будущее. И должны применять их беспощадно. Ставки слишком высоки.

— Это единственный путь к победе, — сказала она.

— Я не знаю, есть ли путь к победе, — возразил он. — И никогда не знал. Но всегда знал, что предстоит война. Едва открылись врата, я понял, что мы неизбежно пройдем сквозь них. И что с большой вероятностью столкнемся с теми, кто уничтожил цивилизацию наших предшественников.

— Готы, — сказала Тереза. — Готы и свинцовые водопроводы.

Он хихикнул.

— Илич опять толковал тебе о Древнем Риме. Ну да. Если хочешь, назови их готами. Едва стало ясно, что там, вовне, что–то есть, мы поняли, что неизбежен конфликт. Война неизбежна с той секунды, когда появляется противник. Я не знаю, в состоянии ли мы его разбить. Но знаю, что если мы победим, то только так. Разумом и беспощадным, непоколебимым стремлением к цели. Других действенных инструментов у нас нет.

Тереза кивнула.

— Извини, — сказала она. — Я ошиблась в ответе.

— Я этого ожидал. Затем и пригласил тебя. Ты со временем научишься мыслить так, как я. Научишься быть таким вождем, в какого я превратил себя. Иногда это требует усилий. Кое–что придет само с возрастом. А кое–что, думаю, придет, когда ты… изменишься.

— Изменюсь?

— Преобразишься. Станешь бессмертной. Я говорил с доктором Кортасаром, и пора приступать. Конечно, это займет время, но с начала эксперимента я так много узнал. То, чего не мог знать, будучи просто… просто человеком, наверное.

Отец взял ее за руку. Переливы его глаз и кожи на миг стали ярче. И в голосе, когда он заговорил, слышалось гулкое эхо:

— Я теперь вижу многое, чего не видел прежде. Ты тоже увидишь.

## Глава 21. Элви

Элви видела, как Сагали, ожидая ее ответа, заранее выставляет щит. Видела по тому, как он сжал челюсти, какими пустыми стали глаза. Она зацепилась ступней за скобу на стене, рукой держалась за другую. И искала в себе ярости или вспышки головокружения, хоть какого-то телесного проявления, соответствующего его реакции. А нашла только слабое разочарование.

Когда он вызвал ее к себе в кабинет, она сразу заподозрила плохие новости. Сейчас, когда всю команду спешно разбудили и подняли на ноги, все сказанное в рубке, даже самым тихим голосом, в минуту становилось общеизвестным. Так действует на людей страх. Заставляет быстро делиться сплетнями.

— А если я против? — спросила она. — Поскольку мы оба знаем, что я против этого плана.

— Я немедленно передам ваше мнение верховному консулу Дуарте, — сказал Сагали. — Для него, так же как для меня, важно, чтобы вы поняли, что мы серьезно воспринимаем вашу озабоченность.

— И от этого что–то изменится?

— Начистоту? — спросил Сагали.

— Идите вы… Еще одна бомба. После… — Она свободной рукой обвела палубу, подразумевая пространство кольца, исчезнувшие врата и все прочее. На то, чтобы осмыслить огромность случившегося, у нее было три дня, и все равно не хватило. Не умещалось в голове.

Зато трех дней хватило Сагали, чтобы представить доклад, а Дуарте — чтобы его оценить и ответить. Вероятно, за этот срок Сагали и не успел бы надавить и получить приказ заткнуться. Да он и не пытался. От того и разочарование.

— Существует протокол. При неудачном переходе любого корабля мы посылаем за те же врата бомбу. Другого способа огласить свои намерения у нас нет.

— И смотрим, лишимся ли еще пары врат?

— Мы понесли потери… значительные потери, — сказал Сагали. — Однако, обдумав их, верховный консул пришел к выводу, что они не являются эскалацией со стороны врага.

— И как он пришел к таким выводам?

Сагали выставил руку ладонью наружу, но взгляд его смягчился, скорее предлагая выслушать, нежели приказывая замолчать. Элви скрестила руки и кивнула, показывая, что готова слушать.

— Атаки врага оказывались неэффективными — в том смысле, что наносили несущественный основной ущерб. Потеря сознания, пережитая нами в системе Сол после гибели Паллады, могла стать смертельной для строителей протомолекулы, но против нас оказалась малодейственой. Реакция, имевшая место в системе Текомы, была бы мелочью в любой другой системе. Результат оказался… прискорбным только из–за особенностей, так сказать, ландшафта, которые больше нигде в империи не повторяются.

— То есть я просто неудачно выбрала атолл Бикини? — вставила Элви.

— Вас никто не винит в случившемся, доктор. Вы не могли предвидеть большего, чем мы все. Напротив, стратегическую ошибку допустил я. Я воспринял непригодную для человека природу системы как преимущество, упустив из виду возможные последствия.

Он развел руками.

— Или, — предположила Элви, — это была ловушка.

— Не представляю, как…

— Нет. Помолчите. Теперь моя очередь. То, что мы наблюдали в системе Текомы, никак не походило на предыдущие взаимодействия. Мы оставались в сознании. Нам не изменили восприятия, ничего подобного. Это было нечто совсем иное. А если поискать в этом логику? Найти будет нетрудно.

— Покажите, прошу вас.

— Звезда не была природным феноменом, ее сделали. Причем сделали из системы, напоминавшей Сол. Ее изготовили и нацелили на врата. Нацелили, как самострел, связанный с дверной ручкой. И наш корабль–бомба ее активировал. Может, он заставил кого–то на нас оглянуться и тем самым спустил курок. Не знаю. Но все было устроено как самострел–ловушка.

У Сагали стал такой вид, словно он откусил от подгнившей галеты.

— Интересная интерпретация, — процедил он.

— Это была самая большая пушка, какая только возможна при данных физических законах вселенной. И более того. Станция создавалась с учетом такого события. Она приняла гамма–выброс коллапсирующей нейтронной звезды и уцелела.

— Вы находите это существенным?

— Я нахожу это очевидным доказательством, что мы столкнулись с противником вне своей весовой категории и пора бы перестать его пинать.

— Кричать нет нужды, доктор.

Элви разжала кулаки и постаралась расслабить челюсти. Кровь горячо прилила к лицу — она не знала, от страха, от гнева или другой эмоции, вполне соответствующей подобной ситуации. Система Сагали предупреждающе прогудела, но он ее заглушил.

— Я не возражаю вам, — сказал он. — Но как должно выглядеть ваше «перестать пинать»?

— Не посылать бомб за врата — для начала.

— Предположим. Или полностью отказаться от врат. Вы и это посоветуете? При таком решении погибнут некоторые колонии, но, возможно, это приемлемые потери. Однако в прошлом конфликте закрытие сети врат не спасло тех, кто ими пользовался. К тому времени, как мы снова включили систему, они были мертвы.

— Я предлагала не начинать конфликта.

— Конфликт начался задолго до возникновения Лаконии. Корабли пропадают уже десятки лет. В чем бы ни была причина, она возникла до того, как мы узнали о ее последствиях. Самый простой способ подорвать любую стратегию — это свернуть ее без веских причин. Верховный консул в курсе происходящего. Он полагает, что план «око за око» по–прежнему сохраняет свои достоинства.

— И вы намерены ему следовать.

— Я выполняю приказы, доктор. Я — лаконский офицер, — сказал Сагали. — Как и вы.

* * *

Настроение команды «Сокола» проявлялось в мелочах. Джен вместо того, чтобы в задумчивости то и дело забегать в столовую, приросла к своему рабочему посту. Травон шлялся по кораблю, нервно постукивая большим пальцем по среднему при каждом обновлении данных с «Тайфуна» и Медины. Сагали большей частью не выходил из кабинета, избегал Элви, Фаиза и остальных научников, как будто их неодобрение для него что–то значило.

Где–то рядом с Мединой некий капитан вытянул короткую соломинку, и «Каприз Мирона» был избран кораблем–бомбой. На главном экране рой погрузчиков и дронов растаскивал груз из его трюма. Слабые вспышки их маневровых напоминали Элви кишение термитника.

Антиматерию запасали на Медине как раз для такого случая. Техники губернатора Сон должны были вывести корабельный реактор в режим, максимально близкий к критическому, и снять все предохранители, чтобы при взрыве бомбы к ее мощи добавилась неуправляемая реакция корабельного движка. Однако возникла проблема — как превратить корабль в летучий голландец при отсутствии движения сквозь врата.

Безопасную кривую рассчитывали на основе количества энергии и материи, направлявшейся через врата. Как правило, речь шла о том, чтобы не превышать безопасного уровня. А теперь требовалось довести ее до порогового значения, не посылая во врата кораблей. Согласно протоколу, как не уставал напоминать Сагали, следующим за эти врата должен уйти корабль с бомбой. Если они погонят перед ним дюжину других, враг может не понять мысли верховного консула.

Таким образом, им пришлось направить во врата массивный поток энергии. Магнитогенератору «Тайфуна» задача была по силам, но следовало позаботиться, чтобы магнитное поле не повредило чего–либо по ту сторону врат. От такого сочетания осторожности с безрассудством у Элви дух захватывало.

— Надо еще раз с ним поговорить, — сказала Элви.

— Повторить, что он не прав, в более сильных выражениях? — предложил Фаиз. — Проверить: вдруг он передумает, если ты возразишь пожестче?

— Он не так плох, — сказала она. И, сознавая, что именно «так», добавила: — Должен быть способ.

— Нет его, милая.

Джен смотрела на свой рабочий монитор. Она растянула губы, взгляд беспокойно бегал.

— В системе Танъявура восемьдесят тысяч человек, — сказала она. — Одна обитаемая планета с тремя городами и лунная база на главном спутнике. И они… в голове не укладывается. Их просто не стало.

— Может, у них все в порядке, — сказала Элви. — Просто… остались без связи. При таких делах им, может быть, лучше, чем нам.

— Если их солнце не взорвалось. Ходили такие слухи, нет? Строители протомолекулы выжигали целые системы.

Травон, взглянув на рабочий монитор, снова постукал пальцем о палец.

— Танъявур всего в восьми с половиной световых годах от Гердары. Если через восемь с половиной лет оттуда увидят вспышку, мы поймем, что случилось.

— Мне это не нравится, — сказала Джен.

— Никому не нравится, — согласился Фаиз. — Скажу честно, по–моему, старик Сагали должен был пропустить эту часть.

— Что? — переспросила Джен. — Нет, я не о том. В смысле, да, это мне не нравится. Но еще и это.

Она вывела на монитор сведения, которых Элви еще не видела. «Каприз Мирона» погас, его место заняли какие–то энергетические графики. Джен обернулась к товарищам, словно ждала, что они все поймут с первого взгляда.

— Я биолог, — напомнила Элви.

— Мы видим здесь излучение, исходящее из промежутков между кольцами. Прежде подобного не наблюдалось. Там нечему излучать. Этот пузырек пространства просто заканчивается на кольцах. Все, уходящее из него, исчезало, словно падало за горизонт событий. А с тех пор как… в смысле после нас… что–то вливается извне.

— Что–то стучит нам по крыше, — согласился Фаиз. — Это не утешает. Я обеспокоен.

— Как это объяснить? — спросила Элви.

— Не знаю. Просто данные говорят о том, что происходит нечто, ранее не случавшееся. И это не успокаивает.

Голос в памяти прозвучал ясно и отчетливо, словно над ухом. «Вся беда в разделении ответственности. Один отдает приказы, другой их исполняет. Один может сказать, что не он нажал на курок, другой — что он просто делал, что велели, и оба сорвутся с крючка».

Элви медленно выдохнула сквозь зубы.

И отправила Сагали запрос на связь. К его чести, отозвался он, не медля.

— Доктор Окойе?

— Адмирал, вы не могли бы подойти к нам в рубку? Я хотела бы, чтобы вы увидели вновь поступившие данные.

По короткой паузе она поняла, что он решает, не новая ли эта мина под план бомбежки. Реальность полученных данных еще не означала, что Элви не копает под план.

— Иду, — бросил Сагали и прервал связь.

— Мы всегда можем поднять мятеж, — бодро предложил Фаиз.

— Без шансов, — возразил Травон. — Я прокрутил позиции и навигацию. Даже если мы захватим корабль, «Тайфун» разнесет нас в пыль, даже не подпустив к вратам.

— Господи, Травон, — испугался Фаиз. — Я же пошутил.

— А, — сказал Травон. — Извини.

— Помнится, работала я когда–то простым ученым, — вздохнула Элви. — Мне нравилось. Хорошее было время.

Через пять минут в рубку явился Сагали — подплыл к своему посту, не замечая никого вокруг. Элви вспомнила его на этом же месте, еще мокрого после амортизатора и со слезами на глазах. Сейчас перед ней был другой человек. На миг она помимо воли восхитилась им. Сагали молча рассматривал дисплей. Самыми громкими звуками в рубке было гудение воздуховодов и постукивание соприкасающихся подушечек пальцев Травона.

Сагали обдумывал увиденное, слушая повторные объяснения Джен. Когда она закончила, подвсплыл, насколько позволяли крепления амортизатора. Бросил взгляд на Элви, и ей что–то такое в нем почудилось. Не благодарность ли?

Жестом он открыл канал связи.

— Адмирал Сагали? — прозвучал голос губернатора Сон. — Чем могу быть полезна?

В ее голосе до сих пор улавливался намек на протяжный говор долины Маринер. Элви задумалась, видеть ли в нем марсианский след на Лаконии, или это лаконцы несут свой говор в чужие миры и обратно. И была ли такая исполнительность особым свойством людей Дуарте или же шла от марсианского характера.

— Мои умники выдали аналитику, которую я хотел бы показать вашим умникам, губернатор. Может быть, пустое, но я рекомендовал бы приостановить работы над бомбой, пока мы не разберемся в увиденном.

После долгой паузы пришел ответ:

— Мне уже любопытно, адмирал. Пришлите, что там у вас.

— Спасибо, — сказал Сагали, и губернатор прервала связь. — Передайте все это на «Тайфун» и Медину. Посмотрим, разделяют ли там вашу озабоченность.

— Есть, сэр, — произнесла Джен и принялась паковать информацию так усердно, словно ей дали лишних пять минут на экзаменационной контрольной.

Фаиз тронул Элви за плечо и сказал еле слышно, хотя и в самое ухо:

— Как думаешь, получится у нас?..

Мир взорвался.

Будь это звук, его назвали бы оглушительным. Да и так Элви зажала уши ладонями. Рефлекс. Уподобление. Джен вопила. Элви хотела бы вжаться в палубу, но сумела только подтянуть к себе колени, приняв в воздухе позу эмбриона. Темные пятна от не отмытого с переборок жира человеческой кожи стали картой огромного побережья, фрактальной, сложной. Она ощущала рядом Фаиза, волны присутствия перекатывались от одного к другому, пока оба кричали. Воздух стал туманом из капелек–атомов. Сагали был облачком атомов. Она была облачком.

«Это уже случалось, — думала она. — Ты это уже испытала. Не отвлекайся. Не распускайся». Облачко, составлявшее ее руку, вибрации в пустоте, скользнуло к облачку–скобе и ударилось об нее. Поля энергетических межатомных связей, взаимодействуя с атомами переборки, завели танец давлений, от которого к ее плечу разошелся сигнал такой сложности, что отследить его не удавалось. Она сознавала, что ощущает его, но так многое происходило одновременно, что трудно было удержать ощущение в уме.

Элви обнаружила, что ставший парообразным корабль позволяет видеть облачка других кораблей вокруг него. Медина посреди их скопления была огромной, но бесплотной грозовой тучей.

Что–то двигалось между этими облаками — темное и тонкое, как танцор, проскальзывающий между каплями дождя. И еще что–то. И еще. Они были повсюду, пронизали газ, жидкость, твердую материю, разбрасывали своим движением облака. Они казались плотными. Реальными в том смысле, в каком не были реальными облачка материи. Ничего более реального она еще не видела. Щупальца тьмы, никогда не знавшей света. Это не могло знать света. «Ты уже видела такое отсутствие света. Темноту, похожую на глаз гневного бога… Ты об этом кому–то рассказывала».

Одно вытягивалось и свивалось слева от нее, если «слева» еще что–то значило. Оно изгибалось вопросительным знаком, и порядок атомов и вибраций изгибался вокруг и внутри него. Это было так прекрасно и изящно, что трудно отвести взгляд. Облака смешивались, свивались вслед за ним, цвета выглядели такими чистыми, словно в них не было ничего, кроме цвета. Невозможно распознать в них кровь.

Она такое уже испытала. В первый раз оно ее ошеломило. Ошеломляло и сейчас, но Элви, по крайней мере, знала, что это. И смогла сохранить разум. Хотя бы на миг.

«Ты молодчина, детка. Отлично справляешься. Ты сможешь. Еще совсем немного. Только сделай…»

Она попробовала вспомнить, что такое ее горло. Попыталась представить, какие точки материи и пустоты прежде испускали слова. И сейчас могли. Они составляли ее тело, воздух, которым она дышала. Она старалась свести все это воедино и продержаться на длину вопля:

— Аварийная эвакуация! Авторизация майора Окойе, дельта восемь.

Щупальце тьмы рванулось к ней…

И отпало. Все они скользнули прочь, опадая черными снежными хлопьями, проваливаясь сквозь облако вибраций, составлявших палубу. Все смешалось, формы складывались друг в друга. Сумей Элви расфокусировать зрение, могла бы кое–как опознать их. Тело Джен, покатившееся, когда толчок маневровых превратил палубу в крутой склон. Чья–то рука от пальцев до локтя и даже несколько сантиметров сверх того. Свечение главного дисплея, слишком сильное само по себе, чтобы передавать смыслы за пределами простой элегантности схваченных воздухом фотонов. Она сознавала собственную боль как шум далекого водопада. Она упала сквозь нее в некое подобие сна.

А миг спустя вернулась. Тяга — треть g или пять g — потянула ее вниз. При попытке встать кровь приклеила ей щеку к палубе. В воздухе стояла вонь, слишком сложная, чтобы разобраться в ее составляющих. Звенели тревожные сигналы, гудки перекликались в бессмысленной какофонии. Все отказало разом. Элви силой подняла себя на ноги.

Рубка стала сценой из ночного кошмара. Целых кусков переборок, палуб, оборудования как не бывало. Словно нагрянул художник с ластиком и постирал наугад части картины. Вместе с людьми.

Сагали оставался на своем посту, просто у него выхватили куски из очертаний головы и плеча. Джен неподвижной грудой лежала там, где палуба сходилась со стеной, залитая кровью, возможно, собственной. Рука Травона лежала рядом с его постом, но на месте амортизатора осталась округлая дыра на следующую палубу и еще палубой ниже. Элви словно рассматривала коралловый риф, составленный из ее корабля, ее друзей и…

— Фаиз! — вскрикнула она. — Фаиз!

— Здесь, — прозвучал голос сзади. — Я здесь. В порядке.

От его амортизатора осталось две трети. Жидкость выливалась из резервуаров, стекала вниз, исчезала.

— Я в порядке, — повторил он.

— У тебя ступни нет, — сказала она.

— Знаю. Но я в порядке, — произнес он и закрыл глаза.

Элви добралась до панели, выглядевшей почти целой. Идти было трудно, и она поняла отчего, когда, опустив глаза, увидела, что в ее бедре недостает куска величиной с теннисный мяч. И только увидев, почувствовала боль.

Корабль меньшего размера был бы уже сто раз убит, но «Сокол» оказался из крепких. Он поспешно заращивал продырявленную в сотне мест обшивку, сохраняя воздух внутри. Реактор выбросил ошибку и проводил аварийную коррекцию, прокручивая отчет с такой скоростью, что Элви не могла уследить. Она вывела на экран данные с сенсоров, и перед ней возникли звезды. Корабль находился вне медленной зоны. Вне пространства колец. Система опознала небо Лаконии. Элви заставила корабль обернуться на уходившие за корму врата. Все выглядело спокойно. Как ни в чем не бывало. Ощутив, как в горле булькает хохот, она попыталась его сдержать, понимая, что, если начнет, вряд ли сумеет остановиться.

Включая канал открытого вещания, она молилась, чтобы остатков «Сокола» хватило послать сигнал. Система отозвалась не сразу, и у Элви замерло сердце. А потом передатчик ожил.

— Спасибо тебе, — сказал она кораблю. — О, спасибо, спасибо, спасибо.

Она собралась с силами, гадая, сколько потеряла крови. И сколько ее осталось.

— Всем кораблям в пределах слышимости. Говорит майор Окойе из научного директората Лаконии. Нуждаюсь в немедленной помощи. У нас большие потери…

## Глава 22. Тереза

— Я никогда не видела, чтобы кто–то так сердился. — Тереза рассказывала о «маленьком чудовище» Син и ее матери. — То есть я, конечно, иногда злилась, но тут другое. Эта девочка…

— Серьезно? Таких сердитых, как ты, я мало видал, Кроха, — отозвался Тимоти.

Его пищевой процессор был разложен на одеяле — каждая деталь на своем месте, словно схему просто вывернули наизнанку. В корпусе остались только встроенные контакты силовых линий. Сейчас Тимоти перебирал детали, каждую очищал и протирал до блеска. Проверял на признаки износа. Тереза сидела на его койке, прислонившись к стене пещеры и подтянув колени, а Ондатра мирно похрапывала рядом. Ремонтный дрон притаился на краю темноты, в его выпученных черных глазках мерещилась обида: почему Тимоти не оставил ремонта ему.

— Я не сердитая, — сказала Тереза. И, поразмыслив, поправилась: — Я за собой не замечаю, чтобы сердилась.

Тимоти перебросил ей защитные темные очки и показал, чтобы надела. Она надела и прикрыла рукой глаза Ондатре, чтобы ее не ослепило. Через несколько секунд в глазах зелеными звездочками взорвались искры. Терезе нравился едкий металлический дым сварки.

— Штука в том, — громко, чтобы было слышно за ревом аппарата, говорил Тимоти, — что гнев бывает всего двух видов или около того. Или сердишься, потому что чего–то боишься, или от бессилия.

Аппарат щелкнул и смолк.

— Можно? — спросила Тереза.

— Можно, снимай.

Без очков пещера показалась светлее прежнего. Глаза подстроились к темноте, несмотря на интенсивность вспышки. Почесывая за ухом Ондатру, Тереза слушала дальше.

— Если ты… не знаю. Если ты, к примеру, испугаешься, что твой отец не такой человек, каким ты его представляла, ты можешь рассердиться. Или если испугаешься, что некому прикрыть тебе спину. Вроде того сопляка.

— Его зовут Коннор, — сказала Тереза и все–таки улыбнулась.

— Ну да, я о нем, — согласился Тимоти. — Или если ты испугаешься, что он выставит тебя в глупом виде перед своей командой. Вот тут ты рассердишься. А если тебе пофиг, жив твой старик или помер? Если тот сопляк и твоя команда для тебя ничего не значат? Не будешь ты сердиться. Или по–другому. Ты хочешь, чтобы что–то заработало. Налаживаешь проводку. Провозилась четыре часа, и вроде все правильно, и тут что–то погнется в руках, и начинай сначала. Ты тоже рассердишься, но не от страха. Тут другое.

— Так ты, значит, — с издевкой проговорила Тереза, — видишь меня испуганной и беспомощной?

— Вот–вот.

Забыв о насмешках, Тереза обняла коленки. Это никак не складывалось с тем, кем и чем она себя видела, но что-то в ней потянулось навстречу его словам. Было в них что–то знакомое. Как будто случайно увидела свое отражение под совсем новым углом. Завораживающе.

— И что с этим делать?

— Хоть бы я знал, Кроха. Мне не приходилось.

— Ты никогда не сердишься?

— Из страха — никогда. Не помню, когда я в последний раз чего–нибудь боялся. Бессилие больше по моей части. Но у меня была подруга, медленно умирала у меня на глазах. И я ничем не мог помочь. Тогда от бессилия я стал злиться. Нарывался на драку. Но у меня была еще одна подруга — она меня привела в чувство.

— Как?

— Исколошматила всмятку, — сказал Тимоти. — Это помогло. А с тех пор не бывало ничего такого, из–за чего стоило бы выходить из себя.

Он покатал на ладони блестящий серебристый конус величиной с большой палец и поморщился.

— Что не так? — спросила она.

— Сопло инжектора малость пообтрепалось, — объяснил Тимоти. — Я бы мог обточить. Только тогда дрожжевую кашку придется не столько есть, сколько пить.

— Ты так много времени потратил на эту штуку.

— Позаботься о своих инструментах, и они позаботятся о тебе.

Тереза откинулась к стене. Камень холодил лопатки. Температура в глубине пещеры держалась на уровне средней для климатической зоны. Масса камня над головой сглаживала дневные и ночные пики — и даже летние и зимние отклонения. Умом Тереза это понимала, но прочувствовала только в пещере у Тимоти. Здесь всегда было прохладно в жару и тепло в холода.

— Знаешь, одинокий мудрец на вершине горы — это уже штамп, — сказала она, улыбаясь, чтобы он не подумал, что она язвит. — И вообще, мне нечего бояться.

— Скажем, убийц с ядерными зарядами в кармане, — предложил Тимоти, вставляя инжектор в гнездо.

Тереза расхохоталась, и Тимоти, помедлив, тоже улыбнулся.

— Если меня кто и убьет, так доктор Кортасар, — сказала Тереза.

— Да? Это как же?

— Да нет, шучу. Я понаблюдала за Холденом — помнишь, мы говорили. И подслушала его разговор с доктором Кортасаром.

— О чем же? — лениво поинтересовался Тимоти.

Тереза задумалась. О чем, собственно, они говорили? Лучше всего запомнились слова Кортасара, что природа пожирает младенцев, и как Холден посмотрел в камеру. Но там было что–то и о ее отце.

Она вздохнула, собираясь ответить, и тут воздух заклокотал в горле и в легких, как будто миллиарды камушков размером с молекулу бились о мягкие ткани. Ее дыхательная система была пещерой внутри пещеры Тимоти, и Тереза остро осознавала сложность собственного тела и соответственную сложность окружающих ее пещер. Жилы и щербины стен распались на части и сгладились. Гравитация стремилась притянуть ее к полу, а изумительно сложный танец электронов пола и собственного тела отталкивал назад. Она успела еще задуматься, не отравлена ли, а потом сознание захлестнула облегающая сложность воздуха и своего тела, и невидимые границы растворились и больше не отделяли ее от мира.

Беспокойно тявкнула Ондатра. Тереза в какой–то момент незаметно для себя мешком осела на койку. Тимоти стоял, очень сосредоточенно смотрел куда–то и совсем забыл о своем процессоре. Ремонтный дрон странно поскуливал и вроде бы с трудом держался на ногах, шатался как пьяный.

— Это не только со мной, а? — спросил Тимоти.

— Похоже, что нет, — согласилась Тереза.

— Ага, ясно. С тобой хорошо, Кроха, но сейчас тебе надо бежать домой.

— Что это было? Здесь что–то с воздухом? Надышались испарений?

— Нет. — Тимоти за руку поднял ее с койки. — С воздухом порядок. Тут что–то другое. И, возможно, случилось со многими, так что они с перепугу начнут проверять, где все, кто для них важен, и ты будешь первая. Так что нечего тебе здесь делать.

— Не понимаю… — начала она, но Тимоти уже тянул ее вперед, к устью пещеры. Пальцы его сомкнулись у нее на запястье, как клещи. Лицо ничего не выражало. Таким он ее пугал. Ондатра с лаем бежала следом, словно хотела о чем–то предупредить.

На открытом воздухе все пришло в норму. То странное ощущение уже представлялось ей дурным сном или мелким происшествием. Пугала только реакция Тимоти. Подняв голову, он осмотрел небо и кивнул сам себе.

— Ладно, Кроха. Давай домой со своей зверюгой.

— Я вернусь, как только смогу.

Она сама не знала, зачем вздумала его успокаивать.

— Хорошо.

Все дело в том, как он это сказал. Как будто уже не думал о ней. Взрослые не впервые отвечали ей так — вежливо соглашаясь, но мыслями находясь где–то еще, но Тимоти — никогда. Он был другой. Должен быть другим.

— Ты будешь здесь, когда я приду?

— Куда я денусь? Со мной еще не кончено, так что…

Она обняла его. Как будто дерево обнимала. Он отстранился, и, когда снова взглянул на нее, ей померещилось в его глазах что–то вроде сожаления. Жалостью это быть не могло.

— Счастливо, Кроха, — сказал он, а затем развернулся и скрылся в пещере. Ондатра коротко гавкнула ему вслед, словно беспокоилась не меньше Терезы.

— Идем, — позвала та и двинулась к своему тайному ходу, к зданию совета и дому.

Вечер был прохладным. Листья уже втягивались в зимние чехлики, и деревья от этого выглядели ощетинившимися. Солнечник, повиснув на нижней ветке, расправил ей навстречу кожистые крылья и зашипел, но Тереза прошла мимо, не обернувшись. Белые облака на горизонте клубились, сливаясь в грозовую тучу. Если ее принесет сюда, дождь зальет дренажный тоннель, в него будет не пройти, и она застрянет по эту сторону стены. Тереза ускорила шаг.

Звук флаера начался со свистящего звона в далекой вышине, но очень быстро приблизился. Не прошло и минуты, как он превратился в рев. В небе возникло черное блестящее тело с тремя холодными двигателями и упало на прогалину — в разрыв между деревьями. Тереза ожидала увидеть за распахнувшейся дверью голубые мундиры охраны. Она решила назваться и объяснить, что вздумала погулять по округе. Это было бы ложью лишь отчасти.

Два вооруженных охранника и в самом деле были там, но первым из машины выскочил полковник Илич. Он подбежал к ней, взглянул мрачно. Пилот не стал до конца глушить двигатели, поэтому Иличу приходилось кричать:

— В машину!

— Что?

— Быстро во флаер. Тебе нужно вернуться в здание.

— Не понимаю.

Илич, стиснув зубы, указал на открытую дверь.

— Ты. Туда. Быстро. Что тут непонятного?

Тереза отшатнулась, как от пощечины. За все годы, что Илич учил ее, он ни разу ее не обидел. Всегда был терпелив, всегда готов поддержать и успокоить улыбкой. Даже когда она не готовила уроков или плохо себя вела, наказание состояло в длинной беседе о том, почему она поступила так, как поступила, и для чего ей необходимо образование. Сейчас в костюм Илича словно нарядился другой человек. Тереза почувствовала, как на глазах выступили слезы. Она увидела, как его губы выговорили: «Какого хрена?» — хотя и не услышала слов.

Он изобразил поклон и жест слуги, предлагающего господину пройти вперед, но она ощутила его нетерпение. И презрение. И гнев.

«О, — подумала она, шагая к флаеру. — Он боится».

Ондатра залилась лаем, и полковник, не дав Терезе времени заманить ее во флаер, велел одному охраннику вернуться с собакой пешком. Дверь закрылась с глухим лязгом, и флаер взмыл над деревьями. Снаружи его корпус выглядел непрозрачным, но изнутри было все видно как сквозь тонированное стекло. Тереза смотрела, как встает из–за деревьев здание государственного совета.

— Как вы узнали, где меня искать? — спросила она.

Илич покачал головой, и ей показалось, что он не станет отвечать. Но он ответил, и почти обычным тоном: мягким и терпеливым. Только теперь Тереза знала, что это маска.

— Тебе при рождении имплантировали в челюстную кость локатор. Охрана всегда знала, где тебя искать, а мой священный долг — заботиться о твоей безопасности.

Она словно слышала полузнакомый язык. Значение каждого слова вроде бы понятно, но в целое не складывается. Слишком чуждой оказалась сама мысль. Ей нельзя было поверить.

— Твой отец считал, что тебе необходим опыт бунта и самостоятельности, поэтому твоим вылазкам не препятствовали, лишь бы ты не уходила слишком далеко. Он сказал, что в твоем возрасте в одиночку выбирался на поверхность Марса и таким образом многое узнал о себе. Он надеялся, что и тебе независимость и одиночество пойдут на пользу.

Одиночество… Значит, о Тимоти им не известно. И она ни за что на свете о нем не расскажет.

— Так вы просто позволили мне думать… — Она сама чувствовала, как звенит от ярости голос.

Флаер, перелетев наружную стену, свернул к востоку. Не к посадочной площадке, а к лужайке перед зданием. Из сада кто–то смотрел, как они пролетают. Терезе показалось, что это Холден.

— Я уважал твою независимость и личное пространство в той мере, какую допускал протокол безопасности, — ответил Илич. — Но на крайний случай должен был иметь средство тебя отыскать.

— А сейчас случай крайний?

— Да, — ответил он.

* * *

Отец улыбнулся ей; морщинки в уголках глаз пролегли глубже, чем ей помнилось. И радужный отлив стал заметнее, сквозь кожу как будто что–то просвечивало. Его кабинет был и спальней — в те времена, когда он еще спал. А не спал он уже несколько лет. Теперь здесь располагался откидной стол из лаконского дерева, зернистого, как осадочная порода, большой стол, полка с полудюжиной книг по физике и диван для сидения. На нем отца и застала перемена.

— Отец? — позвала Тереза. — Ты меня слышишь?

Его рот округлился, как у ребенка, увидевшего какое-то чудо. Протянув руку, он погладил воздух рядом с ее головой. Она взяла его ладонь. Горячая.

— Он что–нибудь говорил? — спросила Тереза.

Келли, личный лакей отца, покачал головой.

— Кое–что, но все без смысла. После того, что случилось, я зашел к нему и застал вот таким. — Он кивнул на сидевшего у стола Кортасара. — Я сразу вызвал доктора Кортасара.

— Ваше мнение? — спросил Илич. Голос звучал холодно, и отец на него вовсе не среагировал. — Что с ним?

Кортасар развел руками.

— Могу только предполагать.

— Предполагайте, — приказал Илич.

— Это… событие. Потеря сознания? Как мне кажется, это было то же, что, по описанию адмирала Трехо, произошло в системе Сол. Я не раз слышал гипотезу, что так действует оружие, убившее создателей протомолекулы. Их разум, как бы он ни был организован, оно разрушало. Ну, а верховный консул за прошедшие годы все сильнее приближался к этим создателям. Возможно — возможно, это сделало его более уязвимым для атаки, чем мы, остальные.

В груди у Терезы зародилась боль как от удара в солнечное сплетение. Она упала на колени рядом с отцом, но тот хмурился на что–то у нее за спиной. Или в пустоту.

— Скоро ли он поправится? — спросил Келли.

— Если бы мне позволили не ограничивать опыт одним объектом, я мог бы предположить, — ответил Кортасар. Таким же тоном он недавно произнес: «Природа постоянно пожирает младенцев». От этого голоса у Терезы мурашки поползли по коже. — А так… он может прийти в себя в любую минуту. Или остаться так на всю жизнь, которая в его случае может оказаться очень долгой. Если мне дадут забрать его в лабораторию и провести кое–какие анализы, я смогу прояснить этот вопрос.

— Нет, — сказал Илич, и по его тону было понятно, что говорит он это не в первый раз. — Верховный консул останется в этой комнате, пока…

— Пока что? — спросил Кортасар.

— Пока мы не овладеем ситуацией, — твердо закончил Илич. — Кто–нибудь помимо здесь присутствующих знает о его состоянии?

Терминал верховного консула загудел: кто–то запрашивал срочную связь. Трое мужчин встревоженно переглянулись. Ее отец поморщился, потом трубно пустил газы. Извращенная непристойность случившегося резанула Терезу как ножом. Это же ее отец! Человек, чье провидческое дерзание правило всем человечеством. Он знал все, и знал, каким все должно быть. А тело перед ней принадлежало калеке, уже не знающему даже стыда.

Снова прогудел вызов, и Келли перехватил его на свой терминал.

— Боюсь, верховного консула сейчас нельзя беспокоить, — произнес он, выходя из комнаты. — Можете оставить мне сообщение для него.

Дверь за ним закрылась.

— Я могу доставить часть оборудования сюда, — предложил Кортасар. — В боксах мы могли бы добиться большего, но и здесь… хоть что–то.

Илич провел ладонью по бритой голове, бросил взгляд на ее отца, на Кортасара, на окно, открывавшееся в бамбуковую рощу какой–то иной вселенной, где еще светило солнце, где жизнь не разбилась вдребезги. Тереза шевельнулась, и тогда Илич взглянул на нее. Их глаза встретились и очень долго не расходились.

На нее накатила паника.

— Теперь я должна командовать?

— Нет, — ответил Илич, и страх немного отступил. — Нет, у руля останется верховный консул Уинстон Дуарте. Они с доктором Кортасаром погружены в дискуссию о положении дел в империи, и тревожить их нельзя ни при каких обстоятельствах. Это легко запомнить, потому что так и есть. В частности, он приказал Келли не допускать к нему никого, кроме доктора и тебя, его дочери, до дальнейших распоряжений. Ты помнишь, как он это сказал?

— Я не… — начала Тереза.

— Ты должна помнить, как он об этом говорил. Он как раз сидел здесь. Сразу после события. Мы только что пришли в себя, и он при тебе сказал Келли, что ему нужен доктор Кортасар и чтобы его не отвлекали. Вспомнила?

Тереза представила эту картину. Голос отца, спокойный и твердый, как камень.

— Вспомнила, — сказала она.

Келли вернулся в комнату.

— В кольце что–то произошло. «Сокол» совершил переход вне графика. И посылает сигнал бедствия. Спасательный корабль уже идет к нему, но там несколько часов пути. Если не дней.

— Ясно, — кивнул Илич. — Нужно по закрытому каналу связаться с губернатором Сон и адмиралом Трехо. Кто-то должен взять на себя координацию военных сил. Кроме них, никто ничего знать не должен. Пока верховный консул не придет в себя, наш маленький круг заговорщиков и есть империя.

## Глава 23. Наоми

Фонтан энергии, хлынувший из колец, был невидим невооруженным глазом. Оптические телескопы уловили только несколько вспышек там, где осколки материи, попавшие в поток, засветились, чтобы тотчас распасться. Поток вливался со скоростью света, захватывая пространство, где находились идущие на Оберон или готовые покинуть его корабли, и растекался все шире, конусом, раскрывающимся на сотни и сотни тысяч километров. Мощность энергии слабела с расстоянием, но это не спасло «Сан-Сальвадор». Корабль Союза перевозчиков, медленно выдвигавшийся из запретной зоны, мгновенно превратился в золу вместе со всем и со всеми, кто был на борту.

Наоми наблюдала картину его гибели из столовой, закольцевав передачу и глядя, как корабль наливается белизной и гибнет так стремительно, что временные рамки не уловили продолжительности момента. Она чуть не всю жизнь провела на кораблях и станциях. Шесть раз она переживала удары микрометеоритов, два корабля остались тогда без воздуха. Однажды пришлось сбросить сердечник, чтобы реактор не превратил корабль в крошечную недолговечную звезду. Она прыгала с корабля на корабль без скафандра, и до сих пор в кошмарах ей снилось, что она дышит вакуумом. Она бы сказала, что близко знакома со всеми опасностями жизни вне атмосферы.

Но теперь она столкнулась с новой.

— Как, ты думаешь, это они сделали? — спросила сгорбившаяся над грушей утреннего чая Эмма.

«Бикаджи Кама» тормозился. Треть g воспринималась на удивление непривычно, пока Наоми не сообразила, что впервые оказалась в жилой части корабля, на котором ощущался верх и низ. Ощущение и потом осталось странным, но теперь она знала, в чем дело.

— Они — это лаконцы или люди Сабы?

Эмма подняла брови.

— Я думала о первых, но все равно.

Команда собралась в столовой молчаливыми группками по два–три человека, все держались с натянутой любезностью, как на похоронах. Кто–то здесь наверняка знал экипаж «Сан–Сальвадора», но даже если нет — корабль был таким же, как у них. Его гибель напомнила, что их тоже ждет подобная участь — может, и не скоро, но неизбежно.

— Не знаю, — ответила Наоми. — «Тайфун» для того и поставили у Медины, чтобы иметь возможность защищать все врата разом. Ударить по станции этим их излучателем магнитного поля, и врата изжарят всех, кто окажется рядом, но…

— Я видела данные по прошлому удару. Такой мощности не было.

— И близко не было, — согласилась Наоми.

Эмма отхлебнула из груши, сгорбилась еще сильнее и понизила голос:

— Или это наши начали игру? Пытаемся захватить медленную зону?

— Если атака и планировалась, мне о ней не сообщали, — ответила Наоми, но под ложечкой у нее стянулся узел. Она не предполагала, что Саба без нее решится на столь дерзкое предприятие, но могло быть и так. Она отстаивала сдержанность и менее насильственные, долгоиграющие стратегии. Если она добилась лишь того, что ее вывели из игры… Она представила, как Бобби и Алекс на «Предштормовом» разгоняются к вратам в составе собранного на скорую руку флота. Не могли они оказаться такими дураками. Но даже если оказались, выброс гамма-излучения из врат был настолько мощнее…

— Ты не могла бы найти, куда мы распихали мою систему? — попросила Наоми. — Если сумею ее восстановить, мы могли бы поймать сигналы Сабы. Принять сообщение.

— Поискать можно, — сказала Эмма. — Только через четыре часа мы запихнем тебя в челнок к Большой Луне, чтобы сбыть тебя с рук перед подходом к перевалочной. Времени осталось немного.

— Так давай поторопимся.

Разыскивать детали своей бывшей ячейки теперь, когда тяготение изменило природу архитектурного пространства, оказалось еще трудней, но Наоми собирала только некоторые. В железе были встроены кое–какие защиты, упрощавшие поиск тайных сообщений, но без ключей и сведений, которые она хранила только в собственной памяти, они бесполезны. Ее записи, сделанные во время долгих рейсов в контейнере, успели стереть. Даже если бы устройства попались лаконцам, те не сумели бы вытащить из них тайны подполья. Но и Наоми тоже.

Эмма управляла погрузочным мехом, раздвигая составленные ими же тяжелые ящики, а Наоми выбирала среди них то, что нужно: процессор связи от своего амортизатора, монитор, отличавшийся от прежнего, но не слишком, интерфейс ручного терминала. Они устроились в каморке рядом с мастерской машинного зала. Обе без слов понимали, что все, что сейчас соберут, очень скоро придется снова разбирать и прятать.

На стенах маленькой грязной каморки виднелись длинные блеклые заплаты. Стеллажи для инструментов за долгие годы так износились, что сквозь керамику проглядывали титановые кости. Здесь пахло смазкой и потом, и для Наоми на всем «Каме» не было более уютного места.

Она проверила все тайники, которые использовал Саба, но большинства из них вовсе не нашла. Не обнаружилось не только сообщений, но и самих каналов связи. Диспетчерский канал Союза перевозчиков — постоянно обновляющийся список позиций и векторов кораблей — выбрасывал паузу. Развлекательная передача с Медины, в которой некий юноша три часа без передышки толковал о трехфакторной философии дизайна, пропала из эфира вовсе. Каналы связи с Мединой были закрыты что для бизнеса, что для заговорщиков.

— Это хорошо или плохо? — спросила Эмма.

— Не знаю, — ответила Наоми.

— Тебе скоро на челнок.

— Еще несколько минут есть.

Эмма ерзала, скрывая нетерпение, и не только потому, что времени до челнока осталось мало. Общее положение дел было таково, что все зудело.

Наоми уже почти сдалась, когда обнаружилось сообщение. Оно было укрыто в искусственных помехах навигационного маяка для релейных станций, которые передавали сигнал сквозь интерференцию врат. Ключ шифрования подошел с шестой попытки. Выскочившее на монитор сообщение оказалось текстовым: ни голоса, ни картинки. Ничто в нем не говорило о Сабе, кроме самого факта его существования.

«Серьезный инцидент в медленной зоне. Прекращаем все операции и уходим в укрытие. Непосредственной угрозы организации нет, но враг повысил бдительность. Переходы через врата в обе стороны закрыты Лаконией. Двое врат потеряно. До следующих обновлений».

— Двое врат потеряно? — повторила Эмма. — Как это, черт возьми, понимать?

— Звучит в том смысле, что подождите — узнаете, — отозвалась Наоми. Она закрывала систему: слова моргали и гасли в темноте.

* * *

Челнок был двухместный. Без эпштейновской тяги, зато «чайник» достаточно мощный для орбитальных перелетов не больше пары месяцев сроком. А Наоми собралась провести на нем не дольше пары дней. На таких современные старатели производили разведку, да еще их иногда арендовали пожилые пары для долгого отпуска с приключениями. С Джимом они на таких не летали, и все равно Наоми остро ощущала его отсутствие на борту. Оставив за кормой «Бикаджи Каму» и дав первый разгонный толчок к лунному форпосту Оберона, она проверила работу транспондера. Еще позавчера этот челнок был ремонтным и спасательным средством Союза перевозчиков. Сегодня он числился арендным суденышком, записанным за «Уимси Энтерпрайз» — полтора года назад. Кораблику было безразлично, что о нем рассказывают. Он свое дело делал.

Наоми включила местную отцензуренную программу новостей, предоставив узколицему весельчаку, оглашавшему позицию Лаконии, создавать фоновый шум для размышлений. За несколько часов ни он, ни сменившая его суровая, серьезная женщина не упомянули ни Медины, ни «Тайфуна», ни выброса гамма–излучения. И не объяснили, как можно потерять двое врат. Наоми утешала себя тем, что причина уж точно не в Бобби с Алексом, сунувшихся в зубы кораблю класса «Магнетар», чтобы там и сгинуть. Кризис, в чем бы он ни состоял, мог даже открыть кое–какие возможности для подполья. Ей, лишившейся своих «бутылок», предстояло найти другой способ связи с Сабой.

Оберон был образцом развивающейся новой системы. Большая цветущая планета с чистой водой, сотнями пригодных для жизни микроклиматов и природой, взаимодействующей с земной биохимией в духе взаимной снисходительной терпимости. Рассказывали, что на полях Оберона удавалось бок о бок выращивать местные и земные растения, причем каждый вид служил удобрением для другого. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но зерно истины в этих слухах все–таки содержалось. На Обероне не приходилось сражаться за пищу и воду, как на множестве других планет. Здесь выросли двенадцать городов с населением более миллиона, и еще по всей планете рассыпались поселки, фермы и научно–исследовательские станции. Через базу на луне передавались грузы и материалы с ближайших астероидов и планет–карликов, где хватало места, чтобы приютить гражданское население. Численность доросла до десятой процента от земного максимума, причем система уже две декады обходилась без вливаний извне.

Наоми здесь было немножко не по себе. Таких чистых доков она не видела за многие годы путешествий по системе Сол. Однако неприятное чувство порождалось не только этим противоестественным совершенством. Космические города — воплощение давней мечты астерской культуры — были такими же новенькими, сверкающими и оптимистичными, как лунная база Оберона. Но они выросли на исторических корнях. В системе Сол все, от огромного порта Цереры до прыгунов, чуть ли не горстями таскающих руды и воду с астероидов, имело общее прошлое. Да, экспансия в космос оказалась кровопролитной, жестокой, да, насилия в ее истории было не меньше, чем сотрудничества, но там виделась реальность. Подлинность.

На этой базе не было старых уровней, потому что ничто здесь не успело состариться. На Церере имелись целые кварталы, выкопанные для огромных двигателей, раскручивавших астероид. На Ганимеде можно было найти заброшенные в войну и не заселенные снова тоннели. На Земле города росли на руинах прежних городов, слой за слоем копились тысячелетиями. А Оберон был игрушечной копией самого себя. Культура кубиков, из которых где угодно можно собрать такие же веселенькие постройки. Ему не хватало человечности.

Офис «Уимси энтерпрайз» скрывался за чуланной дверью между мороженицей и адвокатом по земельным правам. Из–за стола поднялась ровесница Наоми с коротко остриженной головой. Ее стол был бы на месте в кафе с едой навынос.

— Привет, — почти не скрывая ухмылки, поздоровалась женщина.

— Я возвращаю ваш корабль, — сказала Наоми.

— Не помнишь меня, да? — спросила женщина. — Неудивительно, давно это было. Я летала в вашей команде.

— В моей?

— На «Росинанте» при капитане Холдене. В те недобрые старые времена, когда падали с неба камни. Тебе тогда хватало забот, са–са кве? С этим долбаным Инаросом. Когда мы тебя сняли с той гоночной шлюпки, будто из утилизатора вытащили.

Мысленно Наоми сбросила женщине годы, сделала полней щеки, закрасила седину. Она летала пилотом. От Фреда Джонсона с Тихо.

— Чава Ломбо?

— Добро пожаловать на Оберон, — улыбнулась Чава. — Здесь можно говорить свободно. Я каждые несколько дней проверяюсь на жучки, а к твоему появлению провела внеочередную уборку.

Наоми прошла к столу, облокотилась на него.

— Спасибо. Не знаешь, что происходит?

— Без подробностей, но могу сказать, что лаконские безопасники с тех пор, как запретили переходы, наизнанку выворачиваются. Их шифровок нам не расколоть, но объем сообщений огромный. Губернатор Сон до выброса излучения вытолкала из медленной зоны все корабли, что успела, а теперь никого ни туда, ни оттуда не пропускают.

— Связь с Сабой есть? — спросила Наоми.

— Лаконцы обновили меры защиты на релейных станциях, — объяснила Чава. — Но пара запасных ходов осталась.

— Они безопасны? — спросила Наоми и услышала в своем голосе гулкое эхо. Полутона, обертоны накладывались друг на друга, отражаясь от твердых поверхностей — стола, пола, стен, — создавая все новые сложности. Наоми шагнула назад, глядя в округлившиеся глаза Чавы. Она видела в них влагу, крошечные черные точки слезных желез, речные дельты сосудов в белках глаз — словно карту неведомого мира.

— Черт… — сказала Чава, и слово стало симфонией. Ошеломляюще сложной. Наоми словно падала в этот звук сквозь просторный, полный, сложный воздух…

Она пришла в себя, уткнувшись лицом в шершавое промышленное напольное покрытие. Чава сидела за столом, в лице ни кровинки. Она оглядывала комнату, искала Наоми глазами, еще не сходившимися в фокус. Прошло несколько секунд.

— Что?.. — выговорила Чава. — Что это?..

— То же, что было в системе Сол, когда убили Палладу. Сколько мы пробыли без сознания?

— Я… не…

— Журнал есть? Записи охранной системы?

Чава, кивнув, так разогнала тремор, что едва сумела остановить болтающуюся взад–вперед голову. И открыла настольный дисплей. Внутри съемка не шла, только вид снаружи на входную дверь. Чава как раз отмотала до появления Наоми, когда по общей связи прозвучало так громко, что слышно было и в помещении офиса: «Говорит общая система безопасности. Пожалуйста, оставайтесь на местах. Если вы нуждаетесь в помощи, пользуйтесь аварийным вызовом через ручной терминал, к вам прибудет правительственная команда. Не ищите помощи сами. Не покидайте домов и рабочих мест».

— Три минуты, — сказала Чава. — А как будто время просто моргнуло.

— На Обероне есть корабли класса «Магнетар»? Насколько я знаю, на такое способны только они… более или менее.

— Нет, ничего такого.

— Придется нам рискнуть: выйдем на транслятор через ваш запасный ход. Здесь что–то произошло, и, если это связано с причиной тревоги на Лаконии, нужно уведомить Сабу.

Чава знаком подозвала Наоми к столу.

— Следи, что делаю, — сказала она.

Обстановка маленького офиса состояла из белой керамо–стальной типовой мебели, но оборудована была хорошо. Сев за чужой рабочий стол, Наоми быстро, не заботясь об опечатках, набрала короткое сообщение. Врата Оберона отделяли от планеты пятьдесят пять световых минут. Даже если Саба отзовется сразу, она услышит его через два часа, а ответ может и задержаться.

Чтобы скоротать ожидание, Чава заварила им ромашковый чай из офисных запасов. Наоми не любила его липкого сладковатого привкуса, но все же выпила. Тревога отменилась через час тридцать пять минут. «База в безопасности. Просим вас вернуться к обычной деятельности». Объявление прозвучало до наивности оптимистично.

Система Чавы Ломбо звякнула за десять минут до двухчасового срока, и женщина, словно активированная сигналом, шлепнула по значку «открыть сообщение». Прочла, оскалила зубы.

— Что там?

— Там ничего, — ответила она и протянула терминал Наоми. «Ошибка передачи. Транслятор не отвечает. Сообщение сохранено для повторной отправки».

— Транслятор неисправен? — предположила Наоми.

— Этот в порядке, — возразила Чава. — Тот, что по нашу сторону. Сообщение отправлено с оберонского транслятора, но связи с другим у него нет. Правда, есть еще один способ. Помехи в кольце зверские, но пробиться можно. В нашем арендном флоте есть корабли с лучевым передатчиком, и если подвести такой вплотную…

Наоми покачала головой.

— Нет. Слишком заметно. Я хочу его известить, но не ценой разоблачения организации. Саба сам сообщит, когда сможет. Он знает, где нас искать.

Чава недовольно булькнула горлом и залпом допила остатки чая.

— Тогда давай провожу в надежное жилье. Если грызть ногти, так хоть с комфортом. Лакония серьезно относится к релейным станциям. Наладка нормальной связи у них будет в первых строках списка.

— Слава богу, что враг у нас такой деловой, — попробовала пошутить Наоми. Чава даже выдавила смешок в ответ.

Но сутки спустя транслятор так и не заработал. И еще через день. Только через неделю скоростные зонды дотащились до врат и сквозь них передали картинку, которую не удержала под замком никакая цензура.

Вся система Оберона — в том числе Наоми, Чава и команда «Бикаджи Камы» — увидела радужное сияние на месте темноты между вратами. И узнала, почему не отзывался транслятор медленной зоны. Он пропал вместе со всем прочим. С «Оком Тайфуна». Со станцией Медина и со всеми кораблями, запертыми в пространстве колец. Только станция чужаков в центре осталась на месте и сияла как маленькое солнце.

Наоми досмотрелась до головокружения и отвернулась. Потом взглянула еще раз, проверяя, не почудилось ли. Она смотрела снова и снова, не веря своим глазам.

Все человеческое в маленькой искусственной вселенной между вратами как языком слизнуло, и не видно было ни следа того, что их убило.

## Глава 24. Бобби

Бар был не просто дерьмовый. Дерьмовый — это хоть какое–то своеобразие. А здесь — типовой. Подделка под камень в подражание тоннелям Цереры или Ганимеда. Граффити, смотревшиеся смело, пока не замечаешь, что картинка повторяется через каждые пару метров. Контркультура в исполнении корпоративного дизайнера. Кормили неплохо. Гидропонная грудинка в горячем маринаде и растительный концентрат, не разваренный в кашу. И пиво было приличное, хоть и слишком резкое, на ее вкус. Экран на задней стене обычно транслировал футбольные матчи со всей системы. Сейчас крутили новости. И, если раньше экран оставался лишь фоном для разговоров и выпивки, сейчас на него смотрели все.

— Событие повторяет случившееся после того, как «Буря» применила генератор магнитного поля против сепаратистов Паллады, — говорила женщина с экрана, бледнокожая, с длинными темными волосами и серьезным выражением лица. Бобби решила, что передача идет с Луны, хотя вполне могла быть с Цереры или с Марса. По нынешним временам все на одно лицо. — Однако если в прошлый раз было ясно, что послужило спусковым крючком феномена, и сам феномен ограничивался системой Сол, то в данном случае, по сообщениям, он распространился шире, возможно, захватив все известные системы. Потеря станции Медина и «Тайфуна» вместе со всеми гражданскими судами в пространстве кольца предположительно связана с данным явлением, но подтверждающих это предположение официальных заявлений к данному моменту не поступало.

Каспар издал невнятный звук: то ли кашель, то ли смешок. Сидевшая напротив него Джиллиан вопросительно вздернула подбородок.

— Их ручные журналисты нечасто позволяют себе намек на критику, — объяснил Каспар.

— Все равно видно, что губами двигает просунутая через задницу рука цензора, — отмахнулась Джиллиан. — Свободная пресса рвала бы этих мерзавцев на куски по восемь в час, пока не выдавила бы объяснений.

На экране рядом с темноволосой ведущей появился старик в рубахе с открытым воротом. Он неуверенно улыбнулся в наплывающую на него камеру. Субтитры обозначили его имя и должность, но экран располагался так далеко от Бобби, а буквы были такими мелкими, что она разобрала только имя — кажется, Роберт. И подалась вперед, чтобы лучше слышать.

— Что вы можете сказать об этих событиях, профессор? — спросила ведущая.

— Ну да. Да. Прежде всего, конечно, множественное число здесь неуместно. События — во множественном. То, что мы видим, лучше объяснить как единое нелокализованное событие. Что укладывается в наши общие представления о… мне не нравится выражение «цивилизация чужаков». Слишком много допущений. Назовем это предшественниками и врагами предшественников.

Старик улыбнулся чуть естественней, радуясь собственной шутке. Бобби возблагодарила ангела–хранителя, что не он вел у них курс в университете.

Джиллиан фыркнула.

— Они лишились боевого корабля, главной диспетчерской медленной зоны, чертовой уймы других кораблей и двух, мать их так, врат, а все толкуют о локализации? — Она ткнула в сторону экрана бледной косточкой, еще недавно облепленной мясом, грудинки. — Идиоты!

Каспар пожал плечами.

— Мы лишились центра подполья на Медине, а лопаем барбекю под пиво.

— Мы тоже идиоты, — признала Джиллиан.

— Ты–то уж точно, — сказал Каспар, смягчив слова улыбкой.

* * *

Извещение, что врата Сол закрыты для деловых перевозок до дальнейшего уведомления, не сулило добра. Команда Бобби молчала, но все было ясно без слов. Когда проход кораблей в систему и из системы закрыт, игра в наперстки невозможна. Может быть, еще не поздно бежать. Тишком выбраться с Каллисто, найти корабль Союза перевозчиков, который их спрячет. Но и такой корабль никуда не уйдет, пока не снимут карантин. Они лишились надежды выскользнуть в другую систему, укрыться на какой–нибудь незаселенной луне, пока не разойдется рябь от их атаки в Солнечной. И теперь они пытались спрятаться от тигра, не покидая его клетки.

А потом стало еще хуже.

Когда это случилось, Бобби спала. Отдых давался ей все труднее. Она вытягивалась на койке в бывшей конторе склада, гасила свет, и в голове начинали крутиться сценарии побега, плена или гибели во всех комбинациях, на какие только способно ее воображение. Она рада была проспать хоть пять часов за смену и потому, проснувшись в похмельном раздрае, решила, что это наконец сказалось переутомление. И только когда ручной терминал, звякнув, известил, что с ней рвутся выйти на связь все, от команды до системы аварийных предупреждений Каллисто, она поняла, что дело серьезное.

* * *

— Важно иметь в виду, — говорил старик, глядя в камеру глазами доброго дядюшки, — что эти явления, хотя внушают тревогу и приводят к потерям, если в момент происшествия люди занимаются сложной или опасной деятельностью, сами по себе не представляют угрозы.

— Вы не могли бы пояснить? — попросила ведущая.

— Эти припадки не оставляют долгосрочных эффектов. По всем признакам они — не более чем неудобство. Конечно, важно учитывать возможность их повторения, во всяком случае, пока научный директорат не прояснит причину и не… гм… не возьмет их под контроль. До тех пор всем нам следует принимать меры предосторожности при работе с механизмами или оборудованием. Но это никогда не помешает, не так ли?..

Каспар хрипло, передразнивая старика, забормотал:

— И не стоит беспокоиться из–за пропавших врат и кораблей. О, что вы! Это не для ваших хорошеньких головок, милые.

— Где Алекс? — спросила Бобби.

— Когда я его видела, собирался домой, — ответила Джиллиан.

«Домой» означало на «Предштормовой». Скоро должно было открыться окно для бегства. Может, потому он и ушел на корабль. Или чтобы не встречаться с ней. При последнем разговоре она надавила на него сильнее обычного, а ведь знала, как он отчаянно старается избегать конфликтов. Вслух она никогда об этом не говорила, но очень жалела, что с ними нет Амоса или Наоми. Или хоть Холдена. И ее немножко беспокоило, не сломала ли она нечаянно Алекса.

— Я пошла, — сообщила Бобби и покинула дерьмовый бар с лаконским пропагандистским каналом. Все остались допивать пиво и договаривать сплетни. Они чувствовали, что ей компания не нужна.

Бобби шла по общим коридорам, засунув руки поглубже в карманы и уперев взгляд в пол перед собой. При ее размерах и чуть не с колыбели привитом умении контролировать пространство вокруг себя оставаться незаметной ей было непросто. Но надо. Они уже просидели на Каллисто дольше, чем ей бы хотелось, и Бобби видела, что команда начинает привыкать. Завели любимые забегаловки, излюбленные бордели, парикмахерские, кофейни и автоматы пачинко. Вписаться на время было нормально. Нормально устраивать жизнь там, куда тебя занесло. Но для них это опасно, потому что тебя начинают узнавать, а узнавание слишком легко могло довести их всех до тюрьмы, бокса или могилы.

На развилке она через ручной терминал отперла сервисный тоннель и нырнула в служебные проходы верфи. До старого логова контрабандистов АВП предстояло долго идти холодными коридорами. Ее шаги сливались с капелью конденсата и гудением воздуховодов. Граффити на стенах здесь были древние, большей частью — на астерской помеси языков или нарисованные тайнописью. Те немногие, что она могла разобрать, проклинали ООН и Марсианскую Республику Конгресса. Теперь вся эта ненависть смотрелась скорее милой диковинкой. Старые враги казались лучше уже потому, что они не лаконцы.

Где мои победы? Оставлю ли я мир лучше, чем он был до меня?

Девчонкой она думала, что представляет себе будущее. Улучшения. Прогресс. Она готовилась служить своему народу, защищать труды по терраформированию от злобной Земли и хищного Пояса. Едва научившись говорить, она уже знала, что не увидит, как человек вольно гуляет по поверхности Марса, но верила, что к ее смерти планета покроется зеленой порослью искусственных мхов и окутается сияниями магнитосферы. Настоящая ее жизнь до неузнаваемости отличалась от придуманной. В ней случилось больше чудес и больше разочарований. А теперь Бобби не чувствовала, что в этой жизни есть для нее место. У нее была своя роль — сперва на «Росинанте», теперь на «Предштормовом». У нее были свои люди и свои обязанности. А вот Марс переменился и потемнел. Он метастазировал в империю, где не было места великому проекту, о котором она мечтала.

У нее впереди еще не один десяток лет, если заботиться о здоровье и соблюдать режим тренировок. Возможно, мир, в котором ей предстоит умирать, и окажется лучше того, что сейчас, но ей с трудом верилось, что он будет лучше того, где она родилась. Слишком многое потеряно, а что не потеряно, то изменилось до неузнаваемости.

Загудел ее ручной терминал. Джиллиан прислала из бара сообщение. Бобби открыла его с недобрым предчувствием. Джиллиан была умная голова и хороший боец. Может, через десяток–другой лет она и научится собирать свою команду, вместо того чтобы подтачивать чужую. Но пока Бобби сомневалась, в настроении ли она услышать, что желает ей сказать Джиллиан. Однако она была капитаном, а Джиллиан — ее старпомом. И Бобби тычком большого пальца открыла связь. Тема записи была обозначена как «Подумала, что тебе стоит посмотреть». Бобби включила воспроизведение.

Ожил экран на стене бара. Метки времени обновления и записи лежали на лице ведущей муаровым узором, но не помешали ее узнать. Как и человека с ней рядом. Ученого старца сменило знакомое лицо. Адмирал Антон Трехо с «Бури», фактический губернатор системы Сол.

Бобби остановилась.

— …рассчитывалось на месяцы вперед, — говорил Трехо.

— Так ваше возвращение на Лаконию не связано с событиями в пространстве кольца? — спросила ведущая.

— Никоим образом, — улыбнулся Трехо. Лгать он умел в тысячу раз искуснее ведущей. — Но я понимаю, что для такой мысли есть основания. На Медине произошла трагедия, и я вместе со всеми оплакиваю гибель людей. Однако научный директорат и лично верховный консул заверяют, что ситуация под контролем. Я просто старый вояка, которого переводят на новое место. Никаких драм тут нет. Вице–адмирал Хоган — хороший человек и вполне готов принять командование. Я ему абсолютно доверяю.

На экране открылось еще одно дополнительное окно, потеснило Трехо с ведущей и добавило помех их окну. Вице–адмирал, серьезный молодой человек в лаконском мундире, мог сойти за старшего брата Каспара.

— Итак, обращаясь к гражданам системы Сол, я хотел бы выразить благодарность за…

Запись оборвалась. Бобби большим пальцем набрала ответ: «Любопытно». И прислонилась к стене. Трехо покидал Солнечную систему. Может быть, уже отправился. У «Бури» новый капитан — лаконский офицер, а не ветеран марсианского флота. Одного этого хватило бы, чтобы ее убедить, если бы Бобби уже не решилась сама.

На мобильной посадочной площадке, где стоял «Предштормовой», хватило бы места для трех таких же. Шасси были выше роста Бобби и предназначались, чтобы выкатывать платформу из надежного пещерного укрытия. Через полкилометра темноты она сходилась с крытым ангаром на поверхности спутника. В данный момент корабль стоял торчком среди ферм–кранов, и его вершина терялась в тенях над головой.

Бобби подошла к шлюзу и, не вызывая лифта, взобралась, перебирая руками, по металлическому трапу. Шагнув в открывшийся шлюз, она отключила ручной терминал от системы Каллисто и только потом синхронизировала его с «Предштормовым». Едва ли двойное подключение могло их выдать, но всякое бывает, лучше не рисковать зря.

Корабль сообщил ей, что Алекс в мастерской при машинном зале и что кроме него в различных помещениях находятся еще четверо из команды. Для нее главным было, что Алекс сейчас один. При этом разговоре она хотела бы обойтись без свидетелей. По крайней мере, пока.

Мастерская напоминала не столько производственное помещение, как на «Росинанте», сколько выставочный зал или спа–салон. Шкафчики вдоль плавно изогнутой стены, швы между ними почти невидимы. Свечение стен — сама обшивка корабля мягко сияет, давая не режущий глаз, бестеневой свет.

Алекс стоял у производственного принтера, похожего скорее на растение, чем на собранный людьми механизм. Брюшко у пилота опало со времени женитьбы. Остатки волос побелели, и щетина на щеках лежала светлым налетом. Он напомнил Бобби мороженщика из кафе, куда она забегала после школы. Оглянувшись на нее, он кивнул, и воспоминание погасло. Это снова был просто Алекс.

— Что–то сломалось? — Она подбородком указала на принтер.

— Центральная подпорка на моей койке поизносилась. Я отломал старую и печатаю замену, — объяснил он. — Что привело тебя на этот корабль?

— Искала тебя, — ответила она. — Надо поговорить.

— И мне так думается.

— Насчет того, что ты тогда сказал. Про то, почему я… чего–то добиваюсь. Может, ты и был прав.

— Спасибо.

— Но теперь не прав, — договорила она. — Ситуация изменилась без нашего участия. Все расчеты делались до закрытия врат.

— Все равно остаются корабли Союза, с которыми мы могли бы пересечься. Рано или поздно врата откроют. В смысле не могут же они закрыть их навечно, что бы там ни случилось.

— Но до тех пор мы завязли в системе Сол. Хотя и это не главное. Они лишились «Тайфуна». Таких чудовищ у них было только три. «Сердце бури» контролирует систему Сол с ее мощью и ресурсами. С ее населением.

— С ее историей, — добавил Алекс. — С памятью времен, когда у власти были не лаконцы.

— И это тоже, — согласилась Бобби. — «Глаз тайфуна» контролировал врата. «Голос вихря» оставался в Лаконии, оборонял их родную систему. Из–за какой–то катастрофы у них стало одним меньше. И они забарахтались. Трехо отзывают на Лаконию. Контролировать пространство колец некому. Все, что я говорила насчет показать людям, что в этой войне возможна победа, остается правдой, и, если сработает, мы за один бой прикончим их флот. Может, они оставят его в Лаконии. Может, выведут в пространство кольца, если сочтут, что случившееся там больше не повторится. Но сюда не приведут. В системе Сол у подполья развязаны руки. Она остается важнейшей системой, и, чтобы отвоевать ее, можно многим рискнуть. Это уже будет не символическая победа. Тут тебе и тактика, и стратегия. Я не могу упустить такой шанс.

— Я твои слова услышал, — ответил Алекс.

Несколько секунд принтер тикал в тишине.

— Знаю, что у тебя есть свои причины, — сказала Бобби. — И уважаю их. Серьезно.

— Нет, не в том дело, — начал Алекс. — Просто я…

— И не хочу тебя втягивать, если ты не уверен. Нет, ты меня послушай. «Буря» — самая смертоносная машина, какую когда–либо строило человечество. Мы с тобой оба знаем, против чего начинаем войну. И даже если сумеем доставить антиматерию, не уверена, хватит ли ее, чтобы прикончить корабль. У тебя ребенок. И у него, может быть, скоро будет ребенок. Холдена нет. Амоса нет. Наоми стала отшельницей. «Роси» съела моль. И… если у нас сорвется, мы и «Предштормового» лишимся. Если хочешь уйти, ты в своем праве.

— Уйти?

— В отставку. Мы тебе добудем новое имя или добавим надежности теперешнему. Найдем тебе работу на Церере, Ганимеде или здесь. Все равно. Со временем дашь знать Киту и его жене. Никто о тебе плохо не подумает, если так решишь.

— Не знаю, — сказал Алекс.

— Ты мне нужен на сто процентов или не нужен совсем. Алекс поскреб подбородок. Принтер звякнул, завершив работу, но Алекс не стал открывать его и забирать новую подпорку.

— Это ты говоришь как капитан корабля, — сказал он. — Знаешь, у тебя даже голос изменился, как стала командовать. Немножко, но есть такое дело. В общем, капитана я услышал и понял. А вот друга я прошу об услуге.

«Никаких услуг, никаких компромиссов, либо ты с нами, либо уходишь», — чуть не сорвалось с ее губ.

— О какой? — спросила она.

— Согласуй это дело с Наоми. И если она скажет — это ошибка, послушай ее. Выслушай ее.

Все в ней восстало против этой мысли. Старая ссора стянула нутро в узел тверже камня. Однако…

— А если она поддержит?

Алекс расправил плечи, тверже уперся ногами в пол и дружески улыбнулся ей. Никто на корабле не увидел бы в его позе Амоса — кроме нее.

— Тогда надерем ублюдкам задницы, — сказал он.

## Интерлюдия. Танцующий медведь

Холдена разбудил пролившийся в высокое окно рассвет и скользящие по потолку тени. Остатки сна — что–то про забравшегося в водоочиститель крокодила, которого они с Наоми пытались выманить солонкой, — уже ускользали из памяти. Холден потянулся, зевнул и выволок себя из широкой постели с мягкими подушками и пушистым одеялом. Постоял немного в ногах кровати, вбирая в себя все. Цветы в вазе у окна. Тонкий узор тканых простыней. Пошевелил пальцами ног, ощутив теплый мягкий коврик. Повторил про себя ежеутреннюю мантру, которую твердил с самого начала:

Это — твоя камера. Ты в тюрьме. Не забывай.

И умиротворенно улыбнулся, потому что за ним наблюдали.

Душевая была облицована гладкими и красивыми речными камушками. Вода всегда оставалась теплой. Мыло пахло сандалом и сиренью. Полотенца — мягкие, толстые, белые, как свежий снег. Холден побрился перед зеркальцем — подогретым, чтобы не запотевало. Лаконская одежда — настоящая ткань, а не переработанная бумага, — выглаженная и чистая, ждала в шкафу. Он оделся, напевая памятный с детства легкий мотивчик, потому что его слушали.

На Лаконию он попал в куда менее удобной клетке. Его допрашивали в боксе. Его били. И в первые дни обрабатывали и приемами посерьезнее. А потом стали искушать свободой. И даже властью. Но дело могло обернуться гораздо хуже. Что ни говори, он участвовал в атаке, искалечившей станцию Медина и закончившейся рассеянием агентов подполья по всем системам империи. Кое–кто умудрился даже увести из–под носа у лаконцев один из первых истребителей. Холдену многое было известно о работе мединского подполья, о его участниках и о том, где их искать. А он остался жив, и ногти на пальцах уцелели, потому что он знал еще и кое–что о мертвом пространстве, объявившемся на «Буре» после применения магнитогенератора. И о таких же мертвых местах во всех системах помимо Сол. Он единственный среди людей — в сопровождении порабощенных останков детектива Миллера — побывал внутри станции чужаков и видел своими глазами судьбу создателей протомолекулы. И, едва ему это позволили, принялся лопатами скармливать лаконцам все, что знал. Призывал к сотрудничеству в деле, которое страшно недооценили, а между тем его знания о подполье устаревали с каждой неделей. Становились бесполезными. Его уже и не расспрашивали на эту тему.

Дуарте — мыслящий, образованный, культурный человек и убийца. Он очарователен и забавен, немного меланхоличен и, насколько мог судить Холден, совершено не сознает своего чудовищного честолюбия. Он, как религиозный фанатик, искренне верит, что любые его поступки оправдываются целью, ради которой совершены. Даже рванув к бессмертию — и прихватив дочь, чтобы тут же захлопнуть за собой двери, — Дуарте умудрился объяснить это суровой необходимостью во благо человечества. Он, прежде всего, был очаровательный маленький крысюк. Чем больше Холден начинал уважать и даже любить этого человека, тем старательнее напоминал себе, что имеет дело с чудовищем.

На двери был замок, но Холден им не управлял. Сунув в карман подаренный наладонник, он вышел во двор и закрыл за собой дверь. Кто захочет, сможет войти. И если им вздумается запереть его в комнате — или комнату от него, — тоже сумеют. Он сунул руки в карманы и гуляючи двинулся по окаймленной колоннадой дорожке. Дерн привезли на планету с Земли. Возможно, и почву тоже. Какой–то мелкий чиновник, вышедший во двор перед Холденом, развернулся и, не замечая, пролетел мимо. В этом смысле Холден был вроде газона. Декоративным.

Столовую они здесь отгрохали больше целой палубы «Росинанта». Светлые сводчатые потолки, открытая кухня, три дежурных повара в любое время дня и ночи. Несколько столиков у окна, дюжина разбросана по дворику с другой стороны. Свежие фрукты. Свежие яйца. Свежее мясо, сыр, рис.Всего понемножку. Изящество достигалось трудом и предусмотрительностью, а не бездумным мотовством. Преданность здесь ценилась выше богатства. Поразительно, как много узнаёшь о людях, просто несколько месяцев рассматривая со стороны то, что они построили.

Холден поставил на резной деревянный поднос тарелку риса с рыбой — как обычно. И блюдце с дыней и клубникой. И кофе слабой обжарки в белой керамической чашке величиной с бульонную миску. Кортасар, в одиночестве устроившись в дальней нише, просматривал что–то на своем терминале. Холден в порядке самодисциплины улыбнулся ему и уселся напротив ученого социопата–вивисектора.

— Доброе утро, док, — начал он. — Давно вас не видел. Вселенная вас не обижает?

Кортасар закрыл файл, который читал, однако Холден успел разобрать слова «неограниченный гомеостаз». Он не совсем понимал их значение и посмотреть не мог без того, чтобы кто–то об этом не узнал.

— Жизнь прекрасна, — ответил Кортасар и, судя по блеску глаз, сказал правду. Что, вероятно, означало, что жизнь ужасна для кого–то, кого зовут не Паоло Кортасар. — Все отлично.

— Да? — произнес Холден. — Поделитесь хорошими новостями?

Кортасар явно хотел что–то сказать, но сдержался. Еще одно доказательство его хорошего настроения. Доктору нравилось знать больше других. Это давало ему чувство власти. Проговаривался он чаще тогда, когда бывал сердит или расстроен. Или пьян. Пьяным и ноющим Кортасар больше всего нравился Холдену.

— Ничего такого, чем мог бы поделиться, — сказал тот, вставая с места, несмотря на недоеденный завтрак. — Извините, не могу составить компанию. График.

— Если позже выпадет время, найдите меня, можно будет сыграть в шашки, — предложил Холден. Он постоянно проигрывал Кортасару в шашки. Ему даже не приходилось поддаваться — играл тот хорошо. — Меня всегда можно застать дома.

Оставшись один, Холден молча ел завтрак и проникался атмосферой. За время службы танцующим медведем он научился одному: не искать подсказок. Стоило начать поиск, он неизменно что–нибудь упускал из виду. Лучше оставаться пассивным наблюдателем. Замечать, как хмуро переговариваются между собой повара. Как поспешно входят и выходят чиновные особы, как напряжены их плечи.

После недавнего события — странного сдвига восприятия, выпадения времени и сознания — здесь постоянно была такая атмосфера. Что–то происходило, но что — Холден не знал. При нем об этом даже не упоминали. А он не спрашивал. Потому что его постоянно слушали.

Доев, он оставил тарелку на столе, взял, как обычно, навынос две чашки кофе и сунул в карман половинку колбасного кольца. И вышел в сад. Было прохладно. Времена года на Лаконии задерживались надолго, но и здесь осень уже определенно пускала корни. Высоко в небе проплывала здешняя облачная медуза, сквозь нее светилась синева неба. Пропускной пункт с виду представлял собой просто лавочку, на которой сидел молодой человек с квадратным подбородком — похожий на Алекса, как двоюродный братец.

— Доброе утро, Фернан, — поздоровался Холден. — Я вам кое–что принес.

Охранник с улыбкой покачал головой.

— От вас я не могу этого взять, сэр.

— Понимаю, — кивнул Холден. — А жаль, знаете ли, потому что кофе в столовой для випов варить умеют. Не жгут свежие зерна, как секретные бумаги при обыске. И вода чуточку минерализована, но не настолько, чтобы казалось, будто пьешь из старой шахты. Отличный кофе, но…

— Как вы вкусно описываете, сэр.

Холден поставил одну чашку на лавку.

— Я ее оставлю здесь, чтобы вы потом безопасно утилизировали содержимое. А эту может утилизировать лейтенант Яо. В кофе немножко сахара.

— Я ей скажу, чтобы она от него избавилась, — улыбнулся охранник.

На то, чтобы хоть настолько наладить отношения с парнишкой, ушла не одна неделя. Добился Холден не многого, но и это уже кое–что. Каждый обитатель этого здания, кто видит в Холдене человека, кто привык к ритуалам с его участием, самую малость затрудняет его убийство. Порознь все это мелочи. А в совокупности могут немножко сдвинуть черту между милосердием и пулей в затылок. Поэтому Холден дружески рассмеялся и отошел в сад.

Жизнь в здании государственного совета шла по своему распорядку. Все, сознавали они то или нет, двигались по накатанной. Здесь, в сердце империи, где тысячи человек входили, выходили, перемещались по зданию вблизи источника власти и силы, не хватило бы целой жизни, чтобы отследить каждого. Тут как с термитником: надо сидеть и наблюдать, пока каждый термит не перестанет быть отдельным насекомым и не превратится в орган большого и старого мыслящего организма. Проживи Холден даже столько, на сколько рассчитывал Дуарте, все равно не постиг бы всех тонкостей. Но для его нынешних целей хватало и мелких закономерностей. Например, знания, что Кортасар любит выигрывать в шашки, лейтенант охраны — кофе с сахаром, а дочь Дуарте утром выходит в сад, особенно когда чем–то взволнована.

Конечно, выходила она не всегда. Иной раз Холден, расположившись так, чтобы она могла на него наткнуться, часами читал старые авантюрные романы или смотрел дозволенные цензурой развлекательные программы. Но не новостные. К каналам государственной пропаганды ему дали доступ, но их он не мог смотреть. Либо злился, а он не мог себе позволить злости, либо от простого повторения начинал им верить. И этого он тоже не мог себе позволить.

Сегодня он уселся возле маленькой пагоды у искусственного ручья. Здесь посадили растения местных разновидностей. Структуры, соответствующие листьям, были темнее, чем Холден привык видеть у растений. Созданный здешней эволюцией аналог хлорофилла делал их иссиня-черными. Но пластинки были достаточно широкими, чтобы улавливать энергию солнца. И высота позволяла затмить соседей в конкуренции за солнечный свет. Сходные потребности диктовали сходные решения. Так же, как на Земле пять раз решена была задача полета. «Хороший дизайнерский ход». Так говорила Элви Окойе.

Достав наладонник, Холден позволил себе почти на два часа погрузиться в старый детектив с убийством в декорациях ледовозной баржи, таскавшей воду в Поясе до открытия врат. Автор явно никогда в жизни не бывал на ледовозах.

О том, что он уже не один, предупредил лай. Холден как раз успел отложить читалку, когда из–за изгороди выскочила старая лабрадориха, улыбавшаяся, как умеют только собаки. Холден с ладони скормил старушке колбаску и принялся почесывать ее за ухом. Нет лучшего способа заслужить доверие хозяйки, как понравиться собаке, а чтобы понравиться собаке, нет способа лучше взятки.

— Кто тут хорошая собака? — спросил он.

Псина только успела фыркнуть, как появилась девочка. Тереза, наследница. Принцесса империи. Ей было четырнадцать — в этом возрасте у подростков все эмоции на лице. Холден с первого взгляда понял, что она совершенно несчастна.

— Привет, — как обычно, поздоровался он. Всегда одинаково, чтобы обычай стал привычкой. Чтобы он стал привычным. Потому что в привычном не видят угрозы.

Обычно она отвечала: «Здравствуйте», — но сегодня порядок оказался нарушен. Тереза смотрела только на собаку, избегая взгляда Холдена. Глаза у нее покраснели, под ними пролегли темные пятна. И кожа была бледнее, чем всегда. Что бы ни случилось, это задело ее лично. Значит, выбор вариантов сужается.

— Странное дело, знаешь ли, — заговорил Холден. — Я утром видел доктора Кортасара — в большой спешке. Обычно он задерживается поболтать ни о чем. А сегодня так и рвался вон из кожи. Даже не нашел времени отхлестать меня по заду на шахматной доске.

— Он сейчас очень занят, — отозвалась Тереза. Голос был такой же разбитый, как она сама. — С пациентом. Доктор Окойе — она из научного директората. И еще ее муж. Она пострадала, и ее доставили сюда, чтобы отец мог с ней побеседовать. Ранена она не тяжело, поправится, но доктор Кортасар помогает в лечении.

Под конец своей речи она кивнула, словно переслушала и одобрила сказанное. Чуть заметный жест. Из тех, что, начни она играть в покер, привели бы к большим проигрышам.

— Сожалею, — сказал Холден. — Надеюсь, ей уже лучше.

Он не стал спрашивать, что с ней случилось. Он не будет докапываться. Оставит как есть. С точки зрения тактики было бы ошибкой добиваться большего.

— Эй, — снова заговорил он. — Может, ты бы предпочла это услышать не от меня, но, что бы там ни было… все уладится.

Глаза у нее округлились и тут же стали жесткими. Перемена не заняла и секунды.

— Не понимаю, о чем вы, — сказала она и, отвернувшись, зашагала прочь, шлепнув себя ладонью по бедру, чтобы подозвать собаку. Псина виновато переводила взгляд с нее на Холдена. Надежда на новую порцию колбасы боролась с опасностью огорчить своего человека.

— Иди уж, — сказал Холден, кивнув на удаляющуюся спину Терезы. Собака дружески тявкнула и умчалась.

Холден попробовал вернуться к чтению, но то и дело отвлекался. Он прождал около часа, потом убрал наладонник и отправился гулять. Поднимался прохладный ветерок. Холдену пришло в голову вернуться к себе в камеру за курткой, но он отказался от этой мысли. Сегодня маленькое неудобство представлялось вполне уместным. И он свернул к мавзолею.

Гирлянды цветов еще лежали под стенами. Красные, белые, нежно–пурпурные. Одни местные, лаконские, другие из гидропонных установок. Их будут менять, пока не поступит приказ перестать. А если власть забудет об отмене, на могиле Авасаралы до скончания века будут лежать свежие цветы.

Высеченная в камне женщина смотрела на него. Может быть, ее потаенная улыбка только почудилась Холдену. Как будто теперь, когда смерть избавила ее от ответственности за это масштабное, мерзкое представление под названием «история человечества», она наконец оценила его юмор. Он поднял взгляд, вспоминая ее голос, ее движения. И глаза, блестящие, умные и безжалостные, как у вороны.

— Что здесь творится? — тихо спросил он. — Что происходит у меня перед глазами?

Он не заботился, подслушают ли его. Вне общего контекста мыслей вопрос ничего не значил.

Он видел опустошенную Терезу. Гудящее потаенной тревогой здание государственного совета. Кортасара — полновластного, самовлюбленного, одержимого протомолекулой Кортасара — в тайном ликовании. Новый удар по сознанию и выпадение времени, по меньшей мере здесь, в системе Лаконии, а может быть, и не только. Возвращение Элви Окойе, использованное как предлог для присутствия здесь Кортасара. Потому что Кортасар был здесь нужен, счастлив здесь находиться и притом кто–то стремился скрыть истинную причину.

Все вело к одному: что–то случилось с Дуарте.

Если так, у Кортасара развязаны руки. А значит, его план подвергнуть вивисекции и убить дочь Дуарте, возможно, уже разворачивается на полную катушку. И еще Элви вернулась из командировки в другую систему, а значит, планы Холдена тоже могут стронуться с места. Началась гонка, и Холден сильно подозревал, что отстает в ней. Плохо. Он надеялся, что у него будет больше времени.

«Нечего скулить, хрен сопливый, — подала голос воображаемая Авасарала. — В одной руке надежда, в другой — дерьмо. Прикинь, какая горсть быстрей наполнится. И берись за дело».

Его смешок тут же перешел во вздох.

— Это правильно, — обратился он к умершей. На сей раз та не ответила. Развернувшись, он пошел назад к зданию, и тут налетел первый по–настоящему холодный шквал, пригнул стебельки, которые покрывали землю, но не были настоящей травой. К ночи наверняка соберется буря. Может, и снег пойдет. Снег везде одинаковый.

Ему надо было выбрать следующий шаг. Может, к Элви. Или к ее мужу, Фаизу. Фаиз ему всегда нравился. Или Тереза? А может, пора обратиться к Дуарте, если еще не поздно. Будь у него побольше времени…

Вот в чем беда с «тысячелетними рейхами». Они загораются и гаснут, как светляки.

## Глава 25. Наоми

Наоми на своем веку повидала не один исторический перелом. Она родилась в мире, где Земля с Марсом поддерживали союз, чтобы не давать разогнуть спину астерам, таким как она. Идею внеземной жизни относили к зыбким научным гипотезам и использовали в триллерах. Некоторые перемены происходили так постепенно, что их запросто можно было проглядеть. Превращение астеров из угнетенного класса в де–факто правящую партию под именем Союза перевозчиков растянулось на десятилетия. И восстановление Ганимеда после катастрофы тоже. Другие были внезапными или казались такими. Полет Эроса. Открытие врат. Космическая бомбардировка Земли. Возвращение Лаконии.

Внезапные перемены при всем их различии подчинялись одному правилу. Они — независимо от их характера — повергали человечество в подобие шока. Не только Наоми и близких ей людей — все огромные и разнообразные людские племена. Так, наверное, смолкали все приматы африканской саванны, заслышав львиный рык. Все жизненные правила вдруг подвергались сомнению. Внутренние планеты всегда были мне врагами, а теперь? Дальние окраины Солнечной системы — предел для человечества или нам можно уйти еще дальше? Земля вечна — или нет?

Наоми не любила этого чувства, но признавала его. И, больше того, понимала его силу. В такие моменты открываются новые возможности. Они могут привести к новым союзам, новому сочувствию, новому, расширенному ощущению общности единого человеческого племени. Или на десятилетия отравить человеческое сознание и призвать древнюю войну на новые кровавые поля сражений.

Оберон затаил дыхание, ожидая появления хищника. Она видела это во внутрисистемных новостях, которые стали теперь единственными. И в широко открытых глазах лаконского губернатора. И, нельзя было не признать, — в собственном сердце.

«Тайфун» был несокрушимым символом превосходства Лаконии. После его победного марша по системе Сол лаконские законы стали данностью. И не только потому, что Лакония изобрела способ защитить пространство кольца от внезапной атаки из любого кольца или всех сразу, хотя и поэтому тоже. Дело было в сознании, что «Тайфун» в медленной зоне — это «Тайфун» на полпути к каждому дому. И если он начнет движение, ничто, кроме прихоти империи, его не остановит.

А теперь его не стало.

Станция Медина с самого начала воспринималась как неотъемлемая часть пространства колец. Она была первым кораблем, прошедшим сквозь врата Сол, и заняла свое место до открытия других врат. Медина была самым дальним торговым форпостом в завоевании новых земель, а потом торговым центром для всех колоний. Религиозный корабль поколений, превратившийся в боевой корабль АВП, обладал сложной и богатой историей, как и жившие на нем люди. Медина была непременной составляющей движения человечества за кольца, постоянной и неизменной, как сами кольца.

И ее тоже не стало.

Было бы проще, если бы не стало или того или другого. Но с тех пор, как нечто смахнуло с доски и молот, занесенный над каждой головой, и самое давнее свидетельство человеческого присутствия во вратах, душа Наоми разрывалась надвое. Она одновременно ликовала и плакала. А под всем этим крылась глубинная тревога, шедшая от сознания, что «привычное» — еще не значит «понятное».

— Ты яичницу какую ешь? — спросила Чава.

Наоми, склонившаяся над столиком–стойкой, протерла сонные глаза.

— Обычно синтетическую и из носика.

— Тогда… болтунью?

— Прекрасно.

Комнаты Чавы располагались в шикарной части станции — если здесь имелись не шикарные части. Оберон был еще не так стар, чтобы обзавестись записанной в костях историей. Жесткая индустриальная белизна кухни оставалась точно такой, как ее задумал дизайнер. Папоротники в гидропонных вазах, с выступающими белыми корнями и зеленью перьев, были установлены в наилучшие позиции для фотографий. Окна, выходившие в общественное пространство тремя уровнями ниже — как в земной городской квартирке, только чище, — производили задуманный эффект. Через поколение–другое–четвертое все здесь приобретет свой стиль и характер, но пока этого нет и в помине.

Или Наоми просто пора выпить кофе и заняться делом. Тоже возможный вариант.

— Ты хорошо спала? — спросила Чава сквозь шипение и щелчки жарившейся на сковородке яичницы. — У меня редко бывают гости. Ты первая проводишь в гостевой комнате больше одной ночи.

— Прекрасно, — ответила Наоми. — Новости есть?

Чава поставила на стойку у локтя Наоми белую керамическую чашечку и рядом — стеклянный заварной чайничек, уже наполненный черным кофе.

— Комиссар с перевалочной базы сообщил о закрытии всего движения через врата до распоряжений с Лаконии.

Хитрый фокус при неработающих трансляторах. И еще, один грузовик, направлявшийся к кольцам, когда началось это дерьмо, по сообщению Союза перевозчиков, вез в систему Фархоум груз, без которого населению через год грозит голод.

Наоми налила кофе в чашку. В сияющей белизне собралась черная лужица, от нее поднимался пар. Судя по запаху, кофе был слабее, чем она привыкла. Она задумалась: понравился бы такой Джиму?

— А губернатор молчит?

— Радиомолчание, — напомнила Чава. — Ходят слухи, что губернатор уже давно брал откаты. И не совсем ясно, кому принадлежит его верность.

— Удивительно бодрит, — похвалила Наоми. Кофе на вкус оказался лучше, чем на запах. Еще один, раньше даже незаметный слой сонливости отвалился. И запах яичницы вдруг показался очень привлекательным.

Чава, заметив это, улыбнулась.

— Проголодалась?

— Кажется, да, — признала Наоми. — А местное подполье? Как смотрится? Что у него в запасе?

Чава пожала плечами.

— Я не все знаю. Саба держал нас по разным углам. Не уверена даже, что он сам в курсе всего, разве что знает, у кого спросить, если что. — Она спохватилась и, поджав губы, исправила оговорку: — Я хотела сказать: знал. Все не верится, что он…

— Понимаю, — остановила ее Наоми. — Без координации мы уже не подполье. Мы — тринадцать сотен подпольных организаций без связи друг с другом.

«Связь, — подумала она, прихлебывая кофе, — всегда была узким местом».

Чава встряхнула сковородку и слила пухлое желтое облачко на белую тарелку.

— Нам на пользу, что теперь есть тринадцать сотен разрозненных Лаконий. И даже меньше того. До многих малых колоний поставленные сверху губернаторы еще не добрались. Они практически свободны.

— И без поддержки, то есть под угрозой гибели. Есть подозрение, что «умереть свободным» хорошо только в ораторских речах.

— Правда, — согласилась Чава.

У яичницы был странный вкус. Плотнее и насыщенней, чем имитация, которую выдавал «Роси», и с другим послевкусием — Наоми еще не определилась: нравится оно ей или нет. Но ощущение наполненного желудка было прекрасным. И очень шло к кофе.

Чава не заговаривала о будущем Наоми. Обе понимали, что при таком количестве неизвестных нет смысла строить планы. Даже если бы нашелся корабль, готовый продолжить игру в наперстки, без Сабы некому было посылать ей данные для анализа и прислушиваться к ее рекомендациям. Место Наоми в подполье, существование самого подполья — все оказалось под вопросом. Они замостили провал гостеприимством и добротой. Наоми жила у Чавы как гостья. Спала в свободной комнате. Ела ее еду и пила ее кофе — как у сестры.

Ей непросто было свыкнуться с мыслью, что кто–то так живет. И даже не обычные граждане. Член подполья имеет симпатичную квартирку, тщательно продуманный вид из окна, свежие фрукты и кофе. Это выглядело так неестественно нормально, что представлялось приманкой в мышеловке. А сумеет ли Чава все это бросить, как Наоми бросила «Роси», Алекса и Бобби? Или привычный комфорт помешает ей уйти вовремя? Если случится настоящая беда…

— Что–то не так? — спросила Чава, и только тогда Наоми спохватилась, что угрюмо скалится.

— Я задумалась о… — Она поискала объяснений. «О том, что инстинктивно не одобряю твой образ жизни» звучало грубовато. — О диспетчерском управлении в пространстве кольца. Если тот грузовик все же совершит переход, ему придется идти вслепую. И всем прочим. — Проговорив это вслух, Наоми всерьез обеспокоилась. — И напор будет большой. Сколько колоний еще не добились самообеспечения? Какое–то время они подождут. Продержатся, затянув пояса, но рано или поздно придется предпочесть риск перехода верной гибели колонии.

— Это да. — Чава разбила на сковородку новое яйцо. — Но и возвращения в пространство колец я не ожидаю. Пока мы не разберемся, что произошло и как предотвратить повторения. Ты возьмешься? Я хочу сказать, Лакония может послать туда еще один разрушитель систем и оставить там постоянно, но рискнут ли они его потерять?

— И правда, начинает походить на азартную игру, — сказала Наоми, прикидывая вероятности. Ничего хорошего не выходило. Пока что. — Один раз может означать все что угодно. Может, он окажется единственным. Или такое случается раз в тысячу лет. Или через два вторника на третий. Мы даже не знаем, что послужило спусковым крючком.

— Пока мы наберем достаточно фишек, чтобы вести атаку россыпью, много кораблей погибнет. А мы даже не узнаем, сколько их отправилось к летучим голландцам. Кто будет наблюдать, кто будет вести счет? Пока что вся сеть связи в отказе. Если бы кто и знал, им пришлось бы еще искать способ нам сообщить. А командовать некому. Хочешь еще кофе?

— Нет, спасибо, — отозвалась Наоми, на скорости прокручивая в голове новую мысль.

Не только они с Чавой ведут сейчас этот разговор. Тысячи людей на Обероне, в барах, ресторанах, на кораблях в огромном пространстве между здешним солнцем и вратами думают о том же самом. Так бывает, когда начинает проходить шок. Так подступают перемены.

И не только на Обероне. В каждой системе колец ищут ответы на те же вопросы, страшатся тех же будущих опасностей. В каждой системе, включая Лаконию.

Эта мысль тяжело улеглась в мозгу. Она задавила горе от потери Сабы и Медины и надежды, связанные с гибелью «Тайфуна». Ужас перед таинственным врагом и возрастающий счет жертв. Все свелось к одному решению.

Это напоминало кошмар, когда ты всю ночь убегаешь от чего–то, чтобы в конце концов оказаться с ним нос к носу. «Командовать некому».

— Извини. — Чава сбросила себе на тарелку яичницу с золотым глазком. — Ты что–то сказала?

— Придется нам нарушить кое–какие правила. Нужен будет доступ в мастерские. Ты не придумаешь, как бы мне добраться до торпед, а? Боеголовки мне ни к чему. Только корпуса и двигатели. Если можно, дальнобойные.

— Подумаю, — сказал Чава. — Тебе их сколько нужно?

— В идеале тринадцать или четырнадцать сотен.

Чава рассмеялась, взглянула в лицо Наоми и затихла.

— И еще, — добавила Наоми, — если предложение не отозвано, я бы теперь не отказалась от добавки кофе.

* * *

Найденная Чавой верфь в системе Сол считалась бы маленькой. В поясе были разбросаны тысячи таких. Независимые верфи для астероидных прыгунов и самодеятельных предпринимателей, которым не по карману портовые сборы Каллисто, Цереры и других крупных центров. Если забыть, что эта верфь пятнадцать лет ничего не производила, такая могла найтись где угодно.

Управляющего звали Цепом, и на шее у него виднелась поблекшая татуировка с рассеченным кругом. Он говорил на английском, мандаринском, португальском и на астерском диалекте, выдававшем происхождение с марсианских Троянов. Цеп провел для Наоми экскурсию по верфи. Это был вытянутый в высоту светлый пузырь из керамики и стали с резким рабочим освещением. Каждое утро в нем распыляли масляную взвесь, чтобы улавливать лунную пыль. Поэтому все было липковатым на ощупь и воняло порохом. Здесь, впервые в системе Оберона, для Наоми запахло домом.

Несмотря на масляное опрыскивание, микрочастицы — кусочки камня мельче пыли, которых не сгладит никакая эрозия, — представляли опасность, и требовалось носить маску и защиту для глаз. Наоми проходила мимо рядов списанных кораблей — лишившихся владельца или поврежденных, случайно или по злому умыслу, до такой степени, что не было смысла продавать их даже на запчасти. В основном здесь хранились орбитальные челноки и полуавтоматические старательские суда. Челноки ей были ни к чему, а вот на некоторых старательских имелись зонды. По дальности действия и скорости они и близко не лежали с торпедами, но начинать можно и с них. За долгое, пропахшее потом утро она отобрала полдюжины. Идея не слишком отличалась от прежнего способа с бутылками. Только масштаб теперь совсем другой. И ставки. Можно было загрузить в зонды взрывчатку и передатчики, после чего разослать их за врата. Не придется никого подвергать опасности прохождения через заселенную новоявленными призраками медленную зону, и отследить сообщения будет невозможно. Те, кто слушает, как слушала раньше она, не отличит их от зондов, сброшенных до того. А вот над точным подбором слов предстояло потрудиться. В них впервые после Медины прозвучит голос подполья. Важно, чтобы он прозвучал как надо. Но еще важнее, чтобы прозвучал скоро.

В неонуарных фильмах, которые постоянно крутил Алекс, один момент повторялся так часто, что стал штампом. Она видела его дюжину раз в году и перестала замечать. Перестрелка начиналась с балетных па оператора и предполагала неиссякаемый запас боеприпасов. Режиссер из кожи лез, чтобы расцветить сценарий и придать ему отличия от множества подобных. Но в конечном счете герой и злодей сходились лицом к лицу, и у обоих кончались патроны. И исход всего этого героического кровопролития решался тем, кто быстрей перезарядит оружие.

Сейчас в таком положении оказались подполье и империя. Катастрофа разбросала их в равной мере. Кто быстрее успеет организоваться, тот и выживет. Огневая мощь по–прежнему была за Лаконией. И техническое превосходство. Но если подполье первым восстановит связь, история неизбежных побед империи прервется. Преимущества Лаконии ее не спасут.

Все дело в скорости. Если бы Саба остался жив, если бы уцелела Медина, ему было бы самое время показаться, объявить о себе и стать открытым лицом оппозиции. Сплавить тринадцать сотен разрозненных из–за отказа связи подполий воедино, воспользоваться смятением врага, не дав Дуарте времени встать на ноги. Под прикрытием кризиса совершить резкий разворот, даже если это означало бы усиление давления на Драммер и Союз. Наоми бы ему это и посоветовала. И была бы права.

У нее звякнул ручной терминал. Стянув очки и маску-фильтр, она открыла канал. Вызывать ее мог только один человек. Чава находилась у себя в кабинете: прическа в идеальном порядке, блузка безупречна, манеры вежливого профессионала, словно она каждый день занималась такой работой.

— Я наладила связь, которую ты просила, — сказала она. — Но из–за светового лага диалога не получится.

— Сколько? — спросила Наоми.

— Пятьдесят минут в одну сторону.

Наоми представила себе систему Оберона. Три газовых гиганта, большой пояс и пояс поменьше. «Бикаджи Каму» от кольца отделяло еще порядочное расстояние. Время было.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила Чава. — Посылаю маршрут и шифровальный код. За ужином встретимся?

— Не хочу навязываться.

— Ты не навязываешься, — возразила Чава, — и так будет безопаснее всего.

— Тогда спасибо, да, — ответила Наоми.

Чава, улыбнувшись, отключилась. Наоми ткнула пальцем в пакет данных и запаковала присланную информацию. Если все получится, она незаметно просочится сквозь систему Союза перевозчиков и покажется исключительно Эмме Зомороди.

Она включила просмотр, чтобы оценить себя. Запылившаяся, чумазая от пота. В волосах седины больше, чем черноты. Морщины у глаз и у губ. Вот женщина, отвергшая приглашение верховного консула Дуарте прожить остаток жизни во дворце вместе с любимым человеком ради работы, за которую никто не хотел браться. Она улыбнулась, и женщина на экране показалась ей счастливой. Замученной — да. Побитой жизнью — да. Но счастливой.

Наоми начала запись.

— Эмма, я прошу о нарушении протокола. Прошу прислать мне все, что известно о состоянии и функционировании подполья. Контакты. Названия кораблей. Процедуры. Все, что есть, гоните мне. И еще прошу уведомить ваших оперативников, чтобы в ближайшее время ожидали от меня сообщения. Я помню, что именно этого советовала ни в коем случае не делать, но ситуация изменилась. Медина сошла с доски, и мы лишились Сабы. Необходима перегруппировка, реорганизация. И кто–то должен проявить инициативу.

Струйка пота сорвалась с виска и медленно поползла к брови. Наоми стерла ее, отбросила с глаз волосы.

— Пока не получите от меня других указаний, подполье возглавляю я.

## Глава 26. Элви

Элви проснулась, подавившись криком. Она не помнила, какой видела сон, но после него остался сковавший все тело страх. Кажется, она много часов тщилась подать голос, заставить себя услышать, но выдавила только слабый стон, который ее и разбудил. Она лежала в темноте, купаясь в поту и радуясь оставшимся бессонным часам.

Комнату они получили от щедрот лаконского государства. Две кровати, обе со встроенными автодоками. Одна для нее, другая для Фаиза, который до сих пор трудно, глубоко дышал. Она не глядя знала, что не разбудила его. Оно и к лучшему. Элви не стала включать свет. Трость стояла у кровати, и она нашла ее без труда. Сдвинулась к краю матраса, собралась с силами и свесила ноги. Адская боль, но всего на несколько секунд. А стоять было заметно легче, и на трость уже не приходилось опираться с такой силой.

Но вот ночные страхи выглядели бодрее бодрого.

Очень стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мужа, Элви в темноте добралась до шкафа. Слуги оставили обоим по халату из толстого рельефного полотна с подкладкой из чего–то похожего на шелк. Элви по очереди продела руки в рукава, застегнулась и выбралась во двор, на каменную скамью, изрезанную сложными математическими кривыми, похожими на орнаменты мечети.

Память о спасении была в лучшем случае обрывочной. Элви помнила, как подала «Соколу» команду на экстренную эвакуацию. Помнила, что пришла в сознание в нормальном пространстве и вызвала помощь. По крови и разлившемуся из амортизаторов гелю доползла до Фаиза. Это помнилось довольно отчетливо. Потом были моменты просветления: она накладывает на икру Фаизу ремень вместо жгута. В какой–то момент, решив, что теряет слишком много крови, просовывает ладонь в дыру у себя на бедре и сжимает ее в кулак, чтобы стянуть рану. Это, пожалуй, было хуже всего — когда рука по запястье ушла под кожу, как при ошибке графической анимации. Но тогда Элви ощутила лишь гордость за такое изящное решение. С турникетом было бы сложнее.

Ей рассказали, что к прибытию спасателей она была в сознании, но Элви этого не запомнила. Из рапортов знала, что Джен выжила и лечится где–то в городе. Что Травон официально числится пропавшим, поскольку существует вероятность, что там, куда он попал, можно выжить и без оставшейся на «Соколе» руки.

И другие потери в команде были того же рода. Выжила примерно половина. Цел не остался никто. «Сокол» стабилизировали и увели домой лечить. И изучать.

Подал голос какой–то местный зверек. Четыре отчетливые ноты повторялись снова и снова с разной скоростью. Брачный призыв? Или предупреждение. Или сообщение улью о пищевых ресурсах. Она этого знать не могла, но звучало приятно.

Ночная прохлада немного беспокоила рану, но возвращаться за теплой одеждой не хотелось. Лучше дождаться усталости и снова лечь в постель или найти в дворцовом здании помещение, чтобы отсидеться до рассвета. Если кто–то заинтересуется, почему по дворцу бродит дама в халате и с тростью, она сошлется на секретность.

Экзобиологи — не медики. Она лучше разбиралась в предсказательных моделях параллельной эволюции, чем в лечении ран. Если бы не ранг в директорате по науке, ей бы не показали медицинское досье, и правильно бы сделали. Опасно изображать эксперта в близкой, но отличной от своей области знаний. Непосвященные не в курсе, сколько в научной литературе относится к нюансам и «общеизвестному». Даже при помощи экспертной системы Элви скорее избежала бы ошибок, разбираясь в физических статьях Джен Лавли, чем в собственной медкарте, — хотя бы уже потому, что знала: она не физик.

И все–таки Элви заглянула в карту.

Медики выдержали тяжелый бой за ее жизнь и жизнь Фаиза. Раны, оставшиеся на месте исчезнувших кусков тела, выглядели странно. Имелась некая странность и в характере свертывания крови, что навело Элви на мысль о летучих мышах–вампирах и пиявках: животных, которые, питаясь кровью, впрыскивают добыче антикоагулянты. Хотя подозревать в подобном атакующих не было причин. Прорехи в палубе отличались такими же, слишком идеальными, линиями среза.

Более внятный отчет существовал пока только в черновике, но Элви добралась и до него. Сагали, по всей видимости, умер мгновенно. Другие члены команды продержались, пока раненый «Сокол» не вытащил их за врата, и уже там умерли от шока или потери крови. Исчезнувшая материя именно исчезала. Кусок ее ляжки, ступня Фаиза. Большая часть мозга у Сагали. Весь Травон, за исключением оставшейся руки. Их не порвало. Они существовали, только… не здесь. Общим счетом «Сокол» потерял двенадцать процентов массы из самых разных участков. Темные щупальца, скользившие между пространствами, не целились в людей. Они собирали все подряд. Куски людей просто прихватили попутно. От этого делалось еще хуже. У убийц хоть мотивы есть.

Она сдвинула полу халата, чтобы осмотреть рану. Заполнявший впадину светлый лечебный гель порозовел. Просвечивали формирующиеся кровеносные сосуды. В ближайшие недели и месяцы нарастут и мышцы, и кожа. Останется пятно, чуть отличающееся по цвету, потому что кожа на нем моложе. А вот Сагали… Ее передернуло. До сих пор не могла смириться с мыслью, что его больше нет.

Элви не заметила, как занялся рассвет. Со двора не было видно восточного горизонта, просто лаконское небо медленно, чуть заметно светлело. Бледнели звезды и светящиеся строительные платформы. А вот что она заметила — это как громче загомонили местные организмы и усилился мягкий уксусный запашок, который производил один из видов местных аналогов птиц, просыпаясь в брачный сезон. Элви замерзла, вся занемела и устала, но не двигалась с места, пока не подошел Келли, личный слуга Дуарте.

— Майор Окойе, — поздоровался он. — Рано вы встали.

— Или поздно, — попробовала улыбнуться Элви. Улыбка была не слишком уместна.

— Ночью из системы Сол прибыл адмирал Трехо.

— Быстро он.

— Насколько я понял, ускорение было мучительным. Однако он просил вас присоединиться к нам после завтрака.

— Хорошо, — согласилась Элви. — Но с кем мне действительно необходимо поговорить, так это с верховным консулом.

Улыбка Келли ничего ей не говорила.

— Это лучше обсудить с адмиралом.

* * *

Элви видела адмирала Трехо только на экранах. При личной встрече он поначалу не произвел впечатления — Элви лишь через несколько минут поняла, каким образом он достиг столь выдающегося положения в лаконских вооруженных силах. Он был коренаст, темноволос, с пролысинами, обнажавшими кожу головы. Глаза блестели живой зеленью. Всего несколько лет назад он за месяц покорил всю человеческую цивилизацию. Манеры у него были мягкие, словно он имел дело с хрупкими существами и опасался нечаянно их поломать.

Ему уже ничего не нужно доказывать окружающим.

Обстановка в комнате для совещаний была самая простая. Ковровые кушетки и длинный низкий каменный стол. Кроме нее, здесь находились только мужчины. Полковник Илич, с которым Элви несколько раз встречалась, когда ее запихнули в военные, провожавший ее Келли и непосредственный начальник, Паоло Кортасар, возглавлявший директорат по науке и практически координировавший все научные проекты империи. Уинстона Дуарте не было.

— Спасибо, что присоединились к нам, доктор, — начал Трехо, едва она села напротив. — Я читал доклады по инциденту в пространстве колец. Жуткое дерьмо. .

Небрежное сквернословие Элви приняла как знак уважения. Трехо обращался к ней как к равной.

— Точно, — сказала она. — Повторять не хотелось бы.

— Постараемся, чтобы не повторилось. Мне самому было не по себе на переходе. То есть я‑то его проспал. Слышал, что вам пришлось бодрствовать в новом жидкостном амортизаторе. Мне бы, пожалуй, не понравилось. Двадцать g во сне неприятны, но видеть это наяву еще хуже.

— Рада, что вы добрались благополучно, — сказала Элви.

Кортасар пожал плечами, разглядывая свои ногти. Воплощение скуки. Он ее присутствию не обрадовался. Отчасти назло ему, Элви постаралась затянуть обмен любезностями.

— Надеюсь, у вас все прошло без проблем.

— Да, — ответил Трехо. — У меня никаких проблем. Хотя в целом они существуют. Кое–кто решается на переходы без дозволения. Попытался проскочить один бедолага с Беллерофона. Войти в пространство кольца и выйти обратно без торможения. Его не предупредили, что позиции врат немного сместились. Его корабль врезался в край кольца на триста с чем–то километров левее врат, в которые он целил.

— Ух… — вырвалось у Элви.

— Люди в отчаянном положении. На каждую систему, способную продержаться самостоятельно, приходится дюжина не способных. Торговля для них — не роскошь, а вопрос жизни и смерти. А без диспетчерской смертельные случаи будут повторяться все чаще.

— Я сожалею о Медине и «Тайфуне», — сказала Элви.

— Адмирал Сон была хорошим солдатом, — кивнул Трехо. — Погибла в строю. Каждому из нас о большем мечтать не приходится. Но выпить в память погибших еще будет время. Я в затруднении, доктор. И решил разделить его с вами.

Кортасар, вздохнув, отвел взгляд. Трехо объяснил, что произошло с верховным консулом, и, давая Элви время опомниться от потрясения, попросил Келли принести чай.

Зеленый чай из чугунного чайника разлили в черные керамические чашки. Элви, чтобы нащупать почву под ногами, пришлось выпить две.

— И некому управлять империей, — сказала она.

— Мы управляем империей от лица верховного консула, пока он не оправится настолько, чтобы самому приступить к своим обязанностям, — поправил Трехо и, помедлив, добавил: — Или пока его дочь не повзрослеет настолько, чтобы занять его место.

— Она очень умна, — сказал полковник Илич, — и управляема. Верховный консул полагал, и я с ним соглашался, что преемственность власти обеспечивает уверенность и чувство постоянства. Право первородства имело широкое распространение во многих культурах. Конечно, от нее не потребуется реального распоряжения властью, пока она не выкажет к тому способности и желания.

— Сколько ей? — спросила Элви.

— Дуарте надеялся, что у него будет еще пара веков, чтобы ее подготовить, — заговорил Трехо. — Черт, он надеялся сохранить свое место навечно. Но нам приходится играть теми картами, что у нас на руках. Не собираюсь подслащивать пилюлю. На нас ложится большой груз, и основная его часть падет на научный директорат.

— Чем я могу помочь? — спросила Элви. Так звучало приличнее, чем: «Какого хрена вы от меня ждете?»

— Вашей главной задачей будет вернуть верховного консула, — ответил ей Трехо. — Доктор Кортасар изложит, что он до сих пор успел сделать. Мы надеемся, что свежий глаз увидит что–то, не замеченное им.

Элви повернулась к Кортасару. Тот на нее не смотрел. Так вот почему он дуется. Трехо усомнился в его компетентности. От Кортасара следовало ожидать неприятностей.

— Пока вы занимаетесь своим делом, я постараюсь взять ситуацию под контроль, — продолжал Трехо. — «Голосу вихря» еще несколько недель до пробного полета, но мы не намерены размещать в пространстве колец кораблей с экипажем и постараемся свести к минимуму число переходов. «Вихрь» будет защищать Лаконию. «Буря» останется в Сол. Там нужен присмотр, поскольку Сол — самая беспокойная из беспокоящих нас систем.

— А контроль движения? — спросила Элви.

— Внутреннюю сторону врат мы контролировать не сможем, — ответил Трехо, — поэтому займемся наружной. У нас имеется двести восемьдесят истребителей класса «пульсар» для контроля тысячи трехсот семидесяти одних врат.

На миг Элви представилась вся огромность предстоящей Трехо задачи. Его ярко–зеленые глаза взглянули в пустоту, а бодрая уверенность на лице сменилась усталостью. Но секунду спустя он снова овладел собой.

— Мы отправим их в системы, где ожидается наиболее плотное движение. По возможности восстановим связь. А по готовности «Вихря» направим все мощности строительных платформ на создание зарядов с антиматерией. Что подводит нас к вашей задаче номер два. Думаю, все мы согласны, что план «око за око, и проверим, способны ли мы разумно договориться» сработал не лучшим образом. Нам надо готовиться к настоящей войне. Если вы найдете что–либо, что даст нам…

В кровь Элви выплеснулся адреналин. Сердце молотом ударило в ребра.

— Вы не спятили на хрен?

Илич с Келли обменялись понимающими взглядами. Кортасар фыркнул.

— Извиняюсь, — спохватилась Элви. — Или нет, постойте. Не извиняюсь. Вы не спятили на хрен? Вы что, не видели, что произошло?

Трехо склонил голову. Сквозь редкие волосы блестела кожа.

— Я понимаю, как тяжел для вас сейчас этот разговор, доктор. Но я человек военный, а факт в том, что идет война. Война началась в момент, когда пропал при переходе первый корабль.

— Оно убило…

— Я знаю, — резко перебил Трехо. Его тон заставил Элви вжаться в кресло. — И знаю почему. Потому что их подранили. А значит, их можно ранить, и, если они не найдут способа попросить мира, я намерен и впредь всеми силами причинять им ущерб. Скажу начистоту, мне это не нравится. Мы выступаем против чего–то, чего не понимаем, используя незнакомые орудия, на поле боя, которое очерчиваем для себя по ходу сражения. Глупая война, но это наша война. Если в ней возможно победить, я намерен победить. А вы мне поможете.

В голове всплыли сотни возражений, но все отвалились под взглядом его ярких зеленых глаз.

— Да, сэр, — сказала Элви.

— Хорошо. Прошу вас приступить к обсуждению дел с доктором Кортасаром и держать меня в курсе любых идей и успехов.

— Обещаю, — сказала Элви в один голос с доктором Кортасаром, который произнес: «Обещаем».

Трехо принял эти ответы так, словно не увидел разницы. Но, заговорив, обращался к Элви:

— Если вы не одобряете моих действий, есть простой способ меня остановить. Просто верните мне начальника.

— Постараюсь, — сказала Элви.

* * *

Перед тем как отбыть из здания государственного совета в научный директорат, Элви зашла к себе. Ей хотелось разогнать туман в голове, но он все не расходился. Каждая мысль, заплывающая в сознание, словно прокладывала дорогу в густом геле. Нога разболелась, и бессонница начинала давить, притягивая к кровати как раз теперь, когда у Элви появились обязанности. А может, она просто поняла, что время, которое ей дали на поправку, истекло, а она еще далеко не здорова.

Места здесь были прекрасные. Лучше самых роскошных курортов. Странные кожистые летуны, которых называли солнечниками, взлетали высоко над крышами, больше напоминая летучих мышей, нежели птиц. Мимо прожужжало нечто вроде стрекозы, с крыльями, похожими и совершенно отличными от ее земного подобия.

Масштаб не укладывался в голове. Такое множество миллиардов людей в таком множестве солнечных систем ни одному человеку не представить. Вероятно, потому Уинстон Дуарте и отказался быть человеком. Решил за себя и за дочь. Элви пожалела, что в университете изучала не математику. Математиков на Илос не посылали. А если бы не Илос, она не оказалась бы единственным подобием специалиста по черным тварям, оставляющим раны в самой реальности. И Лакония бы ее не завербовала. И ее бы здесь не было. Одна маленькая перемена в начале могла бы перевернуть всю ее жизнь.

Свернув в свой дворик, она увидела сидевшего в саду Фаиза.

Одна нога у него заканчивалась ярко–голубым стручком размером с сапог — в нем уже начинала отрастать недостающая ступня. Вторую он вытянул вдоль лавки. А рядом с ним развалился Джеймс Холден.

Словно почувствовав ее взгляд, Холден поднял голову и помахал рукой. Он стал старше и в то же время вовсе не изменился. Элви уставилась на скамью, всем весом навалившись на трость. Гель в бедре как будто раскалился. Страшно было подумать, что придется еще часами стоять и расхаживать по лабораториям Кортасара.

Пока она подходила, Холден с Фаизом успели перекинуться парой слов, после чего Холден решительно отошел. Когда Элви оказалась рядом с мужем, Джеймс уже скрылся за изгородью.

Фаиз подвинул здоровую ногу, уступил место. У него под глазами повисли темные мешки, но улыбка осталась такой же насмешливой и едкой, как в день их знакомства. И как в день их свадьбы. И как в день, когда они чуть не погибли в сбитой террористами посадочной капсуле.

— Я тут подумала, что вроде как неправильно я живу, — заявила Элви.

— Это чувство мне знакомо, — отозвался он. — Но, когда я вижу тебя, все вроде как налаживается. Пусть даже остальные обращаются со мной так, будто я в прошлой инкарнации убил жреца.

Она взяла его руку, переплела пальцы со своими. Будущее стало выглядеть чуть–чуть светлее.

— Очень интересный разговор у меня случился, — заметил Фаиз.

— Могу сказать то же самое о себе, — отозвалась она. — Но мой из секретных, поэтому начинай–ка ты первым.

— Ну, он до жути осторожно выбирает слова. Но, по-моему, наш старый друг Холден только что сообщил мне, что Кортасар замышляет убийство.

## Глава 27. Тереза

Все стало иначе. Она пыталась притворяться, что все идет как раньше. Что отец просто заболел, как болеют иногда обычные отцы. Она просыпалась утром и видела рядом Ондатру, она шла через сад и через здание — как всегда ходила. И все обращались с ней по–прежнему, кроме Илича, который знал правду.

Насколько она понимала, все были уверены, что отец с головой ушел в консультации с лучшими умами империи относительно произошедшего с «Тайфуном». Все в него верили. Ведь он и был Лаконией. Терезе казалось, что охранники, мимо которых она проходила, подтягиваются чуть сильнее, чем раньше. Что повара в столовой оставляют ей лучшие блюда. Не потому, что она это заслужила. А потому, что в ней видели что–то самое близкое к нему и старались принести свои дары и жертвы. Они были напуганы тем, что видели. Она тоже. Но у них оставалась утешительная сказка, в которой все хорошо, а у нее — нет.

Для нее самым близким был Илич, а он теперь проводил с ней куда меньше времени, чем раньше. Когда же приходил к ней, все уроки сводились к новым правилам. Никому не говорить о верховном консуле. Не выказывать страха. Не покидать территории.

Она пробовала смотреть любимые фильмы и новостные каналы, но они не удерживали внимания. Она пыталась читать любимые книги, но слова выскальзывали из памяти. Она бегала дистанцию до окружной стены на полной скорости и столько раз, сколько могла выдержать, вытесняя все чувства и мысли болью и изнеможением. Это было ближе всего к покою.

А днем и ранним вечером она сидела с отцом. Он позволял Келли мыть и одевать себя, так что к ее приходу всегда выглядел опрятным и аккуратным. Она садилась рядом за его стол и на его дисплее доказывала простенькие математические теоремы или гоняла схемы древних сражений. Иногда он гладил воздух рядом с ее головой, словно что–то там видел.

Она поймала себя на том, что вглядывается в него. Пялится во все глаза. Щеки его были шершавыми от угревых шрамов. Волосы немного поредели на висках. Кожа на подбородке с возрастом одрябла. И еще кое–что было. Перламутровое сияние, то светившееся сквозь кожу, то почти исчезавшее. Темнота в глазах, похожая на грозовую тучу.

Чем больше она всматривалась, тем меньше он походил на ее отца — на великого человека, который шагами бога мерил вселенную и ее жизнь, — и тем больше казался… кем-то иным. Хуже всего бывало, когда он выглядел грустным. Или испуганным. На ее плач он никак не отзывался.

Илич делал все, что мог.

— Прости, что стал не так доступен, с тех пор как… ну, с тех пор.

Они сидели у фонтана, где он объяснял ей закон Архимеда. Что лодочка тяжелее воды может плавать, если она пустая внутри. Тереза смотрела на бурлящую воду и думала, что теперь и она, наверное, могла бы плавать.

— Ничего, — сказала она. — Я понимаю.

Кожа у него стала пепельной. Глаза слезились от усталости и напряжения. А улыбка была прежней. Раньше Тереза видела в этой улыбке знак, что полковник ее не боится. Теперь она просто казалась заученной.

— От этого не легче, — сказал он, — но некоторые твои нынешние чувства обычны. Рано или поздно их испытывает каждый, убеждаясь, что его родители — всего лишь люди. Что эти мифические фигуры тоже преодолевают трудности и действуют наугад. Делают, что могут, не зная наверняка, что надо делать.

В груди у Терезы стало горячо — первое тепло, которое она ощутила за эти дни.

— Мой отец — правитель человечества, — сказала она.

Илич хмыкнул. Раньше он так не хмыкал или она только сейчас заметила?

— Да, это кое–что меняет. Но мне хотелось, чтобы ты не чувствовала себя одинокой.

«А тебе не приходило в голову не делать меня одинокой? — промолчала она. — Или достаточно просто не чувствовать?»

— Я понимаю, что носить такую тайну тяжело, — продолжал он. — Мы пошли на это только потому, что твой отец и ты так важны.

— Понимаю, — сказала она, воображая, как топит его в фонтане. — Я справлюсь.

В эту ночь она не спала. Гнев нахлынул так неожиданно, словно она заразилась от Эльзы Син. Стоило опустить голову на подушку, закрыть глаза, и она принималась орать на Илича. Или на Кортасара. Или на Джеймса Холдена. На отца. На Мьюриэль. На бога. Стоило самую малость забыться, как она приходила в себя со стиснутыми до боли зубами. «Серьезно? Я таких сердитых, как ты, не видал, Кроха», — сказал в памяти Тимоти. Сейчас она чувствовала, что он прав.

После полуночи Тереза сдалась. Ондатра дважды стукнула хвостом по полу.

— Какого черта ты так радуешься? — огрызнулась на нее Тереза.

Ондатра бросила вилять хвостом, озабоченно подняла седые собачьи брови. Тереза включила какой–то из государственных каналов и понаблюдала, как профессиональные уста Лаконии издают успокоительные звуки. «Ремонт релейных станций при вратах уже идет, так что восстановление связи — вопрос недель. Вскоре после этого возобновится нормальное движение между мирами. До тех пор определять, какие корабли наиболее важны для жизни империи, и одобрять их переход в каждом отдельном случае будет верховный консул. Трагедия в пространстве колец, унесшая столько жизней верных Лаконии граждан, по мнению научного директората, не должна повториться». Ложь, полуправда, натяжки и откровенные выдумки.

Гнев боролся в ее душе с горем, а за ними, вырастая выше неба, стояло чувство, что ее подло предали, хотя она не знала, кого обвинить в предательстве.

Ондатра озабоченно фыркнула. Тереза оскалила зубы в улыбке.

— Мне не разрешают говорить правду. Мне не разрешают ничего чувствовать. Мне не разрешают покидать территорию, — обратилась она к собаке. — Ничего мне нельзя. А знаешь почему? Потому что я такая важная особа.

Поднявшись с кровати, она тихо подошла к окну, открыла. Ондатра боязливо отвернулась.

— Ну, — спросила Тереза, — ты идешь или нет?

* * *

Она впервые выбиралась за территорию ночью. В темноте все казалось больше. Рои крошечных букашек ползали по земле, загораясь мерцающими полосами там, где она проходила, как будто от ее ступней разбегалась сухая рябь. В голых ветвях шуршал холодный ветер. Вдали кто-то кричал певучим голосом флейты. Ему отозвались два других голоса, дальше отсюда. Ветер нес запахи острого перца и ванили. Илич однажды объяснял ей, что химия Лаконии настолько отличается от той, в какой эволюционировали люди, что органы обоняния, не в силах в ней разобраться, изобретают запахи, которых на самом деле нет. Однако Тереза здесь выросла, и ей они казались самыми обыкновенными.

Ондатра рысила рядом, то и дело заглядывая ей в лицо, словно хотела спросить: «Ты уверена?» Дорогу к горе Тереза знала' как собственную ладонь. Сбиться с тропы она не боялась.

Воображаемый Илич яростно отчитывал ее. Он говорил, что для каждого правила есть веская причина. Что это ради ее безопасности. Что нельзя же просто взять и делать что вздумается когда вздумается. Что она нарушила его правила. Отчасти ради того все и было затеяно. Что он мог сделать? Запереть ее в комнате? Когда отец очнется, Иличу придется отчитываться за все, сделанное без него. Отец наверняка знал, что она уходит за ограду. Раз он ее не останавливал, Илич тоже не смеет. Он только задает правила, а навязать их не в его силах. Закон без последствий за нарушение — не закон. Пустое место.

О том, что она уже близко, первыми предупредили шорохи в кустах и выпученные глазки ремонтных дронов, виновато поглядывающих на девочку. Они, как всегда, выдавали три щелчка по нисходящей гамме — явный вопрос, но у нее не было ни ответа, ни времени на него. Ондатра обычно облаивала их, приглашая поиграть, но сегодня смотрела только на Терезу.

Дроны проводили их до каньона. Здесь было темнее, и тропа различалась с трудом, но Тереза все равно продвигалась вперед. Только теперь, когда она зашла так далеко, ее стали одолевать сомнения. Что, если она ошибется пещерой и разбудит какое–нибудь местное животное? А если Тимоти нет дома? Высоко над ней переливалась огнями орбитальная строительная платформа. Если взглянуть на нее краем глаза, вроде бы можно различить «Вихрь» — третий корабль класса «Магнетар». Нет, теперь уже не третий, а второй. Снова прозвучал голос флейты — в этот раз ближе. Тереза пожалела, что не захватила фонарь. Не думала, что звезды дают так мало света.

Она высмотрела самую глубокую тень, в которой угадывался скальный выступ. И нырнула под него, вытянув руки перед собой. Всего через несколько шагов она увидела свечение пещеры. Пещера была ярче ночи снаружи. И теплее. Провожавшие ее ремонтные дроны тоже вошли, или это были другие, здешние. Она их не различала.

Сердце забилось быстрее. Она уже не сомневалась, что, свернув за последний поворот, не увидит ни Тимоти, ни его лагеря.

— Тимоти? — дрожащим голосом позвала она. — Ты здесь?

Справа металлически щелкнуло, и из тени показался Тимоти с пистолетом в руках. Он покачал головой.

— Ты бы поосторожнее, Кроха. Глаза у меня уже не те, что прежде.

Он скроил такую рожу и оружие держал так небрежно, что Тереза не могла не засмеяться. А когда начала, ей было уже не остановиться. Смех как будто жил своей жизнью, выплескивался из нее волнами неукротимого, веселого мятежа. Озадаченное лицо Тимоти рассмешило ее еще сильнее. Тереза взвыла и опрокинулась на спину, держась за бока, и только спустя какое–то время заметила, что уже не смеется, а плачет.

Тимоти смотрел на нее так, словно она собралась рожать, а он совсем не разбирался в медицине. Сознавая, что надо бы чем–то помочь, ио понятия не имея, что делать. Кончилось тем, что Ондатра подошла и прижалась к ней тяжелой мохнатой мордой. После яростного всплеска эмоций Тереза обессилела и почесывала собаку за ухом, пока дроны тихим хором выщелкивали запросы: видели неполадку и не знали, как ее исправить.

— Ну–ну, — помолчав еще немного, заговорил Тимоти. — Неудачная ночь. Понял. Пошли–ка обратно. Не знаю, что можно сделать, но мне хочется присесть, так что пошли обратно.

Ноги у нее отяжелели, зато на сердце полегчало. Как будто она только за тем и шла сюда, чтобы сорваться у кого–то на глазах и, хотя ничего бы не изменилось, сразу почувствовать себя лучше.

Великан Тимоти сел на свою койку и кулаками потер глаза. Тереза опустилась напротив на металлический ящик, сложила руки на коленях.

— Ну вот, — сказал Тимоти. — Я этого на самом деле не умею. Но, по–моему, сейчас тебе неплохо бы рассказать, что тебя растревожило, а?

— Так много всего случилось.

— Да?..

И она рассказала ему. Все. Об отцовском плане сыграть в «око за око» с теми, кто скрывается во вратах, о гибели «Тайфуна», о заговоре, чтобы скрыть болезнь отца, и о том, каким он стал пустым и жутким. Рассказ с каждым словом давался легче. Тимоти почти не отвечал, лишь время от времени задавал вопросы по ходу дела. Он просто дарил ей внимание и ничего не просил в ответ.

Наконец слова у нее иссякли. Грусть осталась в груди и по–прежнему причиняла боль, скребла и давила, но переносить ее почему–то стало легче. Тимоти провел себе ладонью по голове. Послышался сухой шорох, как от летящей в окно пыли. Ондатра, лежавшая ближе к устью пещеры, радостно гавкнула.

— Да, паршиво все это, — сказал Тимоти. — Так иногда бывает.

— А потом проходит, да?

— Иногда. Иногда приходится глотать бутерброды с дерьмом один за другим, — пожал плечами Тимоти. — И что тут будешь делать? Во всем городе только одна игра.

— Я просто хотела…

Тимоти вскинул руку, останавливая ее. Ондатра снова залаяла, как при виде друга. И сквозь ее лай пробились голоса. Тимоти подхватил пистолет, прищурился в сторону входа.

— Это ничего, — сказала Тереза. — Это, наверное, за мной.

Тимоти кивнул, но вряд ли ее услышал.

— За тобой?

— У меня установлен трекер. Ты не поверишь, они вживили мне трекер!

Он округлил глаза — всего на секунду.

— Ах, Кроха. Вот этого я не предусмотрел. — Что–то она увидела в его лице: грусть, или усмешку, или то и другое разом. Или отчужденность. — Ты бы легла на пол. Прижмись, как можешь. И заткни уши, ладно?

— Кто здесь? — резко и жестко прозвучало от входа.

— Нет, это ничего. Они не будут на тебя сердиться, — сказала Тереза, и одновременно из полумрака выступил полковник Илич с винтовкой в руке. За ним шли трое охранников здания государственного совета.

Стало тихо. Тереза вдруг ощутила в груди ужас, предчувствие страшной несправедливости. Она совершила ошибку, которой уже не исправить.

— Ты! — рявкнул Илич. — Брось оружие. Отойди от девочки.

— Закрой глаза, Кроха. Не надо тебе на это смотреть.

— Перестаньте, — сказала Тереза. — Он мой друг.

Грохот пистолета Тимоти прозвучал громче всего, что она слышала на своем веку. Ее как будто ударило со всех сторон сразу. Сам звук был насилием. Тереза упала на колени, зажав ладонями уши. В пещере раскатились выстрелы. Илич со страхом в глазах бросился к ней, повалил, закрыл своим телом.

Тимоти ревел как зверь — низким гневным рыком. Протолкнувшись мимо нее, мимо Илича, он налетел на охранников, словно рассчитывал смести их своим весом. От внезапности атаки первый из них как будто забыл, что в руках у него оружие. Он попытался схватить Тимоти, но тот, взяв запястье охранника, как свою вещь, повернул его до щелчка. Илич плотнее прижал Терезу к земле, и ей пришлось отбиваться, чтобы видеть происходящее. Еще один выстрел. Кто–то закричал — не Тимоти. Тереза извернулась под коленом Илича, ища в полумраке Тимоти. Ей удалось приподнять голову и найти его взглядом в тот миг, когда на бедре у него расцвела рана. Пещеру за ним забрызгало красным, он упал. Тимоти лежал в быстро расплывающейся луже собственной крови и подергивался. Он оскалился от боли и ярости, развернул пистолет в сторону Илича. Тереза выкрикнула: «Нет!» Она ощутила, как крик рвет глотку, но не услышала его.

Кто–то выстрелил, дважды. Первая пуля снесла Тимоти верхушку головы. Вторая пробила большую дыру в его груди. Тимоти обмяк и замер без движения. Тишина звенела как колокол.

— Что вы наделали? — сказала Тереза. Она не знала, к кому обращается.

Илич поднял ее. Схватив за ворот рубашки, протолкнул ее мимо тела Тимоти.

— Отступаем, — приказал он. — Отходим к машине! Девочка у нас.

Тереза рвалась обратно в пещеру. Тимоти ранен! Ему нужна помощь! Илич поволок ее дальше.

— Стивенсу сильно попало, — сказал один охранник.

— Несите на руках. Здесь задерживаться нельзя. Неизвестно, был ли объект один. Девочку нужно вывести.

— Он мой друг, — сказала Тереза, но Илич не услышал ее или не захотел услышать.

Ночь стала холодной. Тереза видела пар своего дыхания в свете фар. Илич толкнул ее на заднее сиденье и втиснулся следом. В кузов закинули раненого. Тот застонал, когда машина рванулась вперед. Илич навалился на Терезу, что–то быстро и тихо забормотал. Со слухом у нее был непорядок, и только сдвинувшись так, чтобы видеть его губы, она поняла, что он без конца повторяет грязное ругательство. На шее у него была темная густая кровь.

— Сэр, — позвал водитель, — вы в порядке? Он в вас попал.

— Что? — спросил Илич и обратился к ней: — Тереза, ты цела? Скажи мне, что ты цела.

Грузовик тряхнуло на ухабе, и шок свалился с нее. Она ясно поняла, что произошло. Сжала кулаки и завизжала.

* * *

В лазарете было тихо. Ее трясло. Кортасар, Трехо и Келли собрались рядом, тихо и спешно переговаривались за дверью. Илича загрузили в автодок рядом с Терезой, его плечо и шея скрылись под толстой повязкой. Терезу это волновало меньше, чем она ожидала. Автодок вливал ей в кровь что–то прохладное. Наверное, опять успокоительное. От него в голове был туман, но спать она не собиралась. Она сильно подозревала, что никогда больше не будет спать.

В открывшуюся дверь шагнул Трехо. На нем была серая фланелевая пижама, обтягивавшая живот. Он выглядел не тайным правителем человечества, а разбуженным среди ночи дядюшкой. Подтянув стул к ее кровати, он сел и вздохнул.

— Тереза, — строго начал он, — ты должна рассказать мне все, что знаешь о человеке из пещеры. Что он тебе говорил, что ты ему. Все.

— Он был моим другом, — сказала Тереза.

— Не был. Встроенные в тело Илича и охраны камеры вели съемку. Распознавание лица соответствует… пятнам крови. Мы знаем, кто он, и после укрепления периметра и отправки команды чистильщиков в треклятую пещеру будем лучше представлять, чем он там занимался. Но я должен услышать от тебя все. Сейчас же.

— Его звали Тимоти. Он был мне лучшим другом.

Трехо стиснул челюсти.

— Его звали Амос Бартон. Он был террорист и убийца, а еще — механик с корабля Джеймса Холдена и, по–видимому, не первый месяц распивал чаи с дочерью верховного консула. Все, что ты ему говорила, могло стать известным подполью. Так что начни сначала и не торопись, ничего не упускай и расскажи мне, какую кучу ты нам навалила.

## Глава 28. Наоми

Больше всего ее удивило, как быстро все уладилось. Почти не понадобилось убеждать. Наоми ожидала согласия от Эммы и Чавы, потому что они знали ее лично. За ними лежало общее прошлое. И, может быть, их контакты могли пойти на связь с ней, раз уж за нее подали голоса надежные члены подполья. Но дальше она предполагала трудности — возможно, непреодолимые — с убеждением сети Сабы открыться ей. Всему подполью грозила гибель, если не худшее. Она на их месте была бы очень недоверчива.

Она забыла, что она Наоми Нагата и что страх толкает людей на поиски вождя. У Эммы в подполье нашлось пять контактов. Трое на кораблях в разных системах, но один был техником на оберонской перевалочной базе у планеты, и еще один — механиком на корабле Союза перевозчиков, в данный момент находившемся в той же системе. Люди Чавы располагались ближе. Доктор в одной из крупнейших больниц планеты. Налоговый агент и экономист на контракте с Лаконией. Управляющий модным борделем в административном центре. Муж эксперта по мерам безопасности, нанявшейся устанавливать системы распознавания биометрий для Лаконии. Некоторые из них были одиночными узелками сети, но у других в ячейке имелось четыре или пять связей, а те, в свою очередь, тоже кое–кого знали, и так далее, пока не стало казаться, что у подполья сторонников не меньше, чем у губернатора.

Это была иллюзия, но иллюзия мощная.

— Штука в том, что поганцы обрушились, как лавина, а? — говорил сидевший напротив нее мужчина. Как инженер связи он работал на независимые кооперативы, собиравшие сеть направленных лучей — трансляторы и релейные станции — в не исследованных еще глубинах системы Оберон. Назвался он Боуном, но Наоми почти не сомневалась, что это имя он сам себе выбрал. — Непреодолимая сила — Лакония. Неудержимая. Ну да, так и есть. Но из реки можно выцедить дерьмо, и не меняя ее течения.

— Не знаю… — проронила Наоми.

Если он и услышал, то не подал виду. На некоторых от нервов нападает красноречие.

— Они — одна система, и не такая уж многолюдная. Им ничего не остается, как полагаться на нас, местных ублюдков. А Лакония… — Он захихикал. — Лакония еще не обзавелась веселенькими коррупционными традициями. Они такого не ждут и не знают, что делать, когда столкнутся. Разве что давать «показательный урок», который еще больше взбесит близких.

— Дай им время, — сказала Наоми, — научатся. Если мы позволим.

Боун усмехнулся. Его верхний левый клык был расписан под камень. Мода не знает угомона. Если возраст чем и радовал Наоми, так тем, что избавлял хоть от этих забот. Она улыбнулась в ответ.

Общественный парк служил еще одним признаком богатства и процветания Оберона. Дизайнеры лунной базы предусмотрели на ней общие помещения и открытые пространства. Купол располагался под поверхностью спутника, но световые панели создавали эффект вольного простора — как на Титане. Дети скакали, пользуясь пониженной гравитацией, перепрыгивали с перекладины на перекладину лазалки, поднимавшейся чуть ли не на полвысоты «Роси». При полной силе тяжести случайное падение с такой было бы смертельным. Здесь они рисковали разве что набить синяки.

Тонкий фонтанчик рядом наполнял воздух белым шумом: крошечные капельки, слетая с потолка, постукивали по наклонной пластине и медленно стекали в бассейн с рыбками. Красиво. Наоми чувствовала себя здесь чужой.

— Релейные станции, — повторила она, возвращаясь к насущной теме.

— Да–да–да, — заспешил Боун. — Все идет по вашему плану. Сеть бутылок уже задействована. Тут что приятно? Дешево. Пропихнуть кое–что сквозь замочную скважину сумеет любой корабль Союза, расположенный вблизи врат. — Боун изящным движением танцора изобразил, будто проталкивает что–то в щель, и прищелкнул пальцами. — Вы оглянуться не успеете, как будем обмениваться свежими сплетнями.

— В первую очередь Сол и Бара Гаон.

— Туда бутылки уже отправлены. Они в курсе, что мы есть и чем занимаемся. Известие будет распространяться.

— А Лакония?

Боун пожал плечами.

— Надо думать, устанавливают новые трансляторы, но мы такого еще не получили, хотя деньги у Оберона есть. Так что…

Значит, они должны быть первыми в очереди. Может, другие ячейки подполья и протолкнулись вперед. Связь через бутылки медлительна в сравнении с привычными всем световыми скоростями передачи, зато ее трудно нарушить. Трансляторы у врат представляли собой неподвижные или почти неподвижные цели. Их легко определить и легко уничтожить. Их безопасность и устойчивость все эти годы обеспечивал надзор Медины в медленной зоне, обеспечивая уверенность, что любая атака на них будет распознана и отслежена до источника. Как только в медленной зоне не осталось глаз, невозможное резко превратилось в осуществимое.

— А наша местная сеть? — спросила Наоми. — Защищена от взлома?

— Взломать можно все, — ответил Боун. — Но мы их заставим потрудиться, да и разбирать ее пришлось бы по частям, так что мы успеем закрыться, прежде чем разоблачат всех.

Ответ прозвучал правильно. Скажи он, что им ничего не грозит, Наоми доверяла бы ему меньше.

— Бьен алле, — сказала она, вставая.

Боун повторил ее движение, протянул руку с нервозностью, которая наводила на мысль о поклонении кумиру. Наоми пожала ему руку. Что бы ни принесло будущее, Боун всегда будет вспоминать, как пожимал руку Наоми Нагате. Ей не нравилось носить эту маску, которую все норовили на нее напялить, но такую цену приходилось платить, чтобы все делалось как надо.

— Я буду на связи, — сказала она, и они разошлись по разным маршрутам.

Коридоры базы были широки, но низковаты для человека ее роста. На стенах и на полу поблескивала одинаковая белая плитка. Здесь могли пройти в ряд тридцать человек. Наоми сунула руки в карманы, опустила глаза, намекая встречным, что на нее не стоит обращать внимание. На ходу ей лучше думалось.

Ее проблемой — но и проблемой врага — был масштаб. Тысячелетиями человеческая история разыгрывалась на одной планете. Краткие века — в межпланетных просторах. Но все это закончилось еще до рождения Наоми. В ее мире у Сатурна и Юпитера всегда были станции, между жилыми районами Пояса сновали прыгуны. Едва ли не каждое кольцо вело в такую же большую и сложную систему, но без человечества в ней. Без истории. Без инфраструктуры, на которую привыкли полагаться люди.

Все это не выглядело таким большим, пока у колеса была станция–ступица, хаб. Теперь же каждый имел возможность попасть куда угодно, и некому было ни координировать, ни фиксировать переходы. Наоми все больше убеждалась, что неразумно отстраивать прежнее в пределах медленной зоны. Погибшие в ней Медина, «Тайфун», флот кораблей Союза доказывали, что это пространство по своей природе неблагосклонно к человеку. Оставить там базу с людьми — значило бы подвергать опасности каждого, кто будет на ней работать. Автоматическая означала бы веру в надежность компьютеров — веру, которую история не подтвердила. Удерживать и защищать тринадцать сотен врат с обращенной к звездам стороны — совсем не то, что удерживать одну мощную позицию в центре. Только для наблюдения за вратами потребовался бы флот, какого человечество еще не строило, и это не принимая в расчет огромность солнечных систем за кольцами.

Стратегия Дуарте допускала местные автономии при условии, что они повиновались законам Дуарте. Тогда это выглядело великодушием. Сейчас — больше напоминало вынужденную необходимость.

А под всем этим грозно просвечивали страшные слова: «Два кольца потеряны».

Наверняка были моменты, когда они еще могли отказаться. Когда она с Джимом и еще горсткой людей могли, оценив кольца–врата и огромность маячившей за ними вселенной, распознать опасность и удалиться на цыпочках. Все признаки были налицо. Цивилизация, создавшая столь гигантскую, немыслимую мощь, разметана, как костяшки на доске. С чего они взяли, что им ничего не грозит? Что дело стоит риска?

Она добиралась к кварталу Чавы трубой, как местная. На платформе ждали разные люди. Напившиеся чаю, блестящие глазами работники третьей смены по пути на службу. Усталые после второй смены люди, только собиравшиеся по домам или в столовые. Кучка юнцов, одетых по нездешней моде, дожигающих полночные светильники после первой смены. Наоми, тихо держась в стороне, оценила красоту сцены. И ее невинность. Около сотни людей, ожидающих вагона трубы на спутнике планеты, кружившей вокруг неродного для них солнца, — и вот они толкаются, чтобы первыми прорваться в двери и занять лучшие места. Пожалуй, ничего более человеческого и не придумаешь.

Парень в коричневой футболке нахмурился, поймав ее пристальный взгляд, — заподозрил насмешку. Наоми извинилась кивком и отвернулась.

* * *

Ей хорошо жилось в гостях у Чавы. Приятно было просыпаться в настоящей кровати, мыться водой, не перефильтрованной дважды за один душ, есть пищу, имеющую больше одного вкуса. Долгие месяцы в контейнере постепенно превращались для нее в духовное странствие, путешествие, из которого возвращаешься другим человеком. Здесь этого чувства не было.

Графики у них разошлись, так что теперь Наоми просыпалась, когда Чава давно уже легла в постель. Наоми старалась не шуметь, но работать приходилось. На Обероне существовало разветвленное подполье, но, пока она не решила, что пора скидывать губернатора и приставленных к нему комиссаров, возможности Наоми были ограничены. Подводить мины. Создавать все новые прорехи в системе безопасности. Собирать все новые сведения о противнике. А вот об общей стратегии Лаконии узнавать было нечего. Лаконцы оказались в такой же изоляции, как и Наоми.

И вот, всего через несколько дней после отправки, начали возвращаться бутылки. Они объявлялись по одной, вливая в систему ручейки информации. Отчеты, запросы, сообщения, зашифрованные новейшими, самыми свежими кодами. Бара Гаон был отрезан, но рудники действовали в автономном режиме. Новый Альбион воспользовался случаем для диверсии на лаконской трансляционной станции, и теперь там вели охоту местные силы безопасности. Корабли Союза перевозчиков начали переходить в системы, в которых местному населению грозила гибель, — такие как Табальта и Надежда. Наоми казалось, что после долгой слепоты к ней постепенно возвращается зрение.

Сообщение из Сол было отправлено с Каллисто, тайно переслано на церерское «облако», а там перепаковано в бутылку для корабля Союза вблизи врат Сол. И отправлено к ней.

Бобби на экране выглядела усталой и угрюмой. Кожа потускнела, мощные мышцы шеи стали похожи на сухие жгуты. Из–за артефакта дешифровки тот угол картинки, где располагалось ее плечо, застыл, а все остальное сохраняло свободу передвижения.

— Привет там, — сказала в камеру Бобби, и Наоми на минуту с головой ушла в одиночество, о котором до сих пор не подозревала. Память последних объятий перед отлетом из Сол была живее и реальнее, чем последние воспоминания о Джиме. — У меня тут кое–что есть. По-моему, шанс. Алекс просил согласовать с тобой.

Наоми выслушала изложение ситуации. «Предштормовой» заперт в Сол, сначала катастрофой в медленной зоне, а теперь присутствием «Бури». Антиматерия.

Она почувствовала, что скатывается в прежний аналитический настрой, составлявший всю ее жизнь в контейнере. Едва выбралась — несколько недель на «Каме» и еще здесь, у Чавы, — а залезать обратно уже было холодно и тесно. В мозгу отщелкивались последствия плана Бобби: обнаружение «Предштормового», выпадение обломков на юпитерианские базы, символический и практический эффект утраты империей Дуарте второго корабля «Магнетар»… а за всем этим плакала безмолвная часть ее души.

В тот день, когда она скрылась в контейнере, отдалась жизни горошины под наперстком, «Росинант» остался за спиной. Тогда это представлялось облегчением. Как если бы душа ее была открытой раной, а контейнер — повязкой. Всегда ей, чтобы выжить, приходилось отступать, сжиматься в комок. И всякий раз она возвращалась исцеленной. Бывало, со шрамами. Но здоровой.

И вот всего несколько взаимодействий с людьми показали ей, что из контейнера вышла совсем не та Наоми, что в него сбежала. Проведенное там время принесло ей ровно столько покоя, на сколько она могла надеяться.

Роль Сабы она взяла на себя по необходимости — но и потому, что оказалась к этому готова. И только потом начала понимать, что такое лидерство. Какую цену приходится платить вождям.

Зашумела вода, открылась и закрылась дверь спальни Чавы. Та проснулась и принимала утренний душ. Скоро придет время Наоми отправляться в постель. А пока можно ответить Бобби, не обижая хозяйку невежливостью. Забавно, для нее это все еще было важно.

Она направила на себя камеру ручного терминала, установила фильтр, отрезающий фон. Если сигнал перехватят, в нем не найдут выдающих Чаву артефактов. На картинке Наоми плавала в пустоте. Она начала запись.

— Привет, Бобби. Твой план… на вид основательный. Я помню, что в последнем разговоре доказывала иное, но с тех пор ситуация переменилась. Я и сейчас считаю, что для мирного эндшпиля необходимо действовать политическими средствами. Но если при этом над головой системы Сол не будет висеть «Магнетар», с политикой станет полегче. Будь это просто корабль, у меня, наверное, нашлись бы оговорки, но ты права: Дуарте сделал из «Бури» символ. Нечасто представляется шанс прикончить легенду, сочиненную о себе врагом. Доброй охоты. Я тебя люблю.

Она закрыла запись, ввела местный код шифрования и поставила на очередь для отсылки Боуну и его сети. Может быть, сообщение будет ждать до отправки в бутылке не один день. Наоми забарабанила пальцами по столу — ей хотелось отозвать запись. Еще оставалось время ее задержать. Оно скоро истечет.

— Привет, — окликнула ее вышедшая из спальни Чава. Она уже оделась на работу. Строгий профессиональный костюм, аккуратная прическа. — Чем занимаешься в это прекрасное утро?

— Сомневаюсь в себе, — ответила ей Наоми. — И у меня, по–моему, вечер. Но кофе тебе сварила.

— Ты добра и заботлива, — сказала Чава, наливая себе чашку. Струйка кофе распылялась, как капли фонтанчика. — Однако тебе грозят проблемы с анализом трафика.

— Ты имеешь в виду, что в систему Оберон и из нее плывут все больше и больше бутылок? — спросила Наоми. — Что есть, то есть. Это намек? Я знаю, что ты не искала соседку по квартире.

— Живи, пока не окажется умнее переехать. А вот потом не знаю. — Улыбка Чавы погасла. — Что стряслось?

Наоми хихикнула.

— В смысле, если не считать, что я только что послала двоих самых дорогих мне людей на смерть? — Она утерла глаза. — Черт…

Чава отставила чашку. Взяла руки Наоми в свои. Прикосновение ее пальцев стало последней соломинкой, и Наоми вцепилась в них, как в спасательную веревку.

— Я всю жизнь старалась не лезть вперед, — призналась Наоми. — Старалась избегать определенных решений. И вот все равно влипла.

Они посидели в молчании. А когда Чава заговорила, голос ее звучал легко. Почти как ни в чем не бывало.

— Когда я проходила практику… давно. Мне труднее всего давалась ручная стыковка. На каждом проверочном рейсе, сколько ни практиковалась, стоило мне взять управление на себя, подчинить себе систему, которую предстояло контролировать… В голове оставалось одно: «Только бы не напортачить, только бы не…» И, конечно, я каждый раз все портила. Стоило сосредоточиться на том, чего боялась, в это самое я каждый раз и влетала.

— Это ты меня так утешаешь?

— Нет, — ответила Чава. — Старовата ты, чтобы тебя утешать. Я пытаюсь объяснить, что ты не одна такая. Больше ничем помочь не могу.

В груди у Наоми что–то сдвинулось. Огромное чувство вырвалось на волю. Она готова была услышать собственные рыдания, но обошлось одним вздохом из самой глубины души. Мечты никуда не делись, она никогда от них не отказывалась. Она придумает, как свести свою семью вместе. Они все выберутся из мясорубки истории. Так или иначе, все будет хорошо.

Возможность была. Не так уж давно. Ей стоило только объявиться, принять приглашение Дуарте и отказаться от борьбы. Она не помнила, в какой момент выбрала другую дорогу, но теперь видела ее перед собой. И некого винить, кроме самой себя. Она собрала в горсть мечту просыпаться рядом с Джимом. Пить с ним кофе. Слышать, как перешучиваются Алекс с Амосом и как тихо гудит за их голосами «Росинант». И отпустила мечту.

Крепче сжала руку Чавы — и ее тоже выпустила.

## Глава 29. Элви

Элви сидела сзади. Вел машину молодой человек с короткими, туго закрученными кудряшками. Элви был виден в основном его затылок. Здание государственного совета уходило назад, а впереди простирался город. Она еще помнила, как рассматривала его в первый раз, когда ее сопровождали солдаты, любезные, как консьержи роскошного отеля, только при оружии. Удивлялась широким улицам и обилию зелени вокруг. Высокие красивые дома с окнами–соляриями, с садами на крышах вырастали перед ней, словно воскрес и принялся строить небоскребы Фрэнк Ллойд Райт. Здесь все было огромным напоказ. Она помнила, как это ошеломило ее тогда.

А теперь все представлялось на удивление хрупким. В столице проживали миллионы людей, но мало кто из них провел здесь больше десятилетия. Для проезда ее машины перекрыли движение, и Элви видела, как обычные люди — гражданские, горожане и военные статусом ниже нее — вытягивали шеи, соображая, кто она такая и причитаются ли ей их восторги. Здесь не было ни памятников, ни афиш, ни старых кварталов. Ее от всего этого воротило.

— Хотите воды, мэм? — предложил водитель.

— Нет, — отказалась Элви, — спасибо.

Он кивнул, не оборачиваясь. Элви откинулась на бархатистую спинку сиденья и попробовала вытянуть ноги. Все равно ныли.

Лаборатория была внушительной. Теоретически она принадлежала к Лаконскому университету, но порядки в ней царили как в армейском лагере. Часовые у ворот пропустили их без проверки, и машина принялась вилять между кампусами, направляясь к боксам. Элви играла своей тростью. За последним поворотом показался ожидавший ее человек. Она с облегчением перевела дух, увидев, что ее встречает не Паоло Кортасар. Этот вздох кое о чем говорил.

— Доктор Очида, — поздоровалась Элви, выбравшись из машины.

— Доктор Окойе. Рад, что вы вернулись. Наслышан о вашей экспедиции. Должен сказать, меня в такую из славной безопасной лаборатории не заманишь.

— Ну, мы собрали интересные данные, — ответила она, направляясь с ним по дорожке к боксу. Этот темный, лишенный окон куб был защищен от атаки даже в сердце империи, где атака представлялась невероятной. Говорят, что бог не играет в кости, но, если бы играл, они выглядели бы как этот бокс. Огромный, гладкий и непроницаемый.

— Я слышал, вас вызывали в святая святых, — продолжал Очида. — Паоло мало кого допускает к проекту борьбы со старением.

— Я об этом не просила.

— Верховный консул есть верховный консул, — сказал Очида, подводя ее к охране. Элви предъявила свое удостоверение и прошла скан–идентификацию. Процедура состояла в одном прикосновении к запястью, но все равно воспринималась как вторжение.

— Богатые и властные никогда не отличались терпением, — сказала она.

Охрана посторонилась, пропустив их. Дверь открылась с легким хлопком, вместе с ними в проем ворвался ветер. Там, согласно очередному протоколу безопасности, их обдули воздухом, просканировали каждый миллиметр тела, и только потом открылась внутренняя дверь. В боксе было, пожалуй, спокойнее. В таких лабораториях, при полудюжине университетов и научно–исследовательских институтов, Элви работала десятки лет. Правила безопасности висели на стенах — на ярком фоне, на шести языках. Пахло феноловым мылом и очистителями воздуха.

— Ну вот, — улыбнулся Очида. — Я вас провожу.

«Не вздумай успокаиваться, — сказала себе Элви. — Ты не дома. Здесь опасно».

* * *

— Очень интересный разговор у меня случился, — заметил Фаиз.

— Могу сказать то же самое о себе, — отозвалась она. — Но мой из секретных, поэтому начинай–ка ты первым.

— Ну, он до жути осторожно выбирает слова. Но, по-моему, наш старый друг Холден только что сообщил мне, что Кортасар замышляет убийство.

Так неуместно прозвучали его слова в этом тихом саду, что Элви рассмеялась. К тому же ошеломление часто отзывается смехом.

— Сомневаюсь, что я сейчас сумела бы ему помешать, — проговорила она и добавила: — Что, так и сказал?

Фаиз пожал плечами.

— Нет, что ты. Он очень старательно и определенно этого не говорил. Мы довольно мило побеседовали о важности преподавания детям идеи негативного пространства как инструмента политического анализа. Потом обсудили всех руководителей научных проектов, кроме Кортасара, при этом он очень многозначительно смотрел мне в глаза. А потом совершил любопытный экскурс в историю Земли, в частности коснулся Ричарда Третьего…

— Темная фигура.

— Не такая уж темная. Шекспир написал о нем пьесу.

— Как называется?

— «Ричард Третий», — сказал Фаиз. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Она опустила голову ему на плечо. Плечо было теплее обычного, что неудивительно при субфебрильной лихорадке в процессе регенерации конечности.

— Я никогда не увлекалась театром, и день у меня выдался длинным. Ты на что–то намекаешь?

— Ричард был мерзавцем и поубивал много народу, но в частности — пару детишек. Наследников трона вроде бы.

— Ты тоже не увлекался театром.

— Не увлекался.

Высоко над ними двигались под звездами тонкие полотнища облаков: затмевали одни, открывали другие. Ей хотелось закрыть глаза и заснуть, а проснуться уже в их паршивой квартирке на Церере, когда еще никто не слышал о Лаконии, Дуарте и прочем. Пусть бы все заработанные ею деньги, положение, открытия растаяли, как сон, она бы ничуть не пожалела, лишь бы с ними растаяло и все остальное.

— Итак: негативное пространство, все, кроме Кортасара, и король, убивавший детей.

— Ну, строго говоря, он был принцем, проложившим дорогу к власти убийством детей. Как мне помнится.

— Блеск, — сказала она.

— И не Кортасар ли работал на «Протоген» еще до Эроса?

— И при Эросе, — подсказала Элви.

— Я к тому, что ему это было бы не впервой.

— Он создал катализатор, — сказала Элви. — Для меня. Это не значит, что я убийца.

— Ну да, — согласился Фаиз, но она угадала его мысль: «Хотя в какой–то мере значит». После десятков лет брака близость превращается в подобие телепатии.

Он вздохнул, подвинулся, обнял ее за плечи.

— Может, я додумал больше, чем имелось в виду. Просто разговор вышел странный и вроде как с намеком.

— Что–то он хотел сказать, — согласилась Элви. — Может, не совсем то, что ты понял. Но что–то.

— Ты не хочешь его разыскать и расспросить?

— Хочу.

— Если он говорил обиняками, опасаясь глаз Дуарте, он и с тобой будет не откровеннее, чем со мной.

«Если только я не скажу ему, что Дуарте уже ни за кем не следит», — подумала Элви. От этой мысли в ней остался холодный след: страх, возбуждение или понемногу от того и другого. Знать бы еще, что на уме у Трехо и виден ли Холден на радаре нового, тайного императора.

— Может, у меня что–нибудь и получится, — сказала она.

Может, и получилось бы, если бы в эту ночь не был обнаружен Амос Бартон с его карманной атомной бомбой и Холдена еще до рассвета не заперли бы в камере.

* * *

Кортасар при виде ее улыбнулся заранее заготовленной улыбкой. Свою улыбку Элви ощутила не менее фальшивой, только не знала, заметил ли он, и есть ли ему до этого дело.

— Я могу еще чем–то помочь, Паоло? — спросил Очида.

— Нет, спасибо, — ответил Кортасар, — все в порядке.

Очида удалился. Все выглядело совершенно нормально и вежливо. И во всем ощущалось угроза. Кортасар, развернувшись, шагнул к металлическим дверям. Элви пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него.

— Простите, что пришлось отложить на после обеда, — говорил Кортасар. — Я все утро провел в отделе безопасности, разбирая вещи шпиона.

— Амос Бартон, — кивнула Элви. — Келли мне рассказал. Странное дело, я была с ним знакома. Мы одновременно оказались на Илосе. Он спас жизнь моему мужу.

— Ну, в пещере у него был атомный заряд, так что… — Кортасар неопределенно махнул рукой. — Я работал с экспертами. Трехо самым внимательным образом отслеживает архивы связи. Похоже, что этот ублюдок здесь довольно давно.

— Мы узнали зачем?

— Пока нет, но, может быть, еще спросим.

— Я думала, он убит.

— О, еще как. Очень даже убит.

— Как же тогда?

Он предъявил замку свой шнур, и механизм открыл дверь. За ней был более темный коридор с толстыми, дополнительно укрепленными стенами. Мысль, что простая протомолекула из бокса — не самая опасная штука в лаборатории, немного отрезвляла.

— Илич запорол дело, — сказал Кортасар. — Не по своей вине. Он не знал, что оставлять труп нельзя.

Дверь за ними сомкнулась с низким лязгом. Как в тюрьме. Коридор выполнял роль шлюза.

— Илич увел всех охранять маленькую принцессу, — рассказывал Кортасар, — оставив позади беднягу с простреленной головой.

Элви слышала в его голосе издевку и думала о Ричарде Третьем.

— А должен был кого–то поставить охранять тело. Или сжечь его перед уходом. Но он действительно не виноват. Правила, касающиеся ремонтных дронов, ему сообщили, но причин для их введения не объясняли.

Открылась вторая дверь, в коридор пролился свет.

— Не понимаю, — сказала Элви.

— Поймете, — небрежно произнес Кортасар, входя в свою личную лабораторию. Он явно дразнил Элви.

Эта лаборатория была меньше бокса. Элви узнала кое-какие принадлежности — как у нее в лаборатории экзобиологии: матричные секвенсоры, анализаторы протеомы, длинноволновые и низкорезонансные сканеры. Остальное выглядело чуждым, как все известные ей артефакты чужаков. Кортасар, ни на что не глядя, подошел прямо к большой клетке из прозрачного полимера — такие использовали для приматов и крупных подопытных животных.

— Трехо считает, что лишняя пара глаз в этом деле не помешает, но вам, скажу откровенно, понадобится догонять не один месяц, прежде чем вы сможете хотя бы задать разумные вопросы, — сказал он. — Однако для начала… Вот один из первых случаев. Песчинка, из которой в нашей ракушке растет жемчужина.

В клетке находились двое детей: мальчик лет семи или восьми и девочка, которую уже можно было назвать подростком. Глаза сплошь черные, зрачок поглотил и радужку, и белок. Девочка, встав, подошла к передней пластине клетки. Кожа у нее была с сероватым оттенком. Двигалась девочка почти нормально, но, остановившись, застыла в ужасающей неподвижности.

— Что… — Элви осеклась, не зная, как закончить вопрос. Она слышала фразу «мурашки по коже», но до сих пор считала ее фигурой речи.

— Это были Александр и Кара Биссеты — при жизни, — произнес Кортасар. — Дети из первой научной экспедиции, отправленной на Лаконию еще до того, как верховный консул переместил сюда своих сторонников. Мальчик погиб при несчастном случае. Девочка вскоре после того отравилась, съев какое–то местное растение. Вот что получается, когда мертвое тело оставляют среди ремонтных дронов. Ну… иногда. Они не всегда берутся чинить, но уж если берутся… — Он кивнул на мертвых детей. — Получается вот это.

— Я вас не знаю, — сказала девочка.

— Меня зовут Элви.

— А я Кара. Вы тоже будете делать нам больно?

«О, — думала Элви, — какого хрена! Мне плевать, какой ценой. Только бы выбраться отсюда, а уж я найду способ никогда, никогда не возвращаться».

— Первоначальные тела умерли около двадцати лет назад, — продолжал Кортасар. — Эти восстановленные из них артефакты статичны.

— То есть они навсегда останутся детьми?

— Да. Они всегда будут напоминать незрелые человеческие особи, — сказал Кортасар, — однако не в точности. Их строение и химия большей частью совпадают со строением и химией исходных тел, но чрезвычайно стабильны. Теломеры не укорачиваются. Митоз повторяется до бесконечности. Не возрастает количество старых клеток и бляшек. Имеется пара дополнительных механизмов иммунного ответа и кое–какие любопытные структуры. Прекрасная работа.

— Поразительно… — Слово упало с губ Элви как камень в колодец. Мертво и гулко.

— От них и берет начало интерес верховного консула к бессмертию. Он счел, что, если изучить структурные и функциональные отличия этих образцов и применить ту же технику не к трупу, а к живому организму, наподобие того, как на основе долговечных архитектурных структур было создано карбосиликатное кружево… ну, получится интересно. Я начинал с моделей животных и добился достаточного успеха, чтобы перейти к опытам на людях.

Элви навалилась на трость, борясь с тошнотой и головокружением.

— Дуарте на это согласился?

Кортасар обратил к ней недоумевающий взгляд.

— Разумеется, согласился. Это предлагало решение самой большой его проблемы. Как удерживать империю галактического масштаба на протяжении многих поколений? Поставить над ней бессмертного правителя. Ну, вот и они. Создания, снабженные всем необходимым, чтобы не стареть и не умирать.

— А он не опасался, что… не знаю… не боялся ошибки?

— Он понимал, что риск есть, но считал, что возможный результат его оправдывает. Мы действовали очень осторожно, а верховный консул вполне доверял моим способностям.

— Вот как, — проговорила Элви. — Ясно.

— Все шло хорошо, пока вы не спровоцировали вот это. — Он указал на ее раненую ногу. — Все получалось. И еще может получиться, если внести поправки на новом объекте.

— Я ничего не провоцировала. Сагали выполнял приказы, — сказала она, одновременно думая: «Новый объект, например, Тереза…» Нет, это представлялось не слишком похожим на правду. Кортасар снова обернулся к детям в клетке. «Нет, он решил испытать на себе…»

— Разумеется, все фиксировалось, — продолжал Кортасар. — Вы найдете все отчеты во внутренней системе. Время на ознакомление с ними я вам не ограничиваю.

— Во внутренней?

— За пределы этого помещения проект не выходит. Верховный консул недвусмысленно потребовал, и сомневаюсь, чтобы адмирал Трехо решил снизить уровень секретности.

Вся эта частная лаборатория была меньше ее кабинета в здании государственного совета. Младший ребенок подошел к тому, что было когда–то его сестрой. Здесь Элви будет непрерывно находиться, под их взглядами. Не затем ли Кортасар это устроил, чтобы ей стало не по себе? И предоставленная ей информация наверняка будет далеко не полной.

— Постойте, — спохватилась она. — Тело Амоса Бартона пропало.

— Его сейчас ищут, — ответил Кортасар. — Было бы очень полезно получить для сравнения взрослый образец. То есть он бы дал больше, если бы я мог посмотреть его сканы и данные медосмотров до модификации трупа. Появилась бы возможность действительно продвинуться вперед. Но я и так буду им рад. В том коридоре туалетная комната. А если захотите поесть, вероятно, лучше выйти наружу. У нас был всего один случай непреднамеренного заражения протомолекулой, однако…

— Поняла. — Она подсела к монитору. Стул скрипнул.

— Я загляну к вам позже, — сказал Кортасар. На этот раз он забыл улыбнуться.

Дверь за ним закрылась, и Элви обратилась к отчетам и собранным данным. В голове гудел пчелиный рой. Для нее такое было уж слишком: от всего этого мутило, и Элви сидела как на иголках. Следовало ожидать, что труды Кортасара отскочат от мозгов и стекут лужицей на пол. Попробуй тут углубиться в них как следует.

Но едва она начала просмотр отчетов, сосредоточенность вернулась, на Элви снизошло привычное спокойствие. Кто другой утешался в объятиях любовника или укреплял дух чашкой травяного чая — скорее напитка, поскольку в нем не было чайных листьев, но люди все равно говорили «чай», что всегда казалось Элви любопытным. У нее в голове хватало места либо для учебы, либо для паники. Вместе они не влезали, а паниковать Элви не любила.

В первую очередь ее поразило, насколько малы отличия. Кортасар не был биологом. Он изучал наноинформатику, которая в значительной мере захватывала генетику, эпигенетику и наследуемые белковые цитоплазмы, но без фундамента анатомии. Изменения строения детских сердец для работы с повышенной вязкостью плазмы, изменения крови для более эффективного, не связанного клетками аналога гемоглобина не были, в сущности, изменениями. Их вернее было бы назвать усовершенствованиями.

Эволюция держится на клею и упаковочной ленте, выдавая полумеры вроде выталкивания зубов из младенческих десен и менструального цикла. «Выживание наиболее приспособленных» — технический термин, под которым скорее скрывалось «чем обойдемся, тем и обойдемся», нежели настоящее планирование.

К тому времени, как Элви подняла глаза и встретила взгляды смотревших на нее детей, прошло пять часов, нога адски разболелась, а страх пропал. Сероватый оттенок их кожи происходил от способа транспортировки кислорода. Черные глаза были оптическим устройством, лучше приспособленным к захвату света. Что бы там ни происходило в нейронах нового типа и новых слоях неокортекса, старые, чисто человеческие структуры остались на месте.

У Элви дух захватывало от осознания гордыни, стоявшей за попыткой воспроизвести такое при помощи инструментария протомолекулы. Любого другого, кроме Дуарте и Кортасара, за такую попытку ждала бы казнь. Эти двое, уверенные в своей исключительности, легко перепрыгивали пропасть от «пожалуй, это не лучшая мысль» до «такое совершенно противозаконно». Элви уже не сомневалась, что Кортасар, когда Дуарте решил скормить этой мясорубке собственную дочь вместо ученого–любимчика, приревновал к девочке.

Она встала, опираясь на трость, и подошла к прозрачной клетке. Мальчик попятился, словно испугался ее. Девочка — Кара — осталась на месте.

Развитие до зрелости — не то же самое, что старение и смерть. Может быть, дроны просто не знали. Это кое–что говорило о строителях протомолекулы, не так ли? Их творения не принимают в расчет роста и развития, потому что создатели существовали только в зрелой форме. Взрослые порождали взрослых. Она попробовала представить, как это выглядело.

— Можно вас спросить? — начала Элви.

Кара была неподвижнее камня. И когда кивнула, казалось, что ожила статуя.

— У тебя и твоего брата время выпадало?

— Это когда что–то случилось и мы увидели воздух?

— Да, тогда.

— Не знаю. Нам не дают часов.

— Значит, у вас есть сознание. Вы не… не просто… Вы с братом мыслите. Сознаете себя?

В огромных черных глазах что–то изменилось. Блеснуло. Густая слеза покатилась по щеке Кары. Элви прижала ладонь к стене клетки.

— Извини, — сказала она. — Пожалуйста, пожалуйста, прости…

## Глава 30. Бобби

Бобби не могла уснуть.

Бессонница была для нее внове — во всяком случае, она с детства такого не помнила. Во времена службы в марсианском десанте она, если выдавалось хоть несколько минут, закрывала глаза и тут же отрубалась. А чтобы лежать на койке в переделанном под спальню офисе, пялиться в потолок, распустив посвободней ремни, необходимые, чтобы не подлетать над кроватью в слабом тяготении Каллисто… С Бобби Драпер такого не случалось.

И вот уже три часа отведенного на сон времени она перебирала по порядку все мышцы, поочередно расслабляя каждую. Вделанный в столешницу монитор отбрасывал на потолок блики и тени. Отметив, что плечевые мускулы снова напрягаются, она в четвертый, или пятый, или двадцать пятый раз заставила их расслабиться. Закрыла глаза и усилием воли удержала закрытыми. В коридоре что–то капало. Скопившийся конденсат мог означать неисправность отопления или воздухоснабжения. Она приказала себе об этом не думать.

Ее команду разбросало по станции Каллисто, каютам «Предштормового» или отдельным пещерам в сложном лабиринте контрабандистов. Ей делалось неспокойно, когда ее люди так растворялись в гражданском населении. Но не лучше было бы и собрать их вместе — тогда они представляли бы единую мишень. Лаконским безопасникам хватило бы единственной удачи. А ей нужна была удача для каждого.

Плечи снова напряглись.

— Вот же хрень!

Одной рукой отстегнув страховку, она вытащила себя из койки. Может, часок на тренажерах «Предштормового» прогонит бессонницу. Но по дороге к ангару Бобби задержалась у стола, чтобы проверить пятидесятый раз за день. Карта была разбита на два окна. Маленькое показывало относительные позиции главных небесных тел системы Сол, отслеживало их неизбежное и предсказуемое продвижение. В большом окне более подробно изображалась система Юпитера и данные из журнала диспетчерской. На малом экране Юпитер со своими лунами выглядел мирным и безмятежным, в его движении по космическим просторам была красота неизменности. Вблизи та же картинка напоминала пчелиный улей. Сотни кораблей — от устаревших астероидных прыгунов и старательских скифов до «Бури», со всеми промежуточными стадиями.

Бобби искала «Бурю».

Трехо покинул систему на быстроходном лаконском челноке — рванул на Лаконию разбираться с кризисом в медленной зоне. А вот его «Буря» осталась шнырять между Спутниками Юпитера, как пес, вынюхивающий пропавшую антиматерию. Большей частью корабль держался на комплексной орбите рядом с Ганимедом, хотя раз юркнул и к Европе. Рано или поздно он придет к Каллисто и вынудит Бобби к действию. До тех пор она могла утешаться тем, что новый лаконский вице–адмирал сейчас тоже мается бессонницей у себя на койке, поскольку груз антиматерии, способный прикончить целую луну, пропал и надо его искать.

Бобби постучала по красной точке, обозначавшей «Бурю».

— Я могу все, что можешь ты, и еще лучше.

Экран выбросил предупреждение. Новостной канал Цереры приглашал посмотреть сенсационные новости. Она включила воспроизведение. Со стола на нее серьезно глядел молодой человек, с лунным акцентом говоривший:

— Это Дэвис Майлз с «Церерского часа», а за моей спиной вы можете видеть, как силы безопасности станции совместно с государственной разведкой Лаконии обезвреживают затаившуюся здесь, в центре Цереры, ячейку преступных сепаратистов в процессе самого обширного прочесывания со времени присоединения коалиции к Лаконской Ассоциации Миров.

Спину у Бобби совсем свело. И не только потому, что каждый провал подполья увеличивал риск для нее и ее людей. Ей было мерзко видеть, как на глазах переписывается история. «Присоединение системы Сол к Ассоциации Миров» — какое деликатное иносказание для «Лакония ввалилась на корабле, наполовину построенном чужаками, и колошматила всех до тех пор, пока мы не задрали лапки и не подставили ей брюхо».

Приближалось время, когда, даже если от Наоми не будет вестей, придется делать извечный человеческий выбор: драться или бежать. Пока репортер перечислял захваченное оружие и бойцов, она хрустела костяшками. Перед ней три возможности. Нападение на «Бурю», побег к вратам или уничтожение «Предштормового», после которого команда растворится среди мирного населения. И каждое решение было плохо по–своему.

— К разоблачению ячейки привел перехват шифрованной передачи по открытому каналу, — сказал репортер, и изображение переключилось на тучную женщину, щеку которой словно из баллончика опрыскали родимыми пятнами.

— Активность шифрованных передач совпала с прошедшим несколько ранее сбросом информации от известных сепаратистских элементов, — проговорила она, и Бобби выключила новости.

Она связалась с Джиллиан. Заместительница отозвалась так, словно ждала вызова. Не дав ей заговорить, Бобби спросила:

— Бутылка прошла?

— Да, — сказала Джиллиан. — Все скопировано. Я хотела дать тебе выспаться, пока идет дешифровка.

— Мы ведь гоним дешифровку на собственной системе, а?

— Ты посмотрела новости с Цереры. — Джиллиан утверждала, а не спрашивала. — Болваны наделали глупостей и поплатятся жизнью. Нам без них только легче. Мы не дураки. Мы будем жить.

— Когда могут быть готовы данные?

Джиллиан пожала плечами.

— Наверное, еще час.

— Я буду в тренажерке, — сказала Бобби. — Как только закончат, дай знать в ту же минуту. Понятно?

— Да, поняла, — протянула Джиллиан, и Бобби отключилась. Теперь уж точно не заснуть. Нервы искрили звездами. Она снова вывела на экран тактическую схему. Красная точка «Бури» держалась вблизи Ганимеда. Бобби долго сверлила ее взглядом, словно командир мог ощутить ее внимание и спасовать. Потом закрыла дисплей и пошла на «Предштормовой».

В зале было светло и чисто. Все тренажеры — марсианской конструкции, подправленной лаконскими технологиями. Бобби окунулась в тренировку, словно усилие помогло бы забыться — а оно отчасти и помогло. Она сорок минут проработала в геле на сопротивление, когда поступило сообщение от Джиллиан. Бутылка пришла с Оберона. От Наоми. Ответ, на который она надеялась. Бобби, запыхавшаяся и взмокшая, открыла приложенный файл.

Фильтр фона поместил Наоми в белую пустоту. Словно ангел посылал весть с абстрактных небес. Наоми бессознательно пригибала голову, как всегда, когда сообщала плохие новости.

— Привет, Бобби, — сказала она. — Твой план… выглядит основательным.

Бобби ухмыльнулась так, что заныли щеки.

* * *

Перед смертью ее дед не раз заговаривал о том, как удивительно отчетливы стали для него детские воспоминания. Пусть он не мог запомнить имя своей сиделки или кто только что его навестил, зато все подробности детства были яркими и живыми. Как будто прошлое набирало силу по мере того, как стиралось настоящее и будущее. Он рассказывал, как впервые увидел живого кота, как удивительно было держать его на руках, и каждый раз в его голосе звучало то же благоговейное изумление. Память Бобби была на это неспособна — пока еще. Но, пожалуй, что–то уже начиналось. Собирая команду «Предштормового» на инструктаж, она вспоминала годы службы на Марсе.

Ее первый стрелковый взвод возглавлял сержант Хак. Он был на полголовы ниже Бобби, с острой, как у терьера, мордочкой и начинающейся залысиной. И никто ни до, ни после него не вселял в нее такой преданности и такого страха, как он. Она была совсем зеленая, прямо из учебки, а он превращал ее в настоящую десантницу. На каждом инструктаже перед заданием он находил способ показать, что помнит о ней. Кивок, прикосновение к плечу или руке. Как–то он давал понять: мол, что бы ни случилось, ты там будешь не одна. Он никогда не унижал ее, проговаривая это вслух, и никогда не оставлял несказанным. После его отставки она узнала, что он обращался так со всеми.

И теперь, когда ее люди возвращались на корабль, она проделывала что–то в том же роде. Стояла в шлюзе, чтобы увидеть каждого. Тимона Коула со старой, расплывшейся от времени в синеватую кляксу татуировкой рассеченного круга АВП на тыльной стороне ладони. Лиз Чу с ее светлой сединой. Каспара Асау, похожего на подростка в окружении старых родственников. Денизу Лу. Скаджали Остин–Бей. Яна Фримана. И чуть ли не последним Алекса Камала. Алекса, самого старого друга, с которым, казалось, прожито полдюжины жизней.

Он выглядел сонным, словно его выдернули из постели. Может, так и было. Он не стал бы жаловаться. Он задержался перед ней, и на миг они словно вернулись на «Росинант». Домой. Она коснулась его руки, а он кивнул так, словно все понял. Может, и правда понял.

Когда команда собралась в кубрике, Бобби вывела на систему свою схему. Она заполнила всю стену. Услышав, как кто–то кашлянул, Бобби спохватилась, что рассматривает ее несколько долгих секунд. С наслаждением.

— Ну вот, — заговорила она. — Получена весточка сверху. Новое задание. Серьезный риск. Высокое вознаграждение.

Она переключилась на изображение «Бури». При всей необычности «Предштормового» в частностях в целом его архитектура говорила на том же языке, что и марсианские корабли в десятилетия до скудных лет. «Буря» была другой. Бледная, асимметричная, придатками и изгибами она больше всего напоминала чудовищный позвонок.

— Нам предстоит убить вот это.

Бобби выждала полминуты, почти готовая к мятежу. «Буря», как будто даже не вспотев, прижала сапогом всю систему Сол. Скажи Бобби: «Нам предстоит вывернуться наизнанку и превратиться в чаек», — прозвучало бы не менее реалистично. Но никто ей не возразил. Заглядывая в лица, Бобби видела интерес. Предвкушение. Видела надежду и понимала, что ее желание было правильным.

— Устроить этот фокус поможет попавший нам в руки небольшой груз, — продолжала она, кивнув державшейся в последних рядах Рини Клодин.

Кто–то спросил:

— Что за груз?

— «Магнетары» работают на антиматерии, — объяснила Бобби. — Захваченный нами грузовик вез подзарядку для «Бури».

— Господи! — вырвалось у Каспара.

— Совершенно верно, — отозвалась Бобби. — Но ее еще надо доставить, а второго выстрела нам не дадут. Последняя операция, кроме антиматерии, принесла нам запасные части для сенсорной установки, очень похожей на ту, что используется на «Предштормовом». Я помню записи сражения и знаю: чем бы ни швыряла в нее коалиция Земля — Марс, «Буря» только отряхивалась. Однако…

Она вывела схему. На дисплее павлиньими перьями засветились перекрывающиеся поля «Бури». Зоны действия датчиков. Бобби стукнула по одной, и та отвалилась.

— Учитывая полученные «Бурей» удары и сведения о ее полете после того, я думаю, что им необходима замена вот этой установки. И, если наши выводы верны, они означают, что у нее есть слепое пятно. Вот здесь.

Теперь на экране обозначился узкий черный конус — зона, которую не захватывали глаза корабля.

— А если мы правильно оценили их потребность в антиматерии, использовать излучатель поля они не смогут. Значит, будут обходиться только конвенционным оружием.

— Капитан? — начал Каспар. Джиллиан глянула на него так, словно подумывала дать затрещину, но Бобби кивнула парню. — Я не понял… в смысле даже с одними торпедами и рельсовыми и даже с этой дырой в обзоре…

— Они все равно побьют нас в честном бою и все равно увидят на подходе, — кивнула Бобби. — Мы и не будем прятаться. Возьмем с Каллисто челнок. Маленький, из частных. Даже без эпштейна. И выведем его… — Она снова переключилась на Юпитер со спутниками. На схеме системы загорелась ярко–голубая точка. — …сюда. На такую орбиту, чтобы подумали, что он направляется к Амальтее. Два человека команды и торпеда на газе. Да, они медлительные. Зато не светятся. Практически не дают тепловой подписи.

— Бист бьен, — сказал Тимон. — Сотнями такие гонял на Церере, са–са?

Джиллиан резко одернула его:

— Нельзя ли не перебивать капитана?

— Самым сложным будет подстроиться к курсу «Бури»… вот так.

От Ганимеда протянулась красная дуга, разрезанная метками времени. Дав приближение, Бобби показала, как маленький голубой челнок попадает в слепое пятно и остается там на несколько долгих секунд.

— Вот такое окно, — сказала она. — Не похоже на ловушку, потому что мы и не подумаем прятаться. Мы окажемся там первыми и сольемся с общим движением. Итак, нам понадобится наживка. Что–то настолько важное, чтобы выманить «Бурю» туда, где она нам нужна. Наживкой станет «Предштормовой».

Она дала им время осмыслить. И словно видела, как проступает на лицах понимание. Удар был оглушительным. Всего один выстрел, а если случится промах, они погибнут все. Подполье лишится единственного корабля, вооруженного лаконской техникой.

— Я поведу челнок. Рини возьму для работы по специальности. «Предштормовым» останется командовать Джиллиан. — Старпом, услышав это, подтянулась. Крепче сжала челюсти. Прямо как поймавшая след охотничья собака. — Задачей «Предштормового» будет удерживать «Бурю» на таком курсе, чтобы челнок оставался в слепом пятне.

Сидевший в сторонке Алекс подался вперед. Он сложил руки на коленях, не поднимал глаз. Бобби не знала, о чем он думает.

— Если кому–то это не по душе, — продолжала Бобби, — силой не держу. До готовности челнока и нужного сочетания орбит остается четверо суток. Все это время я могу принимать отставки. Сластить пилюлю не буду. Ничего опаснее мы еще не делали. Даже если победим, вероятны потери. Скорее всего, тяжелые. Но я даю слово каждому из вас, что за безнадежную задачу мы бы не брались. Я послала детальные планы главам групп. Если есть вопросы, валяйте, спрашивайте. Лишь бы не запороть все на хрен потому, что кто–то перепутает право и лево. Ясно?

Люди нестройно подтвердили.

— Я спрашиваю: ясно?

На этот раз хор отозвался дружнее. Наполнил пространство. Налился силой.

— Потрясающе. Приказ вы слышали. Свободны.

Джиллиан мигом сорвалась с места, подгоняла команду, как овец. Чуть ли не покусывала. От этого ей придется избавиться, прежде чем она получит собственную команду. Но сейчас Бобби не стала вмешиваться. На корабле накопилась энергия, которую надо было выплеснуть. Она и в себе ее ощущала.

Вернувшись в свою каюту на «Предштормовом», она занялась наведением порядка. Каюта этого не требовала — требовала Бобби. Ритуал уборки успокаивал. Она обнаружила, что напевает себе под нос. Бог весть сколько она этого не делала. Еще предстояло вернуться в свой временный лагерь и подчистить все следы своего пребывания, но с этим можно было подождать. Она уже решила, что Алекс не придет, когда он постучал в дверь каюты.

— Привет, — начала она.

— Наоми одобрила твою идею?

— Так далеко не пошла. Скорее, она считает, что эта плохая идея в самый раз по нынешней ситуации.

Алекс выдавил улыбку. Он был так меланхоличен, что она почти устыдилась своего радостного предвкушения.

— Если захочешь отойти в сторону, никто не станет думать о тебе хуже. Кит тебе сын. Ты часть его жизни, а это… если выберешь его, я пойму.

— Ты не весь план выложила. Что будет после доставки заряда?

— Мы никогда такого не делали. Думаю, что перед этим взрывом ядерный будет вроде хлопушки, а больше не знаю, что сказать. Но «Предштормовой» — крепкий корабль. Даже если его достанет обломками, может и выдержать. Возможно.

— Но челнок тебе придется куда–то отвести, — сказал Алекс. — Возьми меня. Я придумаю, чем прикрыться.

— Ты мне нужен на «Предштормовом». Чтобы вывести «Бурю» туда, куда надо и когда надо. Для этого нужен классный пилот. Ты. Мы с Рини будем в силовых скафандрах. Даже если челнок разнесет в клочья, наша защита окажется надежнее. А ты успеешь нас подобрать.

Алекс мялся. Она видела, как он подыскивает возражения, — так пожилые супруги видят, когда мужу или жене надо передать соль.

— Мне тоже не нравится, что мы будем врозь, — сказала Бобби. — Но так надо.

— Да, капитан. Ладно. — Он вздохнул и, к ее удивлению, вдруг ухмыльнулся. — Чертово родео выйдет.

— Они даже не узнают, что их убило, — сказала Бобби. — Жаль только, что Трехо не будет на корабле, когда мы превратим его в горячую быстро движущуюся пыль.

— До него еще доберемся, — пообещал Алекс. — Пойду прилежно заниматься диагностикой системы, в которой я вполне уверен, дабы внушить себе чувство, будто хоть отчасти контролирую ситуацию.

— Разумно, — одобрила Бобби. — А я останусь ждать, сколько моих людей предпочтет сбежать, чтобы не лезть в это дело.

— Никто не сбежит. За тобой пойдут даже на штурм ада. Мы тебе доверяем. — Помолчав, он поправился: — Я тебе доверяю.

Дверь за ним закрылась, и Бобби опустилась на край койки, как в теплую ванну. Она заснула, еще не закрыв глаз.

## Глава 31. Тереза

Холден сидел на койке спиной к стене. Его бумажный, измазанный засохшей кровью халат смялся. Белок правого глаза был кроваво–красным, и сам глаз заплыл. Щека припухла и потемнела. И еще в его движениях просматривалась осторожность, говорившая о боли во всем теле. Камера была тесной. Вдвое меньше самого маленького шкафа в спальне Терезы. Освещалась она тонкой, как карандаш, полоской наверху стены — такой яркой, что невозможно посмотреть на нее в упор, но оставлявшей большую часть камеры в полумраке, в котором даже читать было бы невозможно.

— Если он назвался твоим другом, значит, это правда, — говорил Холден. — Амос не слишком часто считал нужным лгать.

— Зачем он здесь сидел? — услышала она свой голос, повторяющий вопрос, который ей велели задать.

Холден сглотнул — заметно было, что это далось ему с трудом. Он смотрел на нее с грустью. Нет, не с грустью. С жалостью. Что еще хуже.

— Обо всем этом меня уже спрашивали. Жаль, что и тебя заставили.

Трехо велел ей держаться сценария, но она рискнула добавить кое–что от себя.

— Может, они думали, что вам будет труднее лгать тому, кому вы причинили зло.

— Может быть. Я скажу тебе то же, что говорил им. Я не знал, что он здесь. Я с ним не контактировал. Я не знаю, какое у него было задание, кто его прислал и как долго он здесь пробыл. Если у него была связь с подпольем, я о ней ничего не знаю. И не знаю, зачем ему понадобился ранец с ядерным зарядом, но догадываюсь, что он, хотя бы как запасной вариант, оставил возможность что-нибудь здесь подорвать. Если бы я знал, что он здесь, я бы посоветовал ему этого не делать.

Тереза подняла взгляд к камере. Холден ответил на четыре вопроса прежде, чем она их задала. Она не знала, можно ли теперь пропустить эту часть или надо заставить его повторить все снова.

— Как твой отец? — спросил в паузе Холден. — Нет, мне никто не говорил — я понял, что с ним что–то не так, по общей обстановке. К тому же он не пришел меня допрашивать. Мне казалось, что при сложившихся между нами отношениях должен был прийти.

«С отцом все прекрасно», — подумала она. Но не смогла себя заставить произнести это вслух.

— Не беспокойтесь о нем. Беспокойтесь за себя.

— О, этим я и занимаюсь. Весьма беспокоюсь за нас обоих. За всех нас.

— Что случилось с его телом? — спросила она, пытаясь вернуться к сценарию.

— Твоего папы?

— Тимоти.

— Не знаю.

Она помедлила. Живот у нее стянуло в узел, и в горле стоял ком. Теперь это было обычным делом.

— Он убит. Я видела.

— И мне так сказали. Он был хороший… ну, не то чтобы хороший человек. Но он старался. И был верен как черт. — Холден помолчал. — Он был мне братом. Я его любил.

— Чего добивается подполье?

Холден пожал плечами.

— Полагаю, пытается расчистить под сапогом твоего отца малость свободного места, чтобы хоть чье–то мнение что–то значило. Так делал бы и я на их месте. Продержаться. Только…

Холден встал с койки и заговорил прямо в камеру:

— Нельзя ли вырезать эту часть? Для нее это гнусно и все равно ничего не меняет.

Ответ последовал не сразу, но вскоре магнитный запор двери щелкнул, открываясь. Только вздрогнув от облегчения, Тереза поняла, как ей было страшно наедине с этим человеком. И как она рада, что хоть одна часть испытания позади.

— Они бы не позволили мне причинить тебе вред, — сказал Холден. — Даже если бы я захотел. Я не хотел, но даже если бы хотел.

Ее пронзил гнев, непредсказуемый и злобный.

— Вы теперь уже не танцующий медведь, — сказала Тереза.

Холден откинулся к стене, оперся на нее. Улыбнулся, и стало видно, что у него недостает глазного зуба.

— Зато приятно, что тебя принимают всерьез.

Дверь открылась, вошли два охранника и полковник Илич. Плитка пола скрипнула под их сапогами. Охранники держали руки на дубинках, но не вытаскивали их из петель на поясе. Пока нет. Илич взял Терезу за плечо и повернул к двери. «Если он назвался твоим другом, это правда». Она хотела бы поверить, но у нее не получалось.

— Все хорошо, — заговорил Илич, когда дверь камеры закрылась за ними. — Ты хорошо справилась.

Магнитные замки снова клацнули. Заперли Холдена. Ей стало немного спокойнее. Проходя по коридору, они миновали еще полдюжины таких же дверей. Если за ними были люди, Тереза не знала ни кто они, ни почему там оказались. Каждый день открывал ей теперь много–много нового.

С той дурной ночи Тереза сама чувствовала себя почти пленницей. Трехо вытянул из нее все, что ей было известно о Тимоти: как познакомились, что он говорил, что она ему говорила, как он ладил с ремонтными дронами, почему она никому о нем не рассказывала. Через несколько часов допроса Илич попытался вмешаться, но Трехо продолжал, пока она не расплакалась, и еще долго после того.

Тереза не помнила, сколько это длилось. Допрос повторялся, но занял он часы или дни, она не знала. Она перестала воспринимать время. Все как будто только что началось — и при этом продолжалось вечно. Она чувствовала себя марионеткой в чужой руке. Отбивалась ли она от Трехо, или сидела при останках отца, или ела, делая вид, что ничего не случилось, Тереза чувствовала, что она настоящая забилась в маленькую черную нору там, где раньше у нее было сердце.

Илич беседовал с ней о травмах, о насилии и обещал, что со временем ей станет лучше. Кортасар занимался ее здоровьем, сканировал мозг, брал кровь, но с ней почти не разговаривал. Это было к лучшему. Говорить ей не хотелось.

Если она засыпала, ей снились жестокие кошмары. Без кошмаров теперь не обходилась ни одна ночь.

Обзорная комната была выкрашена в успокаивающий, нейтральный оттенок зеленого. Здесь пахло чистящими средствами и перцем с ванилью от лаконских цветов, Трехо с Кортасаром стояли у объемного дисплея, просматривая крутящиеся на нем комплексные данные — как будто любовались волнами или облачным фронтом. Охрана заняла места у дверей, Илич прошел к экрану. Тереза подумал сесть в кресло, но до него показалось так далеко, что она просто опустилась на пол.

— Что я тут вижу, док? — спросил Трехо.

Кортасар покачал головой.

— Рисунок его реакций всегда несколько отличался. Эти шумы для него в пределах допуска. Подобное можно видеть у людей под мощными психоделиками, хотя чаще у женщин. Но я бы сказал, что изменение вопросника фактически не отразилось на показаниях. С учетом его постоянного фона я бы сказал, что он не лгал.

— Вы вполне уверены?

— Нет, — ответил Кортасар. — Но на восемьдесят процентов уверен. Дальше надо попробовать с доктором Окойе. С ней у него намного более продолжительная связь. И дружеские отношения.

— Если вы готовы оторвать ее от нынешней работы, — вставил Илич.

Трехо, нетерпеливо хмыкнув, так стиснул щеки кулаками, что побелели костяшки пальцев. Темные пятна у него под глазами говорили об усталости. «Он в одиночку не дает распасться империи», — подумала Тереза. Эта мысль как будто пришла к ней со стороны. От другого, кто мог и солгать.

— А поиски… тела дали результат? — спросил Илич.

— Нет, — ответил Трехо. — Я дал приказ стрелять при контакте, но у меня есть заботы поважнее отстрела слоняющихся по округе зомби чужаков. Если он и объявится, то до своих запасов не доберется. Может, ему повезло и дроны приняли его за неисправную настольную лампочку.

Что–то шевельнулось в сознании Терезы. Что–то маленькое.

Кортасар крякнул.

— Думаю, вам следует пересмотреть это решение. Получив дополнительный объект, я намного дальше продвинусь в работе с верховным консулом и…

— Прежде чем что–то менять, подождем доклада доктора Окойе, — перебил Трехо. — Главное — удержать под контролем сепаратистов.

— Неужели? — съязвил Илич. — А я думал, главное — что кто–то сожрал наши корабли и сломал Дуарте.

Он подразумевал ее отца, но так это и к ней относилось, и она почувствовала себя участницей разговора. «Учитывая его фон…»

— Это для нас вторая проблема, — сказал Трехо, — и к ней мы еще перейдем. Но если я не удержу их, верховному консулу, когда он выздоровеет, нечем будет править.

В его словах звучала знакомая Терезе пустота. Она внимательнее присмотрелась к адмиралу. В ней еще сидело унижение от многочасовых допросов, но его усталость и страх бросались в глаза. Он лишился вождя. И его отчаяние вызывало у нее что–то похожее на симпатию.

Ее будто отбросило в прошлое, разлетелась голова Тимоти. Ахнув, она снова очутилась в нормальном времени. Травма памяти. Полковник Илич рассказывал о таких внезапных возвращениях не интегрированных мозгом моментов. И советовал не молчать, когда такое случается. Это случилось, и она промолчала. Трехо бросил взгляд на нее, потом на Илича.

— Ее надо вовремя вернуть в здание, чтобы сверстники ее видели.

Илич напрягся.

— Почтительно возражу, адмирал. Случившееся вполне объясняет некоторые отклонения от расписания. Никто и не заметит, если она немножко опоздает на урок.

— Об этом я и говорю, полковник. — Трехо подчеркнул каждый слог звания, намекая на различия между ними. — Когда все ждут потопа, все привычное работает как мешок с песком для дамбы. Да, ей не удержать все, что валится сейчас из рук, но кое–что она может. А свою роль в тесте, который затеял наш доктор, она сыграла. Нет смысла ее здесь задерживать.

Он хотел сказать: «Нет смысла задерживать здесь вас». Илич остался невозмутим, а Тереза позволила себе улыбнуться.

Новые отношения сложились между этими людьми после той дурной ночи. Тереза их видела и даже, кажется, понимала. Илич входил в узкий круг заговорщиков, хранивших тайну о состоянии ее отца. А потом выяснилось, что Илич позволял ей выбираться за территорию и проводить время с убийцей–подпольщиком. Трехо доверял Иличу, а тот оказался не достоин доверия.

Или, может быть, просто она теперь видела это во всем.

— Понятно, — кивнул Илич и обратился к ней: — Я отвезу тебя на уроки. Все будет хорошо.

Терезе хотелось разреветься или завизжать, как маленькой, повалиться на пол, дрыгая ногами. Хотелось опрокинуть стол и заорать, как орала Эльза Син. Но годы обучения и возлагавшиеся на нее надежды удержали. Тереза кивнула и встала. Однако, когда Илич шагнул в коридор, она не пошла за ним.

— Восемьдесят процентов, — сказала она Кортасару. — Вы уверены на восемьдесят процентов.

Глаза Трехо недовольно блеснули, но Кортасар ответил с видимой радостью:

— Ну, это, конечно, приблизительная оценка. Однако в последние годы я вроде как увлекся автономным функционированием, к тому же существуют прекрасные работы по исследованию активности мозга при воспоминаниях в противоположность активности, связанной с созданием новой информации. Возможно, что объект создал и заучил ложь, так что теперь он ее вспоминает. Но, поскольку новые допросчики и новые вопросы не провоцируют отклонений от области воспоминаний в область креативных функций, я оцениваю вероятность как восемьдесят. Возможно, это даже занижено. Скорее всего, Холден говорит то, что ему представляется правдой.

«Если он назвался твоим другом, это правда».

В памяти Терезы Тимоти взглянул на нее, как всегда смотрел, и произнес: «Инструмент лишним не бывает».

Она не знала, чем для него была. Другом или инструментом.

Не знала, а должна была знать.

* * *

Урок проводился в музее здания государственного совета. Просторные светлые стены, белое освещение, раскрывавшее все оттенки полотен и скульптур, не вызывая их выцветания с годами. Температура воздуха — не холодно и не жарко, влажность — ни сырости, ни сухости. Полковник Илич вел Терезу мимо шедевров прошлых веков, словно боялся их побеспокоить. Он убил Тимоти, ссорился с Трехо, держал на плечах тяжесть империи, а улыбка и голос остались точно такими, как были. Она гадала, что еще он скрывал от нее все эти годы.

Коннор и Мьюриэль стояли перед холстом с человеческой фигурой почти в натуральную величину. Опустив руки, человек поднял лицо к небу, словно засмотрелся в него. Вместо одежды его тело окутывала, ничего не скрывая, серебристая пленка. Тереза остановилась, скрестила руки на груди. Художник передал каждую мелочь, вплоть до волосков на тыльных сторонах ладоней. Фотографии не бывают такими точными.

— Это называется «Ночь Икара», — подсказал Илич. — Автора звали Кингстон Kсy. Первый художник Марса. Когда он впервые выставил эту картину, его чуть не депортировали обратно на Землю. Кто скажет почему?

Тереза ощутила чужие взгляды: друг на друга и на нее. Она не знала и знать не хотела ответа. Ее ум словно песком отчистили. Ничего не осталось.

— Пленка? — осторожно предположила Эллисон.

— Да, — сказал Илич. — Так выглядел в старину материал для пересадки кожи. Как вы видите, мужчина темнокожий. В ранней истории Марса значительная часть внутренних конфликтов происходила между нациями, основавшими различные колонии. Натурщик Kсy родом из страны, называвшейся Пакистан. Родина художника называлась Китай и в те времена враждовала с Пакистаном. Эти двое были врагами. Показывая врага в откровенно оздоровляющем и эротическом контексте, художник с политической точки зрения сильно рисковал. Картина Kсy могла довести его до тюрьмы. Или до принудительных работ.

«Или до бокса», — подумала, но не сказала Тереза. До протомолекулы боксов ни у кого не было.

Она удивилась, услышав собственный голос:

— Зачем же он тогда создал статую?

— Для него это было важно, — ответил Илич. — Kсy воспринимал все человечество как одну семью и считал разделяющие нас отличия мелочью в сравнении с глубинными объединяющими факторами. Вот почему твой отец доставил сюда это полотно. Единство человечества — идеал Лаконии.

Ее удивила такая мысль. Они прямо сейчас пытали Холдена из–за политических разногласий. Они убили Тимоти, а Тимоти, может быть, явился на Лаконию, чтобы убить их. А теперь все они делают вид, что этот давно покойный мужчина с едва прикрытым пенисом символизирует, сколько у них у всех общего? Глупо.

Хуже, чем глупо. Нечестно.

Илич, видимо, уловив, как она помрачнела, перевел семинар к коллекции абстрактных скульптур, недавно прибывших с Бара Гаон. Тереза только хотела перейти к ним, когда из–за угла показался улыбающийся доктор Кортасар.

— Полковник, — заговорил он. — Вот вы где. Я хотел спросить, не уступите ли мне на несколько минут Терезу. Обычное медицинское обследование.

Он вывел Илича из равновесия. Из–под тщательно выверенного спокойствия на миг проступило раздражение. И даже гнев. Терезе сразу захотелось поддержать Кортасара.

— Я не против, — сказала она. — Потом найду эти материалы самостоятельно.

Илич уже вернул на место прежнюю улыбку.

— Не знаю…

Кортасар взял ее за руку.

— Это ненадолго. Сейчас же верну. Все хорошо.

Позволив ему увести себя, она ощутила что–то похожее на радость или злость. Уголек мятежа еще светился, не остывая, в золе ее мира. Тереза пыталась удержаться за него. Кортасар что–то напевал себе под нос. Он явно был доволен, шагал чуть ли не вприпрыжку. Выждав, чтобы их уже не могли услышать, Тереза заговорила:

— Ничего не случилось?

— Все прекрасно. Чудесно. Я начинаю понимать, что произошло. Ну, ты знаешь. С верховным консулом. Надо провести кое–какие анализы.

— Для сравнения с базовым фоном?

Кортасар улыбнулся шире прежнего:

— Да, что–то в этом роде.

Они вместе прошли через здание в частное медицинское крыло. Вся охрана их знала. Никто и не подумал насторожиться. Терезе, чтобы поспевать за широким шагом Кортасара, пришлось перейти на рысцу.

Все было в норме, пока они не вошли в медкабинет — тот самый, где, сколько Тереза себя помнила, ее лечили от редких недомоганий и проводили ежегодный осмотр. Но на месте врача сидела Элви Окойе. Тереза еще и тогда ничего не заподозрила, хотя Кортасар резко скис.

— Доктор Окойе. Боюсь, вы выбрали неудачное время.

— Я хотела бы прояснить кое–что в записях, — сказала она.

— Время неподходящее, — жестче повторил Кортасар.

Мятеж, согревавший душу Терезы, стал больше похож на ужас. Она не понимала этого чувства, но доверяла ему. «Тебе стоит посмотреть на меня», — сказал в памяти Холден. Его слова как–то связались с голосом Кортасара: «Природа постоянно пожирает детей».

— Если с Терезой происходит что–то существенное, — сказала Элви Окойе, — нам, вероятно, следует уведомить адмирала Трехо.

Пауза затянулась. На миг Тереза снова оказалась в пещере. Тимоти велел ей заткнуть уши. Она слишком часто дышала. Мир заискрил по краям, стал таким ярким, что перестал отличаться от темноты.

Кортасар взглянул на нее.

— Можешь идти, — сказал он. — Займемся этим в другой раз.

Тереза кивнула, развернулась и пошла обратно, к музею, где занимались сверстники, с чувством, что вот сейчас случилось что–то важное. Опасное. А она не поняла что.

## Глава 32. Бобби

— Даю подтверждение, «Белая ворона». Курс выправлен. Можете двигаться, са–са?

— Слышала и приняла, — отозвалась Бобби. — Спасибо, диспетчер.

Направленный луч связи с диспетчерской Каллисто отключился, и Бобби двинула с места легкий скиф, ощутив небольшую нагрузку, когда заработали маневровые. Толчок даже не развернул ее амортизатора, но траекторию движения изменил достаточно. Дисплей был жестко изолирован: позволял ей отслеживать ход исполнения плана без риска утечки вовне. Видеть «Бурю», рассчитать, где должен появиться «Предштормовой» и где следует быть ей.

Бобби протянула руки, и бронированные перчатки лаконского силового скафандра последовали за ее движением. Из–под черной краски кое–где прорывалась голубизна. Ни черный, ни голубой ей не подходили и никогда не стали бы ее цветами. Ее скафандр должен быть красным. Бобби установила шифрованную направленную связь и дождалась подтверждения. Все они находились так близко, что светового лага практически не ощущалось. Это будет не стратегическое сражение и не рукопашная, а заварушка где–то между ними.

— Капитан, — отозвалась Джиллиан Хьюстон.

— Диспетчерская дала нам добро. Мониторь нашу позицию и будь готова.

— Поняла, — сказала Джиллиан и прервала связь.

Дисциплина неспроста требовала не оставлять луч включенным дольше необходимого. Правда, сейчас это мало что изменит. К тому времени, как лаконцы отследят сигнал, все уже кончится. Во всяком случае, зайдет так далеко, что не остановишь.

«Белая ворона» была до ужаса маленьким корабликом. Бобби, даже если бы не шла на нем в бой, постаралась бы застегнуть скафандр на все пуговицы. На светлой матерчатой обивке переборок виднелись белые полосы — ткань вылиняла от старости и радиации. Амортизаторы были жесткими, комковатыми и опаздывали подстраиваться к изменениям вектора. Скобы–захваты на переборках блестели, отполированные поколениями рук, как, говорят, протирались каменные ступени средневековых земных соборов. Кораблик пережил свое время, но двигатели у него еще работали, а большего Бобби от него и не требовала.

Она выждала несколько минут — растягивавшихся надолго и проходивших внезапно. Так сдвигается время перед боем: снаружи подталкивает, изнутри тянет. Приятное чувство.

— Ты как там внизу, Рини? — спросила она. Задержка с ответом через шлюз была немногим меньше, чем при переговорах с Каллисто.

— Такое впечатление, что держу дьявола за яйца, — отозвалась Рини. — Но… да, на вид все хорошо.

Перед стартом Бобби осмотрела торпеду. Самая маленькая и самая быстрая, какую ей удалось найти, черная, угловатая, немногим длиннее ее ноги. Рини свела к минимуму и без того скупой дизайн: сократила массу на традиционную боеголовку, выигрывая лишние миллисекунды при разгоне. Вместо подрыва маленького термояда датчик дистанции при расчетном сближении должен был обесточить изоляцию, отрезавшую антиматерию от остальной вселенной, а дальше все сделает физика. Делом Бобби было обеспечить нужное сближение.

Она проверила курс. «Белая ворона» находилась точно там, где Бобби хотелось ее видеть.

— Сейчас выдерну чеку, — сказала Бобби. — Если нужно кое–куда сбегать, самое время.

Рини коротко, невесело хмыкнула.

— Я ссусь с той минуты, как ты изложила свой план, кэп. Удивительно, как у меня еще пузырь не схлопнулся.

— Уже немного осталось, — сказала Бобби и переключилась обратно на направленный луч. — Статус?

— Ждем приказа, — доложила Джиллиан.

Вот он, момент. Тот самый. Сейчас Бобби еще могла отвернуть. Вывести «Белую ворону» на расчетный курс, приказать своим людям рассеяться по ветру, сбросить антиматерию в гравитационный колодец Юпитера и любоваться фейерверком. Не много было в ее жизни решающих моментов, которые она узнавала на месте. Обычно они выглядели такими постфактум.

— На выход, «Предштормовой», — сказала Бобби.

— Есть, — ответила Джиллиан, и единственный слог упал резко и жестко, как сброшенный камень.

Бобби глубоко вдохнула и выдохнула. Там, на Каллисто, ожил «Предштормовой», вырвался из укрытия и сквозь разреженную атмосферу спутника рванул к звездам. Команду словно божьей ладонью втиснуло в амортизаторы. А ей оставалось только сидеть, слушая открытые каналы, и ждать, пока кто–то заметит выхлоп дюз там, где ему быть не положено.

Тревожный сигнал прорезал гомон голосов. Военные приказывали расступиться. Густо населенная система Юпитера, где в объеме меньше медленной зоны теснились дюжины лун и миллионы людей, стала полем битвы. Бобби запустила двигатель «Белой вороны» — пусть думают, что она спешит убраться с дороги. Телу было тепло и легко. «Буря» на ее тактическом экране сдвинулась именно туда, куда они рассчитывали, вышла на предсказанный вектор, рванулась в атаку. Переключившись на визуальный обзор, Бобби увидела что–то вроде мелкой косточки, темной на фоне пламени собственных дюз.

Дисплей показал быстро движущиеся объекты — «Предштормовой» уже выпустил торпеды. И точки вспышек: ОТО «Бури» расстреливали их сквозь дыры в кожеобшивке. Узкий «слепой» конус сдвигался по экрану. Скоро захватит ее. Очень скоро.

— Держись, Рини, — сказала она. — Будет трясти.

— Я уже заждалась.

Тень конуса упала на «Белую ворону», и Бобби резко развернула кораблик, дав полное ускорение. Амортизатор ударил ее по спине. Медицинская система брони выбросила сигнал ошибки: это скакнуло ее кровяное давление — и погасила его, когда давление стабилизировалось. Целей на тактическом экране было больше, чем Бобби успевала отследить. Джиллиан Хьюстон метала в «Бурю» все, чем располагал «Предштормовой», и «Буря», отстреливаясь, тоже не жалела патронов. Но никаких признаков работы генератора магнитного поля не появилось, значит, пока их рискованная игра окупается. Бобби продвинула «Белую ворону» вперед, сужая зазор между собой и врагом. Перегрузка была жесткая. Ее скафандр в ритме работы сердца обтягивал руки и ноги, выталкивая кровь обратно, не давая ей застояться. И все равно по краям поля зрения наползала темнота. Голоса по рации она слышала как музыку из соседней комнаты. Она пряталась в центре слепого пятна «Бури». Самое безопасное место среди жаркой перестрелки — и все равно не слишком безопасное.

Она переключилась на внутреннюю связь, и остальная вселенная замолчала.

— Готовность к пуску.

Бобби была почти убеждена, что услышала выдавленный сквозь зубы ответ Рини. Она проверила свою тягу. Семь g. Бывало у нее и больше семи. Но возраст брал свое.

Она не только ощутила удар — она его услышала, звук передался по корпусу корабля и скафандра. Низкий глухой лязг, словно кто–то стукнул по неудачно отлитому колоколу..

— Кажется, в нас попали, — сказала она. — Как у тебя?

Рини молчала. Бобби, борясь с перегрузкой, переключилась на сетевой дисплей. Бронескафандр Рини оставался на связи, но все показатели выбрасывали ошибку. Море красного там, где должно быть зеленое. Бобби снова выкрикнула ее имя, хотя уже знала, что ответа не будет.

До шлюза надо было спуститься палубой ниже и еще на дюжину метров по лифтовой шахте. Если отключить тягу, «Ворона» может вывалиться из слепого пятна и ее порвут ОТО «Бури». Если разбита торпеда…

Будь она разбита, они уже стали бы быстро расходящимся облаком плазмы. Что бы там ни случилось, антиматерия уцелела. А значит, оставалась надежда. А где есть надежда, там нет покоя. Бобби подчинила себе автоматику бронескафандра, проверила герметичность и показатели — несколько медицинских параметров светились желтым, но красного не было нигде — и отстегнулась от амортизатора. Броня, едва она встала на ноги, заскулила под собственным весом, а плечи попытались выскочить из суставов. Кровь хлынула вниз, в ноги, скафандр стиснул бедра, выталкивая ее обратно. Тошнота чуть не свалила с ног. Бобби сделала первые восемь шагов к лифту. Она справится. Должна.

С палубы внизу поднималось басовитое ворчание. Работали маневровые. Это не к добру. Она доплелась до лифта, и легкое падение тяжести, когда кабина двинулась вниз, показалось ей каплей воды для умирающего от жажды. Но это кончилось, как только лифт остановился. В шлюзе была каша. Обе двери открылись, выпустив атмосферу в пространство. Переборка смялась под ударом снаряда ОТО. Рваные дыры зияли там, где зверская кинетическая энергия протолкнула внутрь наружную обшивку. Торпеду Бобби увидела в дальнем углу, там, где переборка сходилась с полом, и рядом с ней лежало тело Рини. Бобби подошла и опустилась на колени, напрягая искусственную мускулатуру силового скафандра.

Рини умерла быстро. Возможно, даже не узнала, что умирает. Ее броня — такая же большей частью черная, как у Бобби, — еще силилась сохранить жизнь, которой уже не осталось. Пять дыр в спине и в плече слишком быстро выпустили кровь, выжатую из тела перегрузкой. Бобби отодвинула Рини. Поплакать над ней можно будет потом.

Рини заслонила торпеду от самых тяжелых повреждений, и маленький двигатель уцелел. Белое пятно треснувшей под осколком керамики виднелось рядом с дюзовым конусом. Бобби попыталась приподнять корпус, чтобы оценить тяжесть повреждения, но не сумела. С перегрузкой не справлялась даже силовая броня. Спина болела, одно ребро, сместившееся от непосильной нагрузки, так и не встало на место. Больно было дышать.

«Белая ворона» выбросила новое тревожное предупреждение. В маневровых осталось меньше трети реактивной массы, и корабль запрашивал разрешение переключиться на резерв. Бобби оценила проблему в считаные секунды. Снаряды ОТО порвали секцию наружной обшивки. На большом корабле это не имело бы значения, но у маленькой «Белой вороны» сместился центр тяжести. Маневровые работали, удерживая ее от разворота, и будут работать, пока не иссякнут.

Она приказала кораблю связаться по лучу с «Предштормовым».

— Нуждаюсь в хороших новостях, капитан. — Голос Джиллиан влажно хрипел — у них тоже сказывалась перегрузка.

— Рини нет. Корабль и торпеда повреждены. Заставьте «Бурю» остановиться. Я справлюсь, но не под высокой тягой.

Ответа пришлось ждать секунду.

— Как? — спросила Джиллиан, но ее заглушил прорвавшийся с другого канала голос Алекса:

— Дай мне секунду, Бобби. Все для тебя сделаю.

Она закрыла глаза. Сознание уплывало. На одной силе воли она перевела взгляд на боеголовку. Четыре шарика с магнетизмом, вакуумом и адским пламенем. Датчик сближения. На вид все цело. Она проверила свой тактический дисплей. «Ворона» по–прежнему в слепом пятне. Бобби развернула корабль и снова перешла на маневровые. Если уж сваливаться с курса, так хоть падать в нужную сторону. Мимо, мелькнув в дверях шлюза хвостом кометы, пронесся дюзовый выброс «Бури».

— Алекс, — позвала она. — Сделай что–нибудь.

Словно в ответ ей, «Белая ворона» перешла в свободное падение. Бобби поднялась и прищелкнулась магнитными захватами к палубе. Дюзовый выброс «Бури» погас. Ток крови изменился, накатила и откатила тошнота, а Бобби тем временем отцепила боеголовку и датчик расстояния. «Белая ворона» иссякла. Торпеда — в хлам. Но ей еще не конец. Еще есть способ. Бобби обняла боеголовку, прижала к груди и шагнула из шлюза. И не стала медлить перед стартом.

Запустив маневровые двигатели лаконской брони, она разгонялась по направлению к «Буре». Та была астероидом, камнем странной формы на комплексной орбите вокруг маленького далекого солнца. Так близко, что была видна невооруженным глазом. Гораздо ближе, чем задумывалось. Может, в сотне километров. Может, меньше. Машина, поставившая на колени Солнечную систему. Непотопляемый дредноут Лаконии. А где–то за ней и левее был «Предштормовой». Корабль Бобби. На самом деле они не стояли на месте. Во вселенной ничто не стоит на месте. Просто их векторы ненадолго совпали. Неподвижность — иллюзия.

Что–то вспыхнуло и пропало. ОТО «Бури» сняли еще одну торпеду. На фоне постоянных, немигающих звезд всякое изменение бросалось в глаза. Она разглядела еще одну вспышку. И еще несколько. Яркие дуги стартующих торпед «Бури». На таком огромном расстоянии казалось, что они движутся медленно.

— Держитесь, — сказала она, но включать связь не стала. Это было не столько сообщение, сколько мольба.

Бобби проверила свой тактический дисплей. Он все еще держал подключение с «Белой вороной», но связь кораблика работала не лучшим образом. На обновление ушла почти секунда.

Выход на баллистическую был непрост. Боеголовка в ее объятиях — стрела, которой надо за километр попасть в кофейную чашечку. Бобби проверила скафандр — маневровые были в порядке, хотя она сейчас быстрее выжигала горючее. «Буря» немного выросла. Бобби отключила тягу и перевернулась так, что видела ее между своими ступнями. Падала на врага с огромной высоты. Она прижала боеголовку к животу, в последний раз проверила соединения и показания датчиков. Отключена ли подача энергии? Да. Отключена ли резервная батарея? Да. Установлен ли датчик расстояния на подрыв вблизи корабля? Да.

Бобби с силой вздохнула. И еще раз. Ребро с низким болезненным щелчком встало на место, и она ухмыльнулась. «Буря» выглядела уже заметно больше. Она стремглав неслась навстречу, но скорость почти не ощущалась. Проследив глазами траекторию, Бобби внесла поправку и приказала скафандру перепроверить. Уточненная линия от бронированных пальцев ее ног до «Бури». Она покрепче обхватила боеголовку ладонями с двух сторон и осторожно выпустила. Самое малое отклонение на этой быстро сокращающейся дистанции разрастется до катастрофы. Она выждала долгую секунду. Боеголовка держалась на том же месте, почти вплотную к ней. Ни малейшего сноса. Идеально.

Бобби мягко запустила маневровые, по сантиметру отходя в сторону и остерегаясь, чтобы легчайшая струя двигателя не коснулась боеголовки. В четырех или пяти метрах от нее она начала торможение, и боеголовка словно рванулась вперед. В ушах громко отдавалось собственное дыхание. Очень близко. Скафандр нагревался, радиаторы вовсю трудились, сбрасывая излишки тепла. Космический вакуум холоден только для мертвых.

Спасаться было поздно. В душе она сознавала это с тех пор, как увидела белое пятнышко на торпеде, но теперь, когда дело сделано, она могла обдумать свое положение. Если бы все пошло хорошо, они с Рини и «Белой вороной» после пуска торпеды во всю прыть погнали бы от «Бури», уходя из зоны взрыва. И это при том, что «Предштормовой» уводил бы врага от них — что тоже не получилось. Так что все.

Она покрутила бедрами, потянулась. Звезды галактического диска раскинулись по небу без горизонта. От иных свет шел веками. Тысячелетиями. И дольше. Многие из этих звезд погасли задолго до ее рождения. Что за странная судьба для фотона, выплюнутого горящим атомными реакциями шаром: пронестись в беспредельном межзвездном пространстве и приземлиться на сетчатку марсианской десантницы, решающей, боится ли она смерти или готова к ней. Она уже дюжину раз это проделывала.

«Буря» росла. Бобби не удалось до конца погасить скорость сближения. Она задумалась, удастся ли это «Предштормовому». В прямом столкновении он был бы обречен. То, что проделали Джиллиан с Алексом и командой, с точки зрения тактики было эквивалентно выступлению корабля вроде «Росинанта» против класса «Доннаджер». Если «Буря» не включит тягу, все будет не зря. Пирровы победы — тоже победы, и врагу это обойдется, можно сказать, дороже, чем ей.

Она подумала, не восстановить ли связь с «Предштормовым». Попрощаться. Нет, не нужно их отвлекать. Если на то пошло, ей следует отвлекать врага, а не союзника. И нечего потакать собственным слабостям. Она свой выстрел сделала, но еще жива.

Бобби проверила боезапас скафандра. Она была вооружена до зубов. В толкачах еще осталось немного «сока», и кислорода ей бы хватило на тридцать минут, даже если не экономить. Она задействовала оружейную систему, сдвинула настройки на «локальный/тактический» и ухмыльнулась. Кто я такая? Важно ли, чего я достигла? Оставлю ли я вселенную лучше, чем она была до меня? Если я не вернусь — в чем буду раскаиваться? Где мои победы?

— Спасибо за все, — обратилась она ко вселенной, как к хозяину после особенно удачной вечеринки, с которой пора расходиться.

И повернулась к «Буре». Еще одна искорка света. Еще один торпедный залп унесся в темноту. Еще одна угроза ее кораблю и ее людям.

— Ладно, засранцы. Хотите танцевать? Потанцуем!

Она нацелила систему на лаконский корабль, переключила скафандр на ведение огня и начала разгон. Через пятьдесят семь секунд она вышла из слепого пятна.

## Глава 33. Алекс

— Статус? — сказала Бобби. От ее голоса в рубке Алекс еще острее ощутил ее отсутствие. Остальные все были на своих постах. Воздух загустел от напряжения. Каждый взгляд, каждое дыхание, каждый нервный смешок означали одно: срань господня, мы и правда ввязались в это?

— Ждем приказов, — сказала Джиллиан, еще на сантиметр оттягивая воротник форменной куртки.

Алекс еще помнил времена молодости, когда его заботило, в каком виде он идет в бой.

Каспар барабанил пальцами по боку своего амортизатора. Джиллиан в своем склонилась вперед, натягивая крепления плечами. Алекс не прочь был, пожалуй, удариться головой. Всякий по–своему справлялся с ужасом и надеждой.

На подготовку потратили не один час: отбуксировали «Предштормовой» из скрывавшей его шахты, закрепили все в каютах и на рабочих местах, прогнали диагностику всех систем. Теперь от открытого космоса «Предштормовой» отделяли лишь старый люк отсека и не отданный Бобби приказ.

— На выход, «Предштормовой».

— Есть, — сказала Джиллиан и разорвала связь. — Камал, выводи нас.

Алекс набрал код и на мониторе проследил, как открывается люк над ними. Маневровые мягко оттолкнули их от поверхности спутника. Едва покинув док, «Предштормовой» включил эпштейновскую тягу. Алекса жестко втиснуло в амортизатор, он ощутил холодок наползающего на ребра и шею геля. Каллисто уходила назад, нагретая выбросом двигателя поверхность светилась оранжевым и золотым.

— Все внутренние системы в пределах допуска, — доложил Каспар, хотя никто его не спрашивал. Мальчику требовалось чем–то заняться. — Мы… О, мне запросить связь с диспетчерской Каллисто?

— Пусть погадают, — ответила Джиллиан. — «Бурю» видим?

— Вот она, — ответил ей Алекс.

— Покажи мне.

Алекс перебросил на главный дисплей схему системы Юпитера. Их позицию, спутники, дугу газового гиганта внизу. Взгляд непосвященного здесь бы запутался, но он читал схему так же легко, как текст. Грузовые рейсы — серым, лаконские безопасники — золотистым, Бобби на «Белой вороне» — зеленым. И цель — «Буря» — ярким, как свежая кровь, красным.

Смещающиеся поля тяготения системы очерчивали энергетически выгодные траектории, которым подчинялось движение между спутниками, выстраивая объекты как железные опилки в магнитном поле. На таких дистанциях это можно было игнорировать, даже не имея эпштейновского двигателя. Приличный корабль и на чайнике добрался бы, куда ему нужно. Такое расположение кораблей определялось только экономией. Экономия — всегда достаточная причина.

— Давай–давай, — проговорила Джиллиан, обращаясь не к людям в рубке. — Отрасти какие–никакие яйца и попробуй меня достать, здоровила.

— Только что пришло предупреждение безопасности по открытому каналу, — сказал Каспар. — Нас видят. «Буря» движется. Идут за нами.

— Врежь–ка, Камал, — велела Джиллиан. Ее бравада выглядела почти натурально. Наверное, Каспар даже поверил.

И Алекс врезал. «Белая ворона» на его мониторе прочерчивала курс точно там, где надо. И «Буря» преследовала их по ожидаемой траектории. От перегрузки у него заныли челюсти, а от впрыснутого системой «сока» появилось такое чувство, что он перебрал с кофе и все равно надо бы еще. «Буря» была тяжелым кораблем, но при мощи ее двигателей инерция мало значила. «Предштормовой», меньше и легче, уступал ей в мощности, а если превосходил в маневренности, то сейчас она была Алексу без надобности. Чтобы помочь Бобби проскочить в ушко этой иглы, ему придется ограничить собственную свободу действий.

Имелись, впрочем, и преимущества. Главное — они были впереди, а «Буря» позади. Дюзовый выброс кое–как прикрывал «Предштормовой». И выпущенным «Бурей» торпедам придется его огибать, чтобы не расплавиться в полете. И еще догонять уносящийся на полной скорости «Предштормовой». А «Буря» сама будет напарываться на выпущенные «Предштормовым» снаряды. Что давало ОТО «Предштормового» чуть больше времени на реагирование, а ОТО «Бури» — чуть меньше. Составленный для него Бобби полетный план требовал держаться в том зазоре, где сохранялась угроза для «Бури» и зыбкая безопасность для «Предштормового». В теории это выглядело великолепно. На практике было сложнее, преимуществ могло оказаться недостаточно.

И окажется.

— Быстро движущиеся, — предупредил Каспар. — Много.

Джиллиан закашлялась. Судя по звуку, мучительно. Алекс уже решил, что она перейдет на текстовую связь, но она справилась с приступом и заговорила вслух:

— ОТО на автомат. Встречный огонь.

Дробь ОТО влилась в шум и дрожь погони. «Предштормовой», как мальчишка, затеявший догонялки с полицейским, проскочил мимо «Белой вороны», и «Буря» тоже оставила ее под собой. Алекс не знал, отчего дрожит: в резонанс с вибрацией двигателя или от напора крови в жилах — возможно, от того и другого. Кораблик Бобби тоже начал разгон, пристроившись в слепое пятно врага.

Скоро. Скоро все кончится. Он заставил себя сглотнуть. Горло болело.

«Предштормовой» встряхнуло.

— Это не попадание! — выкрикнул Каспар. — Рядом, но мимо.

— Увеличь дистанцию, Камал, — приказала Джиллиан, но он не мог этого сделать — «Буря» разогналась бы следом, а Бобби требовалось, чтобы дредноут держал ровный курс и ускорение. Алекс был слишком сосредоточен на происходящем, чтобы объяснять, чем плох такой приказ, поэтому просто пропустил его мимо ушей. Если «Предштормовой» получит несколько ударов, значит, получит.

Огонь по их кораблю выглядел огромным распускающимся цветком. Дуги начинались от «Бури», плавными изгибами протягивались к ним и исчезали там, где «Предштормовой» сбивал снаряды. Алекс улучил момент глянуть на счетчик боезапаса. Осталось больше, чем он думал. Все его привычки выстраивались на старой технике. Интуиция не учитывала лаконскую скорость печати новых снарядов.

Если бы они действительно решились на то, что изображали, — отчаянный рывок к вратам и прочь из системы, — положение было бы безнадежным. От Юпитера до врат–колец огромная дистанция, а скорость «Предштормового» ограничена и его собственной реактивной массой, и хрупкостью скрытых в нем тел. Да и опасно на скорости врываться в медленную зону, не зная, что в ней творится. Алексу перед вратами пришлось бы мощно затормозить, и тогда «Буря» бы их настигла. Если у Бобби не выйдет, это им еще предстоит. Алекс спохватился, что уже продумывает запасные варианты — нырнуть в плотную атмосферу Юпитера, чтобы сорвать «Бурю» с хвоста; заложить петлю к Солнцу в надежде, что враг перегреется и отстанет. Они еще не совсем пропали.

— Новый залп, — крикнул Каспар. — Всех нам не остановить.

— Уклоняйся, Камал, — гаркнула Джиллиан, и Алекс уклонился от курса — но самую малость. Любой поворот или изменение позиции «Бури» открыли бы «Белую ворону». Черт, знать бы, где Бобби…

— Держись, — проговорил Каспар, и почти тотчас амортизатор под Алексом взбрыкнул, как норовистый мул. Гель гелем, но дух вышибло. На восстановление дыхания ушла пара секунд. Больше он себе такого позволить не мог.

— Ущерб? — прохрипела Джиллиан. Никто ей не ответил. Ожил направленный луч. Бобби собралась доложиться.

— Нуждаемся в хороших новостях, капитан, — сказала Джиллиан. Лицо у нее блестело от пота. Алекс с ужасом и надеждой ждал ответа.

— Рини нет. Корабль и торпеда повреждены, — сказала Бобби. Голос звучал напряженно, но говорила она с профессиональным хладнокровием человека, оказавшегося в своей стихии. Тем же тоном она сообщила бы, что нашла способ уничтожить врага или что лишилась обеих ног. — Заставьте «Бурю» остановиться. Я справлюсь, но не под высокой тягой.

Пауза затянулась, казалось, на целую вечность. Алекс в уме просчитывал маневр и ждал ответа Джиллиан.

Та вместо ответа спросила:

— Как?

— Дай мне секунду, Бобби, — сказал Алекс. — Все для тебя сделаю.

Двигатель отключился, тяжесть ускорения пропала в мгновение ока. Алекс перехватил у Каспара контроль связи и включил маячный сигнал «Не приближаться». С тактической точки зрения в этом не было ни капельки смысла. Он на то и рассчитывал.

— Ты что делаешь, Камал? — вскинулась Джиллиан. Ярость в ее голосе боролась с надеждой, что он что–то придумал.

— Притворяюсь, что у нас мятеж на борту. Посмотрим, как им понравится мысль вернуть свой корабль.

«Буря» не обманула его надежд — заглушила двигатель. Они неслись в пустоте по согласованным орбитам. Каллисто давно скрылась позади. Даже Юпитер стал заметно меньше. Казалось, что они здесь одни, хотя на них смотрели все глаза в системе.

— Лече бао, — еле слышно выдохнул Каспар. — Они нас убьют.

— Лишь бы не включили при этом двигатель, — отозвалась Джиллиан, и Алекса охватила волна гордости за девчонку. Зеленая, но быстро учится.

Почти минуту два корабля напряженно молчали. С «Бури» пришел запрос на связь. Джиллиан не приняла. Алекс заметил, что не дышит.

— Быстро движущиеся, — сказал Каспар.

— Сбей, сколько можешь, и стреляй в ответ, — приказала Джиллиан, — но курс не меняй и им не давай повода изменить.

Алексу оставалось только смотреть, как велся встречный огонь. Командованию «Бури» стоило только пожелать, их бы уже смели. Один мощный залп, и «Предштормовому» конец. Но вместо смертельного удара борец медленно заламывал противнику руки: поток снарядов усиливался понемногу в расчете перегрузить их оборону. Там хотели обезоружить корабль и допросить команду. Они не знали Бобби. И Джиллиан Хьюстон. Эти, если до такого дойдет, сами подорвут «Предштормовой». Алекс понимал, что видит свою смерть.

«Давай, Бобби, — думал он, — я в тебя верю».

— По–моему… Это капитан?.. — подал голос Каспар. — По–моему, это капитан.

Он выбросил на главный дисплей показания наружных датчиков. Изображение вздрагивало, было слишком резким по краям, но рядом с «Бурей» виднелась одинокая фигурка в бронескафандре, падающая прямо на корабль. Ее руки оканчивались блеском дульных вспышек, она поливала тушу лаконского дредноута двумя струйками бесполезных пуль. Появление человека рядом с боевым кораблем выявило масштаб. Так выглядела бы муха, атакующая кита.

— Следите за приближающимися снарядами, — велела Джиллиан. — Если это Драпер, она ничего не делает зря.

Крошечная фигурка выписывала резкие непредсказуемые зигзаги. За ней вдогонку помчались высокоскоростные снаряды — «Буря» заметила нападение. На муху замахнулись мухобойкой. Невозможно было поверить, что такая кроха осмелится встать против громады и мощи корабля, но, если речь шла о Бобби, поверить, что она не осмелится, было еще труднее.

Алекс начал вводить план ускорения.

— Я ее подберу, — бормотал он. — Придется подойти чертовски близко к этой штуке, но…

Фигурка дернулась. Что–то расцвело у нее на спине. На экране было слишком мелко, чтобы разобрать. Она вскинула руки, ноги подогнулись. Из нее била струйка пара. Атмосфера. Кровь.

— Ей попало из ОТО, — сказала Джиллиан. — Конец.

Алекс ее не слышал. Слышал, но не понимал. Горе электрическим разрядом пронизывало тело, гудело, обжигало, терзало.

— Я успею, — сказал он, поворачиваясь к панели управления. С «соком» его амортизатора что–то было не так. Алекс никак не мог отдышаться. — Гнать придется как черту, но мы успеем… успеем.

Его панель погасла: Джиллиан изолировала пилота.

— Отдай на хрен контроль, — рявкнул он. — Нам надо к ней!

— Алекс, — невыносимо ласково заговорил Каспар.

Бронескафандр плыл дальше. Приближался к «Буре». Инерция продолжала его движение, в котором уже не было смысла. Не было ее. Алекс все колотил по панели, словно надеялся хоть немного отмотать время назад.

Алекс выругался. Лимонный вкус рвоты встал в горле. Он заставил себя проглотить. План сорвался. Бобби нет.

— Что нам делать? — Теперь в голосе Каспара была паника.

Ответить Алекс не успел: с явственным щелчком сдохли датчики, заорала сирена лучевой тревоги.

«Буря» в одиночку выстояла перед объединенными силами Земли, Марса и Пояса — и победила. Она надела ярмо Лаконии на все человечество. Она воплощала в себе безнадежность всякого сопротивления верховному консулу Дуарте.

Когда их датчики перезагрузились, «Бури» не было.

* * *

Если бы не особенная шкура «Предштормового», выброс рентгеновского и гамма–излучения убил бы всех. Но и так половина команды не могла подняться из амортизаторов. Медотсек был переполнен людьми, блюющими слизистой пищеварительного тракта. Корабль истратил все запасы средств от лучевой болезни. Если модель развития онкозаболеваний не обманывала, следом должны были кончиться онкоциды.

Корабль тоже пострадал. Не сломался, а именно пострадал. На регенерирующей обшивке «Предштормового» появились волдыри и утолщения, похожие на рак кожи в начальной стадии. Без видимых причин отказывали вакуумные каналы подачи энергии — они стали так ненадежны, что ремонтники принялись дублировать их резервной проводкой, облепляя коридоры металлическими проводами. Двигатель работал, хоть и не слишком чисто.

Они победили. Совершили невозможное. Чтобы такая победа не оставила шрамов, не стоило и просить.

Алекса с регулярностью часового механизма кружило между отупением и горем. Когда хватало сил, он смотрел новости со всей системы: запись взрыва, которого он увидеть не смог, потому что оказался слишком близко. Лучшая запись пришла с Земли. Ручная камера снимала соревнование детских воздушных змеев и как раз была нацелена на нужный участок неба, когда свет достиг Земли и в синеве загорелось маленькое недолговечное солнце — даже на таком расстоянии.

Вся система следила за движением «Предштормового» к вратам. Нахальства последовать за ним не хватило ни у кого. Новости переполнились аналитикой. Атаку связывали с расколом на Церере. Раскол был внутренним и доказывал, что даже лаконский флот раздирает внутрипартийная борьба и разногласия. Подполье сделало первый шаг к возвращению под свою власть системы Сол — или к череде инцидентов, которые вынудят верховного консула превратить ее в стеклянную пустыню. Девять из десяти комментаторов праздновали поражение Лаконии. Были и другие новости: спонтанные демонстрации на Марсе и Рее требовали от Лаконии убраться восвояси. С перевалочной станции Лагранж‑5 пришло официальное заявление, что место лаконского комиссара останется вакантным до восстановления регулярного сообщения через врата. Объявилась дюжина пиратских станций, обвиняющих Лаконию в рискованных действиях в мертвой системе, поставивших под угрозу все человечество.

Хаоса не было, а если был, то не больше обычного. Просто на месте прежней безнадежности расцветала надежда. Все шло, как задумала Бобби, кроме одной мелочи.

Алекс тяжело перенес лучевой удар, но физическое недомогание, по крайней мере, помогало занять мысли. Когда чувствовал себя достаточно здоровым, он присоединялся к бригаде ремонтников. И не удивился, когда Джиллиан Хьюстон — капитан Хьюстон — вызвала его к себе. Он этого ожидал.

Ее каюта была маленькой и без лишней роскоши. Лаконские офицеры не позволяли себе показухи. Это у них тоже шло от Марса. Алекс помнил своих командиров, живших в такой же аскетической обстановке — во времена, когда он был другим человеком и в мире имелся смысл. Несколько украшений и принадлежавших Бобби вещей лежали на столе. Джиллиан похудела и побледнела тоже. Ей от лучевой болезни досталось сильнее, но ее это не остановило.

— Алекс, — начал она. Голос был мягче обычного. Теперь, получив власть, она не нуждалась в агрессивности. — Я хотела бы… я думаю, она бы хотела, чтобы ты взял ее вещи.

— Спасибо, — сказал Алекс, протянув за ними руку.

— Сядь, пожалуйста.

Он сел. Джиллиан подалась к нему, сцепила пальцы в замок.

— Нам нужен ремонт. И пополнение. И нужно причалить где–нибудь прежде, чем Лакония подберет свое дерьмо и пошлет за нами корабли.

— Верно, — сказал Алекс. Сердцем он не участвовал в разговоре. Может, из–за болезни. Может, от горя. Где кончалось одно и начиналось другое, определить было трудно, если вообще возможно.

— Я решила вести нас на Фригольд. Там мы получим поддержку. И базу для «Предштормового». Сможем привести его в порядок. Колония даст все необходимое. И можно будет обдумать следующий шаг.

Она смотрела так, словно ждала ответа. А он не знал, что сказать. Он рассматривал вещи на столе. Рубашка. Маленький наградной знак из стекла и фаянса с благодарностью от ООН за подписью Авасаралы. Он удивлялся, что осталось так мало, и еще немножко удивлялся, что осталось хоть это.

— По–моему, хороший план, — сказал он. — Проход через врата небезопасен, но раз станции Медина больше нет, нам не придется прятаться в грузовых трюмах. Так будет проще.

Джиллиан снова заговорила, и теперь ее голос стал глуше от волнения или от печали. Или от ярости.

— Драпер была хорошим капитаном. И еще лучшим командиром. Она сделала этот корабль тем, что он есть, и никто на «Предштормовом» не забудет ее и принесенной ею жертвы.

— Спасибо, — сказал Алекс.

— Теперь я должна сделать его своим кораблем. Традиции и честь останутся ей, но командовать буду я. Я этого не хотела, но так вышло. Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Хорошо. Потому что ты нужен мне старпомом.

Алекс смотрел на нее. Он знал, что ответить, и собирался сказать это так уверенно, словно давно все обдумал. Он уже видел все свои следующие шаги.

— Спасибо, — сказал он. — Но нет. Это твой корабль, и пусть так и будет. У меня есть свой.

## Глава 34. Элви

Элви проснулась, задыхаясь.

— Эй–эй–эй, — позвал шевельнувшийся рядом Фаиз.

Его рука легла ей на спину, удерживая в реальности. От этого сон отбежал чуть подальше. Элви потянулась к мужу. — Кошмар? — спросил он.

— Хуже. Знаешь, бывает, приснится, что ты выступаешь с презентацией, которую забыл подготовить, и теперь надо притворяться, что восемь месяцев работал над чем-то, о чем понятия не имеешь.

— Твой любимый дурной сон.

— Да. Только раньше, когда он мне снился, я просыпалась и обнаруживала, что все не так плохо, — сказала она, приглаживая волосы. — А сейчас отдала бы три пальца и один глаз, чтобы беспокоиться только о сорванной лекции.

Он подвинулся, и она ощутила знакомое тепло его тела рядом.

— Как у тебя с животом? — спросил он и, не дождавшись ответа, добавил: — Надо поесть, милая.

— Я ем. Поем. Просто…

— Знаю.

Она дотянулась до трости, но, вставая, перенесла вес на раненую ногу. Боль пришлась к месту. Элви сходила в ванную, потом принялась натягивать одежду. Было еще темно, только горели огни здания государственного совета, светился город и на фоне звезд мерцали строительные платформы.

— Возвращайся в постель, — позвал Фаиз. — Еще рано.

— Все равно не усну. Поеду в университет. Начну день пораньше.

— Тебе надо отдохнуть.

— Отдохни за меня. — Она поцеловала его в щеку, потом еще раз, в шею. На миг они замерли.

Когда Фаиз заговорил, в его голосе не было привычной легкости:

— Я придумаю, как нас вытащить, — если смогу.

— Откуда?

— Отсюда, где ты окружена психопатами и политиканами. Угоним кораблик, улетим в какую–нибудь захолустную колонию и остаток жизни станем учить огурцы расти на ядовитой почве. Здорово будет.

— Рай, — согласилась она. — Ложись обратно. Я приду, когда смогу.

Ночью здание было почти приятным. Тишина в нем чем–то напоминала свободу. Охраны и дронов слежения не стало меньше. Возможно, просто мозг за тысячелетия эволюции привык считать все происходящее в темноте тайным, личным, особенным.

Элви засунула руки в карманы и прошла в столовую. Там должно было что–то найтись: на худой конец, кофе и сладкий рис.Все равно большего ей в себя не впихнуть.

Работа в лаборатории Кортасара была мучением. Там имелась пара приличных виртуальных контекстных переводчиков. С их помощью Элви разбирала те части записей, где Кортасар переходил на термины наноинформатики: комплексные воображаемые потери информации, функции Деринера, имплицитные умножители — в терминах экзобиологии она понимала это как функциональную регуляцию присутствия на территории на протяжении поколений. Она представить не могла, как они оба или по отдельности будут объяснять это адмиралу Трехо. Впрочем, когда–то она умела объяснять когерентную эволюцию первокурсникам. Может, и теперь что–нибудь придумает.

В столовой было тепло и тихо. Официант кивнул ей. Или это охранник. Один черт. Элви взяла себе чашку чая — кофе вблизи пах слишком едко и агрессивно — и багет с маслом и мармеладом. Ей не хотелось ни в боксы, ни в частную лабораторию Кортасара. Не хотелось проводить еще один день с Карой и Ксаном. И здесь оставаться не хотелось. А больше всего ей не хотелось делать то, что надо было. Доносить Трехо на Кортасара.

Элви искала доказательства. Она надеялась найти в его заметках дымящийся пистолет. Она перебрала все, что нашла относительно пресуществления Дуарте — этот термин выбрала она, а не они, — в надежде найти подтверждение, что Кортасар и не думал отправлять Терезу по стопам отца и ничего подобного не делал. Не нашла. Либо он этот эксперимент не записывал, либо стирал так старательно, что Элви не обнаружила следов.

На ее терминале была функция напоминалки. Чтобы предупреждать о скором начале совещания, например, и сообщать ей, когда остальные уже собрались. Она записала несуществующую встречу с Кортасаром и Терезой, не установив точного времени. Теперь, как только эти двое оказывались в непосредственной близости, ей приходило уведомление и будет приходить, пока кто–то из них не отменит встречу. Элви была почти уверена, что только ее неожиданные появления в медицинском крыле мешают Кортасару приступить к работе над Терезой.

А под работой, она не сомневалась, он понимал вивисекцию. Элви дожевала багет и запила остатками чая. До рассвета оставалось еще несколько часов. Если ждать утра, храбрость ее покинет. Она убрала тарелку и чашку, потянулась до боли в ноге и подошла к работнику столовой.

— Могу я вам чем–то помочь, мэм?

— Мне нужно поговорить с адмиралом Трехо.

* * *

Трехо она застала одетым в его кабинете. Ярко–зеленые глаза адмирала припухли от недосыпа, помятая рубашка наводила на мысль, что ее не первый день носят не снимая. На столе у него грудой валялись использованные одноразовые дисплеи: осадок от потока сверхсекретных докладов из собственной системы и тех, что умудрялись пробиться из других. Улыбался Трехо тепло, умело и, вероятно, неискренне.

Элви трудно давалось общение с безумным императором, преступным ученым и монстрами — убийцами цивилизаций, сожравшими ее команду и надкусившими ее саму. Ей стало неуютно от мысли, что Трехо приходится еще тяжелее.

— Доктор, — приветствовал ее Трехо. — Рано поднялись.

— Как и вы.

Он указал ей на стул.

— Я — поздно засиделся. Координация с другими системами — сложная задача. Все, что можно, я перепоручаю помощникам, но верховный консул никогда не спал, и работать за него и за себя… затруднительно.

— Когда вы последний раз спали?

— Целую ночь? Честно говоря, долго считать.

Элви села и сложила руки на коленях. Тревога в груди шипела и крутилась, как ракета фейерверка. Сон представлялся словом из незнакомого языка. Оба они уже не знали, что оно значит.

— Я могу для вас что–то сделать, доктор Окойе? — поторопил ее Трехо. Элви сообразила, что на секунду отключилась.

— У меня нет твердых доказательств, — сказала она, — но я полагаю, что доктор Кортасар собирается причинить вред дочери верховного консула. Возможно, убить ее.

Трехо вздохнул и опустил глаза. Элви приготовилась к бою. Она понимала, как зыбки ее аргументы. Явись сюда Холден, чтобы высказать свое обвинение, оно весило бы немногим больше. Ее доверие к этому человеку скорее подрывало ее позиции, чем подкрепило бы его мнение. У нее не было ничего, кроме глубочайшего внутреннего убеждения. Но она готова установить здесь флаг и защищать его, пока Трехо не примет ее всерьез.

Она ожидала услышать: «Какие у вас доказательства?», или «Что навело вас на такую мысль?», или «Зачем бы ему это делать?» Но вместо вопросов адмирал только тянул шею вбок, пока не хрустнул позвонок.

— Состояние верховного консула без изменений?

— Насколько я могу судить, — сказала она. — Но…

— Что мы можем сделать, чтобы привести его в себя?

— Не знаю. Честно говоря, не знаю даже, возможно ли это.

— Мы сделали его таким, — сказал Трехо. Голос стал жестким, как наждак. От бессилия, страха или гнева. — Почему не можем открутить обратно?

— По той же причине, почему нельзя вылить молоко из кофе или разварить обратно сваренное вкрутую яйцо. В физике полно процессов, которые идут только в одном направлении. Этот в том числе.

— Нет ли способа регенерировать ему нервную систему, как делается после травм головы?

Элви смешалась. Она обдумала несколько вариантов разговора, но ни в одном из них адмирал не переходил на другие темы, игнорируя ее опасения. Она не знала, что делать.

— Ну, гм… это немного не то. Клетки его мозга в целости. Кортасар изменил их функции. При регенерации тканей мы находим пострадавшие участки и стимулируем в них рост новых клеток.

— Если мы сознательно повредим его мозг и накачаем в него зародыши нормальных клеток, он отрастет обратно?

— Простите?

— Выжгите ему гиппокамп, регенерируйте его. Затем затылочную долю или что там еще. Перебирать одну за другой, убивая каждую часть и замещая свежими тканями, которые работают как у нормальных людей, пока не восстановим полностью. Это возможно?

— Я… не знаю, — сказала Элви. — Это парадокс с кораблем Тезея. Получите ли вы, заменяя отдельные части чего–либо, прежний объект. Философский вопрос. Но все равно регенерация центральной нервной системы — хитроумная работа. Вам бы надо поговорить с медиками. С врачами. Я же биолог.

— Кортасар такое проделывал.

— Этика Кортасара глубоко, глубоко порочна, — сказала Элви. — Я почти уверена, что он использовал Дуарте вместо подопытного животного, чтобы отработать методику под себя, и думаю, что он готов пожертвовать и Терезой. Я из–за этого к вам и обратилась.

— Как насчет того, что атаковало пространство кольца? Можем ли мы определенно предсказать, представляет оно угрозу в будущем или нет? Если я поставлю на место Медины другой корабль, его съедят? Или нам ничего не грозит, пока мы не взрываем новых нейтронных звезд?

Элви не хотела смеяться. Само получилось. Профессиональная маска Трехо на миг соскользнула с лица, и она увидела под ней ярость и отчаяние.

— Откуда мне знать? — ответила она. Громче, чем собиралась, но сдерживаться не стала. — Я не знаю, кто они и каким образом глотают корабли. У нас есть отчеты? Данные? Без них я могу только гадать. И какое отношение все это имеет к Терезе Дуарте?

Трехо прошел к своему столу, открыл новое окно и перевел его к ней на ручной терминал. Элви посмотрела. Она узнала изображение «Сердца бури». Самый знаменитый корабль Лаконии. Картинка была сверхреалистичной, словно стабилизированный и обработанный снимок с телескопа. Вокруг корабля появилось несколько мерцающих искорок.

— Был бой? — спросила она, и тут изображение стало таким белым, что даже от квадратика на экране было больно глазам.

— Это уже известно всей системе Сол. Будет известно и всей империи. «Буря» погибла. Террористическая ячейка сепаратистов выкрала секретную технологию Лаконии и обратила против нас. И теперь у меня на руках один корабль класса «Магнетар», тринадцать с лишним сотен колец, которые надо контролировать, и единственное место, откуда это реально возможно, населенное… — Он кивнул на ногу Элви. «Той дрянью, что это сделала».

— Понятно.

— Мы не сумели восстановить ни единой трансляционной станции. Все, что я отправлял за врата, кто–то сбивал камнями. Террористы обмениваются сообщениями, посылая через врата технический эквивалент жестянок и жевательной резинки, и помешать им я не могу. Если бы я мог ввести в пространство колец флот, я бы контролировал всех, поскольку там — бутылочное горлышко. Единственное узкое место. Если это невозможно, я не способен контролировать империю.

— Если только… — начала Элви, но Трехо не позволил себя перебить. Его прорвало, и остановить эту лавину слов было уже невозможно.

— Все — все и каждый на каждом корабле, станции, планете будут ждать, что сделает верховный консул. А он сейчас в двух коридорах отсюда водит руками, как паршивый студентишка, впервые попробовавший галлюциногенов. Власть держится на уверенности. Не на свободе. Не на праведности. Не на силе. Власть держится на том, что люди верят, что она власть. И не задают вопросов. А сейчас Лакония заглядывает в глотку, где накопилась уйма вопросов, на которые мы не сумеем ответить.

К концу речи он повысил голос. Сорвался на скрипучий визг. Элви вдруг живо вспомнилось детство в Каруле. Хозяин бакалейной лавки, где каждую неделю закупались они с отцом, узнал, что повысили арендную плату и ему придется либо переезжать, либо закрываться. Он говорил таким же голосом, так же захлебывался в потоке событий. Так же ярился перед лицом неумолимой действительности. Элви на удивление утешила мысль, что между скромным бакалейщиком и самым могущественным в галактике человеком так много общего. Не подумав, она потянулась к нему и взяла за руку. Трехо отпрянул, словно от ожога.

Чтобы овладеть собой, ему понадобилось два долгих прерывистых вдоха. Когда он снова заговорил, Элви узнала прежнего Трехо.

— Ваша беда, доктор Окойе, в том, что вы считаете самой насущной проблемой ближайшую к вам. Но вы ошибаетесь. Каким бы ни был Паоло Кортасар — а я не питаю иллюзий относительно этого человека, — он незаменим.

Молчание между ними затянулось до неловкости. Элви почудилось, что она заглянула за край пропасти, о которой еще минуту назад не знала.

— Вы имеете в виду, что вы не против?

— Я постараюсь уберечь девочку, — сказал Трехо. — Постараюсь не оставлять его с ней наедине.

— Но если он принесет вам ее голову, вы пожмете плечами и замнете дело.

Трехо развел руками.

— Если он скажет, что, пожертвовав ею, сумеет разгрести эту кучу, я сам найду ему нож. Таков мой долг. Я офицер Лаконской империи, — сказал он. И добавил, помолчав: — Как и вы.

В кабинете стало мало воздуха. Элви с трудом дышала. Трехо то ли не заметил ее отчаяния, то ли сделал вид.

— Ваша цель, доктор Окойе, — стать второй парой глаз, чтобы не упустить ничего в экспериментах доктора Кортасара. Вы с ним сотрудники. И сотрудничаете так плотно, что между вами просвета не видно. Вам это может быть сложно или отвратительно — мне до того нет дела. Мы на историческом переломе, и будьте добры соответствовать.

— Она ребенок, — сказала Элви.

— Я согласен: лучше, чтобы она осталась в живых. Я сделаю, что в моих силах, — ответил Трехо. — Но пусть между нами не будет недопонимания относительно приоритетов. Чем скорее вы найдете способ вымешать сливки из кофе, тем быстрее она окажется в безопасности. Все, что препятствует попыткам излечить Дуарте, — ваш враг. Все, что способствует, — друг. Вам ясно?

«Я отказываюсь» встало у нее в глотке. Она чувствовала слова как твердое тело. Она ощущала их форму. И знала, что Трехо ее не отпустит. Оттуда, где она сейчас стояла, возврата не было.

— Яснее чистой воды, — сказала она. — Яснее воздуха.

— Спасибо, что уделили мне время, доктор Окойе. Моя дверь для вас всегда открыта.

Ей такое прощание показалось ироничным.

Элви вышла в коридор, потом в просторный вестибюль, потом в темный сад. На востоке первый свет уже притушил самые тусклые звезды. Воздух пах пригорелой корицей. Такой запах заменял брачный призыв одному из видов туземной фауны — роющим, похожим на личинку жука организмам. Аналог земного птичьего пения. Она долго стояла и не могла им надышаться.

Она не один десяток лет работала в полях, исходила несколько новых планет с сумкой для образцов и анализатором. Возможно, никто, кроме нее, не повидал столько эволюционных древ. Столько бесчисленных вариантов решений, выдававшихся эволюцией в ответ на более или менее одинаковые условия под разными звездами. Глаза существовали в каждом мире, потому что воспринимающие свет организмы лучше выживают. Рты почти всегда располагались вблизи органов восприятия, потому что организмы с кормовой координацией совершеннее, чем организмы без нее. Наверное, ни один ученый не убивал и не расчленял во имя науки столько представителей различных видов, сколько она. И все–таки она не считала себя убийцей. Сообщницей в убийстве. Чудовищем.

На горизонте показалось что–то вроде столба дыма: миллионы крошечных зеленых завитых штопором червей поднимались в небо и расплывались облаком. Они мерцали в разрастающемся свете, создавая биолюминесцентный экран. Природа повсюду, где бывала Элви, оказывалась прекрасной. И жестокой. Она не знала, почему ждет от человечества иного. Зачем притворяется, что правила, применимые к пумам или паразитическим осам, не касаются ее. Кровь на когтях и клыках присутствует на всех уровнях развития. По Библии, даже ангелы убивали детей человеческих, если так велел бог.

Рой на горизонте окончил представление, означающее готовность к спариванию: свет погас, тела стали серыми. Облака окрасились розовым и красным, как на любой планете, где имелось достаточно кислорода, чтобы рассеивать коротковолновую часть спектра. Запах корицы усилился.

— Удачи, жучок, — пожелала Элви. — Пусть у тебя все получится.

Она вернулась в здание и вышла с другой стороны, где ее ждала машина.

Элви не стала обмениваться любезностями с шофером, просто села, и они углубились в огромный город, где как раз гасли огни, потому что взошло солнце. Высотки, улицы, склады и театры — больше всего это напоминало ей огромный улей.

С университетской стоянки она прошла к боксам. Кортасар сидел на скамейке у глухой стены куба, в руке держал чашку кофе, а на колене пристроил кукурузный маффин.

Он улыбнулся Элви.

— Прекрасное утро, а?

У него были темные глаза. Темные щеки в светлых пятнах недобритой щетины. Он выглядел профессором-химиком, а не чудовищем.

— Пора за работу, — сказала она.

## Глава 35. Наоми

Всю свою жизнь Наоми сталкивалась с проблемой: какой информации верить. К сети имели доступ несколько миллиардов человек и все новостные каналы, заполучившие передатчик, чтобы громко вещать о всевозможных точках зрения во все уголки и ниши Солнечной системы. А когда появились релейные станции у колец, информация и в дальние миры за вратами стала доходить со световым лагом всего в несколько часов. Чтобы разобраться в этой новой реальности, Наоми пришлось прибегнуть к моделям из древней истории, когда живой голос или метки на физических носителях были единственным средством хранения и передачи информации. В древней Северной Америке использовали так называемый пони-экспресс. Движимые лошадьми повозки переносили письменную информацию через огромные по тем временам пустыни. Так, во всяком случае, понимала Наоми, никогда не видевшая ни лошади, ни рукописного бумажного письма. Сейчас вместо лошадей были корабли и торпеды, письма превратились в сжатые информационные импульсы, а пустыни — в космический вакуум и пустоту со станцией–хабом в центре. Но в результате новости из дальних миров стали ненадежны. События на Обероне и в его системе приобретали преувеличенное значение, потому что о них она узнавала немедленно. Все, происходящее на Бара Гаон, в Лаконии или в Сол, на Фригольде, Новом Кипре или Гетене, стало чужим и экзотичным, как всякая редкость. Известие, что «двое врат потеряны», означавшее уничтожение врат Танъявура и Текомы и отрезанность систем за ними, только добавило ощущения огромности чего–то, случившегося в неизмеримой дали. Вселенная снова расширилась, и все, что было близко, отдалилось. Поступавшие сообщения стали драгоценны, как воздух на получившем пробоину корабле.

И потому пришедшее из Сол известие о гибели «Бури» прозвучало как откровение.

Информация поступила не от подполья. Бобби не прислала доклада, а если и отправила, бутылка затерялась при переходе или оказалась настолько медлительна, что обычные новости ее опередили. Наоми впервые услышала об этом по лаконской государственной станции, контролировавшейся губернатором. Сообщение, пропитанное яростью, должно было внушать страх. Террористы убили лаконского дипломата и похитили военную технологию, чтобы с ее помощью погубить защитника системы Сол. Если верить новостям, системе Сол грозил апокалиптический хаос и бунты. Лаконские войска готовились защищать невинных граждан от неизбежных вспышек репрессий и насилия.

Возможно, для слуха лаконцев это звучало убедительно. Въевшееся в кости убеждение, что все лаконское — благо, а все противостоящее — зло, складывалось в дьявольское слепое пятно в восприятии пропаганды. Для Наоми и Чавы это было разрешение долгого ожидания. Они теперь знали, как сработал план Бобби. Для остальных — простых граждан Оберона — сообщение стало свидетельством, что неумолимую машину Лаконии все же можно остановить. И нужно остановить. Определенность, явившаяся с властью империи, дала трещину, в которую мог бы проскочить корабль. И, подобно всем хорошим новостям, эта притащила за собой хвост проблем. Позитивных, таких, на какие они с Бобби надеялись, но все же это были проблемы.

— Отчеты о перевозках за пять лет стерты, — сообщила Чава. — Начисто.

— Это не мы?

— Никто из тех, кого я знаю, — сказала она, наливая кофе. — Ты в сети ориентируешься лучше меня, так что…

— В таких случаях обращаются к сохраненным копиям, — ответила Наоми, принимая чашку. Она уже привыкла к заваренному во френчпрессе кофе. Он получался у Чавы крепким и горьким, и в нем иногда попадались кофейные крошки. Она заметила, что уже предпочитает его обычному, из корабельного автомата. — Похоже, кто-то добрался и до архива. Ввел такую историю, какой хотел ее видеть, и она теперь — официальная.

— Вот и мне так подумалось. Может, проявила самостоятельность какая–то из ячеек. Или гражданские зашевелились. Или криминал. Черт, и лаконцы могли воспользоваться случаем припрятать какие–то свои дела, чтобы свалить их на нас. Раньше не рисковали, а теперь рискнули. А здесь у нас что? Вариант того самого, что теперь происходит повсюду.

Астеры изначально имели дело с децентрализованной властью, вполне способной распространять приказы и куда менее способной их навязывать. Старик Рокку во времена ее радикальной молодости говаривал, что внутряки — это меч, который с убийственной силой бьет в одну точку. А Пояс — вода, стекающаяся со всех сторон. Гибель «Бури» в Сол фактически ничего не изменила для остальных систем. Дуарте и раньше не стал бы посылать своего «убийцу планет» для наказания за подозрительную утерю данных. Изменилось другое — вера живущих в системе людей, и возникшие сомнения проделывали все новые дыры и щели, создавали все новые возможности.

Власть Лаконии усиливало единое мнение, за которым стоял блестящий ум. В подполье, как было и в АВП прежних дней, сколько людей, столько и мнений, и даже формальный лидер, Наоми, могла подать всего один голос. Машина Дуарте имела ограничения. Если в любой данный момент происходило множество разных событий, у него на все не хватало объема внимания. В этом заключалась и его сила, и слабость.

— Завязываются и новые контакты, — сказала Наоми. — Со времени первого доклада мне сообщили о дюжине.

— Это хороший признак. Люди чувствуют, что волна пошла на спад.

— Кое–кто чувствует, — согласилась Наоми. — А у других свои соображения. Я не один месяц вычисляла, как внедрить к ним на службу наших людей. Они могут поступать так же с нами.

— Буду осторожна, — пообещала Чава. — Буду проверять прошлое, наблюдать за новобранцами, испытывать понемножку. Все как положено. Никому не позволю пробраться в кормовой шлюз.

— Все равно проберутся, — возразила Наоми. — Тех, кому доверяешь, тоже испытывай. Проводи проверки вразброс. И при этом пусть кто–то наблюдает за тобой. Это как с герметичностью скафандра. Каждый проверяет каждого. И будь готова к провалам, без них не обойдется.

Чава кивнула, отхлебнув кофе.

— Лучше бы ты осталась. В смысле приятно, что снова можно будет пригласить приятеля к себе домой, но… мне с тобой хорошо жилось.

— Несмотря на смертельный риск?

Чава была из тех, кто умеет хмуриться одними бровями.

— Может, как раз из–за него. Наверное, я адреналиновая наркоманка, а это плохо для менеджера арендной конторы. Если бы ничего этого не случилось, я бы в отпуске скакала между планетами, раскручиваясь пращой по инерционным орбитам.

Допив кофе, Наоми в последний раз отставила белую фарфоровую чашечку и обняла Чаву. Ее вещи в утягивающемся мешке уже стояли у двери. Сумка как раз умещалась под мышку. Наоми в последний раз обвела взглядом квартирку Чавы. Кухня, общая комната, проход к спальне, которую она, в сущности, не так уж долго занимала. Впрочем, достаточно долго, чтобы за это время все успело перемениться дважды, если не больше.

Ком у нее в груди не был печалью расставания. Ей нравилась Чава, и жилось здесь приятно, но она не чувствовала себя дома. Ее мучили мысли о своем доме. О людях, которых она знала дольше нескольких недель. От того, что такой дом у нее раньше был, делалось еще тяжелее. И семья была. Наоми никогда не перестанет по ней тосковать.

Транспортные трубы на лунной базе Оберона гоняли вагоны каждые семь минут, направления и номера линий обозначались ясно и четко. Наоми без труда добралась от квартирки Чавы до причала, а там и до скифа, арендованного под чужим именем на несуществующую корпорацию и снабженного страховым полисом, который никогда не будет предъявлен к оплате.

Оберон представлял собой мишень, и не только потому, что колония была успешной. Лаконцы, анализируя движение переписки подпольщиков, не могли не отметить высокую плотность бутылок у врат Оберона. На смерть «Бури» должны были ответить, и ни Наоми, ни Чава, ни их контакты высокого уровня не сомневались, что ответ заденет Оберон. Лучший способ выжить при падении астероида на планету — заранее с этой планеты убраться.

Ожидая, пока подойдет ее очередь на старт, Наоми открыла новое окно и вызвала телескопический вид на планету. Еще один голубой шарик в пустоте. Широкие мазки ураганов над океаном, которого ей не довелось увидеть. Россыпь континентов на обращенном к ней полушарии напоминала разлетевшиеся кости в шулерском казино. Огромный, прекрасный мир, и как же мало в нем людей. Города с университетами, студенты которых никогда не видели другого неба. Наоми не думала, что когда–нибудь вернется сюда, и потому смотрела, приказывая себе запомнить. Она часто не признавала «последний раз», когда он наступал. Сознание, что сейчас что–то уходит безвозвратно, дорого стоило.

Ожила связь с диспетчерской.

— Скиф восемнадцать сорок два, ваш переход на Бара Гаон одобрен. Можете выдвигаться.

— Принято, диспетчер. Снимаю зажимы.

Кораблик, легкий как пустая консервная банка, вздрогнул: отошли причальные крепления, и Наоми включила двигатель. Оберон на картинке становился чуть меньше, и еще меньше, и еще, пока она не закрыла окно. Прощание окончено.

* * *

Скиф был крошкой, слишком мелкой и незначительной, чтобы удостоиться имени. Опознавательный код в транспондере, номер и пунктирный след в документах. Тесный, как гоночная шлюпка, он не равнялся с ней маневренностью и качеством амортизатора. Его строили для внутрисистемных перелетов, чаще — между планетами на близких орбитах. Конструкторы не предусмотрели, что кто–то вздумает увести его вглубь системы, за врата, и там погрузит в гравиколодец другой звезды. Наоми это не смущало. Летала она и дальше, и на много худших развалюхах.

После нескольких дней жесткой перегрузки она перешла в свободный полет.

Несколько часов ушло на перепроверку системы — какая уж была. Наоми убедилась, что воздушная смесь подается куда положено, что реактор находится в магнитной ловушке, а вода — в цистернах. Изучив свой пузырек с воздухом и жизнью, Наоми почувствовала себя уютнее. Если он напорется на микрометеорит, учиться будет поздно, вот она и училась заранее. Готовься к худшему, и все сюрпризы будут приятными. Тренажеров на скифе не было, но она сохранила ленты эспандеров от игры в наперстки. Она приспосабливалась. Всегда приспосабливалась.

А еще она ловила себя на воображаемых беседах с Сабой, с Джимом, Бобби и Алексом. Предстояли стратегические решения. Победа Бобби заставила Дуарте присесть на задние лапы.

При единственном уцелевшем «Магнетаре» у подполья появился шанс загнать Лаконию в оборонительную позицию. И даже запереть ее в собственной системе. Для этого пришлось бы предъявить реальную и основательную угрозу, но теперь и такое возможно.

Только этого было мало.

В свое время Союз перевозчиков и власти Земли и Марса ожидали от Лаконии не большего, чем от других колоний: что она еще поколение, а то и несколько будет бороться за выживание и создание самодостаточной агрикультуры. Но Дуарте прихватил с собой протомолекулу и специалистов, способных ее использовать, да еще наткнулся на строительные площадки, позволявшие создавать такие корабли, как «Буря» и «Предштормовой», и, по всей видимости, изготавливать и изолировать антиматерию. Угрозы здесь недостаточно, нужен способ прикончить эти производственные мощности. Чтобы падение Лаконии оказалось жестким. Империя должна понять, что с ее мечтами и исключительностью покончено. Разбив ее до уровня других миров, можно будет и растить ее заново. Собирать из осколков. В том–то весь фокус. Этот урок усвоили астеры и внутренние планеты. АВП и Союз перевозчиков.

Этот единственный и главный аргумент вселенная всю жизнь предъявляла Наоми, но она только теперь поняла его как следует. Война не кончается поражением одной из сторон. Она кончается, когда враги примирились. Остальное только оттягивает новый круг насилия. И Наоми выбрала для себя такую стратегию. Обобщила все свои споры с Бобби. Нашла ответ, который хорошо было бы найти вместе, если обе останутся живы.

Добравшись до Бара Гаон — еще одного образца успешной колонии, — она должна была понять, сколько и каких боевых кораблей можно собрать, и вычислить время переходов. Если появится возможность выманить силы Дуарте из родной системы, заставив его растянуть внутренний флот, может быть, все и получится.

Наоми еще размышляла над этим, представляя, что сказали бы Саба, Бобби и Джим, когда начала торможение. Бутылка из системы Сол прошла через врата Оберона несколькими часами позже. Скиф перехватил зашифрованное сообщение, как перехватывала их система Чавы на луне ее планеты. Для расшифровки понадобилось полдня, так что Наоми еще несколько часов не слышала голоса Алекса и не знала, чего им пришлось лишиться ради победы.

Он… нет, не постарел. Он не выглядел ни старым, ни усталым. Усталым она его раньше видела. Он словно уменьшился. Будто горе лишило красок его глаза.

— Так что моя работа здесь закончена, — говорил он в обращенном к ней личном сообщении. — Дальше, думаю, справится паренек, которого я готовил. Мы направляемся… в наш маленький сухой док. Ты знаешь какой.

Даже под тремя слоями шифровки Алекс не хотел называть Фригольд.

— Когда доберемся туда, я схожу на берег. Думаю навестить своего старичка. Посмотреть, не свил ли в нем кто гнездо. Потом не знаю. Наверное, тебе решать, раз уж ты теперь заправляешь всем шоу. Без твоего одобрения выводить его не стану. Мы с тобой теперь одни остались. Так что… да, прости. Я не хотел отпускать Бобби.

— Передо мной не извиняйся, — сказала экрану Наоми. Слезы линзами стояли у нее в глазах. — Ох, милый, только не извиняйся.

Но сообщение закончилось, а ей еще предстоял проход через кольцо. Медленная зона далась тяжело, но тяжесть эта не имела никакого отношения к скорости изменения скорости.

Это был ее первый переход после потери Медины. И Сабы. И понятной ей модели человеческой цивилизации. Станция в центре сияла маленькой звездой, продолжая изливать энергию, поглощенную при выбросе гамма-излучения. Поверхность пространства колец, всегда равномерно черная, переливалась волнами сияния — намного удивительнее и страшнее, чем прежний мрак. Но еще больше Наоми испугали корабли.

Она ожидала застать пространство пустым. Думала, что после случившегося движение между вратами сведется практически к нулю. Ошиблась. Ее малыш–скиф принял сигналы почти двух дюжин транспондеров и высмотрел подписи двигателей еще нескольких. Распоряжение Лаконии об эвакуации пространства колец игнорировалось в таком масштабе, которого Наоми не понимала и не представляла, а от предчувствия опасности у нее захватывало дух. Без управляющей движением Медины шансы попасть в летучие голландцы у каждого были много выше прежних.

Она шла на переход, ничего не подозревая, и вполне могла пропасть. А все потому, что подразумевалось, будто событие, убившее Медину и «Тайфун», уничтожившее врата в две системы, не изменило правил. Если порог исчезновения стал другим, они об этом не узнают, пока не влипнут.

Быть может, все дело в необходимости снабжать неустойчивые колонии или сбыть товар, сэкономив на выплатах Союзу. А может, в том, что свобода заставляет человечество забывать о последствиях. Так или иначе, у Наоми перехватило дух. В изумлении она не сразу заметила, что среди кораблей присутствуют два того же типа, что «Предштормовой», и что они разгоняются в ее сторону. Из–за каши в медленной зоне и в собственной голове она спохватилась только тогда, когда от «Муссона» пришел запрос на связь.

Ее система давала возможность изменить голос и внешность, и Наоми, прежде чем отозваться, пять раз проверила, работает ли эта программа.

— Говорит главный старшина «Муссона» Норман, — сказал человек с экрана. — Вы нарушаете карантин. Прошу немедленно покинуть пространство колец.

В его голосе звучала затверженная напевность, словно он в сотый раз повторял опостылевший ритуал.

— Простите, — ответила Наоми. — Я не нарочно. Просто у меня болен брат. Я давно должна была к нему вернуться. Никакой контрабанды, честное слово.

— Мне безразлично, куда вы направляетесь, — сказал лаконец. — Просто уходите и не вздумайте возвращаться. Сюда скоро прибудет постоянный гарнизон, и тогда за такие вещи будут расстреливать. Постарайтесь к тому времени оказаться в другом месте.

— Да, сэр, — согласилась она. — Сейчас же ухожу на переход, сэр.

Связь прервалась. Они не справлялись с потоком. Больше того, они держали в медленной зоне корабли, не способные контролировать движение. Значит, или они сознавали опасность и делали все, чтобы свести к минимуму риск повторения катастрофы с Мединой и «Тайфуном», или выжидали крупную рыбу, или совмещали то и другое. А проследив курс, Наоми увидела, что лаконские истребители направляются к Оберону.

— В цель попали, — пробормотала она, — но приза не заработали.

Врата Бара Гаон располагались в сегменте, позволявшем сократить курс через пространство колец до половины его поперечника, и оказались не совсем там, где ожидала их найти навигационная система. После потери Танъявура и Текомы остальные врата сместились — самую малость, но достаточно, чтобы программа заметила. Наоми приступила к коррекции курса и… остановилась.

«У меня болен брат, — подумала она. — И я тоже больна».

Она скорректировала курс скифа, направив его к Фригольду. К дому.

## Глава 36. Тереза

День, когда Тереза наконец свалилась, начался как почти все дни теперь. С кошмара.

Она не спала до раннего утра, пересматривала старые фильмы и программы. Тщилась выдавить утешение из чего–то знакомого. Она чувствовала себя увереннее, зная, что в этих историях произойдет дальше. Не то что в жизни. Она не засыпала, пока терпело ее тело. А стоило все же отрубиться, сновидения наваливались, словно поджидали ее. Словно проголодались.

Их было три разновидности. В первой она странным образом оказывалась частью здания, а отца — или иногда мать — убивали в соседней комнате, и, чтобы остановить убийц, надо было найти нужную дверь. В другом сновидении планету Лаконию поражала какая–то болезнь, от которой куски суши проваливались в расплавленную мантию. Нигде не было ни надежного, ни безопасного места. В третьем, бесформенном и полном насилия, полковник Илич так или иначе убивал Тимоти.

Все они повторялись так регулярно, что она научилась их узнавать. И даже комментировала сны во сне. Когда в голове возникал новый ужас, она думала: «Это как в том сне, только сейчас оно на самом деле». От неизбежности кошмары мучили еще сильнее. И отравляли ей часы бодрствования. Насилие, страх, потери могли прорваться в любой момент, в любом месте, и никакой опоры она не видела.

Самое страшное, что все это была правда.

Тереза, так и не выспавшись, проснулась от тихого стука слуги и взволнованного лая Ондатры. Старушка больше всего любила завтраки. И вообще еду.

Слуга внес белый керамический поднос с яичницей и сладким рисом, стаканом арбузного сока и сосисками с темной, зернистой горчицей — как она любила. Раньше любила. Теперь еда ее не интересовала. Не так, как раньше. Тереза ковыряла ложкой рис и смотрела новости, без передышки вещавшие о том, как лаконские корабли помогают местным властям в непрекращающейся войне с сепаратистами. Показывали мужчин и женщин в голубой лаконской форме, беседующих с губернаторами Земли и Марса. Тереза гадала, верит ли кто–то этим новостям. И верит ли она сама.

Она знала, что, если не поест, об этом донесут Трехо. Сунула в рот кусочек яйца, но от резиновой упругости белка ее чуть не стошнило. Поест риса, и хватит. Должно хватить. Вечером она одолела не больше половины ужина. Знала, что голодание ей не на пользу и что Иличу с Трехо это не понравится. Отчасти потому и не ела. Зачерпнув ложку риса, она высосала густой сладкий соус и выплюнула зерна. На экране адмирал Гуярат рассказывала о завершении работ над «Вихрем» — новейшим кораблем класса «Магнетар», — забывая сказать, что он еще и единственный. Как будто первые два не погибли.

Тереза взяла сосиску. От запаха сала и соли ее тошнило. Под тонкой пленкой ей виделось крошево мертвого животного. Она бросила сосиску Ондатре. Собака, вместо того чтобы жадно проглотить подачку, переводила взгляд с сосиски на нее и скулила.

— Ешь–ешь, — сказала ей Тереза. — Я и раньше не хотела, а теперь уж точно не буду.

Ондатра неуверенно вильнула раз–другой пушистым хвостом. Сосиску она съела, но, кажется, со стыдом. Онемение чувств на минуту сползло с Терезы, уступив место слезам. В здании жили и работали множество людей со всех систем империи. Некоторым вменялось в обязанности готовить ей еду, обучать ее, следить, чтобы ее одежду стирали, складывать ее на место. Но никому не поручили ее любить. Единственной, кому было до нее дело, оказалась собака.

В голове у нее явственно, словно от стоящего рядом собеседника, прозвучал голос. Похожий на ее, только спокойнее. Суше. И более взрослый, словно какая–то будущая Тереза переслала ей в прошлое случайное наблюдение. «Ондатре нравится Холден».

Больше голос ничего не сказал. Тереза заглянула в выразительные карие глаза Ондатры, и печаль стала мягче.

— Паршиво ты выбираешь друзей, — сказала Тереза. — Извини, собака.

В дверь снова постучали, и она по звуку узнала Илича. Тереза разворошила еду, чтобы казалось, будто она кое-что съела, и разрешила двери открыться. Едва взглянув на нее, полковник перестал улыбаться.

— Знаю, — заговорила она, опередив его. — Очень важно держаться как ни в чем не бывало. Вы мне каждый день это повторяете.

Она встала, спокойно опустила руки. «Все нормально. Я нормальная».

— Конечно, — сказал он с отработанной улыбкой, означавшей, что он просто не хочет с ней спорить. — Сейчас начнутся занятия группы сверстников. Сегодня их проведет доктор Окойе, потому что у меня встреча с адмиралом Трехо.

Подразумевалось: «Потому что у меня есть дела поважнее». Илич этого не сказал, но Тереза услышала. Ондатра пыхтела и виляла хвостом: ей не терпелось выбраться из наскучившей комнаты. Тереза, пожав плечами, двинулась к двери: пусть–ка Илич попробует не посторониться.

Он посторонился.

Здание государственного совета выглядело как всегда. Арки, колоннады, сады. Ничто в нем не изменилось. Здесь был ее дом и ее королевство. А они превратили его в тюремную камеру. Илич и все остальные тоже. Ей оказывали все почести, обращались с неизменным почтением: пока она делала, что ей велят и когда велят. Ее мнение серьезно и внимательно выслушивали, чтобы тут же забыть. По дороге к лекционному залу Тереза гадала, что случится, если она, войдя, схватит микрофон и крикнет: «У моего отца умер мозг, и ничего не в порядке». От одной мысли она улыбнулась.

Но оказалось, что ее фантазия все равно неисполнима. Лекционный зал переоборудовали — расставили в нем шесть каменных столов рядами по три. Ученики — сверстники, так сказать, — уже собрались. Илич, как видно, потому и пришел, что она забыла о времени.

В зале стояла сильная едкая вонь. Воздухоочистители на всех окнах усердно вытягивали летучие вещества и загоняли внутрь свежий воздух. На столах Тереза увидела подносики, по два на каждом, с набором скальпелей, щипцов, шпилек и узких ножниц. Элви Окойе, опираясь на трость, расхаживала среди учеников, что–то приговаривала. Тереза снова дала волю гневу. Она должна лечить отца, а не давать уроки детишкам! Но произнести такое вслух, конечно, было нельзя. Это выглядело бы не нормально.

— Рада видеть тебя, Тереза, — сказала Элви, коснувшись ее руки. — Хорошо, что пришла.

Тереза, дернув плечом, отступила и оперлась на стол. Вблизи она увидела расправленные и пришпиленные к подносам тушки. Мертвые животные. Мертвые, как Тимоти. Мертвые, как ее мать. Мертвые, как все, кто жил в пространстве колец.

— Итак, сегодня полковник Илич попросил меня провести для вас… гм, небольшое введение в тему параллельной эволюции. Здесь мы видим два вида из двух разных эволюционных древ. Одно животное развивалось на Лаконии, другое — на Земле. Оба называются лягушками, поскольку занимают одинаковые экологические ниши и сходны анатомически. Так что давайте так. Разбейтесь на группы по три человека. И я покажу вам, как проводится вскрытие.

Тереза смотрела на лягушек. У обеих светлое брюшко, а наверху кожа темная, хотя у одной заметно темнее, чем у другой. По–разному сгибаются задние ноги, а передних у одной две, а у другой четыре. На ее взгляд, больше всего их объединяло то, что обе мертвы. Она сжала между пальцами скальпель, посмотрела на лезвие и подумала, сумеет ли сдержать рвоту, когда будет вскрывать их. Хорошо, что в животе пусто, так что рвать особо нечем. Это к лучшему.

— Привет, — сказал Коннор. Она не заметила, как он подошел, но вот, стоял рядом. Песочные волосы и мягкий взгляд. Помнится, ей было важно его мнение. Помнится, ей хотелось его поцеловать как в кино, а не от себя.

Она взяла скальпель за лезвие и протянула ему рукоятку.

— Хочешь резать?

Он принял инструмент и неловко отвел взгляд. Вот и хорошо. Третьей в их группе оказалась Шан Эллисон. Когда распределились и остальные, Элви Окойе вывела на объемный дисплей схематическое изображение двух лягушек, тех же видов, что на подносах.

— Ну вот, — заговорила она. — Что общее между Землей и Лаконией, так это вода. И для рассматриваемых нами животных оказалось выгодно проводить часть жизни в воде, а часть — на суше. Мы называем таких земноводными. Обе ваши лягушки — земноводные. А поскольку вода обеих планет химически идентична, а взрослые формы, с которыми мы имеем дело, нуждаются в воздухе для дыхания, обе в процессе эволюции столкнулись с одинаковыми проблемами. Некоторые решения выглядят очень похожими, но какие–то стратегии как нельзя более различны. Давайте начнем с рассмотрения легких земной лягушки. Каждая группа сделает первый разрез вот здесь…

Медленно, орган за органом, они принялись разбирать лягушек. Тереза невольно заинтересовалась способом, которым лаконская лягушка втягивала воду в грудную полость и выталкивала обратно, производя ту работу, какую у земной выполняла диафрагма. И механизмом питания: рот и пищевод у земной лягушки, ротовая камера и кишечник — у лаконской по–разному служили одной и той же цели. Терезе здесь виделся намек на что–то более глубокое, чем биология. Как–то это касалось ее и окружающих ее людей. И еще — ее принадлежности к чему–то.

Она поняла, что слишком ушла в свои мысли, когда Коннор заговорил с ней второй раз. Тихо и осторожно он произнес:

— Моя мама…

Тереза нашла глазами Элви. Та стояла далеко, занятая беседой с другой группой.

— Что — мама? — спросила Тереза.

— Я просто говорю, что моя мама, она… ты знаешь. Она смотрит новости. Все, что происходит.

Он взглянул на нее и тут же отвел глаза, словно стеснялся. Как будто сказал что–то стыдное. Шан Эллисон молчала, но наблюдала за ними с вниманием человека, ожидающего вспышки насилия. У Терезы возникло странное, тревожное чувство, будто он произнес пароль, а она не знает отзыва.

Но всего миг спустя она поняла. Он просил о словах ободрения. Его родители боялись. Он боялся. А они учились в одном классе, и она была дочерью своего отца, поэтому он хотел услышать от нее, что все будет хорошо. Что она, зная все, что знает, не страшится и ему тоже не надо.

Тереза облизнула губы, даже не предполагая, что из них выйдет.

— Зря она тратит на них время, — заговорила она. — Понимаю, выглядит все так страшно, но это решаемо. На папу работают лучшие умы империи, и мы с каждым днем узнаем всё больше. Все ведь всегда знали, что без проблем не обойдется.

— Это да, — согласился Коннор. — Все знали.

Итак, она солгала. Интересно. Она сказала то, что он хотел услышать, и даже не из желания успокоить или защитить его. Просто так было проще. Теперь она понимала, почему взрослые лгут детям. Не от любви. По слабости. И она теперь такая же. Они ее съели.

— Ты в порядке? — спросила Шан, и голос ее раздался ближе, чем она стояла. Словно не через стол, а прямо в ухе Терезы. Шепот прозвучал на удивление интимно. «Я в порядке», — сказала Тереза. Только ее слова не прозвучали.

Она почувствовала, что ей надо выйти. Если выпить воды и на минутку прилечь, дыхание перестанет так шуметь в ушах. Она ощутила, что идет. У самой двери чья–то рука появилась перед ней, заставив ее вздрогнуть. Ее собственная рука. Она подвигала ею, завороженная способностью управлять при полной уверенности, что это чужая рука. Рядом возникла Элви Окойе, как из сновидения. Она что–то сказала, о чем–то спросила, но Тереза, не успев ответить, забыла вопрос.

«Наверное, я умираю», — подумала она и не огорчилась.

* * *

На время Тереза потеряла себя. Смешение сенсорных впечатлений: голоса, движения. Кто–то касался ее рук и шеи. В глаза бил яркий свет. Когда очнулась, она лежала. В знакомом помещении, но вспомнила она его, только услышав голоса.

— Я не делаю выводов, — говорил доктор. Не Кортасар. Ее старый детский врач, доктор Кляйн. А обращался он к Элви Окойе. — Я только говорю, что она страдает от обезвоживания и недостаточного питания. К этому могли привести какие–то проблемы с усвояемостью. Возможно, у нее развилась какая–то аллергия. Или стресс вызывает соматические реакции. Или — я говорю только, что это возможно, — она морит себя голодом.

Она была в медицинском крыле, лежала на каталке. От автодока тянулась трубочка к вене на тыльной стороне ее ладони. Шевельнувшись, Тереза почувствовала иглу под кожей и холодок от вливающейся в сосуды жидкости.

— Я не позавтракала, — выкрикнула Тереза уже своим обычным голосом. — Я сама виновата. Это было глупо. Просто я не уследила за временем.

Она не успела договорить, как они оказались рядом. Доктор Кляйн был моложав, а его волнистые каштановые волосы и зеленые глаза напомнили ей Трехо. Она любила врача, потому что после осмотра он всегда угощал маленькую Терезу конфетами и никогда не подлаживался к ее возрасту. Сейчас он изучал показания автодока и не встречался с ней взглядом. Навалившаяся на свою трость Элви была пепельно–бледной. Она посмотрела прямо в глаза Терезе, и та ответила таким же прямым взглядом.

— Это из–за лягушек, — солгала Тереза. Ложь далась легко. — Не поела, а потом пришлось их резать… голова и закружилась.

— Возможно, — сказал Кляйн. — Но если за этим стоят проблемы с желудочно–кишечным трактом, ими надо заняться немедленно. На Лаконии существуют микроорганизмы, действующие по типу грибковой инфекции. К ним следует относиться со всей серьезностью.

— Это не то, честное слово, — сказала Тереза. И попросила: — Можно мне минутку поговорить с доктором Окойе?

Кляйн замялся, и ей даже подумалось, что он может и отказать. Однако…

— Конечно.

Он кивнул Элви, добавил: «Майор» — и вышел.

Уверившись, что врач их не слышит, Тереза хрипло зашептала:

— Его–то вы зачем втянули? Нам не положено никого привлекать. Меня лечит доктор Кортасар.

— Он не врач, — возразила Элви. — У него докторская степень по наноинформатике. Лечащий врач из него не лучше, чем из меня.

— Зато он знает, что происходит. Вы хотите, чтобы доктор Кляйн начал интересоваться, отчего у меня такой стресс? Хотите, чтобы он догадался?

Она наслаждалась, швыряя им в лицо то, чего наслушалась от них. Наслаждалась, видя, как сникла Элви. Заметно было, как женщина борется с собой и наконец принимает решение. Элви присела на край каталки и вздохнула от облегчения в больной ноге. Погладила Терезу по лбу.

— Послушай, — сказала она. — Наверное, я не должна тебе этого говорить, но не доверяй доктору Кортасару. Я почти уверена, что он задумал причинить тебе зло. Может быть, убить. — Она поправилась: — Вероятно, убить.

Накатила волна головокружения, автодок выбросил тревожный сигнал. Это просто от голода… ей надо попить воды, только и всего.

Тереза мотнула головой.

— Почему?

Глубоко вздохнув, Элви тихо заговорила:

— Думаю, чтобы подкинуть ремонтным дронам хорошо изученный объект и посмотреть, что они из него сделают. У него уже есть двое, но тех он предварительно не сканировал и не обследовал. И еще… он хочет того, что будет у тебя и твоего отца. Тоже хочет жить вечно.

«Как лягушку, — думала Тереза, давя в себе злой безнадежный смех. — Он решил использовать меня как лягушку. Природа всегда пожирала детей».

Холден тоже знал. Он пытался ее предупредить. Два разных человека решились ее предупредить. Два разных человека обнаружили одно и то же. Элви держит ее за руку. За ту, в которой нет иголки.

— Я стараюсь не подпускать его к тебе, — сказала Элви. — Но Кортасар — очень важная персона, без него… намного труднее было бы вылечить твоего отца. Все стало бы намного труднее.

— Надо сказать Трехо, — выдавила Тереза.

— Он знает, — угрюмо отозвалась Элви. — Я ему говорила. Мы делаем, что можем. Но тебе тоже следует знать. Ты должна защищаться сама.

— Как?

Элви хотела что–то сказать, запнулась, начала заново. У нее на глазах были слезы, но голос звучал ровно:

— Не знаю. Мне это не по силам.

— Да, — сказала Тереза. — Мне тоже.

## Глава 37. Алекс

— Отдохнул бы ты, — сказал Каспар. — Сколько уже двойных вахт отстоял?

— Не знаю. — Алекс откинулся на переборку кубрика. — Но еще одну, думается, переживу.

— Если не помрешь, — уточнил Каспар. — Но дело даже не в этом. При такой напряженной работе начинаешь допускать ошибки.

Алекс хмуро взглянул на парня. Он понимал, что Каспар не хотел его обижать. И это понимание не позволяло ему разозлиться. Или, по крайней мере, выказать гнев.

— Вот как поймаешь меня на ошибке, я и брошу двойные, — сказал он. — А пока…

Каспар беспомощно поднял руки, и Алекс вернулся к еде. Текстурированная дрожжевая паста и груша с водой. Обед, если он после второй смены. Завтрак после третьей. Для него, получается, то и другое сразу.

«Предштормовой» уходил от лаконцев на мощном ускорении, но его не преследовали. Не посмели. Судя по новостям, почти никто не представлял, каким способом он прикончил «Бурю», поэтому и не хотели рисковать, нарываясь на повторение. И хорошо, что так, потому что напряженная гонка все яснее показывала, во что обошлась им победа.

С каждой сменой вылезали новые неожиданные неисправности. Вакуумные каналы, отказывающиеся проводить ток, регенерирующие пластины, переставшие регенерировать, утечки атмосферы, настолько слабые, что их обнаруживали только по медленному и неуклонному спаду давления. Алекс не был инженером, но он прожил на «Предштормовом» не меньше остальных, а в пространстве дольше, чем большинство из них — на свете. Если он не спал, то трудился, пытаясь не дать кораблю рассыпаться. И прекращал работу, когда изнеможение обещало, что он уснет быстро и крепко, без сновидений.

Ему не впервой было подавлять эмоции работой. В его жизни уже случались времена, когда он не мог позволить себе чувствовать того, что чувствовал. В таких случаях одни напиваются, другие ввязываются в драки или потеют до упаду на тренажерах. Он тоже перепробовал все это, но сейчас его спасал избитый «Предштормовой» с израненным и больным экипажем. Корабль давал Алексу работу, а его работа помогала кораблю выжить.

Но все же средство это было несовершенным. Он знал, что болен, и подозревал, что здоровья у него не прибавляется. Боль подступала в самые неподходящие моменты: когда он начинал засыпать, или еще не совсем проснулся, или ушел в свои мысли. Это ладно. Но еще и когда он ползал по техническим тоннелям в поисках обрыва проводки или в медотсеке, где он получал дневной паек медикаментов, не позволявших слизистой кишечника отслоиться от основы. Боль подкрадывалась тайком, и на несколько секунд он тонул в себе, в океане своего страдания.

Конечно, он горевал о Бобби, но чувства перехлестывали дальше. Когда становилось совсем плохо, он ловил себя на мыслях о скорой, женитьбе Кита. О Холдене и страшном последнем броске перед его пленением на Медине. О Таллисе, своей первой жене, и о второй, Жизель. Об Амосе — самой тяжелой из потерь, потому что он просто пропал без вести в тылу врага. Алекс мог так и не узнать, что с ним сталось. Он думал обо всех своих родных и о том, как их терял. Это было невыносимо, но он выносил. А через несколько минут худшее отступало, и он возвращался к работе.

Переход в систему Фригольда состоялся удачно, насколько можно было надеяться. Самый тяжелый груз Алекс свалил на Каспара. Скоро вся эта работа достанется ему, так что пусть привыкает. Они вошли на скорости, развернули траекторию к вратам Фригольда и стрелой выскочили в нормальное пространство. Теоретически считалось возможным войти из нормального пространства в кольцо под нужным углом и по прямой отправиться на следующий переход. На практике всегда приходилось немного подворачивать. Они метнули скоростную торпеду в единственное, что напоминало лаконскую следящую антенну, — превратили ее в пыль и только потом перешли к последней коррекции курса. Без «наперстков» большей невидимости все равно не добиться.

Сам Фригольд был простенькой системой. Одна обитаемая планета чуть поменьше Марса. Еще одна, немного побольше и дальше от звезды, с неподходящей атмосферой, и три газовых гиганта, ограждающих внутренние планеты. «Порт приписки» «Предштормового» располагался здесь, в тени гиганта, которого они вежливо называли «Большим братом», а когда становилось не до вежливости, «Большим засранцем». Он был крупнее Юпитера из Солнечной, с серо–голубыми вихрями в атмосфере и постоянными грозами, рождавшими молнии длинней поперечника Земли. Алекс смотрел на приближающийся гигант в оптику «Предштормового» и видел черную точку на фоне планеты — каменный спутник, на котором они собирались спрятаться. Давно иссякшие вулканические процессы оставили на нем лавовые каналы, способные скрыть под поверхностью и «Предштормовой», и целый флот ему подобных. К такому каналу они и направлялись. К постоянной базе астерских инженеров и подпольщиков, которых Бобби прозвала «шахтерами».

В дверь постучали. Вежливо. Можно сказать, опасливо. Каспар остался в коридоре, держась за скобу.

— Эй, ты идешь?

— Куда? — спросил Алекс.

— В рубку. Ты же должен заводить нас в порт, нет? Традиция. Перед отставкой штурман сам входит в последний порт.

— Что за традиция такая? — хмыкнул Алекс. — Впервые слышу.

— Сам сочинил, — признался Каспар. — Только что. Не устоял перед соблазном стать зачинателем новой традиции.

— Сам заводи, — сказал Алекс. — Тебе нужна практика.

— Нет, — отрезал Каспар. — Либо ты, либо вспашем проклятую луну и конец делу.

— Врешь ты дерьмово, — заметил Алекс, однако от амортизатора отстегнулся. — Тебе еще учиться и учиться.

— Как и всему прочему, — сказал Каспар. — Ты правда уходишь?

— Да, — ответил Алекс. — Правда.

— Ты был хорошим пилотом.

— И ты будешь. Здесь я вам не нужен.

Он выплыл из каюты: при легком торможении «низ» был скорее прозрачным намеком, чем реальным весом. Алекс повернул к центральному лифту и поднялся в рубку. Когда он в последний раз вплыл в нее, команда закрепилась ступнями, чтобы встать по стойке смирно. Маячивший позади Каспар захлопал, и остальные поддержали. Пока Алекс добрался до поста пилота, влага на глазах уже мешала ему видеть дисплей.

— Жду приказов, капитан, — сказал он.

— Заводите нас в порт, мистер Камал, — велела Джиллиан.

Технически посадка была простой. «Предштормовой», даже такой израненный, чувствовал стены вокруг себя и выделял среди них вкрапления, сделанные руками человека. Алекс ощутил, как с сердца свалился тяжелый груз. Причальные захваты, сооруженные специально для лаконского трофея, встали на место, отозвавшись не то неуловимым для уха инфразвуком, не то дрожью.

— Добро пожаловать домой, рейзияд[1], — прозвучал из коммутатора голос с астерским акцентом. — Смотрю, вы хорошо поимели свой корабль.

— Чтобы вам, лодырям, было чем заняться, — отозвалась Джиллиан, подражая Бобби. Те же интонации, все такое. Алекс чувствовал, что девушка права, не забывая, как вела дело Бобби. Их не станет, но следующее поколение сохранит их эхо.

На Фригольд челноком гоняло суденышко с одинарной обшивкой под названием «Драйбек». Оно родилось рудовозом и обновлялось где–то в последние двадцать лет. Владевшая им компания держалась желто–зеленой цветовой гаммы, на переборке еще просвечивал ее логотип. Двигатель был маленький, нервный, склонный захлебываться при перемене ускорения и ограниченный крошечным баком для реактивной массы. Его трюм выложили амортизирующими прокладками, и шесть человек, наиболее пострадавших при гибели «Бури», возвращались домой скорее в виде груза, чем попутчиками.

В долгом падении от газового гиганта челнок прошел через район, который в системе Сол отличался бы самым плотным движением. Между Сатурном с Юпитером и внутренними планетами кишели сотни судов. Во Фригольде их набралось полдюжины. Прокладывая курс, Алекс все острее ощущал, что этой пустоты не заполнят и десятки лет. Слишком она велика. Все стало слишком большим. Он был в этом с самого начала, участвовал в ослепительном взлете человечества к звездам, но все равно не мог уместить в сознании огромность нынешнего космоса. Джиллиан удивила его: за несколько минут до вылета вошла в тесную рубку и, не пристегиваясь, села на амортизатор рядом.

— Спускаешься с нами? — спросил Алекс.

Она долго молча смотрела на него. Выглядела старше, чем он привык считать, словно место капитана разом состарило ее.

— Нет, — ответила она. — Родные хотят меня повидать, и я их тоже. Но это отложим до конца войны.

«Восхищаюсь твоим оптимизмом», — чуть не сказал Алекс, но для таких слов было слишком темно. Не стоило грузить ее еще и своим скепсисом. Так что он просто кивнул и невнятно промычал что–то.

— В порту тебя ждет быстрый вездеход, — сказала она. — Загружен водой, топливом и дрожжевой закваской на всю дорогу.

— Ты очень добра. Я тебе благодарен.

— Я не от альтруизма. Твой корабль… Он старый, но это военный корабль. Лучше многих, которыми обходится подполье.

— Возможно, — кивнул Алекс. — А может, в нем свила гнездо какая–нибудь птица, если в пустыне они водятся. Я это и собираюсь выяснить.

— Когда выяснишь, свяжись. В одиночку гоняют только экстремалы и бестолочи. Тебе нужен будет кто–то за плечом.

Щелкнул коммутатор. Челноку дали добро на старт. Алексу оставалось только отозваться. Он поставил сообщение на паузу.

— Ты о чем говоришь? — спросил он.

— С нами еще не кончено, — ответила Джиллиан. — Мало того, мы побеждаем. Подполью понадобится каждый корабль, какой оно сможет достать, а твой достаточно хорош, чтобы заслужить экипаж. Если тебе понадобятся люди в команду, сообщи мне. Одного я тебе добуду.

Алекс не находил слов. По правде сказать, он не строил планов дальше возвращения на «Росинант». Но Джиллиан была права. Будет еще и «после». После Бобби. После Амоса. И после Холдена. Он пока не решил, что делать, но умирать не собирался. Только прийти в себя.

— Я дам знать, как там дела, — обещал он. — Тогда и решим.

Джиллиан встала, протянула ему руку. Он пожал ее, не отстегиваясь.

— Хорошо было, — сказала она. — Мы хорошо поработали.

— Да, правда ведь? — отозвался Алекс.

Когда она ушла, он еще раз проверил систему. Обычно он не рисковал летать на корабле с одной обшивкой, но, даже если встретится микрометеорит, они, может, и выживут. И вообще. Жизнь — это риск.

Он включил рацию.

— Здесь «Драйбек». Разрешение на старт принял.

— Разрешение еще действует, «Драйбек», — сказали ему с того конца связи. — Не надо здесь ничего взрывать, а сталкиваться у нас не с кем. Ге кон Готт[2], да? Станция Драпер, связь кончаю.

«Станция Драпер», — повторил про себя Алекс, на маневровых выводя кораблик из лавового канала. Он в первый раз услышал это название. И не рассердился.

* * *

Фригольд, как большинство планет «зоны Златовласки»[3], был разнообразен по условиям жизни. Солончаковые пустыни располагались на одном континенте с пышними горами, где Алекс прятался в первый раз, и с поселком, успевшим разрастись в солидный город. Белые дюны и краснокаменные столовые горы тянулись от горизонта до горизонта. Кое–где возвышались пирамидальные скалы и острые как нож хребты — артефакты чужой цивилизации или просто красивое создание природы. Рассветы светились теплым розовым, а закаты — зеленоватым золотом. Почему так, Алекс не знал. Ночами пустыня пела. Звенела от перепада температур тонким голосом флейты, как бокал, когда проводят пальцем по ободку.

Вездеход был практически автономным, прокладывал курс, руководствуясь временем суток и расположением звезд, подобно древним мореплавателям Земли. Ни входящих, ни исходящих сигналов, которые могли бы выдать Алекса. Широкие гусеницы — титан и резина — позволяли передвигаться по пустынному бездорожью легче, чем дался бы простейший перелет на корабле. Огромное безлюдное пространство утешало. Алекс ждал, что в пути ему будет одиноко, но случилось иначе. Он только сейчас понял, сколько сил тратил, притворяясь перед командой «Предштормового», что все в порядке. А он и не знал, что держит себя в руках, пока не расслабился. Он спал на узкой койке в брюхе вездехода, а днем сидел на крыше, глядя на солнце, небо и звезды, и не слушал даже прихваченных с собой музыкальных записей.

Дважды к нему в пути ненадолго приставало большое неуклюжее животное с ногами как тонкие стволы и шкурой как желтый мох. Второе сопровождало его полдня, потом трижды проворковало и отстало. Насколько Алексу было известно, он единственный из людей наблюдал этих животных.

Он не раз задумывался, почему Наоми избрала для себя жизнь в грузовых контейнерах, а теперь, кажется, понял. Полное одиночество превратило его траур в нечто иное, странное и человечное.

«Роси» они спрятали в пещере на западном краю пустыни. Алекс выбрал это место из–за близости радиоактивной жилы, которая давала дополнительную маскировку от врага, а для него служила добавочным ориентиром.

Теперь Алекса преследовал новый страх: что «Роси» не дождался его. Что скала обрушилась, пока их не было. Или что покрытие, которым они защитили пластины обшивки, растрескалось или его попортили местные животные и созданный для вакуума корабль подвергся действию ветра, песка и соли. Час за часом беспокойство разрасталось. К тому времени, как вездеход, исчерпав автоматическую программу, вздрогнул и остановился под огромным скальным навесом, покой пустыни остался позади.

Алекс, захватив флягу с водой и тряпку, чтобы завязать себе рот, спрыгнул на соленый песок. В тени под скалой было прохладно. Он пошел по стеклянистой полосе, проплавленной маневровыми «Роси», казалось, целую жизнь назад.

В темноте и тишине, целехонький, укрытый в глубине пещеры, его ждал старый марсианский корвет. Покрытие было поцарапано — может, зверями или шершавым пустынным ветром, — но не насквозь. Конечно, Алексу только почудилось, что корабль радуется ему. Игра воображения. Он это понимал, и все равно…

На то, чтобы срезать герметичное покрытие и добиться ответа от шлюза, Алекс потратил большую часть дня, но потом дело пошло быстрее. Перед уходом они осушили водяные баки, но запасов на краулере хватило, чтобы наполовину восполнить емкости корабля. Труднее было запустить систему замкнутого цикла. Алекс полдня перепроверял линии подачи, пока не нашел, в которой трещина. И еще полдня возился с заменой. Наоми, Амос или Кларисса управились бы за полчаса.

Он больше не спал в вездеходе, особенно с тех пор, как камбуз «Роси» начал понемногу выдавать еду. При его небогатых запасах питание было спартанским, а из напитков имелась вода и зеленый чай. Корабль лежал на земле брюхом, поэтому все располагалось перпендикулярно привычному положению и в свою каюту с амортизатором Алексу приходилось карабкаться.

За работой по приведению в порядок старого корабля он почти поверил, что ждет возвращения команды. Что они еще появятся в мастерских или в рубке, будут смеяться, спорить, закатывать глаза, как раньше. За неделю он совсем измотался и без ужина повалился в койку. Между сном и явью ему слышались голоса в коридоре. Сухой шепот Клариссы и озабоченный голос Холдена: будто они и вправду были здесь и, стоило напрячься, он разобрал бы слова. Гуднуло предупреждение открывшегося шлюза, в коридоре простучали знакомые шаги. Когда дверной проем заполнил силуэт человека, Алекс подумал, что еще спит. В себя его привел живой голос — первый после выезда из Фригольда.

— Привет, — сказала Наоми.

## Глава 38. Наоми

— Привет, — сказала Наоми.

Алекс шевельнулся на койке, и шипение подстроившихся шарниров словно сложилось из воспоминаний. Он моргал, еще всклокоченный, не соображая ничего спросонья.

— Правда, что ли? — спросил он.

— Правда, — подтвердила Наоми.

— Нет–нет–нет… Я просто… не знал, что ты придешь.

Слова были простые. Обычные. Каждое много весило.

Алекс похудел от времени и горя, кожа под глазами стала темной. Улыбался он радостно, но радость была с синяками. Такие чувства даются только тем, кто понимает, как они драгоценны и как хрупки. Наоми подумалось, что она и сама так выглядит.

— Я получила твое сообщение, что ты возвращаешься сюда, и… ну, у меня были другие планы, но, хорошенько подумав, я решила, что стоит вернуться к «Роси».

— Долго думала, а?

— Десять, а может, и целых пятнадцать секунд.

Алекс хмыкнул и поднялся. Она шагнула в каюту, они обнялись. В последний раз они касались друг друга в глубине перевалочной базы системы Сол. Тогда их было трое.

Они расступились очень скоро. Удивительно, как хорошо оказалось видеть Алекса в знакомом интерьере «Росинанта», хотя корабль и стоял поперек обычной ориентации.

— Как ты сюда попала? — все еще ухмыляясь, спросил он.

— На хлопушке с Эпштейном, — сказала Наоми. — От Оберона прямиком сюда. Правда, для атмосферы кораблик не годился, так что я запарковалась на перевалочной станции и поймала челнок.

— Опять мы на планете.

— И мои колени уже возмущаются. Но на корабле мне не так непривычно, — сказала она. — Никто меня не убедит, что эта штука, которая зовется «небом», — не жуткая жуть. Я хочу видеть, что держит мой воздух, уж пожалуйста.

— Пить хочешь? Мой старичок еще не раскрутился на полную, но чай заварить сумеет. Может, даже мате, если цикл достаточно разогнался.

— Не откажусь, — сказала Наоми и добавила, потому что молчать было бы еще хуже, чем говорить: — Мне так жаль Бобби. Я целый день ревела.

Алекс отвел взгляд. Улыбка его незаметно сменилась маской самой себя.

— И до сих пор иногда. Застанет врасплох — и вроде как повторяется как в первый раз.

— У меня так, когда думаю о Джиме.

— Ты бы ее видела, старпом, — со смешком, похожим на всхлип, сказал Алекс. — Хренова валькирия, представляешь? Летела на эту толстозадую громадину, словно могла завалить ее в одиночку.

— Она и смогла. То есть завалила в одиночку.

Алекс кивнул.

— Так что будем делать теперь, когда ты здесь?

Он не мог больше об этом говорить. Наоми поняла. И оставила тему.

— Я за тобой. — Она вышла и принялась взбираться по палубе к главному лифту — сейчас он был коридором. — Раз Медины и «Тайфуна» нет, мы снова вольны передвигаться между вратами.

— Что открывает массу возможностей, — согласился Алекс. — У меня в списке дел два пункта. Первый: подготовить нашего старичка к полету, и второй: решить, что делать дальше.

— Превосходный план, — одобрила Наоми. Они добрались до камбуза. Столы торчали из стены, но для таких случаев в полу были предусмотрены выдвижные сиденья. Она вытащила два. — Давай выполнять.

После всех трудов Алекса работы оставалось еще на много дней. Он хорошо продвинулся в расконсервации, но «Роси» очень уж долго стоял на просушке. Впервые с тех пор, как был построен для несуществующего уже марсианского флота. Многие системы устарели, а те, что поновее, устанавливались на место старых и не лучшим образом совмещались с первоначальной конструкцией. Обшивку реактора попортила коррозия. Не то чтобы непоправимо, если потратить время и силы, но за ней теперь следовало приглядывать. Наоми чувствовала, как встраивается в ритм, о существовании которого не подозревала, и как узнаёт его. Норма. Это ее жизнь, а все остальное, как бы удобно там ни казалось, было отклонением.

* * *

Они с Алексом день за днем обходили корабль, отлаживая просыпающиеся системы. Полная команда справилась бы за десять часов, а их было только двое. Но и они справлялись: ожил реактор, связь, сеть питания, маневровые, вооружение. Некоторые работы требовали участия четверых, но они выкручивались. «Росинант» по кусочкам возвращался к жизни.

За работой она отмечала, как сказался на Алексе опыт «Предштормового». Неизвестно, сознавал ли он, что стал лучше разбираться в электротехнике. И научился кое-каким фокусам с проверкой стабильности карбосиликатного кружева обшивки — так что работа сократилась на полдня против ее расчетов.

Ночами они спали в прежних каютах. Наоми не знала, перебирал ли Алекс свои старые шкафчики — она перебрала. У нее никогда не накапливалось много «своих» вещей, но и то, что осталось, выглядело пережитками иной, древней Наоми. Так, бывает, находишь свою детскую игрушку и вспоминаешь связанные с ней полузабытые события детства. Ее рубашка — она нравилась Джиму. Магнитные ботинки с дополнительной застежкой на икре — они помогали ей держать колено. Неисправный ручной терминал — она собиралась его починить до того, как пришлось прятаться, да так и не собралась.

На корабле были и другие каюты, тоже с личными вещами. Теми, что принадлежали Амосу и Бобби. А может, и Клариссе. И Джиму. Мелкие памятки жизни. Ее тянуло и их перебрать, но она сдержалась. Сомневалась в правильности своих мотивов, а для нее, оказывается, это было важно.

Как только подключили связь, «Роси» принялся налаживать тайное сообщение с подпольем. С тех пор как Наоми покинула челнок, сквозь врата Фригольда прошли три бутылки. Одна из Сол, одна из Асилима, одна из Патриа. Ожидались новые. Когда не работала, Наоми листала информацию и слушала доклады лидеров подполья. Своего подполья.

Кончалась вторая неделя после прибытия. Наоми вышла из корабля и уселась на песке, глядя на закат. По правде сказать, как она ни ворчала на жизнь на планете, огромный воздушный купол внушал ей незнакомый трепет. Через час–другой приходилось возвращаться в корабль, иначе становилось не по себе. Но первые полчаса было прекрасно. Солнце словно погружалось в песок, светило из–под него. А над головой расцветали звезды, знакомые, только мерцающие и подмигивающие сквозь толстый слой воздуха. И еще ей очень странно было в этом тихом, мирном безлюдье сознавать, что кругом война.

Она услышала его шаги по песку: тихие и размеренные, как работа исправного воздуховода. Сев прямо, она смахнула с локтей песок. Алекс был в летном комбинезоне, который висел теперь на нем слишком свободно. Несмотря на обычную сияющую улыбку, он, казалось, чуточку сдулся. Крякнув, он сел рядом на склон дюны.

— Ты нормально держишься? — спросил Алекс.

— Все в порядке.

— Я просто потому спросил, что ты подолгу работаешь со мной над «Роси», а потом сразу принимаешься за доклады и новости. На отдых не много остается.

От старой, знакомой досады Наоми вдруг стало радостно. Если Алекс снова разыгрывает курицу–наседку, значит, ему полегчало. Он не стал прежним — этому, наверное, не бывать, — но ему определенно лучше.

— Я отдыхаю, когда разбираюсь с новостями.

— Новое хобби: координировать обширное сопротивление авторитарной галактической империи?

— А что, у меня есть выбор? Столов для голго нет, а если бы и были… не в обиду, ты играешь как марсианин.

Он хихикнул, показывая, что понял дружескую подначку.

— Ты ответную записку подготовила? И бутылку, чтобы запустить ее из системы?

Это был сложный вопрос. Даже занимаясь панелями и проводкой «Росинанта», она обдумывала общую стратегию для подполья. Как ограничить возможности и власть Лаконии, как воспользоваться преимуществами, полученными от ошибок врага.

Думала она и о конечной цели. Общая стратегия — такая штука. Ты делаешь шажок за шажком, но в голове держишь конец пути.

Пока она возилась с «Росинантом», идея, возникшая по дороге с Оберона, успела отстояться. То, что было видением будущего, стало, пока она работала руками и думала о другом, глубочайшей внутренней уверенностью. Пока Лакония в силах создавать такие корабли, как «Буря» и «Тайфун», она останется угнетателем. Мечта об империи умрет только вместе со смертью старинной мечты марсиан о независимости за счет передовых технологий.

Атака на Лаконию вызывала к жизни полдюжины нерешаемых проблем, но Наоми считала, что хотя бы для четырех она нашла решение.

— Кое–что мне надо бы разослать. Можно бы перекинуть сообщение на релейные станции Фригольда и «Предштормовой». Даже если ближе них к вратам сейчас никого нет, они могли бы отправить свою торпеду. А если они сделали все, как договаривались, несколько бутылок уже плавают у врат.

— Скорость света будет получше любого двигателя, — понимающе кивнул Алекс. — Если посылать бутылку отсюда, она небыстро дойдет. Но, знаешь, есть способ скинуть несколько секунд со срока доставки твоих сообщений.

Она повернулась к нему. Солнце уже село, и в розоватых сумерках Алекс показался ей моложе. Она подняла бровь, приглашая его договаривать. Алекс с деланным простодушием смотрел на нее.

— Для этого надо просто оказаться на несколько световых секунд ближе, верно?

Она даже не ожидала такого облегчения. Взглянула в небо Фригольда и сквозь него на звезды.

— Верно. Давай так и сделаем. Надоело мне ходить по стенам.

Через час они пристегнулись к своим амортизаторам в рубке. Работая с дисплеями «Росинанта», Наоми словно пела в один голос со старым другом. Проверила внешние профили маневровых. Проверила стабильность реактора. Тяга была в норме. Силовая сеть даже после долгого простоя работала надежно.

— Порядок, — сказала Наоми. — Поднимай его.

— А-га!

Корабль дернулся, развернулись шарниры амортизаторов. Наоми узнавала движения: они трогались с места и выходили из пещеры на одних маневровых. Палуба встала на место и скользнула под нее, а потом Наоми погрузилась в гель, потому что Алекс поднял их над землей.

Когда заработал основной двигатель, покачнулся и содрогнулся весь корабль, а Наоми ощутила укол и холодок в жилах — «сок» спасал от повреждений при перегрузках. Алекс, улыбаясь, как малыш в свой день рождения, возвращал старый корабль в великую пустоту. Наоми следила за наружной температурой: атмосфера становилась все холоднее и одновременно разреженней, пока вовсе не перестала проводить тепло. Дрожь прекратилась, и слышалось только тиканье вентиляции да изредка — гармонический гул двигателя, проходящего частоты резонанса. Планета на ее тактическом дисплее ушла назад, они превысили вторую космическую. Они ушли даже с орбиты Фригольда. Они были сами по себе. Свободны.

Наоми издала вольный ликующий клич. И Алекс ответил ей тем же. Откинувшись в амортизаторе, она позволила себе почувствовать дом. Хоть на минуту.

«Роси» был стариком. Шедевром кораблестроения его теперь не назовешь. Но он, как инструменты старого мастера, которые тот толково использовал, тщательно точил и смазывал, стал большим, чем обшивка и проводка, сети, трюмы и антенны. Старик Рокку говаривал, что за пятьдесят лет полетов корабль обретает душу. В молодости это представлялось ей милым суеверием. Теперь казалось очевидным.

— Господи, как я соскучился, — сказал Алекс.

— Мне ли не знать?

Через час Алекс перевел их в свободный полет, и Наоми отстегнулась. Пустынная система Фригольда обходилась без диспетчеров движения. Никаких полетных планов и патрулей, отлавливающих дюзовые выбросы без опознавательного сигнала. Наоми запустила диагностику, хотя по звуку двигателя и вкусу воздуха заранее знала, что все чисто. Она переходила от поста к посту, проверяя дисплеи и управление, как будто у нее была команда, чтобы работать на этих постах.

Перемены в Алексе она не замечала, пока тот не заговорил.

— Я пытался ее спасти. Правда пытался. До самого конца: она уже швыряла пули в этого огромного ублюдка, а я хотел вести корабль к ней. Разогнать «Предштормовой» и подобрать ее на борт. Но времени не осталось. — Он вздохнул перехваченным горлом. — А если бы я это сделал, вышло бы совсем дерьмово.

Наоми продела руку в скобу для ступней, закрепилась. Повернулась к нему, и на этот раз Алекс встретил ее взгляд.

— Черт знает, что за женщина была, — сказала Наоми. — Нам с ней повезло.

— Я на обратном пути знаешь о чем все думал? «Как мне сказать Киту, что тети Бобби больше нет».

— И как ты сказал?

— Пока никак. Пока болтались в системе Сол, сил не было. А теперь… Все равно не знаю, сумею ли. Мне ее не хватает. Мне их всех не хватает, но я видел ее смерть и… черт.

— Знаю, — сказала Наоми. — Я много о ней думала. Я ведь одобрила ее план.

— Ох, Наоми. Не то. Ты не виновата.

— И это знаю. Не всегда чувствую, но знаю. И, странное дело, представляешь, как я себя успокаиваю? Вспоминаю, как еще она могла умереть. От онкоцид–резистентного рака. При отказе магнитной ловушки. Просто дряхлеть, пока не перестанут действовать средства против старения.

— Жуть, — заметил Алекс. И, помолчав, добавил: — Но, да, я понимаю, о чем ты.

— Она была Бобби. Она знала, что никто не живет вечно. И, предложи ей выбрать свою смерть, ручаюсь, эта оказалась бы в первой пятерке.

Помолчав несколько секунд, Алекс шмыгнул носом.

— Я по ней тоскую каждую минуту каждого дня, но, черт побери, это было охрененно правильно.

— Вступить в рукопашную с кораблем, которого не одолели Земля, Марс и Союз перевозчиков, — и победить?

— Да. Если уж умирать, такой способ, пожалуй, лучше многих других. А все же… жаль, что мы не вечны.

— Да, смертность — это обидно, — согласилась Наоми.

— А ты бы как хотела?

— Не знаю. Я не об этом думаю, — ответила она, удивляясь, что точно знает, что для нее важно в образе своей смерти. — Как уходить, мне все равно. Просто до того я хотела бы кое–что успеть.

— Например?

— Хочу снова увидеть Джима. И Амоса. Хочу, чтобы кончилась война и установился настоящий мир. Такой, в котором люди друг на друга злятся, даже ненавидят, но никто из–за этого не умирает. И хватит с меня.

— Да, — сказал Алекс, — этого хватит. Я часто думаю об Амосе. Ты как полагаешь?..

Это было похоже на огромный беззвучный хлопок — взрыв без взрыва, — и Наоми упала. То есть упала бы, если бы еще оставалось направление падения. Все окрасилось в электрическое бесцветье слишком сильно зажмуренных в темноте глаз. Пустота вокруг гудела, наступала. Где–то рядом кто–то кричал. Может быть, Алекс. Или она сама.

Яркая пустота, в которую она падала — падала разом во все стороны, — сформировалась внутри света, острого и переменчивого, как аура мигрени. Наоми ощущала, что в ней чего–то недостает, и не знала чего. Это напугало ее больше, чем внезапность и странность перехода. Чувство отсутствия без предмета, потеря без потерянного. Она попробовала закрыть глаза — ничего не изменилось. Она пыталась протянуть руку, но протягивать было нечего. И некуда. Она не знала, только что провалилась в свет или падает уже много часов.

Она ощутила, что скатывается еще куда–то. Похоже на сон, но не сон, и она инстинктивно воспротивилась. Глубокий страх облек ее, и она ухватилась за него, как за спасение.

А потом, так же без предупреждения, все кончилось. Она была в рубке «Росинанта», парила над своим амортизатором. За ее спиной давился воздухом Алекс. Она поймала скобу, закрепилась. Тело словно выкрутили как тряпку, выжали досуха. Как будто много дней не спала и усталость пропитала каждую мышцу.

— Был… — Она не узнала своего голоса. Сглотнула и начала заново: — Был провал во времени?

Пальцы Алекса мягко простучали по панели управления. Наоми закрыла глаза, несказанно благодарная за тьму под веками. Волна тошноты нахлынула и отступила.

— Был, — сказал Алекс. — Мы потеряли… почти двадцать минут.

Наоми оттолкнулась, рассчитав путь к своему амортизатору не столько умом, сколько инстинктом. С превеликим облегчением пристегнулась. Алекс был серым, словно увидел что–то ужасное.

— Это было… не так, как в прошлые разы, — сказал он. — Иначе.

— Да, — согласилась Наоми.

Алекс проверял состояние «Росинанта» — кажется, он находил утешение в этом занятии. У Наоми по телу бегали иголочки, звон ущемленных нервов, но ощущение не было локализовано в теле. Казалось, медленно возвращается разум. Очень неприятное чувство.

— Хренов Дуарте, — сказала она. — Хренова Лакония с ее хреновыми экспериментами!

— Как ты думаешь, что они натворили на этот раз?

## Глава 39. Элви

У Элви снова загудел ручной терминал. Ей давно следовало идти, а она никак не могла собраться. Кроме того, у девочки в стеклянной клетке не было стула, поэтому Элви тоже села на пол рядом с ней. Перспектива вставания не радовала больную спину.

— То есть, — сказала она, — изменилось не сознание?

Мгновенье жуткой неподвижности, сбивающей паузы, без которой, кажется, ни разу не обходилось, а потом Кара покачала головой.

— То есть трудно точно сказать, что это такое было, но я не чувствовала в себе никаких перемен. Кроме библиотеки, понимаете?

«Библиотекой» Кара и Александр — домашнее имя Ксан — называли информацию, которую носили в себе со времени их воссоздания дронами. Как они объясняли, они теперь знали то, чего никогда не слышали и не учили. Иногда это была просто информация, например точные сведения о местных условиях. Иногда она оказывалась непостижимой, вроде того факта, что сущности на уровне субстрата затрудняют рефракцию богатого света. Самый любопытный пример, потому что Кара понимала, что в этом контексте означает «субстрат» и «рефракция» и какова природа «богатого света», но само знание ни с чем не связывалось. Его не удавалось вписать в общий контекст, где фигурировали еда, деревья, вода… Какие–либо человеческие понятия. Элви это представлялось как встреча с морской черепахой, которая полностью понимает теорему неполноты Геделя, но в ее черепашьем мире ее не к чему применить.

Такие артефакты сознания в основном и привели Кортасара к выводу, что Кара и Ксан — уже не те дети, которыми были до «ремонта», а создания технологии чужаков, установленной в человеческих трупах. Вопрос был глубокий, и Элви все еще билась над ним. Детей явно перестроили. Это доказывал сам факт того, что они не взрослели и не развивались. Чернота глаз, серая кожа прямиком отправляли их в ту долину ужасов, от которой все еще шарахалось подсознание Элви.

Но случалось, когда никто за ними не наблюдал, Ксан опускал голову на колени Каре, позволяя ей ерошить себе волосы. Эта общая привычка приматов со времен плейстоцена лежала глубже и опознавалась легче, чем принадлежность к человеческому роду. Или Кара вдруг отвечала на какой–то вопрос Элви шуткой и застенчиво улыбалась, если ей удавалось рассмешить собеседницу. Иногда Элви не сомневалась, что видит непостижимые создания техники чужаков. Иногда ей делалось ясно, что Кортасар отказался видеть в них людей, чтобы можно было посадить детей в клетку и подвергать опытам. Элви не могла решить, привязалась она к ним или до дури их боится. Проходят ли они тест Тьюринга — или она его завалила.

Однако ее заинтересовало, что Дуарте после всех усилий Кортасара не получил доступа к библиотеке и что странные отключения сознания не сломали Кару и Ксана, как сломали Дуарте. Где–то тут крылась подсказка, ключ. Все данные у нее были. Осталось только расположить их в правильном порядке, и картинка сложилась бы. Элви это чувствовала.

Снова загудел ее терминал. На этот раз пришло сообщение. Ее ждала машина. Элви опаздывала на совещание. Невнятно выругавшись, она принялась разгибать колени.

— Мне пора идти.

— Когда вернетесь, вы застанете нас здесь, — сказала Кара, и Ксан с небольшой задержкой рассмеялся. Элви тоже улыбнулась. Глупо было делать вид, будто она заглянула на обед к друзьям и вот уходит раньше времени, но она держалась именно так. Случалось ей делать глупости.

Опираясь на трость, она побрела через лабораторные помещения на улицу, на свежий воздух. Нога болела. Регенерация, даже такая простенькая, шла медленно. Плохо. У Фаиза ступня уже была на месте, только кожа бледнее и мягче прежней, и после долгой ходьбы мышцы сводила судорога. Он отрастил новые кости, сухожилия и нервы, а она все ходила с клюкой.

Она понимала, что разница в уровне стресса. Фаиз в ее нынешней жизни был немногим больше, чем украшением. Он спал у себя, ел в столовой здания, встречался с кем хотел в саду, или читал, или смотрел старые записи развлекательных программ. Восстанавливался. Элви тонула в отчетах Кортасара — это если не осматривала Дуарте, и не пыталась уберечь Терезу от гибели во имя научного любопытства, и не разбирала свои заметки по «Соколу». Она почти не спала, а если засыпала, каждый раз ждала, какой кошмар выпадет ей этой ночью.

Должен был наступить момент, когда она не выдержит. Когда не удастся выбросить из головы (подумаю об этом позже) Сагали без куска затылка. Когда она сломается. Но пока этот момент еще не настал, так что не стоило о нем и думать. Она отчетливо сознавала, что действует по схеме, которую Фаиз именовал: «На фиг все, что происходит не сейчас».

Хуже того, она приближалась к стадии, когда нагрузка начинала радовать. Большего стресса она никогда в жизни не испытывала, не считая разве что давних событий на Илосе. Когда все ослепли, и по земле ползали покрытые нейротоксинами слизни, и оживали артефакты чужаков, а люди убивали друг друга по политическим соображениям и ради личной гордыни. Тогда все решал ее талант и острота ума. И теперь тоже. И что–то в ней наслаждалось этим, как конфеткой. Вряд ли это была здоровая часть ее души.

Ожидавший водитель раскрыл зонт, чтобы защитить ее от легкого, моросящего дождя. Но не заговаривал с ней. Сев в машину, Элви наклонилась к нему:

— Сообщите Трехо, что я еду.

— Уже сообщил, доктор, — ответил водитель.

«Что за странная страсть к шоферам?» — рассуждала Элви по дороге. Проще было прислать машину, которая забрала бы ее и доставила на место без участия человека. Работник, обязанности которого сводились к тому, чтобы проявлять к ней почтение, был, строго говоря, помехой. Требовал дополнительного времени на осмысление. Как эта пауза перед реакцией детей. «Нет ли тут сходства с заиканием?» — задумалась она. Надо будет об этом почитать. Может, обнаружится что–то полезное.

Здание государственного совета окутывал туман. Обогреватель машины не справлялся с веющим от окна холодом. Начало зимы на Лаконии — во всяком случае, в этой части Лаконии, — видимо, подразумевало промозглые дни и морозные ночи. Туман сразу после заката садился на все слоем льда. Местные деревья втянули листья. Импортированные породы распрощались с отмершими хлоропластами и теперь сбрасывали красные, желтые и бурые останки.

Внутри было тепло и сухо, климат контролировался, как на космическом корабле, но свет в окнах оставался серым, приглушенным. И все равно пахло дождем. Два разных слуги забрали у нее плащ и предложили принести в зал совещаний закуску или чашку чая. Она по привычке согласилась. Мысленно она уже разделилась между прошлым — где сидела с детьми или трупами–марионетками чужаков — и будущим, где излагала свои выводы по поводу последнего массового отключения. Для настоящего в голове буквально не осталось места.

Зал совещаний был красив. На стенах полированные панели розового дерева с тонкой золотой инкрустацией и не отбрасывающие теней светильники матового стекла. Трехо, Кортасар и Илич пришли раньше Элви и сидели вокруг стола с малахитовой крышкой. Трехо выглядел так, словно чувствовал себя не лучше нее, а Илич, пожалуй, еще хуже. Из них только Кортасар как будто прекрасно справлялся со стрессом. Элви почти не сомневалась: это потому, что ему безразлично, останутся ли в живых все остальные.

— Извините за опоздание, — начала она. — Вы, конечно, понимаете…

— У нас у всех много дел, — отозвался Трехо, то ли с тонкой подколкой, то ли без. Элви не поняла. — Впрочем, теперь мы все в сборе. И должны составить заявление по… последнему происшествию. Что может сказать по этому поводу верховный консул? Что нам известно? Полковник Илич, не желаете ли начать?

Илич откашлялся.

— Ну, мы в очередной раз столкнулись с событием, которое, по всей видимости, коснулось каждого в системе. И опять одномоментно. Я хочу сказать, что это, видимо, было единое, нелокализованое событие, охватившее… всех и всюду. По нашим сведениям, оно наблюдалось не менее чем в двух других системах.

Кортасар поднял руку, как в первом классе, и Трехо кивнул ему.

— А в пространстве колец? — спросил тот. — То же, что в системе?

— Неизвестно, — ответил Илич. — У нас в тот момент не было кораблей в пространстве колец. По некоторым признакам, находившиеся там суда, возможно… съедены, если это подходящее слово. Так же, как «Тайфун» и Медина. Но подтверждений у меня нет. Кажется, событие не соотносится ни с какими нашими действиями, однако наш флот в настоящее время присутствует лишь в ста двадцати системах. Если что–то произошло в других, мы можем об этом не узнать.

— Серьезно? — удивился Трехо.

— Потерю станции Медина невозможно переоценить. Контролируя бутылочное горлышко, мы держали на поводке всю империю. Без него…

Трехо, насупившись, откинулся назад, повел руками, предлагая высказываться Элви и Кортасару. Кортасар не обратил внимания, а вот Элви поймала себя на том, что готовиться отвечать, словно была чем–то обязана адмиралу.

— Если мне позволят попытку вписать событие в более широкий контекст…

— Прошу вас, — кивнул Трехо.

— Речь идет о природе сознания.

— Этот контекст слишком широк для меня, майор.

— Потерпите, — сказала Элви. — Если не касаться религиозных толкований, которые не по моей части, сознание есть свойство материи. Это трюизм. Мы состоим из материи, мы мыслим. Мышление — это то, чем занимается мозг. И в нем присутствует энергетический компонент. Известно, что электрический сигнал нейронов есть конкретный признак процесса мышления. Так, например, наблюдая за вашим мозгом в то время, как вы что–то себе представляете, я могу довольно надежно определить, воображаете ли вы песню или зрительный образ, по тому, возбуждаются ли зрительные или слуховые области коры.

— Понятно, — сказал Трехо.

— Мы не можем обоснованно утверждать, что человеческий мозг единственный обладает подобным сочетанием структуры и энергии. На самом деле, по многим признакам, у строителей врат имелась мыслящая структура — подобная мозгу, — материальная составляющая которой была совсем иного рода, чем у нас. Как ни смешно, мы обнаружили по меньшей мере одну подобную мозгу структуру — алмаз размером с Юпитер.

— Не понимаю, — сказал Трехо.

— Ну, вот у нас в термоядерных реакторах не применяется стальная обшивка. Мы используем магнитные ловушки. Магнитные поля выполняют в сущности ту же функцию, что и материя. Похоже, что сознание древних цивилизаций развивалось скорее на основе энергетических полей и, возможно, структур ненаблюдаемой материи, нежели на биологическом материале, из которого состоит наш мозг. В процессе нашего мышления, по некоторым признакам, задействованы квантовые эффекты. То, что истинно для нас, вероятно, было истинно и для них. Моя гипотеза — я работала над ней еще до того, как попала сюда, — предполагает, что наш мозг — своего рода полевая версия сознания. Без лишних сложностей. Без лишних финтифлюшек, зато устойчивая и работоспособная. У нашего мозга, возможно, предусмотрен механический запуск, и, когда квантовые взаимодействия, лежащие в основе нашего восприятия, нарушаются, их проще запустить заново. Звучит осмысленно?

Трехо произнес «едва ли» в один голос с «конечно» от Кортасара. Мужчины переглянулись. Элви, сдерживая раздражение на обоих, продолжала:

— Итак, сведения, полученные Джеймсом Холденом на станции чужаков в пространстве колец, указывают, что нечто систематически уничтожало сознание древней цивилизации. Убивало ее. Предшественники пытались избавиться от систем. Зажигали сверхновые. Не помогло. Кончилось тем, что они закрыли все врата, но и это не решило проблемы, поскольку то, что их убивало, их все-таки добило. И здесь на сцену выходим мы. Мы обнаружили — я наблюдала такое непосредственно — то, что у нас получило название пуль, или шрамов, или нелокального полевого эффекта. В сущности — место, где то, что ненавидит врата, каким–то образом обрушивает сознание на планете или в системе. Или во всех системах. Я подозреваю — хотя не имею никаких доказательств, — что враг нашел способ сдуть разом все системы, независимо от того, активны ли врата. Предполагаю, что наши прохождения сквозь врата раздражают этого врага. Может быть, даже чем–то ему вредят. Когда ущерб становится достаточно большим, он реагирует.

— И когда я убил станцию Паллада в Сол… — начал Трехо.

— Вы тем самым стукнули некого темного нематериального бога по тому, что у него сходит за нос, — закончила Элви. — И получили в ответ то, чего следовало ожидать. Если вы болеете и вам легчает от укола пенициллина, заболев снова, вы сделаете такой же укол. Только у нас, оказывается, сознающая структура отличается от структуры создателей врат. Не так легко ломается, и восстанавливаемся мы лучше. То, что уничтожило их цивилизацию, у нашей всего лишь вырывает несколько минут времени.

— Какое разочарование для темных богов, — съязвил Трехо.

— И правда. Но с ними еще не кончено. И особенно, не в обиду будь сказано, после того как мы начали кидать в них, чем бы они там ни были, корабли–бомбы. Играть в «око за око». А последние изменения? Свет и формы вместо прежней гипервосприимчивости.

— Да, я заметил, — сухо подтвердил Трехо.

— Полагаю, что враг, чем бы он ни был, испытывает новые способы разрушения системы сознания. Мозга. Думается, мы оказались чем–то вроде устойчивой к пенициллину инфекции, и теперь они попробовали тетрациклин.

— А что послужило спусковым механизмом? — спросил Трехо.

— Спускового механизма могло и не быть, — ответила Элви, — если они уже не просто реагируют на наши действия. Возможно, мы убедили их принять нас всерьез.

Трехо, осмыслив, что из этого следует, немного сник.

— Что здесь нового? — спросил Кортасар. — Кажется, все это мы уже обсуждали. То есть ничего по–настоящему свежего, не так ли?

Трехо с Иличем переглянулись.

— Я, — заговорил Трехо, — считаю полезными для себя выводы доктора Окойе. Значит, не так. Есть ли прогресс в лечении верховного консула?

— Мне бы очень помогла возможность, — ответил Кортасар, — исследовать потерю полковника Илича. Полагаю, так ничего и не нашли?

Заметно было, как Трехо сдерживает себя.

— Прежде чем перейти к этому вопросу, нельзя ли разобраться с состоянием верховного консула?

— Состояние стабильно, — ответил Кортасар. — Весьма стабильно. Идеально.

— Улучшения?

— Нет.

Илич вмешался в разговор, напряженно спросил:

— Вернуть его невозможно?

Элви не собиралась в очередной раз позволять Кортасару замять тему. Либо у него есть план, который он по каким–то соображениям скрывает, либо нет. Она подалась вперед, положила ладони на стол, как если бы открывала карты в покере.

— Я не вижу реального средства вернуть его в прежнее состояние.

Трехо, кивнув ей, повернулся к Кортасару.

— Вам есть что возразить?

Кортасар заерзал.

— К прежнему состоянию? Вероятно, нет. Гораздо вероятнее, что нам удастся продвинуть его вперед, к новому состоянию. Это было бы проще. И, более того, информативнее.

Трехо вдруг страшно окаменел. В дверь тихо постучали, появился слуга с закусками для Элви. Она о них совсем забыла. Затем слуга вышел, и они снова остались наедине, но Трехо так и не шевельнулся. Он смотрел в пустоту, был бледен, и секунду спустя Элви поняла, что с ним происходит.

Все это время Трехо продолжал надеяться. Он верил, что вождь вернется, что законный король восстанет и займет свой трон. Что бы ни говорила Элви, он видел в Кортасаре подобие Мерлина, который излечит его Артура от безумия. Сейчас, у нее на глазах, до Трехо дошло, что он попросту позволил кому–то забавляться с трупом. Элви ужаснулась за него и в то же время обрадовалась: наконец он услышал то, что она столько раз повторяла.

— Хорошо, — сказал Трехо. И уже медленнее повторил: — Хорошо. Но тем не менее верховный консул должен выступить с заявлением. Набросаем черновик.

— Можно объявить, что это было испытание, — предложил Илич. — Элитная команда верховного консула добилась прорывных результатов. Создала новое оружие против врага.

— Или можно сказать правду, — добавила Элви.

Трехо поднялся, сцепил руки за спиной. Страх и безумие на его лице были горем. Горе сводит людей с ума. В голосе звенела с трудом сдерживаемая ярость. И не на Кортасара. На нее.

— Думаю, вы не совсем понимаете, насколько шатко наше положение, доктор Окойе. Я веду войну на два фронта, даже не видя их. Неподходящий момент, чтобы подтачивать и разрушать уверенность наших войск и поощрять террор сепаратистов. Вы сейчас обозначили войну космических масштабов. Я не могу вести бой против ваших «темных богов», пока партизаны подрывают наши силы. Для этой войны я должен объединить человечество. Мы должны нанести удар единой волей. Довольно валять дурака, портить друг другу передатчики. Это нас погубит. Вы меня слышали?

— Слышала, — сказала Элви и поразилась звону стали в своем голосе. Трехо тоже его заметил. — Я слышала, как вы сказали, что бессильны. Вы хотите прекратить войну с подпольем? Есть простой способ. Сдайтесь.

— Вы шутите не смешно, — сказал он.

— Это потому, что я не шучу.

## Глава 40. Тереза

Засыпая, Тереза каждый раз надеялась, что следующий день вернет ей отца. Как в истории Пандоры, где одна надежда позволяла вынести все страхи и кошмары. Просыпаясь утром, она сохраняла это предчувствие, пока хватало сил не проверять. А потом Келли, личный лакей отца, говорил, что изменений нет, потому что их, конечно же, не было. Надежда гасла, но тут же глупо, нелепо, как дурацкий мультяшный персонаж с бессмысленной улыбкой, поднималась снова. Может быть, завтра. Всегда «может быть, завтра».

Его комнаты не отличались роскошью. Так было всегда. Кровать из натурального дерева, тонкий матрас, позволявший отдохнуть даже тогда, когда отец перерос потребность во сне. Стол с металлическими запирающимися ящичками и встроенным в столешницу экраном. Из украшений были портрет маленькой Терезы и ее матери — сделанный еще при жизни — и простая стеклянная ваза под один цветок, который каждый день заменял Келли. Уинстон Дуарте, верховный консул и строитель Лаконской империи, гордился тем, что живет как простые люди. Величие Лаконии заключалось не в показной роскоши, а в ее деяниях. Рядом с замыслом империи любой человек был мелок. Даже он. Во всяком случае, так думала Тереза. Так верила.

Он сидел за столом, поворачивая голову так, словно следил за полетом видимого ему одному насекомого. Иногда приподнимал и снова ронял руки — как если бы, потянувшись за чем–то, забыл, чего хотел. Келли принес ей плетеное кресло, чтобы поставить рядом. Тереза села, сцепив руки на коленях, и стала всматриваться, отыскивая признаки улучшения. Надежды, что сегодня то самое «завтра» — то, ради которого она заставляла себя жить.

— Папа? — позвала она, и ей показалось, что он откликнулся на звук голоса. Чуть развернулся к ней, и, хотя не нашел ее взглядом, губы тронуло что–то похожее на улыбку. Келли следил, чтобы отец был всегда причесан, но волосы у него стали реже, чем ей помнилось. Поседели. Засалились. От давних угревых шрамов лицо отца казалось грубее и истощеннее, чем на самом деле. И на нем было изумление, словно ему непрерывно виделись чудеса, владевшие его вниманием более властно, чем дочь.

— Папа, — повторила она. — Он хочет меня убить. Доктор Кортасар. Он решил меня убить.

Отец еще немного развернулся к ней, между бровями пролегла слабая морщина. Услышал или это случайность? Он протянул руку, погладил воздух вокруг ее головы, как бывало и раньше, только теперь Тереза взяла его ладонь, потянула к себе, спрятала в ней лицо.

— Ты здесь? Ты понимаешь, что я говорю? Он хочет меня убить. Хочет распластать меня и пришпилить, как тех лягушек. И никто не поможет. Никому и дела нет.

Она уже плакала и ненавидела себя за это.

— Вернись, — шептала она. — Папа, вернись ко мне.

Он открыл рот, словно хотел заговорить, но издал только влажное чмоканье. Так чмокает кусок мяса, когда его ворочает мясник. Коротко нахмурился и отвернулся к окну.

— Папа, — еще раз сказала она. И еще раз: — Папа!

Он вздрогнул от ее голоса.

Дверь у нее за спиной открылась, Келли деликатно прокашлялся. Тереза выпустила руку отца и вытерла слезы. Она не надеялась скрыть, что плакала. Но хотя бы сделать вид, что перестала.

— Вам что–нибудь принести, мисс? — спросил Келли. На нем была обычная красная ливрея. Тереза знала его целую вечность, с тех пор как ребенком носилась по коридорам со щенком, из которого выросла ее Ондатра. Он приносил ей чай и накрывал ей стол. Она к нему привыкла, как привыкла к дверям и картинам. Как к вещи. Функции. Предмету. А теперь, в этой комнате, она увидела в нем человека. Немолодого мужчину, больше всех преданного ее отцу. И сообщника, вместе с ней скрывавшего, во что тот превратился.

— Он меняется? — спросила она. — Хоть какие–то перемены?

Келли поднял брови, подбирая ответ. Тихо, виновато вздохнул.

— Трудно сказать, мисс. Временами мне кажется: он меня узнаёт. Вспоминает. Но, может быть, я принимаю желаемое за действительное.

Отец снова следил глазами за невидимыми мошками. Лоб его разгладился. Если он и услышал ее, понял, его опять отвлекли. Тереза шевельнулась, под ней скрипнуло плетеное кресло.

— Я вернусь, — сказала она. — Если будут перемены. Если ему станет лучше…

— Я прослежу, чтобы вам сразу сообщили, — обещал Келли.

Она поднялась, чувствуя свое движение как чужое. Как будто следила, как поднимается оставшийся без привязи воздушный шарик по имени Тереза. Когда она двинулась к двери, Келли нагнулся за креслом.

— Он был бы рад, что вы заходите, — сказал он. — Не знаю, понимает ли он, что мы здесь. Но если бы понимал, обрадовался бы. Так мне кажется.

Он хотел ее утешить, но Тереза не в силах была принимать утешения. Она вышла, не поблагодарив его, не выбранив, ничего не сделав, просто переставляя ноги — то одну, то другую, пока они не вынесли ее из личных покоев.

В открытой части здания государственного совета, как всегда, шумно и деловито вращался механизм власти. Он, как термитник или улей, не подозревал о гибели королевы. Терезу никто не останавливал, не встречался с ней глазами. Она призраком проскользнула к себе в комнату. Ей хотелось одного: запереть дверь, нырнуть под одеяло и молиться, чтобы проспать до завтра. Или дольше. Лишь бы скрыться из «сейчас».

Но дверь ее комнаты оказалась открыта. Полковник Илич сидел на ее кровати. Он не поднял глаз.

— Где Ондатра? — спросила Тереза.

— В спальне. Ты пропустила утренние занятия. — Его голос, приятный, неосуждающий, был фальшив, как маска.

Тереза скрестила руки на груди.

— Я была у отца.

— Я отношусь к этому с уважением, но твой отец хотел бы, чтобы ты выполняла свои обязанности. Все обязанности. В том числе не забывала об образовании. — Илич встал, словно с высоты своего роста мог получить над ней больше власти. — И о завтраке.

— Мне не хотелось есть.

— Это не важно. В такое…

— Опасное время, — подхватила Тереза. — В столь сомнительной ситуации мы должны поддерживать впечатление. Знаю. Только об этом ото всех и слышу.

— Тогда прекрати разыгрывать испорченную паршивку и веди себя как следует, — сказал Илич.

Она не могла оторвать взгляда от его лица, когда губы выговаривали эти слова. Она так привыкла к его самообладанию, профессионализму, вниманию и дружелюбию.

Сейчас на его лице мелькнуло изумление, потом раскаяние заставило поджать губы. А потом возникло удовлетворение. И даже гордость. Это длилось не более нескольких секунд, но рассказало целую повесть.

— Ты, — заговорил он, прежде чем она нашла слова, чтобы швырнуть их в ответ, — дочь верховного консула. Ты — лицо своей семьи. А значит, на тебе держится стабильность империи.

— У сраной империи колеса отваливаются! — выкрикнула Тереза. — Все рушится. Чего вы от меня–то хотите?

Он заговорил тщательно выверенным голосом:

— Я хочу, чтобы ты ела. Хочу, чтобы не пропускала уроков. Хочу, чтобы внушала каждому, кто тебя видит, чувство нормальности, стабильности, спокойствия. Потому что это твой долг перед отцом и империей.

Гнев наполнил ее и распрямил. Тереза не знала, что сейчас скажет. У нее не было ни возражений, ни аргументов, только горевшая в ней неудержимая сила.

— А вам можно целыми днями носиться в поисках Тимоти? Вы доктора Окойе приставили нас учить, потому что все ее дела не так важны, как ваше — добить моего друга? Вы своей работы не делаете, так и нечего учить меня моей. Лицемер!

Илич посмотрел на нее, заглянул в глубину глаз и вдруг хихикнул. Протянул руку и потрепал ее по волосам, как почесал бы за ухом Ондатру. Жест был ласковым и унизительным. Ярость в Терезе захлебнулась и умерла, сменившись огромным стыдом. Она бы предпочла снова рассердиться.

— Бедная ты девочка. Вот отчего это все? Из–за шпиона. Ты за него на меня злишься?

— За все вместе, — буркнула она, но в ее словах уже не ощущалось силы.

— Он не был тебе другом. Он шпион и убийца. Его пещера? Он ее выбрал, чтобы укрыться, когда рванет его атомный заряд. Гора должна была послужить ориентиром для группы эвакуации.

— Неправда.

Он взял ее за плечо, больно прищемил.

— Ты пропустила сегодня занятия. Восполним пропуск. Ты должна кое–что узнать.

Ей были знакомы помещения службы безопасности. Кабинеты, как в любом другом отделе, если не считать попадавшихся иногда бронированных дверей с противовзрывными замками. Имелись и камеры для политзаключенных, только она не знала, содержится ли в них кто-нибудь, кроме Джеймса Холдена. А вот в лаборатории она еще не бывала. Это оказалась просторная комната с высокими потолками и подвижными перегородками, которыми можно было изолировать часть помещения, сделав ее герметичной. Вдоль одной стены выстроились небьющиеся стеклянные колпаки вытяжек с дистанционными манипуляторами. Между столами посередине комнаты были оставлены проходы для специальных тележек с оборудованием: химическим, биологическим, электронным, измерительным… За столами работали полдюжины человек. Перед каждым лежали вещи Тимоти. Вырезанные из дерева инструменты. Его койка. Его ящики и коробки. И даже один из ремонтных дронов, как видно, поврежденных при перестрелке, лежал на столе, немного напоминая убитое животное.

Илич всех выставил, и они остались наедине. Техники, выходя, старались глазеть на Терезу незаметно. Но она видела их любопытство. Что здесь делает дочь верховного консула? Что бы это значило? Их интерес, как тяжелая рука, лег ей на плечи, пригнул книзу.

Когда они остались одни, Илич усадил ее на табуретку одного из сотрудников и принес диск с информацией. Она узнала записи Тимоти, хотя тогда не слишком обращала на них внимание. Илич синхронизировал монитор, вывел директорию файлов и отступил назад, словно предлагая: «Давай, смотри».

Тереза поняла, что ей не хочется.

— Начни с файлов с записями, — сказал Илич. — Поглядим, каким другом был тебе Тимоти.

В записях стояли метки даты и времени. Она не сразу увидела закономерность, но каждая запись была снабжена замечаниями экспертов. Открыв, она поняла, что записи Тимоти соответствуют записям в журналах охраны. Он следил за охраной здания. Изучал распорядок и образ действий. Искал прорехи. И еще он следил за Джеймсом Холденом. Записи о нем были разрозненными, потому что Холден не слишком соблюдал распорядок. Он бродил по саду и помещениям, как ему вздумается, а Тимоти — Амос, его звали Амос — отмечал каждый раз, когда Холден показывался в виду его наблюдательного поста на горе.

Раз добравшись до этих записей, она уже не могла оторваться. Открывала файлы с тактическими схемами и узнавала архитектуру города и здания государственного совета. Нашла анализ радиоактивных выбросов маленьких ядерных устройств. Если их разместить у стены. И если подорвать в городе. Возможно ли пронести их в здание государственного совета? Каждая такая заметка оценивала предположительную смертность и уровень разрушений инфраструктуры. Тереза открыла файл «Протокол эвакуации». На топографическом плане был отмечен основной лагерь беженцев вблизи того места, где они впервые встретились, и дополнительный в дне пути, а Тимоти — Амос — добавил к нему примечания относительно видимой защитной системы каждого лагеря и способов ее устранения.

Вот как он стал бы нас убивать. Вот как бы он уходил. Вот человек, которого он хотел спасти, а вот люди, которых собирался уничтожить. Она ждала, что вернется ярость. Предвидела ее. Вместо этого ей вспомнился Джеймс Холден. «Если он назвался твоим другом, значит, это правда».

— Теперь видишь? — спросил Илич. — Видишь, кто он был?

Все эти планы убийства ее и отца. Общей бойни. «Ты бы легла на пол. Прижмись, как можешь. И заткни уши, ладно?» Разве такие слова говорят тому, кого хотят убить?

— Я понимаю, — сказала она. — Поняла.

Илич закрыл монитор.

— Тогда здесь у нас все.

Он снова взял ее за плечо и вывел за дверь. Тереза не заметила, чтобы он заказывал еду, но, вернувшись в свои комнаты, нашла ее на столе. Густую протеиновую кашицу, какой кормят больных. Искусственный бифштекс, дочерна обжаренный снаружи и теплого розового цвета внутри. Яйца. Сыр, фрукты. Сладкий рис со стружкой вяленой рыбы. Все это на металлическом подносе вместе с вилкой и тупым ножом. Вбежавшая Ондатра сразу почуяла неладное. Когда Илич потянулся почесать ей за ухом, она обошла его и села у ног Терезы.

— Ну вот, — сказал Илич. — Поешь. Ночью отдохни. Утром не опаздывай на урок. Мы будем заниматься в восточном саду, на виду у всех, и ты будешь держаться так, будто все нормально. Поняла?

— Я не хочу есть. Я не голодная.

— Мне это безразлично. Сейчас ты поешь.

Она посмотрела на стоявшую перед ней пищу. Нехотя взяла вилку. Вспомнился старый фильм о девочке из системы Сол. С Земли.

— Я не обязана. Автономия тела гарантируется конституцией.

— Нашей — не гарантируется, — отрезал Илич. — Ты будешь есть, а я посижу здесь и прослежу. Потом мы еще час пробудем вместе, пока еда переварится. Или я схожу за доктором Кортасаром с питательной трубкой, и мы тебя заставим. Я понятно объяснил?

Тереза наколола на вилку кусочек мяса и положила в рот. Умом она понимала, что это вкусно. Проглотила, и Илич кивнул.

— Еще, — сказал он.

Он уже ушел, а Тереза все не шевелилась. Так и сидела на диване, прислушиваясь к тяжести в животе. Она несколько недель не ела так много и теперь чувствовала себя неестественно раздутой. Ондатра, чуя беду, положила большую мохнатую голову хозяйке на колени, подняла на нее умные карие глаза.

Тереза включила программу. Ту, что смотрела в детстве. Про безымянную маленькую марсианку и фейри Снотвора. Знакомые картинки как будто обнимали и утешали ее. Здесь она хотя бы знала, чем кончится. Знала, что безымянная девочка спасется из волшебной страны. Вернется к родным в Иннис–Дип. В последней серии она соберет свои детские игрушки и уедет в Верхний университет, к взрослой жизни. Так показывали, что она победила. Сама выбрала свою жизнь, а не осталась пленницей эльфов.

Тереза легла на кушетку, примостив голову на подушку. Снотвор снова захватил девочку, и та бежала, искала выход. И нашла. Тереза поставила фильм с начала.

Заключенные и дилемма заключенных. Оставив сериал крутиться, она достала свой наладонник.

Она водила пальцем по таблице. Только теперь вспомнила, что Илича звали Джейсоном. Она многого не замечала.

Проблема — неразрешимая — в том, что при любых ее действиях остальным выгоднее отказаться. Если она ведет себя хорошо, у них над ней преимущество. Если плохо — все равно преимущество. То же самое относилось и к ней, только для нее эта логика не действовала. Все отказывались, а если не хотела сотрудничать она, ее заставляли. Хотя единственно разумным было бы отказаться.

Снотвор обнаружил, что девочки нет в камере, и завопил. Стиснул маленькие пальчики фейри в стилизованные кулачки. Ондатра басовито храпела, но мохнатым боком прижималась к Терезе. Та опустила руку, погладила старую собаку. Черную, с сединой на морде и кончиках ушей. Все, чего Тереза не хотела знать, подступило к горлу, надулось, как поднимающийся из глубин океана пузырь. Она словно видела, как он поднимается, и сознавала, что, когда он всплывет на поверхность, в ее жизни не останется ничего прежнего. Все изменится, потому что изменится она сама.

Так и случилось, но пришло не воплем, а восторгом. Она нагнулась, чуть не коснувшись губами вислого уха Ондатры. И заговорила, зашептала:

— Здесь больше не мой дом. Я не могу здесь оставаться. Надо уходить.

Ондатра подняла взгляд и лизнула Терезу в щеку — согласилась.

## Глава 41. Наоми

Врата Фригольда, как и все прочие, были стационарными относительно местного солнца. Почему они не падали на свою далекую звезду, оставалось одной из множества тайн, однако, поскольку невозможно было прицепить к ним цепочку и подвесить на нее «Роси», для корабля их презрение к гравитации оставалось бесполезным. Так что Алекс просто установил «Роси» поблизости на малой эпштейновской тяге, уравновесившей притяжение солнца.

Перелет до врат показал ей кое–что удивительное. Наоми прожила на «Росинанте» дольше, чем в любом другом доме. Больше ночей проспала в его койке, больше завтраков съела в его камбузе. И несчетное множество раз вдыхала воздух, прошедший через его воздуховоды и фильтры. И теперь она ощущала здесь присутствие остальных. Свою память о них. Что самое удивительное, это не причиняло боли.

Она покинула «Роси» вскоре после того, как Алекс получил задание тайно добраться до Лаконии. Он отправлялся на «Предштормовой», к Бобби. А Наоми должна была набрать временную команду и продолжать полеты на «Росинанте». Она поступила иначе. И тогда сама не смогла бы объяснить почему. Некоторые из придуманных оправданий она еще помнила: «Спрятать целый корабль труднее, чем человека», и «Росинант не только ценный трофей, но и символ, поэтому использовать его слишком рискованно», и «Он пригодится подпольщикам Фригольда, если возникнет нужда в обороне».

Все это могло быть правдой, но ею не оказалось. Сейчас, оглядываясь назад, Наоми видела, что ушла потому, что остаться было бы еще хуже. Она не могла себе позволить слишком глубоко переживать утрату Джима. И Амоса. И Клариссы. Бобби звала ее в команду «Предштормового», но Наоми отказалась, а Бобби не стала настаивать.

Пристегнувшись к паукообразной раме сборочного меха и разгоняясь на нем к кольцу вместе с двумя передатчиками и катушкой провода, она оглядывалась на корабль — на свой корабль, — и ей было больно. Но терпимо. Она взяла свое горе и заперлась с ним, потому что осталась без кожи. Так оказалось легче укрыться от соли, которую каждый день сыпали ей на рану. Но так действовала другая Наоми. Она горевала, но не только — еще и менялась. И нынешняя Наоми была не совсем такой, как в день, когда ушел Джим. И даже не такой, как в день, когда она отказалась от приглашения Дуарте. Гибель Сабы и победа Бобби над «Бурей» тихо, почти незаметно переродили ее. Единственным настоящим свидетельством ее перерождения стала возможность снова жить на «Росинанте». Вернуться домой.

— Ты почти на месте, — сказал Алекс. — Как оно смотрится?

— Большое, — ответила она.

Кольцо имело всего тысячу километров в поперечнике. Но в такой близи оно загораживало полмира. Здесь, вдали от солнца, системе скафандра, чтобы обозначить картинку, приходилось раскрашивать ее от себя. Наоми включила торможение. До прохождения мимо орбиты оставалось мало времени, но передатчики заранее были связаны проводом. Она ввела код инициализации, и к делу подключились маневровые на азоте. Основной передатчик устремился в кольцо, а второй занял стационарную относительно врат позицию — не считая легкого сноса, который со временем должен был прибить его к физической поверхности кольца. Простейший вариант релейной станции — всего один шаг от связанных ниткой коробков. Впрочем, долговечности от нее и не требовалось.

— Как смотрится?

— Гляжу, — отозвался Алекс. — Принял сигнал с нашей стороны. Ожидаю ответа от… ага, есть. Отлично смотрится. Возвращайся.

— Принято. Иду, — сказала Наоми. — С легкой половиной управились.

— Беру, что дают.

Наоми развернулась к «Росинанту», начала разгон. Мощность маневровых ее меха позволяла безопасно проработать здесь несколько часов, но задерживаться не пришлось, и ее это очень радовало. То ли терморегуляция барахлила, то ли она хуже стала переносить перегрев.

К тому времени как она, добравшись до корабля, прошла шлюз, загнала на место мех и доплыла до рубки, передатчик успел проработать почти три часа. Первая фаза была пассивной: поиск сигналов кораблей в пространстве колец и их распознавание. Таких набралось около дюжины, но все они были определены как корабли Союза или контрабандистов. Ни опознавательных сигналов, ни дюзовых следов от истребителей типа «Предштормового» и никаких признаков «Вихря». Полная пустота была бы еще лучше, но на такую удачу рассчитывать не приходилось.

С запроса на связь начиналась рискованная игра. Если в пространстве кольца имелись лаконские датчики, они могли вычислить, за какими вратами действуют ячейки подполья. Если все пойдет согласно расчетам Наоми, это не будет иметь большого значения. Риск в пределах разумного.

Ответа ждали почти целую минуту. До самых дальних врат было меньше миллиона километров. Световой лаг можно не принимать в расчет. У Наоми упало сердце: что, если они — единственные? если план уже рухнул? — и тут начали поступать ответы. Один, за ним несколько, и целый поток. Общим счетом пятьдесят три отклика. Пятьдесят три системы, обеспеченные боевыми судами, вернулись из отставки и ожидали ее приказов. Сотни кораблей.

— Недурно, — сказал из своего амортизатора Алекс.

— Отлично — пока не начнешь считать, — возразила Наоми. — А тогда окажется, что девяносто шесть процентов не отозвались.

Впрочем, она сказала это с улыбкой.

Ее план, давно разосланный через бутылки и передававшийся от системы к системе, касался не одной Лаконии. И не только пятидесяти трех систем, посылавших в бой корабли. Наоми еще устанавливала свою релейную станцию, когда на перевалочной в Ниньгчи Син сработал сигнал тревоги. Пираты взламывали лаконские склады на самом большом спутнике самого малого газового гиганта системы Санктуарий. На новой верфи в системе Ясамаль отметили обширный взлом данных. И, надо надеяться, еще десятки мелких атак и происшествий захватили все системы, где находились истребители класса «Предштормовой». После гибели «Бури» следовало заставить понервничать лаконцев и всех тех, кто сделал на них ставку. До них требовалось добраться. Это позволяло ей и ее людям отвлечь и растянуть силы противника. Им надо было показать силу в каждом уголке империи, потому что слабость они уже показали.

Следующая стадия покончила с анонимностью и безопасностью бутылочной почты. Наоми, чувствуя, будто сходит с корабля под незнакомое небо, выбрала и открыла первый канал связи. Сквозь шипение помех и шумы, оставшиеся после снятия многослойной шифровки, она сказала:

— Говорит Наоми Нагата.

— Зомороди слушает, — ответил ей через несколько секунд голос Эммы. — У нас «Кама», полдюжины астероидных прыгунов, снабженных рельсовыми, и десять охотников за пиратами, недавно отбитых у правительственной верфи на Ньюбекере.

— Боеприпасы?

Задержка сигнала ощущалась, но не настолько сильно, чтобы переходить на записанные сообщения. Разговор шел почти лицом к лицу.

— Ах, черт, кое–что забыла, — сказала Эмма так, что по голосу чувствовалось: она дразнится. — Конечно, мы загружены под завязку. На «Каме» полные трюмы.. Кому понадобится подзарядка, мы тут. Это если всех не перебьют. Тогда меньше останется.

— И то верно. Перешли мне спецификации и коды транспондеров. А что капитан Бернем?

— Досрочная отставка, — сказала Эмма. — Закрыл свой счет и купил долю в медклинике.

— Может, он умней всех нас вместе взятых.

— По мне, так трусливее.

— Рада тебя слышать, Эмма. Не глуши двигателей. Как только поговорю с остальными, вышлю полетный план.

— Ждем приказаний, адмирал!

Закрыв ее канал, Наоми перешла к следующему. Восемь кораблей с устаревшим маскирующим покрытием и внутренними теплопоглотителями. Пару поколений назад они были властелинами космоса, да и сейчас не так уж плохи. Следующая группа вытащила из нафталина крейсер класса «Доннаджер». По частям перевезли на пустую луну четверть миллиона тонн и слепили заново, как детскую модельку в масштабе один к одному. Удачно будет, если таких найдется еще три–четыре. То был любимый проект Сабы.

Саба все это начал и не дожил до окончания. Все люди, с которыми говорила Наоми, которых расставляла на наименее рискованные позиции, которыми при необходимости готовилась пожертвовать, были людьми Сабы. Она подобрала меч, который он выронил на поле боя.

Пятьдесят три системы. Четыреста восемнадцать кораблей, среди них пять грузовиков Союза, три крейсера класса «Доннаджер» и «Предштормовой» на подходе — подраненный, но летать может. Вся ударная сила, какую сумело собрать подполье.

Но флот не дотягивал и до половины того, с чем расправилась «Буря» в системе Сол. Есть надежда, что, если с умом распорядиться, хватит и этого. Если Наоми сваляет дурака, расплачиваться придется всем. Однако она почти не сомневалась, что действует правильно.

Получив все данные, она рассортировала корабли по модели двигателя, массе и общему энергетическому профилю. Подошел Алекс с тюбиком чечевицы со специями и грушей холодного чая. Наоми не замечала, как проголодалась, пока не взялась за еду, но уж тогда заглотила всё в единый миг. Отставив монитор, скатала тюбик, выдавливая последние крошки пряного сочного пюре. Когда от него остался только жгучий вкус на языке и приятная тяжесть в желудке, вздохнула.

— Как в старые времена, — заметил Алекс. — Ты всегда забывала поесть, увлекшись интересной задачей.

— Раньше у меня таких задач не бывало. Большей частью решала, как бы безопасно добраться до следующего порта.

— А мы что делаем? — ухмыльнулся Алекс.

— У нас о безопасности речи нет. Вот уж чем мне никогда не хотелось заниматься. Драться? Убивать? Я никогда не брала в руки оружия.

— Знаю, — сказал Алекс, и улыбка его стала мягче. — Еще есть время. Отзови их, верни в порты. Давай снова проводить своих в Ассоциацию Миров.

Наоми помолчала, прислушиваясь к привычному спору разума и сердца. Алекс неверно истолковал ее молчание.

— Я не совсем шучу, — сказал он. — Еще есть время отступить. Мы их еще ни во что не впутали. Пока что.

— Нет, но придется впутать. Будь у нас время… не знаю. Возможно. Наверное, я бы искала, пока не нашла бы лучший путь. Не такой, как этот.

Включилось предупреждение на панели связи, замигал оранжевый огонек. Но это всего лишь докладывал о состоянии боевой части «Предштормовой». Наоми сунула в карман пустой тюбик из–под пюре. Выбросит в утилизатор, когда закончит. Груша с чаем холодила ей. пальцы и стягивала из воздуха пленку конденсата.

— Ты это делаешь, потому что решила, что должна им? — мягко спросил Алекс. — Бобби. Сабе. Амосу.

— Нет, — ответила она. — И не из–за Джима. Я не чувствую себя виноватой. Это… шанс? Я не хочу войны. Не хочу, чтобы кто–то страдал. И умирал. Ни с нашей стороны, ни у них. Я хочу примирения. Бобби всегда на меня за это злилась. Она хотела победы.

— И ты, похоже, теперь тоже?

— Беда в том, что проигравшему трудно добиваться мира, — продолжала Наоми. — Кто–то захватил всю власть, а ты пытаешься вернуть прежние отношения? Это капитуляция. Я и теперь не думаю, что силой можно что–то решить. Но, быть может, победа даст нам возможность проявить великодушие.

— Встретиться с Дуарте на полпути?

Она по голосу слышала, что не убедила Алекса. Если не сумеет поколебать его, надежды, наверное, вовсе нет. Но она пыталась.

— Дать ему пространство маневра. Он может принять, может не принять. Вдруг его адмиралы увидят то, чего не видит он. Цель этой войны — не гибель Лаконии. Мы должны сократить дистанцию, которую они установили между собой и остальными. Может быть, для этого необходимо будет кого–то наказать. Возможно, привлечь к ответственности за старые преступления. Но что обязательно — это найти способ двигаться дальше.

— Ты уверена, что это не слова Холдена? — спросил Алекс. — Потому что все это очень похоже на то, что сказал бы он. А остальные в таких случаях выразительно закатывали глаза.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть. Сейчас нужно стать Сабой, и я стану, раз уж иначе нельзя. Но позже может возникнуть необходимость в Холдене. А если его нет на месте, нам придется сыграть и эту роль.

— А что Наоми Нагата?

— Она, вероятно, займется расчетом переходов. Чтобы не появилось новых голландцев. И чтобы никто ненароком не вызвал новых провалов во времени. Если их можно избежать, — сказала Наоми и, услышав новый вызов, ответила: — «Росинант» слушает.

— Говорит истребитель «Предштормовой», — произнес женский голос. В нем так и звенела гордость и предвкушение драки. — Запрашиваем разрешение на стыковку и передачу экипажа.

Алекс поднял руку.

— Этим я займусь, адмирал.

Наоми передала ему управление.

— Привет, Джиллиан. Это Алекс. Можете причаливать, только проверь, чтобы Каспар заходил сбоку. Вроде включать тягу не собираемся, но вдруг придется. Не хотелось бы вас поджарить.

— Как будто ваш малютка может нас поджарить! — отозвалась женщина.

— Просто обидно было бы, понимаешь ли. Передаю коды.

— Приятно будет повидаться, старик, — сказал «Предштормовой» и разорвал связь.

— Джиллиан Хьюстон, — объяснил Алекс. — Славная девочка. Будет хорошим капитаном.

— Отец у нее, помнится, большая дрянь.

— Она тоже — в своем роде.

* * *

Через три часа «Предштормовой» пристроился к боку «Росинанта» и протянул стыковочную трубу. На лаконском, построенном по лаконским технологиям корабле странно было находить признаки общей с «Росинантом» истории. Наоми случалось забывать, что Лакония во многом — наследница Марса, пока не попадались вот такие напоминания.

Она еще занималась расписанием переходов, когда явилась новая команда. Алексу, чтобы выдернуть Наоми в шлюз, пришлось поднажать. Он, конечно, прав, но ей трудно было оторваться от сложной задачи, когда решение так близко.

«Росинант» много лет обходился командой из четырех человек, потом увеличил ее до шести. А рассчитан он был на двадцать два. Влетавшие при минимальной тяге люди представляли собой пестрое сборище. Астеры, фригольдеры, артиллерист с Новой Бразилии, приставший к ним на Ганимеде. Наоми приветствовала каждого вступившего на борт, старалась запомнить имена и обещала себе, что уточнит, когда будет время. Белинда Росс. Акасия Киндерман. Ян Келфи. Иона Ли.

Ее немного удивляла почтительная официальность их приветствий. Для них она — Наоми Нагата, то есть не только их капитан, но и адмирал флота. Вождь подполья. И еще они помнили, что она из одной команды с капитаном Драпер, и Наоми трудно было убедить себя, что она заслужила такое уважение.

Еще удивительнее смотрелся среди них Алекс. Один парнишка — по имени Каспар — даже не собирался оставаться на «Роси». Зашел только Алекса повидать. И на его лице крупными буквами было написано восхищение. Все вместе напоминало большую семью, собравшуюся на свадьбу. Или на похороны. Алекс утащил всех знакомиться с «Роси». Уверял, что для лучшей ориентации, но больше походил на хозяина, хвастающегося дорогим ему домом. Или нет. Иначе. Той частью жизни, о которой раньше мог только рассказывать, а теперь — показать во плоти.

Наоми откололась, когда он вел всех к машинному залу, — вернулась в рубку заканчивать почти готовую работу. Новая команда на несколько минут отвлекла ее, пришлось собираться с мыслями и вспоминать, на чем остановилась.

Осталось меньше, чем она думала. Она ввела последние указания. «Еще есть время отступить», — произнес у нее в голове воображаемый Алекс, пока настоящий на нижних палубах показывал друзьям и товарищам, как перезаряжаются ОТО «Росинанта», или как перезагрузить сеть энергоснабжения килевой рельсовой, или еще что–то.

Где–то внизу прозвучал незнакомый смех.

Вот как он поступил. Пока Наоми сидела взаперти, Алекс ушел с Бобби и собрал себе новую команду. Новую семью. Ее поразило, как естественно у него это вышло — незаметно для него самого. Если ей среди них нет места, то лишь потому, что она сама так решила. Даже такое короткое знакомство сказало ей, что ее примут с распростертыми объятиями. Алекс создал себе новое место в мире.

Наоми надеялась, что ей не придется его отбирать. Зашифровав приказы, она включила связь и разослала их.

## Глава 42. Алекс

Предварительная расстановка была необходима, но от того не стала приятнее. Никто не знал, что ждет их за Лаконскими вратами. Там вполне мог затаиться изготовившийся к рывку «Вихрь», способный смести их одним ударом. Правда, разведка сообщала, что его держат у главной планеты, но за это никто бы не поручился. Лучше было проскочить врата Лаконии побыстрее.

Звучало это замечательно, но на практике приходилось по капле вливать в медленную зону сборные силы пятидесяти трех систем, сбивать их воедино и только потом бросать во врата Лаконии с минимальными промежутками, необходимыми, чтобы никто не провалился в никуда. Занятие оказалось довольно нервным.

— Как здесь было раньше? — спросил новый связист Ян. Он родился и вырос на Фригольде. Дальше станции Драпер к другим системам не приближался. — Каспар говорит, все по–другому.

— Верно, — признал Алекс. — Раньше было по–другому.

За прошедшие дни и недели станция в центре медленной зоны потемнела. Остыла от слепящей солнечной белизны до зловещего оттенка оранжевого. Но черную когда–то поверхность зоны по–прежнему затягивали колеблющиеся полотнища сияний. Пожалуй, они даже стали ярче.

— Это «Доставка», — произнес голос по открытому каналу связи. — Переход с Хамшалима завершен.

— Принято, «Доставка», — ответил Ян. — «Бенедикт», переход разрешен.

И через несколько секунд прозвучало:

— Я «Бенедикт», вас понял. Начинаем разгон.

Две сотни кораблей уже собрались. И, как и «Роси», направлялись к вратам Лаконии. Другие скапливались перед своими вратами согласно составленному Наоми графику. Раньше от превращения в летучие голландцы их спасала диспетчерская Медины, а теперь приходилось полагаться на расчеты Наоми. Надежные, если во врата не будет соваться слишком много кораблей разом. И если свойства врат не изменились.

Впрочем, опасности медленной зоны этим не ограничивались. Алекс до сих пор помнил, как впервые вошел в нее через врата Сол. В те времена медленная зона была территорией тайн и ужасов, чуждых артефактов и гибели. До Медины он бы сказал, что на ее приручение уйдут десятки лет. Потом она стала известной и понятной. А потом оказалась способной на непостижимые перемены, и эта мысль каждый раз расковыривала ему подсохшую рану. Алекс все тянулся к панели управления: хотелось прогнать корабль сквозь врата хоть немножко быстрее, хоть немножко раньше. Впереди был бой с неизмеримо превосходящим их силы врагом, но тот хоть знакомый. А вот мысль, что они проложили дороги через пасть дракона, заставляла Алекса вздрагивать.

Вот в чем беда с гордыней. Ее замечаешь только задним числом.

— Говорит «Бенедикт». Мы завершили переход с Хамшалима.

— Понял вас, «Бенедикт», — отозвался Ян. — «Чет Лам», переход разрешаю.

Алекс потянулся к управлению, сбросил тягу.

— Ты в порядке? — спросил Ян, когда Алекс отстегнулся.

— Хочу чаю. Ты хочешь чаю?

— Мне и так хорошо, — сказал Ян, и Алекс толкнулся к лифту. Он предпочел бы ускорение: не только потому, что спешил отсюда убраться, но и потому, что в свободном полете слишком легко было передвигаться по кораблю. Возможно, усилие при движении помогло бы как–то справиться с беспокойством. А так ему все казалось, что где–то зудит и почесать нельзя.

В камбузе он вытащил свой ручной терминал. В исходящих висело готовое к отправке сообщение. Закрепившись правой рукой и ступней, Алекс в задумчивости медленно закрутил терминал колесом. Дисплей, считав движение, поворачивал картинку соответственно вращению аппарата. Через несколько секунд Алекса это стало раздражать. Он поймал терминал и открыл сообщение. На экране появилось его лицо. Из динамика зазвучал его голос.

— Кит. Я тут взялся за одно дело, и похоже, что могу не вернуться. В общем, риск есть. В прошлый раз я после такого дела много думал о тебе. Я помню, что мы с твоей мамой плохо ладили под конец, и, может, я был не таким уж хорошим отцом…

Остановив запись, он долго рассматривал картинку — и стер вместо того, чтобы послать. Всегда кажется, что одним сообщением можно исправить решения всей жизни. А по правде, Кит и так знает все, что он сейчас наговорил. Если план Наоми сработает, Алекс вернется и сможет сказать все, что нужно, лично. Если нет, как бы Киту не повредила недавняя переписка с отцом–мятежником.

Белинда с Ионой тихо светились удовольствием людей, которым хорошо вместе. Алекс еще помнил, как сам утешался таким образом в часы перед операцией. Они ему кивнули, и он ответил так, словно ничего не подозревал. На самом деле, немножко любви в команде даже на пользу, лишь бы не мешала работе. Связь Холдена с Наоми долго–долго была негласным сердцем команды «Роси». Отчасти потому все и пошло разваливаться с потерей Холдена.

Теперь он здесь и Наоми здесь, они снова на корабле и заняты опасным делом. Почти как в былые времена.

Звякнул его терминал. Вызывала Наоми.

— Адмирал? — сказал он.

— Хватит и капитана.

— Ну да, — согласился он. — Все равно странно звучит.

— Да. Я собираюсь заняться делом.

— Делом?

— Вдохновляющими речами, как надлежит адмиралу.

— Шутишь? — со смешком предположил Алекс.

— Это серьезно. — Но в голосе Наоми не было упрека. — Еще три перехода, и флот в сборе. Я разослала задания на все корабли. Подумала, что надо бы выступить с заявлением. Что–то сказать команде. Бобби так делала?

Алексу пришлось поразмыслить.

— Вроде того. И что?

— На самом деле, я надеялась на отрицательный ответ.

— Волнуешься?

— По мне, лучше бы меня расстреляли.

— Ну, может статься, тебе еще придется это доказать. Это плюс?

— Может быть.

— Ладно, поднимаюсь к тебе.

Алекс одним длинным глотком допил чай из груши и швырнул ее в утилизатор, после чего подтянулся к центральной шахте и по ней — к летной палубе. Он чувствовал, как тревога понемногу уходит, но не взялся бы сказать, что придет ей на смену. Может быть, возбуждение. Или страх.

К тому времени, как он добрался до своего места, Ян уже не сидел за панелью связи. Парнишка был мрачен, губы сжаты в ниточку, а пальцы плясали по контрольному монитору, словно искали себе дела. Алекс, пристегиваясь, показал ему поднятый большой палец. Он сам не знал, что хотел сказать — разве что поддержать.

Наоми парила над палубой. Она была в строгой черной одежде — не форма, но похоже. На фоне черного седые волосы ее не старили. Седина смотрелась ярким, выразительным пятном. Лицо было жестким и серьезным, движения — плавными и сильными. Подтянувшись в амортизатор, Наоми вывела на свой пост тактическую схему и осмотрела ее. Свои корабли. Свой флот. Все взгляды были нацелены на нее. Она нашла глазами Яна.

— Дай общую на все корабли.

— Есть, капитан, — откликнулся Ян.

Наоми прочистила горло. Ее кашель разлетелся по всему кораблю.

— Говорит Наоми Нагата, — начала она. — Мы готовы к переходу в Лаконию. Мы окажемся в сердце вражеской территории. Все мы видели, что сделала «Буря» с объединенным флотом внутренних планет. Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Я сама об этом думаю. Но мы будем действовать иначе. Мы не смогли остановить «Бурю», вторгнувшуюся в Сол…

— Зато потом вышибли, как дерьмо из зада, — рявкнул кто–то палубой или двумя ниже. Шутника поддержали хохотом и воплями, но Наоми не стала слушать.

— Мы не пытаемся остановить «Вихрь». Наше дело — сдвинуть его с места. Как именно, зависит от того, что мы увидим за вратами. Точную тактику определим по ходу дела. А вот стратегическая цель известна. Мы должны уничтожить лаконские строительные платформы. Это оружие, позволившее Дуарте стоить корабли — «Магнетары». И корабли класса «Предштормового». И вырабатывать антиматерию. Теперь всему этому конец. А с тем конец и Лаконской империи. Вот что мы собираемся сделать. У каждого корабля флота своя роль. Самая опасная — собственно атака на платформу. Если удастся, мы возьмем ее на себя. Нашу ударную группу составляют «Предштормовой» с Фригольда, «Кассий» от системы Сигурта, «Королева» и «Принц ликов» с Газы. Пять кораблей, но мы будем не одни. Спину нам будут прикрывать все корабли, все боевые группировки, все команды. Бой будет долгим. И трудным. Но он будет выигран. Так что, кто голодный, поешьте сейчас. Если кому надо в гальюн, у вас есть пять минут. Потом мы выдвигаемся.

Она закрыла связь под ликующие крики. В невесомости не втиснешься в кресло, но, будь это возможно, она бы так и сделала, видел Алекс. Он на своей панели выбрал введенный заранее курсовый профиль и отбил ей сообщение:

«Хорошо. Ты все сказала как надо».

Когда оно выскочило на ее мониторе, Наоми слабо улыбнулась. Через несколько секунд ему пришел ответ:

«Ненавижу публичные выступления. Ненавижу. В следующий раз говорить будешь ты».

«Был бы следующий раз, — отбил он. — Скажу».

Она едва выдавила смешок. Алекс и это счел за успех. Ему странно было видеть ее в роли Бобби. Еще удивительнее — сознавать, что в его мыслях роль принадлежала Бобби. Уже не Холдену. Он задумался, каких еще перемен он не заметил.

— Ладно, — на всю летную палубу проговорила Наоми. — Пора. Алекс?

— Есть–есть, капитан! — сказал он. И включил предупреждение о перегрузке. Выждал двадцать секунд, давая самым нерасторопным занять амортизаторы, и «Роси» со всей резвостью рванул вперед. Гель амортизатора навалился на спину, охладил ее, и Алекс заметил, что ухмыляется. Его система отмечала курс к вратам, а он уже обдумывал, какие неприятности ждут их по ту сторону. Страх застрять в медленной зоне угасал, на его место врывался страх уйти из нее и нарваться на Лаконию.

Позади загорались дюзы других кораблей. «Предштормовой». За ним «Королева» и «Кассий». Время было размерено по секундам. Он ощутил укол и действие «сока». Если для него перегрузка тяжела, для астеров она будет адом. Для Наоми.

Он отслеживал статус главного двигателя и маневровых. Переход совершался намного быстрее обычного, так что один неудачный толчок маневрового мог сбросить корабль с курса в вихрящееся ничто на краю медленной зоны. Алекс не знал, хорошая ли это будет смерть, — и не стремился узнать. Без телескопа тысячекилометровый круг врат на мониторе даже вплотную выглядел бы мелким пятнышком. Алекс не успел еще отметить факт перехода, когда включились маневровые. Шарниры амортизаторов не столько зашипели, сколько щелкнули, разворачиваясь вправо и тут же вставая на место. Края поля зрения немного затуманились, инерция нарушила кровообращение в мозгу.

Первая забота: где враг. Радар «Росинанта» уже обшаривал систему, телескопы высматривали выхлопы дюз, радиоантенны ловили сигналы лаконских транспондеров. Уже загорелись пять точек, но все они были распознаны как корабли Союза, легально находившиеся здесь. Лаконская система не сулила большой выгоды. Она была слишком молода, чтобы усеять ее станциями, подобно системе Сол. Но кое–что имелось и тут. На ледяном спутнике единственного газового гиганта открылась научная база. На одной из безжизненных внутренних планет уже пять лет добывали уран. Ходили слухи, что Дуарте отвел одну из планет–карликов размером с Цереру под большой художественный проект.

Первый настоящий враг, обнаруженный «Роси», находился на полпути к сердцу системы. Пара истребителей, близнецов «Предштормового», с ускорением шли в сторону врат. А за ними, у самой планеты, узнаваемо светился теплом и излучением «Магнетар».

Алекс передвинул палец к располагавшейся под рукой панели и с усилием отстучал:

«Врата не охраняются. Они нас не ждали».

Через несколько минут Наоми сумела ответить.

«Или не верили, что бывают такие дураки».

Он бы рассмеялся, если бы хватило дыхания. С момента перехода они гнали на восьми g. Случалось и хуже, но тогда Алекс был моложе. «Предштормовой», «Королева», «Кассий» и «Принц» держались за ним веерным строем. Из врат вырвался в нормальное пространство первый крейсер класса «Доннаджер» и взял курс под углом к их вектору. На сделанной Наоми расчетной модели пороговый уровень немного понизился, отмеряя массу, энергию, безопасность. Как только он стал достаточно низок, появился второй крейсер. Световой лаг между кольцом и Лаконией составлял почти три часа. Так что они видели устаревшую картину системы. Однако это означало также, что ближайший из лаконских кораблей только через полтора часа узнает о появлении врага, а до Лаконии весть дойдет вдвое позже. Пока там среагируют, их флот успеет рассыпаться по всей системе.

В футбольных терминах Лакония располагала вратарем мирового класса и парой профессиональных нападающих против четырехсот юниоров и четырех крейсеров–хулиганов в команде Наоми. Любое прямое столкновение принесло бы выигрыш Дуарте. Так что столкновений лучше было избегать. Кроме тех, что выбраны самой Наоми.

Алекс переключился на картину с телескопа и оглянулся на удаляющиеся врата. Они уже стали крошечными, и все же он различал дюзовые выбросы выныривающих кораблей — как зарождающиеся звездочки. А дальше светились настоящие звезды и широкий прекрасный мазок плоскости галактики. Все выглядело почти как всегда.

Через три часа вражеские истребители отключили тягу. С учетом светового лага это означало, что они отметили вторжение в свое пространство и среагировали, но реакция стала заметна только теперь. Алекс задумался, отключили они двигатели при виде «Роси» или занервничали только после того, как у врат загорелись несколько звездочек дюз. Было бы по–настоящему интересно, он мог бы это вычислить. Но ему хватало понимания, что весть о них еще не дошла до Дуарте и лаконской столицы — хотя очень скоро дойдет.

В амортизаторе крякнул Ян. Алекс успел испугаться, что у него медицинские проблемы. Некоторые тяжело переносят первую продолжительную перегрузку. Но тут пришло сообщение от Наоми.

«Глуши тягу. Принято сообщение».

Алекс перевел «Роси» на половину g. Кругом зазвучали охи и вздохи. Он и сам отдувался.

— Кефелви, — сказала Наоми. — Давайте посмотрим сообщение.

— Да, капитан, — ответил Ян. — На ваш пост?

— Мне кажется, всем будет интересно.

На экране появилась женщина немногим старше Яна. С резкими чертами лица, с бледными губами, в синем лаконском мундире. Она морщила лоб — в недоумении, а не в тревоге.

— Капитан лаконского истребителя «Восстание Шамаля» Кеннеди By к неопознанному истребителю и его эскорту. Вы совершили переход без разрешения и вне графика. Прошу немедленно отключить двигатели. Если вы нуждаетесь в помощи…

Кто–то вскрикнул у нее за спиной. Алексу послышалось: «Это „Предштормовой"» — или: «Там „Предштормовой"» — что–то вроде того. Озабоченность лаконки мгновенно сменилась страхом и гневом. Алекс представил себя на ее месте. Краденый корабль, уничтоживший, убивший неубиваемое, показался там, где ему совершенно нечего делать. Они–то с Наоми знали, что весь запас антиматерии ушел на «Бурю», но видно было, что капитан Кеннеди в этом сомневается.

— Внимание, «Предштормовой». Немедленно отключить двигатели и передать мне управление. Попытка приблизиться к Лаконии будет расценена как враждебный акт и приведет к немедленному…

Вмешался новый голос. Теперь Алекс ясно разобрал слова. «Еще контакты. Вот этот большой». Видимо, высмотрели один из «Доннаджеров». Капитан Кеннеди перевела взгляд на другой монитор, и передача прервалась.

— Ну, — бросил Алекс, — по–моему, нас заметили.

— Похоже, у верховного консула Дуарте выдался неудачный день, а? — сказал Ян.

Наоми вывела на экран тактическую схему. Сократила просторы лаконской системы до уровня, на котором вливающиеся в нее корабли выглядели одной желтой точкой.

— Приказы? — спросил Алекс.

— Первым делом они займутся «Предштормовым», — решила Наоми. — Веди нас к газовому гиганту, только помедленнее. А мне дай направленный луч с капитаном Шелером с «Гарсии и Васкеса». Пусть изобразит, что мы готовимся дать бой, а «Неве Авивим» пусть гонит во весь дух, словно торопится сжать клещи. Как только истребитель на это купится, сменим картинку.

— Понял, — сказал Ян.

За ними проходили врата другие корабли. Сотни горящих конусов, изогнутых плавной кривой или рассеивающихся как пыль под сильным ветром.

Осада Лаконии началась.

## Глава 43. Элви

Будь у нее выбор, она работала бы в другом месте. Лучше всего — в собственной лаборатории или, что тоже очень неплохо, в своей комнате рядом с Фаизом. Но все данные скапливались в университете и боксах, и приходилось отправляться туда. Поначалу ее это бесило. Прорыв случился, когда Элви наконец оторвалась от трудов Кортасара по перестройке Дуарте и обратилась к собственным записям.

Ее отчеты о мертвой системе походили на письма из прошлого. Собственные восторги по поводу настоящих стеклянных дождей на одной из полупригодных для жизни планет Харона казались теперь ребячеством. Она смотрела записи, видела свои круглые от удивления глаза и даже отчасти сочувствовала себе. Огромный кристаллический цветок с вакуумными каналами вместо жилок в лепестках, собирающий бешено флюктуирующую энергию и магнитные поля Харона, как ромашка собирает солнечный свет — если бывают тысячекилометровые ромашки. Она и сейчас допускала возможность, что кристаллические цветы могли оказаться естественной формой межзвездной жизни. А гигантский зеленый алмаз…

Она долго его рассматривала, пока не поняла, о чем думает. Потом взяла планшет с распечатками и анализами частной лаборатории Кортасара. Ей противно было находиться с ним в одной комнате, чувствовать его за спиной, но выбора не оставалось.

— Да, — сказала Кара, взглянув на документы плоскими черными глазами. — Я это знаю.

Ксан спал. Или отдыхал с закрытыми глазами, что, с точки зрения Элви, одно и то же. Кортасар со своего места хмуро взглянул на обеих — на Кару и Элви, с разных сторон привалившихся к прозрачной стене клетки, как студентки, сравнивающие свои завтраки. И, недовольно отвернувшись, продолжил есть свой сэндвич.

— Ты мне что–нибудь можешь сказать об этом?

Кара насупилась. И даже перед тем, как свести брови, ей понадобился миг на обдумывание. А может, это что–то вроде первого кашля заводящегося мотора. Рано или поздно Элви должна все выяснить.

— Это… запись? — предположила Кара. — Неточное слово. Больше похоже на память. Больше похоже на все сразу. Так все картинки фильма складываются в рассказ, и все они существуют, хотя ты видишь только одну. Я плохо объясняю.

— Гештальт, — подсказала Элви.

— Не знаю этого слова.

Ее ручной терминал загудел одновременно с появлением сигнала на мониторе у Кортасара. Трехо уведомлял о внеурочном собрании у него в офисе через полчаса.

— Что–то не так? — спросила Кара.

— Много хозяев и мало времени, — объяснила Элви. — Я вернусь, как только смогу.

Кортасар уже направился к двери. Ей пришлось догонять его бегом. Ждавший перед лабораторией водитель умудрился совместить подобострастие с нетерпением. Холодный восточный ветер кусал Элви за уши. Это была ее первая лаконская зима, но она уже поняла, что до потепления еще долго будет холодать.

На заднем сиденье машины Кортасар скрестил руки и мрачно уставился в окно. Город сверкал, афиши возвещали какое–то культурное мероприятие. Какое — Элви не знала. На улицах полно было тепло укутанных людей. Молодая парочка, держась за руки и смеясь, побежала за машиной, но их тут же отогнала охрана.

Элви с трудом вспоминала, что, пока она с головой тонет в данных, по всей планете живут, приспосабливаясь к новым условиям, миллионы людей. В этом город походил на все остальные, где ей доводилось работать.

— Я слышал ваш разговор со старшим объектом, — сказал Кортасар.

— Неужели? — делано изумилась Элви. — Поразительно. — Она понизила голос, придав ему грубость, и изобразила марсианский выговор: — Мы думали, что это два разных дела, а дело с самого начала было одно. — Кортасар явно не узнал цитаты, и она пояснила: — Инспектор Бильгуун. Они с Дороти всякий раз ведут каждый свое расследование, а потом оказывается, что они связаны.

— Не смотрел, — отрезал Кортасар. — Меня беспокоит ваше обращение с объектами.

— С Карой и Ксаном?

— Вы обращаетесь с ними как с людьми, — продолжал Кортасар, — но они не люди.

— И не крысы. Я работала с крысами. Не похоже.

Он опять не заметил шутки. Или не счел ее смешной.

— Они — механизмы, изготовленные из трупов детей. Они иногда действуют как дети, потому что дронам пришлось работать с таким материалом. Эрос, только в другом масштабе. Природа протомолекулы и всех связанных с нею технологий подчиняется одной логике. На Эросе, желая создать насос, они использовали сердце. Для манипулятора перестраивали руку. Здесь то же самое. Кара и Александр умерли, а дроны создали из их мертвых тел что–то иное. Вы говорите с девочкой, которой не существует. Что–то, возможно, существует. И это что–то создано из людей, как я мог бы собрать катапульту из куриных костей. Вы их антропоморфизируете.

— Это чему–то мешает?

— Это некорректно, — сказал Кортасар. — Только и всего.

В здании государственного совета их встретил эскорт и проводил в конференц–зал, где уже сидели Трехо с Иличем. Илич выглядел хуже обычного, а при нынешнем положении дел это кое о чем говорило. А вот у Трехо, казалось, на душе было легко. Он жестом предложил им сесть. Дисплей на стене демонстрировал карту системы — солнце планеты, спутники и корабли, как в виртуальном планетарии. Элви показалось, что кораблей многовато.

— Как ваши исследования? — отрывисто спросил Трехо.

— Продвигаемся. Медленно, но неуклонно, — сказал Кортасар.

— Вы согласны, майор Окойе?

— Мы выявили новые связи. Трудно заранее установить, существенные или пренебрежимые, но да. Прогресс есть.

— У нас новости, — сообщил Трехо.

— Что происходит? — спросила Элви.

И услышала о полномасштабном вторжении, предпринятом подпольем. Трехо без лишних слов ввел их в курс дела, после чего открыл обсуждение.

— Меня, — начал Илич, — заботит, что такое им известно, что неизвестно нам. Это главная проблема.

— Понимаю вашу озабоченность, — ответил Трехо, приподняв ладонь в жесте, должно быть, означавшем: «Прошу вас, перестаньте ныть».

— Прежде всего, сепаратисты видели действия «Бури» против своего флота. И знают, на что она была способна. А мы видели, как они уничтожили этот неубиваемый корабль. То есть мы не знаем, на что еще способны они.

— Сведения из Сол указывают, что они истратили весь отправленный нами для перезарядки запас антиматерии, — вставил Кортасар.

— А все остальное на месте, — кивнул Трехо. — Все наличные запасы изолированы на строительных платформах или были отправлены в другие системы на кораблях–бомбах. После потери «Тайфуна» существует вероятность, что они присвоены врагом, но нам о пропажах ничего не известно.

— Допустим, дело не в этом, — сказал Илич. — Тогда что же у них в рукаве, если они готовы бросить три сотни?..

— Четыре, — поправил Трехо. — Подходят все новые.

— Бросить на нас четыре сотни кораблей. Если их не одолела вдруг тяга к самоубийству, приходится допустить, что они что–то знают.

Элви согласилась бы с Иличем, если бы не его тон. Понимала она и спокойствие Трехо. После чудес от чужаков и политических интриг милая простая перестрелка была для него возвращением в зону комфорта. Но не для нее.

— Об этом предоставьте беспокоиться мне, — бросил Трехо. — Я уже связался с адмиралом Гуярат. «Вихрь» еще не в стопроцентной готовности, но в пределах системы она может его задействовать. А я и так не собирался отправлять последний «Магнетар» за врата. Тут мы готовы. А вот к чему не готовы, это к молчанию верховного консула.

— Да, покажется странным, — признал Кортасар.

— Идея, что он возглавляет секретную группу по изучению силы, убившей Медину, правдоподобна, — сказал Трехо. — И даже вдохновляет. Но в молчание перед лицом вторжения не поверят. Здесь нам не обойтись без его лица. Без вариантов.

— Не знаю, что тут можно сделать, — вмешалась Элви. — У него не было просветлений, с тех пор как…

— Справимся, — сказал Трехо. — Я понимаю, что это не ваш уровень, но вовлекать в дело средства массовой информации считаю нежелательным. Возьмем сканы и записи голоса верховного консула и генерируем из них обращение к врагу и империи. Вы ведь работали с анимацией изображений?

— С образцами животных, — уточнила Элви. — Не совсем то.

— Это возможно, — сказал Илич.

— Хорошо. — Трехо встал. Элви уже решила, что совещанию конец, и двинулась к двери, когда услышала: — Доктор Окойе, это дело не будет ждать. Займемся им сейчас же.

Аппаратура для сканирования была не слишком громоздкой, но в комнате Дуарте сразу стало тесно. Келли облачил верховного консула в официальный мундир и усадил в кресло. Насколько понимала Элви, съемки мундира вместе с человеком упрощали создание фальшивки.

— Следы монтажа останутся, — сказал Кортасар. — Их всегда можно обнаружить.

— У нас хорошая анимационная программа, — успокоил Трехо, вставляя в патрон палочку осветителя.

— Такие есть не только у нас, — сказал Кортасар. — Я не возражаю. Просто будьте готовы дискредитировать тех, кто распознает фальшивку.

— Уже готовимся, — ответил Трехо, выпрямляясь.

Осветитель менял спектры, подстраиваясь к особенностям кожи и волос Дуарте. Тот исхудал за прошедшее время. Глаза и сейчас казались осмысленными, если не присматриваться, но щеки запали, подчеркнув скулы. Элви почудилось, что из–под кожи просвечивает череп, — а прежде такой мысли у нее не возникало. Келли причесал ему волосы, постаравшись уложить так, как всегда укладывал перед выступлениями и обращениями. Только вот Дуарте не сидел смирно. Его худые, сероватые, будто присыпанные пылью руки пребывали в постоянном движении. И глаза непрерывно двигались, как будто следили за полетом невидимой другим бабочки.

— Нельзя ли его на минуту остановить? — спросил Трехо.

— Он иногда замирает, — объяснил Келли. — Возбуждается, когда кругом люди. Дайте ему время успокоиться.

Трехо что–то буркнул, но возражать не стал. Элви вместе с другими ждала, разглядывая человека, который совсем недавно был божественным королем галактической империи. Теперь она видела лишь развалины. Она не забыла, как при первой встрече ощутила силу его личности. Присутствие чего–то жизнеспособного и непреодолимого. Что–то в очертаниях его нижней челюсти напомнило ей о Терезе. Легко забывалось, что они тоже люди. Отец и дочь. Такие же сложные, трудные отношения, какие правили людьми со времен, когда те обрели дар речи. А может быть, и раньше.

Элви, не слишком понимая, зачем это делает, шагнула вперед и взяла руку Дуарте. Он воспринял прикосновение как приятный сюрприз. Она встала на колени, ласково улыбнулась, и его взгляд, выплыв из темных вод, где он теперь обитал, нашел ее.

— Нам просто надо вас заснять, сэр, — сказала она. — Это не больно.

Он ответил улыбкой, ласковой и полной невыразимой любви. Нежно пожал ей пальцы и выпустил руку. Элви отступила, уходя из освещенного круга и из радиуса сканирования. Дуарте обвел комнату взглядом доброго короля в его смертный час и остановил его на Кортасаре.

— Хорошо, — сказал Трехо. — Давайте заканчивать, пока…

Дуарте встал, склонил голову движением вспоминающего что–то полузабытое человека. И сделал шаг от кресла. Илич тихо зашипел от досады.

— Так, — сказал Трехо. — Это ничего. Усадите его на место и попробуем заново.

Дуарте остановился перед Кортасаром. С момента срыва Элви ни разу не видела его таким сосредоточенным. Кортасар принужденно улыбнулся и склонил голову. У Дуарте задвигалась челюсть, он открывал и закрывал рот, но произнести сумел лишь слабое «о». Он несильно шевельнул руками, как если бы разгонял дым, и грудь Кортасара вывернулась из спины. Все произошло так медленно и мягко, что Элви не поняла, что видит. Не сразу поняла.

Как будто образ Кортасара был проекцией на тумане, а теперь туман сдуло ветром. Ничто ворвалось ему в грудь, в лицо. А позади выплывали в воздух красные и розовые спирали, серые и белые разводы: словно в воде расходились капли чернил. Комната наполнилась запахом ржавчины. Запахом крови. Кортасар сел на пол, подогнув под себя ноги, а потом с долгим влажным выдохом завалился набок. У него не было левой половины головы от челюсти до макушки. Сердце еще пыталось биться в открытом амфитеатре ребер, но человека не стало.

Они замерли в молчании. Дуарте поднял взгляд: увидел что–то, вызвавшее на его губах детскую улыбку — словно младенец заметил стрекозу и бессмысленно потянулся к ней. Трехо поставил сканер на кровать, развернулся и молча вышел из комнаты, увлекая за собой Элви. Илич тоже вышел, и за ним Келли, плотно закрывший за собой дверь. Все были бледны. Здание содрогалось под ногами в такт сердцебиению Элви. Она с трудом дышала.

— Ну вот, — сказал Илич. — Вот так. Так вышло. Просто так вышло.

— Майор Окойе? — позвал Трехо. Его темное обычно лицо было бледно–серым.

— В жизни ни хрена подобного не видела. В жизни, — выговорила она. — Дерьмо сраное.

— Согласен.

— Он знал, — сказала Элви. — Вот почему. Он узнал про Терезу. Вы ему говорили?

— Что — про Терезу? — не понял Илич. — Что он мог знать про Терезу? Она тут при чем?

— Не будем уклоняться, люди, — сказал Трехо, привалившись к стене. — Мистер Келли, не могли бы вы проводить верховного консула в другое помещение, пока мы здесь приберемся?

С тем же успехом он мог попросить слугу сунуть руку в мясорубку, чтобы проверить, работает ли. Элви не сомневалась, что Келли откажется, но лаконцы были особым племенем. Кивнув, Келли отошел на негнущихся ногах.

— Сделать заявление мы можем и без него, — продолжал Трехо. — Я могу выступить. Как его… военный представитель. Поблагодарить за предложенный пост, за оказанное мне доверие… в таком роде.

— Его надо пристрелить, — сказал Илич. — Не знаю, что это такое, но уже не верховный консул. Не представляю, что за черт, но единственно разумный способ с ним разобраться — всадить пулю в мозг.

Трехо достал свое личное оружие и, держа за ствол, протянул Иличу.

— Если вы думаете, что его это убьет, прошу.

Помявшись, Илич отвел взгляд. Трехо вложил пистолет в кобуру.

— Майор Окойе?

— Знаю, — отозвалась она. — Опять первоочередное задание. Сейчас же займусь. Но…

— Но?..

— Я помню, вы приказывали Кортасару дать мне полный допуск. Но я не уверена, что он послушался.

Трехо поразмыслил. За дверью что–то брякнуло. Потом раздался глухой удар, словно перевернули какую–то мебель. Им легче было бы перенести шум драки. Трехо, достав ручной терминал, вывел код и что–то в нем подправил.

— Майор Окойе, теперь вы — Паоло Кортасар. Если пожелаете жить в его комнате и носить его белье, добро пожаловать. Выясните, что он ел. Поищите в медкарте вензаболевания. Читайте письма к его чертовой бабушке, мне плевать. С этого момента он для вас — открытая книга. Только найдите в ней что–нибудь полезное.

— Сделаю, что могу, — кивнула Элви.

— И, майор? Я помню, что до этого назначения вы служили по гражданской части. Вы воспитаны не так, как мы, поэтому я кое–что поясню. Если вы скажете еще одно слово о сдаче империи… я отдам вас под трибунал и добьюсь расстрела. Идет война. Правила меняются.

— Понятно, — вздохнула Элви. — В последнее время они то и дело меняются.

— Видит бог, вы чертовски правы, — сказал Трехо и обратился к Иличу: — Полковник Илич, вы со мной. Составим черновик выступления.

Элви выходила из здания государственного совета как во сне. В кошмаре. Даже укусы морозного ветра стали не слишком реальными. «Это шок, — думала она. — У меня эмоциональный шок. Так бывает, когда на твоих глазах умирают люди».

В лаборатории доктор Очида помахал вошедшей Элви и огорчился, когда та не ответила. Она понимала, что надо бы задержаться, поговорить с ним, но не представляла, что скажет. В частной лаборатории — в ее частной лаборатории — Ксан с Карой в клетке коротали время за обычной игрой в слова. Когда она вошла, они прервались, но ни о чем не спросили. Не спросили, что с ней случилось.

На столе Кортасара остался недоеденный сэндвич в коричневой обертке. Элви выбросила его в утилизатор и открыла рабочий стол. Все отчеты и данные, которые накопила за эти недели. Разделив экран пополам, новым допуском вывела данные Кортасара. И свела оба окна в рабочие списки.

Его список оказался на сто восемнадцать пунктов длиннее. Элви ощутила что–то похожее на злость, что–то похожее на страх, что–то похожее на мрачную радость оказаться правой в очень дрянном деле.

— Каков мерзавец, — сказала она.

## Глава 44. Наоми

Отрезок пути под ускорением был долгим и мучительным. Амортизатор распределял давление на каждый квадратный сантиметр ее тела, и все равно Наоми часами терпела боль. Облегчение приносили только паузы на еду и гальюн, а она не позволяла себе их затягивать.

Гелиосфера Лаконии была поменьше Сол, а из девяти планет пригодной для обитания оказалась лишь одна. И еще у одинокого газового гиганта насчитывалось от восьмидесяти до ста спутников — смотря где провести границу. За его орбитой вращались две крупные планеты и одна захваченная извне, чуть больше земной Луны, с ретроградной орбитой по крутой диагонали к плоскости эклиптики. Пять планет располагались ближе к солнцу, и вторая из них была ее целью — сердцем империи. Перевалочная база у газового гиганта и строительные платформы чужаков на орбите обитаемой планеты. Вот ее поле боя, и Наоми предполагала рассредоточить по нему все свои силы. На стороне врага она нашла главную опору Лаконии — «Голос вихря», «Восстание Шамаля», еще один такой же корабль и четыре истребителя класса «Предштормового».

В амортизаторе под ускорением она чувствовала себя почти такой же одинокой, как в грузовом контейнере. Время тянулось мучительно, зато принадлежало ей одной. Она изучала карты, пока не начала видеть их и с закрытыми глазами.

В глубине памяти ее поджидала Бобби. Воспоминания и привычка десятилетий, когда они дышали одним воздухом, пили одну воду, составляли часть одного организма, слили их воедино. И Бобби было что ей сказать.

«Такие кампании — это спор. Ты пытаешься в чем–то убедить врага. Уговорить на что–то. В данном случае ты внушаешь ему, что остаться на месте опаснее, чем двинуться на тебя. Чтобы это удалось, каждый урок должен подкреплять именно эту мысль».

* * *

«Мамматус» — истребитель класса «Предштормовой», выполнив задание в системе Аркадии, возвращался на Лаконию для дозаправки. Переход от Аркадии в пространство колец прошел штатно, не считая уже привычной досады из–за уничтожения свежеустановленных ретрансляторов.

С переходом в Лаконию получилось иначе. Как только истребитель вошел в нормальное пространство, его датчики завалило массой помех от множества источников. Полдюжины поджидавших сразу за кольцом кораблей залили «Мамматус» светом и радиосигналами. Для перезагрузки потребовалось менее трех секунд, но к тому времени пять торпед — заранее выпущенных и наведенных на цель — успели поразить корабль. Месяцы изучения захваченного «Предштормового» не прошли зря — удары оказались разрушительными. «Мамматус» лишился маневровых по правому борту и шести установок ОТО. Хуже того, он начал терять атмосферу.

Он контратаковал, но запоздало и слабо. Вражеские ОТО сбили торпеды сразу после старта, и потерявший маневренность, беззащитный с правого борта корабль бежал. Он разгонялся к Лаконии в надежде на защиту — очевидная и легко предсказуемая стратегия. Его пострадавшие датчики не зарегистрировали россыпи покрытых маскирующим композитом обломков, пока рой урановых микрометеоритов не засыпал и без того пострадавший корпус, проев и ободрав целые секции обшивки. Попытка компенсации оставшимися маневровыми только раскрутила корабль, но, несмотря на все это, чтобы его добить, потребовалось еще пять торпед и непрерывный поток снарядов ОТО. «Мамматус» хорошо сражался и не желал умирать, но все же умер. Его смертный час видела вся система, хотя из–за светового лага ничем уже не могла помочь.

Урок первый: не рассчитывайте на подкрепление.

* * *

Дни ускорения растягивались все сильнее. Наоми спала, сколько могла, а когда не спалось, изучала передвижения врага и сообщения своего флота. Ее колени, выгнутые перегрузкой назад, постоянно ныли. И перегрузка давила не в одну сторону. Алекс уже дважды разворачивал корабль. Это не был переворот перед торможением: измененный вектор движения уводил их ближе к газовому гиганту. Присутствующие в системе лаконские истребители брали разгон в том же направлении, а три «Доннаджера» в распоряжении Наоми — «Каркассон», «Армстронг» и «Беллерофонт» — перестраивались, сходясь у перевалочной базы. Затем они разошлись, рассыпались, а десяток кораблей поменьше нырнул в сторону солнца и внутренних планет. «Вихрь», способный прихлопнуть каждый из этих корабликов, оставался на месте, предоставив погоню истребителям.

Она рассчитывала вынудить лаконцев оттянуть силы, но это не удалось. Истребители преследовали ее охотничью стаю, по длинной дуге вытесняя ее из плоскости эклиптики. Вскоре они повернули обратно, не рискнув забираться за орбиту газового гиганта. Наоми добивалась другой позиции, но и эта годилась. Сойдет.

Когда отвалилась перегрузка, Наоми не сразу сумела отстегнуться — наслаждалась физическим облегчением на легкой половинке g. По коридору к камбузу она шла на подгибающихся ногах, шея ныла.

Остальные — ее команда — уже собрались и, смеясь и болтая, поедали лапшу с грибами. Когда вошла Наоми, они подтянулись. Она была взрослой. Командиром. Не столько человеком, сколько должностью.

Наоми не возражала.

Алекса она нашла в грузовом отсеке, он открывал панель доступа. Выглядел так, будто много дней не принимал душ. Может быть, и не принимал.

— Проблемы? — спросила она.

— Нет. Мы в порядке. Просто на этот маневровый подача воды немного слабее, чем мне бы хотелось. Решил подкрутить, пока есть возможность.

— Хорошая мысль.

— Я надеялся к этому времени уже подходить к внутренним планетам.

— Все только начинается, — утешила она. — Время есть.

* * *

«Бикаджи Кама» ковылял по космосу, сильно отставая от других кораблей. Его трюмы были открыты вакууму.

Две группы, восемь кораблей в одной и четырнадцать в другой, обстреляли перевалочную дальнобойными торпедами. Снаряды сильно разогнались и перешли на баллистические. В черноте летели без малого три сотни боеголовок, нацеленных на станцию, рассчитанных на попадания с секундными промежутками.

Разумеется, их перехватили. Большую часть посбивали ОТО перевалочной станции, но кое–что сделали и дальнобойные торпеды, выпущенные с «Вихря». Излучатель поля он не задействовал. При всей его мощности дистанция была мала, а после предыдущего применения излучателя в Сол система на три минуты потеряла сознание. Лаконцы не рисковали вырубить свою оборону.

Выбросив последние торпеды, обезоруженная охотничья стая заложила петлю, возвращаясь к «Каме». Команда «Камы» в мехах и погрузчиках выбралась в огромное брюхо грузового корабля и вышла из него вместе с новыми торпедами, водой и болванками ОТО.

Через полторы недели после начала кампании в установленное Наоми время двойник «Бикаджи Камы», «Верити Клоуз», совершил переход в систему, где свернул к противоположному ее краю и открыл им свои трюмы.

Урок номер два: нас поддерживает тринадцать сотен систем. У вас — всего одна.

* * *

— Они преследуют «Предштормовой», — сказала Наоми. — Мне придется вас разделить.

Джиллиан Хьюстон поморщилась с экрана.

— Когда вы наконец выманите этого здоровенного убийцу подальше от планеты, вас еще будет обстреливать вся планетарная система обороны. В лучшем случае. Я буду нужна, чтобы расхлебать за вас эту кашу.

— Пока вы в атакующей группировке, «Вихрь» с места не двинется. Ни за что. Мне это тоже не по душе, но ваш корабль раньше был их кораблем. Они знают, что лучшей техники у нас нет. Они с него глаз не сводят. И считают угрозой номер один, потому что так оно и есть.

Джиллиан не сдержала улыбки.

— Тут они правы.

— Я вас отвожу. Поручаю сопровождать «Армстронг». Когда придет время…

— Я стану частью наживки, — подсказала Джиллиан. — Я не в восторге.

— Риск есть. Но он того стоит.

— Поняла.

Джиллиан разорвала связь. Наоми потянулась и перепроверила систему. Еще восемь минут до следующего ускорения. Она задумалась, помыться или выпить грушу чаю. Решать надо было сразу, или не останется времени ни на то, ни на другое.

А может, совместить?

— Алекс, отложи ускорение на полчаса. Мне хотелось бы кое–что успеть.

— Успеешь, не сомневайся, — сказал Алекс.

Уходя в свою каюту с собственным душем, Наоми держала в голове карту системы. «Предштормовой» сам о себе позаботится, так что она могла перенаправить к перевалочной «Каркассон» и полсотни других малых кораблей. «Роси», «Королева», «Кассий» и «Принц ликов» будут представлять малую угрозу и смогут завернуть к солнцу, помогая двигателям притяжением малых планет.

В чем–то все это напоминало партию в голго. Рассчитываешь удар: куда отскочит шар, как он закрутит другие шары, как среагирует на это второй игрок. Как изменит позицию каждое новое решение. Поселившаяся у нее в голове Бобби сказала: «Испытание интеллекта, техники и искусства».

Наоми видела, как легко забыть, что игра идет на человеческие жизни.

* * *

После окружения лаконской столицы — когда подчиненные подполью и Союзу перевозчиков корабли заняли все уголки системы — началась бомбардировка. О перевалочной станции забыли. Кроме дальнобойных торпед падали камни. Дешево и смертельно. Каждый корабль группировки посылал на поперечные орбиты ядерные заряды, разогнанные титановые стержни и целые трюмы гравия. Одни двигались быстро, другим предстояло добираться до Лаконии месяцами — что само по себе намекало, насколько подполье готово затянуть бой. По крупным населенным пунктам никто не целился, но лаконцы этого знать не могли. На всякий случай они должны были оборонять всю планету.

Бомбардировка продолжалась день за днем. Камень за камнем — успевай перехватывать. Торпеда за торпедой — успевай сбивать. Бесконечный ливень угроз, изматывавший их час за часом. Это был третий урок: обороняющегося бесконечно вбивают в землю. Рано или поздно что–то пробьет оборону.

«Вихрь» оставался на месте, защищая гравитационный колодец Лаконии, но истребители уходили от него все дальше. Если враг подбирался слишком близко, флот Наоми кидался врассыпную, как спасающиеся от полиции мальчишки. Уйти удавалось не всем. «Тукумкари» — астероидный прыгун, переоборудованный на Аркадии для войны с пиратами, — получил торпеду в дюзы и погиб в огненном шаре. «Нан Куак», устаревший на два поколения корабль–невидимка частной охраной компании, не успел уйти с линии огня ОТО. Искалеченный, он пытался сдаться. Лаконские корабли его уничтожили. Погибли и другие. Горстка других. Каждая потеря была неприемлемой. Когда Наоми представлялся шанс вернуть врагу удар, заманить и прикончить одного или двоих, она давала им уйти. Она внушала всем кораблям по всей системе общее правило: преследующие их лаконские военные невредимыми возвращаются домой.

Потому что таков был последний урок, который она предназначала врагу. «Гоняться за нами безопасно. Это путь к победе».

И это была ложь.

* * *

Первым возвестил о свежем сыре в мышеловке «Беллерофонт», изменивший подпись дюзового выхлопа. Корабль класса «Доннаджер» удалялся от Лаконии, направляясь более или менее к «Верити Клоуз». Его дюзовый след был виден невооруженным глазом даже за полсистемы: слабая, но подвижная звездочка.

А потом она вдруг погасла.

«Роси» с тремя кораблями сопровождения дрейфовал по ту сторону солнца от Лаконии. Наоми вывела их так близко к короне, что даже при непрерывном испарении воды с обшивки жар держался на пределе. И даже в рамках допустимого температура подплавляла смолы и керамику. Изменился запах корабельного воздуха, и от этого и Наоми, и другим было не по себе. Зато для боевых кораблей Лаконии, державшихся у планеты, они попадали в слепое пятно. Были невидимы.

Когда «Беллерофонт» снова включил двигатель, след его стал грязным. И через полминуты снова погас. Корабль на манер хищника, подражающего голосу раненой добычи, звал на помощь. И флот Наоми откликнулся. «Предштормовой», «Армстронг», «Каркассон» и чуть не четверть остальных кораблей начали разгон по траекториям, сходившимся к «Беллерофонту». Тот был на полпути к «Верити Клоуз», но световой лаг с Лаконией составлял еще более семидесяти минут.

Неисправное судно должно было заинтересовать Дуарте и его адмиралов. А корабли, бросившиеся ему на помощь, выглядели не просто интересными. Они выглядели ошибкой. Шансом.

— Начинаем, — сказала Наоми.

— Мне заводиться? — уточнил Алекс.

— Дай нам половину g, — попросила Наоми.

Если уловка не сработает, им скоро придется убираться отсюда. Ян, как офицер связи, передал ее приказ другим кораблям, а под ней шевельнулся «Роси».

Через два часа «Вихрь» сдвинулся с места. Он на высоком ускорении пошел к «Беллерофонту» и собиравшемуся вокруг конвою. Для всякого, видевшего, как «Буря» расправлялась с объединенным флотом Сол, это выглядело как акула, устремившаяся к пляжу с купающейся малышней.

Через несколько часов после этого охотничьи стаи с другой стороны гелиосферы начали движение к Лаконии, а истребители легли на пересекающиеся с ними курсы, готовясь и себе урвать кусок славы.

Окно открылось задолго до первого столкновения. Вопрос был не только в том, сколько займет у «Вихря» возвращение, но и в том, сколько ему придется тормозить, прежде чем он снова начнет сокращать расстояние до Лаконии. То же относилось и к истребителям. Временное окно определялось массой и энергией, тягой и хрупкостью человеческих тел. И временем, которое требуется на путь к цели даже дальнобойной торпеде. Наоми работала с числами и знала, в какой момент там увидят ее вынырнувшее из–за солнца маленькое войско. И знала, что это произойдет слишком поздно.

— Алекс?

— Если ты готова, я тоже, — ответил он.

— Двигай.

Разгон был мучительным и длился часами. От солнца до Лаконии было меньше астрономической единицы. Если бы они весь путь проделали под ускорением, проскочили бы ее, не заметив. На полпути корабль развернулся и начал не менее мучительное торможение. Даже хуже, потому что теперь их видела планетарная оборона. Рванувшиеся к ним торпеды погибли в паутине координированного огня ОТО четырех кораблей.

Планета была красива. Бело–голубая, как Земля, с зеленоватым отливом, который по краям становился почти перламутровым. Наоми различала облака. В южном полушарии собирался циклон. Зубчатая черно–зеленая линия побережья означала леса. Наоми трудно было удержать картинку в фокусе. Перегрузка сплюснула ей глазные яблоки.

«„Вихрь" повернул. Начал торможение. Стреляет дальнобойными».

Сообщение поступило от наблюдателей. Датчиками заведовал один из новых в ее команде людей. Она все же проверила сама и согласилась с его выводами. Если не сработает сейчас, второй попытки не будет. У нее был всего один выстрел. Ноющими пальцами она отбила сообщение Яну, страдавшему в соседнем амортизаторе.

«Приказывай эвакуацию. Всем к вратам».

Она услышала его кряхтение и сочла его за согласие.

Придушенным от напряжения и перегрузки голосом крикнул Алекс:

— Огонь рельсовой. Держись. Маневр. Уклонения.

«Роси» рванулся, вздыбился. На таком расстоянии от огня рельсовой еще можно увернуться. Ближе будет труднее. Наоми вывела схему целей, и на прекрасный голубовато–зеленый шар легли пять красных линий, изогнутых, как древесные ветви. Платформы. Цели.

«Весь огонь на платформы, — набрала она. — Стрелять без команды».

Было еще далековато, но совсем немного. К тому же удачным могло оказаться и случайное попадание. А каждая секунда в радиусе обстрела с Лаконии увеличивала риск гибели. Хуже того, поражения.

«Торпеды с „Вихря“. Сто сорок минут».

Наоми стерла сообщение. К тому времени все будет кончено.

— Отключить торможение, — выкрикнула она. — Работаем!

«Роси» перешел в свободный полет и развернулся на сто восемьдесят градусов, изготовившись к рывку. Прикончить врага и бежать. Им предстоял единственный проход мимо планеты. Если промахнутся, все пропало.

Корабль дернулся — Алекс уводил их от очередного выстрела рельсовой. Дробь ОТО пронизала тело «Роси» — казалось, корабль сердито бормочет себе под нос. Наоми стиснула зубы в напряжении, страхе, восторге. Маленькие, зазубренные красные линии стали чуть больше.

— Капитан? — позвал Ян. — Тут у меня что–то…

— Не знаю, чем могу помочь, — огрызнулась она. — Что там?

— Сам не знаю… — Ян перевел управление связью на ее монитор. Входящее сообщение с поверхности Лаконии, зашифрованное устаревшим кодом подполья. Запрос на эвакуацию.

Амос просил об эвакуации.

— Алекс? — сказала она, а корабль снова прыгнул, ударив ее слева и тут же справа, так что амортизатор завертелся детской каруселью.

— Вижу! — крикнул он, задыхаясь. — Что будем делать?

## Глава 45. Тереза

«Мамматус», проскочивший врата Лаконии и расчлененный вражескими кораблями, погиб за две ночи до ее дня рождения.

Праздновали в одном из малых бальных залов, украшенном, как всегда, со вкусом и скромностью. Шелковые знамена с яркими девизами, стеклянные свечи, которые она полюбила в восемь лет и с тех пор всегда использовала, выращенные на гидропонных фермах города цветы. В скрытых динамиках звучала тихая музыка исключительно лаконских композиторов и исполнителей. Половину гостей составляли политики и деятели культуры: взрослые, явившиеся в основном чтобы потом рассказывать, что были, и посмотреть, кто нынче в фаворе. Вторая половина — сверстники из ее класса с семьями. Оделись они в строгую синюю форму, как и Тереза. И никто не выглядел радостным. Естественно. Для них это что–то вроде дополнительного урока. С ней они были милы. По обязанности.

Терезу атмосфера вынужденного праздника почти радовала. Взрослые носили улыбки как маски. Ее торжественно поздравляли — как будто прожить пятнадцать лет подряд было достойным гордости достижением. Но, восхищаясь ее взрослостью и умением держаться, они стреляли глазами, выискивая среди гостей ее отца. Терезе пришлось играть роль, но и им тоже. О вторжении никто не заговаривал. Даже Керри Фиск, явившаяся в платье цвета шампанского и в застывшей улыбке и явно подумывавшая, как бы удрать. Камины Драммер не было, и Тереза задумалась, что с ней случилось. Или она, утратив контроль над Союзом перевозчиков, стала пустым местом, или участвовала в плане вторжения, а тогда могла считать себя счастливицей, если не попала в боксы.

Терезе было все равно. Ей хватало собственных проблем.

До начала банкета оставалось еще тридцать бесконечных минут, когда Илич препроводил ее на возвышение у дальней стены. Зал притих сам собой. Как будто отрепетировал. Она тоже репетировала. И знала, что делать.

— Я хочу поблагодарить всех, кто пришел сюда в этот вечер, — с улыбкой солгала она. — Быть в вашем обществе сейчас и все прожитые среди вас годы — честь для меня. Все вы знаете, что я очень рано потеряла мать. Мой отец несет тяжелую ношу. Он сегодня не смог быть с нами, потому что долг не оставляет ему времени даже на такие простые честные радости.

К тому же он на хрен выжил из ума. Его нет ни для вас, ни для меня, только я одна здесь это знаю, бедолаги.

Она широко улыбнулась под тихие аплодисменты, злобно радуясь грубой извращенности положения.

В глубине зала она заметила Элви Окойе. В желтом платье, рядом муж. Бокал она зажала в кулаке так, будто задумала сломать ножку. Она тоже знала.

— Вы были моей семьей, с вами я росла, — сказала Тереза. Она бы выразилась иначе, чем предписал Илич, но здесь никто не знал ее так близко, чтобы распознать автора сценария. — Я не заслужила этого. И благодарна вам.

Под новый рокот аплодисментов Тереза склонила голову, будто и правда была им благодарна. Будто ее волновало, превратят ли вражеские корабли, несущиеся со всех концов системы, в пепел все, что есть в этом зале.

«Таких сердитых, как ты, я редко видел». Она куталась в эти слова, как в шаль, улыбкой и легкими поклонами прикрывая свое презрение.

— Прошу вас в этот вечер считать себя гостями не только моими, но и моего отца, — закончила она и сошла с возвышения.

Гости заговорили между собой; подавленные и встревоженные, они думали не столько о ней, сколько о возвращении «Предштормового» с пиратским флотом. И вспоминали они не детские годы Терезы, а насильственную смерть «Сердца бури».

Тереза, проходя по залу, избегала встречи с Иличем, Коннором и Мьюриэль. Элви с мужем она нашла почти на том же месте, где видела с возвышения. Оттуда Элви выглядела напряженной. Вблизи — сердитой.

— Все хорошо? — спросила ее Тереза.

Элви вздрогнула — голос Терезы выдернул ее откуда-то. Она не сразу сумела заговорить, а когда сумела, ответ прозвучал неубедительно:

— Отлично. Просто отлично.

— Ну да, — согласилась Тереза. — Если не считать.

Элви кивнула, согнувшись всем телом, так что движение выглядело не столько знаком согласия, сколько подготовкой к броску.

— Да, если не считать.

Зазвенел гонг, приглашая в столовую самое привилегированное стадо мира. Тереза держалась рядом с Элви. Ее муж опирался на трость и морщился при каждом шаге. Терезу это устраивало. Ей хотелось идти помедленнее.

— Я вот подумала, доктор Окойе, — сказала она. — «Сокол»…

И опять Элви очнулась не сразу.

— Что «Сокол»?

— Хотелось бы знать, как идет ремонт. При таких делах… он ведь рассчитан на высокие ускорения. На нем жидкостные амортизаторы.

Элви передернуло.

— То еще удовольствие, — вставил ее муж.

— А все–таки. Если война придет сюда. На нем можно будет улететь?

Взглядов, которыми Элви обменялась с мужем, она не поняла. Между ними как будто шел неслышимый для нее разговор.

— К сожалению, — сказала Элви, — «Сокол» очень, очень серьезно поврежден.

— Я отрастил новую ступню, даже с пальцами и ногтями, — заметил ее муж, — а корабль пока не в сборе.

— Я не думаю, что в самом деле дойдет до эвакуации, — добавила Элви. — Эти корабли не станут приближаться к планете. А адмирал Трехо защитит нас всеми имеющимися в его распоряжении силами.

— Тогда вам, наверное, стоит поторопить его восстановление, — бросила Тереза. Это прозвучало резче, чем ей бы хотелось, но Элви рассмеялась. Любопытно…

— Наверное, стоило бы, — вздохнула она, но тут они вошли в столовую, и Терезу усадили во главе стола с Иличем и полудюжиной более почтенных, чем Элви, гостей.

Меню было пиршественное. Свежая паста. Брюшки омаров от настоящих омаров. Нежная мраморная говядина, выращенная из лучших образцов. Букеты лаконских цветов благоухали мятой, железом и смолой. О докторе Кортасаре никто не спрашивал. Тереза успела понять, что таково неписаное правило. Если человек исчез, не спрашивай куда. Она задумалась, вспомнят ли о ней, когда она уйдет. Если придумает способ уйти.

Она нашла глазами Элви Окойе. Ее муж что–то рассказывал, горячо жестикулировал, веселя соседей. Доктор Окойе ушла в свои мысли. Тереза задумалась, не солгали ли они о «Соколе». Точно знать она не могла, и как проверить, тоже не знала.

Она с сожалением отказалась от плана подбить их на побег и улететь вместе с ними. Надо было искать другой вариант.

* * *

Проходили дни. И недели. Остановить вторжение оказалось не так легко, как всем бы хотелось. Государственные новости сохраняли бодрый оптимизм, говоря о нем скорее как о досадной помехе со стороны вечно недовольных идиотов, нежели как об угрозе империи. У Терезы оставался выделенный ей отцом полный доступ к сверхсекретным докладам и уведомлениям, но даже без него она знала, что это полная чушь.

Ее уроками никто больше не занимался. Остались только занятия с классом сверстников. Илича она видела за едой. Он не повторял угрозы кормить ее насильно, но и надобности не было. Она усвоила новый характер их отношений. Полковник, не в силах контролировать многое другое, отыгрывался, контролируя ее. Тут она ничего не могла поделать.

— На этот раз они промахнулись, — говорил Илич. — Запаниковали. Самый здоровенный и могучий их корабль лишился части магнитной ловушки, и все бросились его защищать.

— На вид разумная мысль, — сказала Тереза, заставляя себя проглотить еще ложку кукурузной похлебки. Она ее любила, но сегодня варево казалось склизким и приторным. Однако она проглотила и не подавилась.

Они сидели во внутреннем дворике с увитыми плющом стенами и искусственным освещением под солнечное. Настоящая погода засыпала двор снегом Терезе по щиколотку. Ондатра, ухмыляясь по–собачьи, носилась по сугробам, на шерсть налипли комочки снега. Илич во время еды не подпускал собаку, потому что она воняла мокрой псиной.

— Была бы разумной, если бы они могли организовать успешную оборону. До сих пор их спасало только бегство. Мы могли в любой момент уничтожить любой их корабль, но Трехо выжидал.

— Чего он ждал?

— Вот этого, — сказал Илич.

Ему нравился звук собственного голоса. Спокойный терпеливый учитель, объясняющий бестолковой девчонке, как устроен мир. Она много лет принимала это за доброту. Теперь видела снисходительное презрение.

— Три марсианских корабля — ядро их собранного на скорую руку флота, и заменить его нечем. Естественно защищать то, что для тебя важнее всего. Но это реакция эмоциональная, а не тактическая. И они за нее поплатятся.

То же самое он говорил за завтраком — яйца, сладкий рис с рыбой, обжаренный шпинат с миндалем, — но она не мешала ему повторять одно и то же. Его слова для нее уже ничего не значили.

— «Вихрь» пройдет сквозь них, как сквозь пустое место. Потом придется еще подчищать кое–что. Всех мы не достанем. Но основные силы? Они ради этого даже «Предштормовым» рискнули. Там будет бойня. А я…

У него звякнул ручной терминал. Нахмурившись, Илич ответил на вызов. Тереза отложила ложку и сделала глоток воды. Она ясно слышала голос Трехо и как напряженно он звучит:

— Я бы хотел видеть вас в тактическом управлении, полковник.

Илич ничего не ответил, кивнул и ушел, забыв о Терезе. Ее это устраивало. Едва он скрылся за углом, она встала и впустила Ондатру. Вбежавшая собака тихо пыхтела.

Тереза взяла свой наладонник и открыла тактические доклады.

Бывали грустные минуты. Время от времени. Вспоминалось, как отец говорил, что, если понадобится, она сможет встать во главе. Он пытался научить ее всему, что знал, — на всякий случай. Тогда она была другой. И он тоже. Она тосковала по той девочке и тому мужчине. Но боль быстро угасала, и Тереза отпускала ее без сожаления. Все равно вернется.

Сообщения выглядели странными — она не сразу поняла, что видит. Неисправный крейсер чудом исправился. А вражеский флот разбегался, но не по системе. Они шли к вратам. Во всяком случае, большая их часть. Почти все.

Все, кроме четырех. Те двигались к Лаконии. Самоубийство. Четыре корабля против «Вихря»? Если только у них нет тайного оружия, как то, в системе Сол…

Но нет, «Вихрь» не мог их остановить. Он слишком далеко ушел и, даже тормозясь, продолжал еще удаляться от планеты. Он боролся с собственной инерцией, как пловец с течением. То же относилось и к истребителям. Их обманули. Заманили, оставили им для защиты одну только планетарную сеть обороны.

Строго говоря, сеть могла бы справиться. Четыре корабля — не так уж много. Но какой–то ущерб они нанесут. А цель у них одна. Она сидела прямо в яблочке мишени.

Тереза понимала, что следует бояться, но не боялась. Отложив наладонник, почесала спину Ондатре и задумалась. Не столько решала задачу, сколько вспоминала что-то такое, что всегда знала. Вывела на экран карту системы и добавила на нее вражеские корабли со временем ускорения. Многое зависит от того, как они будут тормозиться, но Илич преподал ей основы тактики в достаточном объеме, чтобы выдвигать разумные предположения. И составлять план. В случае вражеской высадки ее убьют или возьмут в плен. Ей нужен предмет для торговли за свою свободу. Только она не знала, что могла бы им предложить.

А потом поняла.

Ондатра подняла взгляд на смеющуюся хозяйку. И хвостом отстучала по полу бодрую дробь. Тереза машинально отправила в рот ложку похлебки, нахмурилась и взялась за солонку. Следующая ложка показалась вкуснее.

* * *

Времени не хватало, но могло быть и хуже. Тереза вылезла в окно, словно опять собралась навестить Тимоти. Привычный порядок действий утешал ее. Она понимала, что в последний раз видит свою комнату и свои вещи. Что в последний раз спала в своей детской кровати. Но отец был мертв не первый месяц, и, оказывается, она по нему уже отплакала.

Ондатра заскулила, переминаясь с лапы на лапу.

— На этот раз тебя не беру, — сказала Тереза. — Прости.

Собака, поскуливая, вздернула седые брови и с надеждой завиляла хвостом. Тереза, просунувшись обратно, последний раз крепко обняла ее. А потом поспешила уйти, пока твердость не растаяла.

Первый шаг — и, наверное, самый трудный — это добраться до камеры. Была ночь. Снег еще падал, но не доходил до колена. Выйти будет легко.

Камеры охраняли двое, мужчина и женщина. Они подтянулись при виде Терезы.

— Я хочу поговорить с пленником, — сказала та.

Они переглянулись.

— Не знаю… — начал мужчина.

Тереза нетерпеливо хмыкнула.

— Мне поручил Трехо. Речь об атаке. Времени нет.

Так действовал страх. Ощущение, что враг у ворот, и уверенность, что есть власть, которая обо всем позаботится. Даже если голосу власти только–только исполнилось пятнадцать. Они провели ее в камеру. Терезу трясло от возбуждения. Такие приключения она видела на экране, только сейчас все происходило по–настоящему. И героиней была она.

Холден сел и моргнул от света. Волосы у него торчали во все стороны, на лице остались красные морщины от подушки. Тереза повернулась к охраннику–мужчине:

— Вы останьтесь.

Потом она обратилась к женщине:

— У вас есть какие–нибудь средства подавления? Электрический щуп?

— Да, — сказала та.

Тереза протянула руку, и женщина вложила в нее черное блестящее оружие с длинной рукоятью. Оно напоминало обгорелый кукурузный початок. Охранница показала Терезе, как снять предохранитель и как включать щуп.

— Вообще–то ни к чему, — заметил Холден. — Зачем бы? Я драться не собираюсь. Оружие тебе не понадобится.

— Это мне решать, — сказала Тереза и кивком отпустила женщину.

Теперь их осталось трое: Тереза, Холден и охранник. Последний шанс повернуть обратно. Еще можно было передумать…

Тереза сняла предохранитель. Холден сжался, ожидая болезненного удара, а Тереза ткнула оружием в живот охраннику и спустила курок. Мужчина упал пластом, даже не пытаясь выставить руки.

— Ну–ну, — проговорил Холден после долгого ошеломленного молчания. — Не ожидал.

— У нас мало времени. Идем.

— Гм… нет? В смысле мне бы хотелось немножко понять, что… э…

Вспышку гнева она подавила: на нее тоже не было времени. Принялась расстегивать форму тюремщика, пуговицы и молнии, потянула за рукава.

— Подходят ваши люди. Ваш старый корабль. Все вторжение было уловкой, чтобы помочь им пробиться.

— Вторжение? — повторил Холден. — Мне не много рассказывают. А ты меня спасаешь?

— Я вас использую. Вы — мой билет на один из тех кораблей. Поскорей. Нет времени.

Холден натянул форму поверх своего тренировочного костюма. В заключении он похудел, так что лишняя одежда как раз вернула ему прежний вид. Тереза забрала у лежащего охранника шокер и ключ доступа и открыла дверь. Вышли они вместе. Женщина на посту успела удивленно поднять брови, прежде чем Тереза и ее уложила.

— Это на самом деле, а? — спросил Холден, когда она повела его по коридору к лаборатории. — Для сна уже слишком реалистично.

— На самом деле, — сказала Тереза. И подумала: «Я и правда это делаю». — У меня имплантирован трекер. За мной сразу будет погоня.

— Понял, — ответил Холден.

— Сюда.

Дверь лаборатории была заперта, но ключ подошел. Они шагнули в полутемную комнату. С тех пор как Тереза побывала здесь, вещи Тимоти переложили, но не вынесли. Она переходила от стола к столу, касаясь контейнеров кончиками пальцев. Здесь. Где–то здесь. А, вот.

— Эй, — проговорил Холден. — Это… карманная атомная бомба? От Амоса?

— Да, — сказала Тереза.

— А я стою совсем рядом.

— Да.

— А тебе нипочем, — заметил он. — Вот уж действительно странная ночь.

Она нашла то, что искала. Подключила, и экран засветился. Она чувствовала, как убегают секунды. Корабли мятежников в небе над планетой приближались. Они уже схватились с планетарной обороной. Всплывали файлы, с паролями и защитами, взломанными недели назад. Тереза нашла файл с протоколом эвакуации и, не раздумывая, активировала вызов.

— Это что? — поинтересовался Холден.

— Я запросила эвакуацию, — сказала Тереза. Ей понравилось, как по–взрослому это прозвучало. — Теперь нам остается только ждать, пока нас подберут.

— Конечно, — согласился Холден. — Тебя послушать, проще простого.

## Глава 46. Элви

Работа по просмотру тайных файлов Кортасара заняла не один день. Уинстон Дуарте доверял способностям Кортасара, и, более того, он полагался на его преданность. И верил его словам. Эксперимент по изменению тела Дуарте посредством прирученной протомолекулы представлял собой худшую разновидность науки — неконтролируемый, неэтичный, спекулятивный, рискованный опыт. Перед Дуарте Кортасар преувеличивал свою уверенность, преуменьшал риски, полагался на терапию, основанную на сомнительных исследованиях Кары и Ксана, и маниакально собирал информацию. Его записи и отчеты читались как роман ужасов.

Когда наступили непредвиденные перемены: Дуарте перестал нуждаться во сне, развил новые органы чувств, — комментарии Кортасара стали другими. Элви не знала, отследил ли это автор, но в них пробилось что–то жалобное. И какая–то зависть ко всему, что ему было дано только через вторые руки. В сознании Кортасара нарастала алчность, которой тот, похоже, не замечал.

Элви постаралась расположить записи более или менее в хронологическом порядке, хотя это оказалось не так просто. Прежде всего, вражеский флот в системе Лаконии мешал ей сосредоточиться. Трехо успокаивал ее. Вся антиматерия на месте, а обычные ядерные боеголовки, дождем падающие на планету, — опасность мелкая и легко устранимая. Элви стали сниться кошмары на эту тему, она не высыпалась.

К тому же Кортасар упорядочивал свои работы не хронологически. Заметки и результаты по модифицированным протомолекулой теломеразам — с них, в сущности, все начиналось — оказались в одном файле со сканами и результатами обследований Терезы Дуарте. Среди давних инфракрасных и магнитных томографий Кары и Ксана обнаруживались свежие данные по структуре белков крови Дуарте вплоть до даты гибели Кортасара.

Имелись в этом и свои преимущества. Прыгая взад-вперед по времени, Элви понемногу начинала представлять не только манию Кортасара, но и выбранный им путь. И перемены в нем. Первые его планы относительно Терезы в общем совпадали с планами на Дуарте, с небольшими поправками. А решение убить ее и отдать ремонтным дронам было принято сравнительно недавно.

К тому же оно не вязалось с его характером. Кортасар по всем признакам рисовался ей человеком, устремленным вперед, испытывающим новое. Он в душе был первооткрыватель, и решение отступить назад, к более фундаментальным исследованиям, абсолютно не в его духе. Она далеко не сразу поняла, кто убедил его отказаться от привычных стратегий.

А когда поняла, сказала только Фаизу.

— Холден? — недоверчиво повторил муж. — Джеймс Холден подбивал Кортасара убить Терезу?

— Не знаю, — сказала Элви. — По–моему, да. Возможно.

Они собирались на день рождения Терезы. Элви заказала платье — желтое, оно красиво смотрелось на экране, но теперь она засомневалась. Она много дней не виделась с Фаизом. Рано уходила в лабораторию и поздно возвращалась. Она бы так и продолжала, если бы Трехо не потребовал показаться на людях. Подозрительное отсутствие Дуарте и ошеломительные новости о выпотрошенном врагами истребителе под названием «Мамматус» сильно мешали работать.

— Не складывается, — сказал Фаиз, но по его тону она поняла: поверил. — Зачем? Зачем ему?..

Эту записку он не прятал. Оставил в данных медосмотра и анализа крови Терезы, просто и открыто, как напоминалку сменить носки.

«Холден прав? Подумать над перезапуском протокола на новом объекте». А потом все его планы подразумевали, что процесс на Терезе Дуарте начинается с ее смерти. Были и записи с прикидками, как сообщить это известие верховному консулу.

«При вашем сроке жизни она неизбежно умрет раньше вас».

«Главное, чтобы эта жертва позволила нам узнать как можно больше».

«В природе дети постоянно гибнут. Таков порядок вещей».

Но Элви то и дело возвращалась к другой записи: «Холден прав?»

— Она была… она — наследница империи, — сказала Элви. — Если бы Кортасар превратил ее в лабораторную крысу, Лакония бы зашаталась. Лишилась бы установленного порядка наследования?

— Это до жути долгая игра, — отозвался Фаиз, надевая ботинки. — Теперь понятно, откуда Холден узнал. Но тогда зачем ему понадобилось предупреждать нас?

— Не удержался? — предположила Элви. — Холден — порядочный человек. Порядочным людям трудно убивать детей. Спорил с самим собой. Сомневался… Не знаю. Я уже ничего не понимаю.

— С нечеловеческой биологией и чудовищами из междумирья так и происходит, — вздохнул Фаиз. — Им и не положено быть понятными.

Элви согласилась с ним таким же вздохом и посмотрелась в зеркало. Нога зажила и больше не болела, но место, где чужаки выхватили кусок мяса, еще было заметно. Заплата светлой кожи с выпуклыми краями.

— Дашь мне трость? — попросил Фаиз. И, получив ее, добавил: — Трехо скажем или нет?

— Не знаю. Я не собираюсь от него скрывать, но… Кортасар мертв, а Холден под стражей. Трехо с ними больше делать нечего, а он и так жонглирует тысячью дел. Как я выгляжу? Правда, как конфетка в бумажке? Я чувствую себя шоколадной карамелькой.

— Ты красавица. — Фаиз поднялся. — Ты всегда красавица. А уж как мило с твоей стороны волноваться, что о тебе подумают эти люди!..

— С чего ты взял, что меня они волнуют? — возразила она. — Я тебя спросила.

Он засмеялся и шагнул к ней. Она положила ладони ему на грудь, склонила голову на плечо и закрыла глаза.

— Ненавижу, — шепнула она. — Как я все это ненавижу! Я устала бояться и не понимать.

— Знаю. Меня самого подташнивает от избытка адреналина. Может, нам пора в отпуск?

Элви хихикнула.

— Как бы помягче сформулировать прошение об отставке? Напишем, что меня увлекли другие возможности? Что хотела бы вернуться к преподаванию?

— Я серьезно, — остановил ее Фаиз. — У тебя ведь остались командные коды к «Соколу»?

Она откинулась назад, чтобы заглянуть ему в глаза. Фаиз не шутил. Она знала все его улыбки: эта была серьезной.

— В нас станут стрелять флоты обеих сторон, — напомнила она.

— Может быть. Или можно перебежать на ту сторону. Или просто рвануть наобум. Хуже не будет. Этот дворец строился не из бетона, а из страха и интриг. И задолго до того, как мятежники заготовили бомбы, чтобы превратить его в стекло. Скажи им, что собираешься поискать между измерениями остаточную радиоактивную эктоплазму, или что–нибудь в этом роде. Все равно не поймут. Под обстрелом им не до нас. Рванем, пока они не смотрят.

Мысль была безумной и, хуже того, соблазнительной. Элви представила себе жизнь под другим солнцем. Хижину в горах безымянного мира.

— Ты, как попала сюда, все мечтала выбраться, — сказал Фаиз. — Ты храбришься, и я храбрюсь, но все это по сантиметрику убивает тебя.

— Дай подумать, — попросила она. — Я подумаю.

Они вместе вошли в бальный зал. Для праздника пятнадцатилетия подростков здесь было маловато. Просторный зал показался Элви тесным, душным и гулким. Она взяла стакан вина, не заметив, кто его поднес. Она была как в тумане: переутомление, загадочные поступки Холдена, страх перед войной в системе и прекрасные мечты о жизни вне Лаконии…

— Все хорошо?

Рядом стояла Тереза Дуарте.

Элви услышала голос, но слова до нее не дошли.

— Отлично. Просто отлично.

— Ну да, — усмехнулась Тереза. — Если не считать.

— Да, если не считать.

Гонг позвал к столу, и Элви хотела отойти, но Тереза держалась рядом. Видно было, как девочка заводила себя, готовилась к чему–то. Она заговорила с наигранной небрежностью:

— Я вот подумала, доктор Окойе. «Сокол»…

Элви пробрал озноб.

— Что «Сокол»?

— Хотелось бы знать, как идет ремонт. При таких делах… — Девочка улыбкой обозначила, что волноваться не о чем. Простодушно добавила: — Он ведь рассчитан на высокие ускорения. На нем жидкостные амортизаторы.

— То еще удовольствие, — заметил Фаиз, решив сменить тему. Тереза не позволила увести разговор в сторону:

— А все–таки. Если война придет сюда. На нем можно будет улететь?

Элви взглянула на Фаиза. Его лицо не дрогнуло. Итак, девочка тоже об этом думает. Они наедине, но кто сказал, что здесь нет камер наблюдения? Что, если Трехо за ними следит? Проверяет?

— К сожалению, — Элви тщательно подбирала слова, — «Сокол» очень, очень серьезно поврежден.

Фаиз поддержал ее:

— Я отрастил новую ступню, даже с пальцами и ногтями, а корабль пока не в сборе.

Тереза изменилась в лице, но прочитать нового выражения Элви не сумела. Проходя в столовую, Элви болтала, словно у нее и мысли не возникало о побеге:

— Я не думаю, что в самом деле дойдет до эвакуации. Эти корабли не станут приближаться к планете. А адмирал Трехо защитит нас всеми имеющимися в его распоряжении силами.

— Тогда вам, наверное, стоит поторопить его восстановление, — резко бросила Тереза.

«Как будто мне бы этого не хотелось больше всего на свете», — подумала Элви и захихикала.

— Наверное, стоило бы…

Они уже были в столовой, и Тереза наконец отошла. Элви выдохнула, будто спаслась от чего–то. Фаиз, обняв ее за талию, провел к их месту за столом.

— Неловко получилось, — сказал он.

— Не стоит об этом думать, — ответила Элви, садясь на место. — Но и… забывать тоже не стоит.

Застольная беседа держалась безопасных тем. Элви выбросила из головы Холдена и его роль в убийственных замыслах Кортасара. Она забыла об этом на много дней, а потом уже поздно было что–то делать.

* * *

— Холден сбежал! — проорал Илич.

Динамик на ее ручном терминале переусердствовал, лишив его голос выражения. Элви силилась привести себя в сознание. Ей с трудом верилось, что она все–таки задремала, но сны еще держали ее в своих когтях.

— Атака, — произнесла она.

— Они здесь. Идет бой, а Холден на свободе.

Она села на кровати. Форма была еще на ней, только помялась. Элви потерла затылок ладонью. Холден бежал из камеры в тот самый момент, когда ударная группировка подполья схватилась с обороной планеты. Совпадением это быть не могло. Он каким–то образом знал, что готовится. И покинул здание государственного совета, пока на него не начали падать бомбы.

У нее свело живот. Желудок стягивал страх, нараставший с тех пор, как стал ясен замысел врага. «Я умру. Фаиз умрет. Мы не увидим рассвета».

— Сообщите Трехо, — сказала она. — Надо предупредить Трехо.

— Он занят обороной. Холден оглушил охрану. Они до сих пор без сознания.

— Господи Иисусе, — пробормотала она. — А от меня вы чего хотите?

Илич замялся.

— Я не знаю, что делать.

— Проверьте находящийся в здании карманный атомный заряд, потом поднимайте службу безопасности и начинайте поиск, — предложила Элви.

— Да, — сказал Илич. — Правильно.

Он прервал связь. Фаиз сидел на краю кровати, смотрел круглыми, тревожными глазами.

— Этот человек, — заметила Элви, — не слишком пригоден для кризисов. Начинаю думать, что он ошибся с профессией.

— Элви, — выговорил Фаиз. — Холден. Тереза!

Она сообразила почти мгновенно.

— Дерьмо!

Элви бросилась к двери, Фаиз следом. Холодный влажный воздух ужалил лицо. Оно почти сразу онемело. С неба, кружа, как пепел большого пожара, валились снежные хлопья. Издалека докатывался гром базирующихся на планете рельсовых пушек, от их огня тучи на севере полыхали красным и оранжевым. Высоко над облаками шел бой. Пригнув голову, Элви перешла на бег. Фаиз не отставал, его шаги то перебивали ее, то попадали в такт.

Сигнал тревоги визжал по всему зданию и его территории. Элви не знала, из–за войны или побега пленника.

В дверь Терезиной комнаты она ударила кулаком, позвала девочку по имени, но в ответ услышала только яростный лай. Грохот планетарной обороны усиливался, едва не оглушал. За тучами что–то ужасно ярко сверкнуло, выбеленный снегом мир на три долгие секунды осветился, как в полдень.

— Надо в укрытие, — сказал Фаиз, и тогда Элви ударила в дверь Терезы ногой. И Фаиз тоже. Сперва показалось — слишком слабо. Бейся в нее хоть целую вечность, не поможет. А потом рама подалась, дверь провалилась внутрь, и собака Терезы с бешеным лаем выскочила в ночь.

— Давай в комнату, — крикнул Фаиз, но Элви уже бежала за собакой. Та большими прыжками неслась по снегу, выбрасывая из–под ног похожие на пыль облачка. Ее настойчивый лай увлекал Элви за собой. Она почти не чувствовала ступней, раненое бедро горело, но ноги кое-как переставляла. Снегопад на пару с огнем боя превратил сад в картину ада. Элви перестала понимать, где она, где здание, куда она идет, — она просто следовала за отпечатками больших лап на примятом снегу.

Надо было взять пистолет. Она же майор. Попросила бы, ей бы дали оружие. А еще лучше — связаться с Иличем и службой безопасности. Только теперь уже поздно. Поздно поворачивать, и оставалось верить, что Джеймс Холден, которого она знала, ее выслушает. Услышит. И остановится раньше, чем с девочкой случится что–то плохое.

Собака скрылась в темноте, доносился только завывающий лай. Как же она сглупила! Это от переутомления. Дуарте, Кортасар, война и что–то извне пространства и времени. Слишком много навалилось сразу, и она упустила из виду девочку и человека, который задумал ее убить.

Вся ее паника, страх, стремление сбежать куда–нибудь сошлись в этой минуте, в безнадежной гонке по снегу, в собачьем вое.

И в голосах.

— Стой! — Крик вышел хриплым. — Холден, остановись!

След вывел к самой ограде. Над зданием высоко вздымалась гора, превращенная снегом и темнотой в гигантскую серую волну. В заполненной снегом лощинке стоял Джеймс Холден, одетый в черную форму охранника. Волосы всклокочены, кожа бледная, только на щеках два ярких пятна от мороза.

Собака заплясала перед ним, и Холден поднял руку, словно заметил на вечеринке приятеля, которого не ожидал здесь встретить. Но Элви слышала не его голос. Голос Терезы одернул собаку, приказав ей успокоиться.

— Холден, — выдохнула Элви. Едва она остановилась, в боку закололо, как будто нож воткнули. — Стойте, Холден. Не делайте этого. Не надо этого делать.

— Чего не надо? — спросил Холден. — Вы в порядке?

— Отпустите ее. Не причиняйте ей вреда, этим ничего не исправишь!

Холден наморщил лоб, и на миг она увидела молодого человека, с которым познакомилась не один десяток лет назад на другой планете. Она цеплялась за надежду, что глубоко внутри он остался прежним.

— Кому не причинять вреда? — Он указал на Терезу. — Ей?

— Я знаю, чем вы занимались, — проговорила она, с трудом переводя дыхание. — Знаю, это вы подбивали Кортасара.

— Нам надо идти, — сказала Тереза.

Элви только теперь заметила, что девочка чем–то занята в лощинке. Что она раскапывает сугроб. И у Холдена на рукавах налип снег — он занимался тем же.

— Она еще ребенок, Холден. Что бы вы ни задумали, ее не втягивайте.

— Пока скорее она меня втянула, — заметил он.

— Надо идти! — повторила Тереза. — Некогда. Ондатра, замолчи!

Счастливая собака, не слушая приказа, виляла хвостом. За спиной Элви услышала шаги. По снегу пробирался Фаиз. С севера докатились тяжелые раскаты. Земля вздрогнула, и сполохи рельсовых погасли. Без голоса пушек вдруг стало пугающе тихо.

— Что происходит? — спросил Фаиз.

— Я ухожу, — ответила Тереза. — Я покупаю спасение за этого пленника, я ухожу. За нами уже идет его корабль, нам надо успеть на место рандеву.

— Он пытался тебя убить, — сказала Элви. — Ему нельзя верить.

— Никому нельзя верить, — ответила Тереза с очень взрослой горькой усталостью в голосе.

— Нет, — сказал Холден. — Не Терезу. Я втянул вас. Привет, Фаиз.

— Привет, Холден.

Фаиз упал на колени рядом с Элви. Снежинки в его волосах не таяли.

— Не понимаю.

— Я втягивал вас, — сказал Холден. — Буквально с той минуты, как узнал, что на «Буре» появилась та прореха в пространстве, я всеми силами старался убрать Кортасара и посадить на его место вас. А это? — Он ткнул пальцем в затихшее небо. — Я ничего не знал. Я был без связи. Это без меня.

Элви покачала головой:

— Не понимаю.

— Я устроил вас на эту работу, — объяснил Холден. — Это я рассказал Дуарте о ваших исследованиях того, что убило строителей протомолекулы. И, да, это я подговорил Кортасара искать себе неприятностей. Я хотел, чтобы он подставился. Не знал, как еще вынудить Дуарте избавиться от своего ручного ученого маньяка. И привлечь вместо него вас как специалиста.

То, что ударило ее в грудь, звалось предательством. Ее предали. Сагали и Травон погибли у нее на глазах из–за Холдена. Она чуть не лишилась ноги, чуть не лишилась мужа, столько выстрадала — из–за него.

— За что вы со мной так?

— Я добивался, чтобы у руля встал кто–то здравомыслящий, пока Дуарте не натворил непоправимых глупостей. — Холден поднял руку и беспомощно уронил. — Не уверен, что сработало, но большего я не мог.

Тереза встала. Ее черный свитер побелел от снега.

— Можно лезть. Места хватит. Но как только я выйду за территорию, охрана в ту же секунду узнает. Тогда уж надо будет бежать без остановки.

Холден кивнул в ответ, но смотрел только на Элви.

— Простите, — сказал он.

«Загладь вину. Мы здесь. Возьми нас с собой». А другая половина ее думала о лабораториях. О боксах. О «Соколе» и всех накопленных данных, в которых еще разбираться и разбираться. Кто займет ее место, если она сбежит? Очида? Будет ли он лучше Кортасара?

Есть ли человек, которому она может доверять больше, чем себе? А ведь враг — настоящий враг — уже наносит удары. Ищет способы. Пульсирующая боль в ноге напомнила о черных щупальцах между пространствами. Кто еще их остановит?

Она взглянула в лицо Холдену. Он был из тех мужчин, какие до смерти выглядят мальчишками. «Провались ты, что поставил меня в такое положение, — думала она. — Провались ты за то, что так будет правильно».

Вслух она сказала другое:

— Уходите.

## Глава 47. Наоми

— Алекс?

— Вижу, — прокричал он. — Что будем делать?

У нее голова шла кругом, будто она снова поплыла, не успев остановиться с первого раза. Корабль вокруг нее прыгал и вздрагивал, а она выводила и перепроверяла записи о задании Амоса. Все сходилось. Если и подделка, то убедительная.

Они рассчитывали ударить по платформам и на полной скорости гнать прочь, не дав вернуться силам врага. Для этого она оставила достаточно времени. А если добавить посадку и снятие…

Но если не добавлять, Амос будет там ждать… Или Джим.

— Наоми? — повторил Алекс. — Что будем делать?

— Платформы, — решила она. — Первым делом. Сначала платформы.

— Если будем садиться, надо тормозить, — предупредил Алекс.

Ей нужно было время. Времени не оставалось. «Роси» навалился и отскочил, бросив ее на сбрую выстрелом рельсовой.

— Дай варианты, — велела она.

— Даю, — сказал Алекс.

Включилось предупреждение о перегрузке. Они летели навстречу залпам врага, а она собралась тормозить.

— Ян! Передай всем, чтобы повторяли мой курс. Тормозим!

Включившийся двигатель втиснул ее в амортизатор, в прохладу геля. Наоми не знала, тошнит ее от маневров уклонения, от сменяющегося ускорения или от ощущения обреченности, но это ничего не меняло. Она вывела тактическую схему и прогнала ее через систему «Роси», молясь неизвестно кому, чтобы решение существовало.

Информацию о структуре обороны по кусочкам собирали заходившие в систему корабли Союза перевозчиков. Пять орудийных платформ, абсолютно черных, невидимых для радара. Они располагались на более высоких орбитах, чем строительные платформы чужаков, и создавали над планетой сеть, позволявшую видеть любой приближающийся корабль минимум с двух, а чаще с трех точек. Орудия уже вели огонь по крошечной армии Наоми, причем неизвестно, какой техникой они пользовались для компенсации, только она не давала ни тепловых, ни световых выбросов, которые позволили бы в них целиться.

Строительные платформы висели ближе к планете: длинные и отчетливо видимые, они выпускали из себя тонкие волокна и напоминали вид загрязненной воды под микроскопом. И они мерцали. Их тоже было пять штук, все на орбите, близкой к экватору.

Подходить планировали тесной группой, чтобы прикрываться общими усилиями и пропускать между собой вражеские снаряды. А потом, совсем близко, «Кассий» и «Принц ликов» должны были отколоться, уйти за планету по ее вращению, предоставив «Роси» и «Королеве» убираться в другую сторону. После чего всем предстояло рвануть к вратам, чтобы спрятаться среди сотен систем за ними.

Так было рассчитано. Теперь нужно делать то же самое, только медленней. Больше времени в перекрестье вражеского прицела. Меньше шансов уйти невредимыми.

Ян, перекрывая грохот ОТО, резонанс двигателя и гул маневровых, прокричал:

— «Кассий» запрашивает разрешения оторваться. Они готовы к рывку.

— Разрешаю, — крикнула Наоми. — Давайте!

— Без них на нашу долю достанется больше пушек, — предупредил Алекс. — Придется поскакать.

— А до сих пор что это было? — осведомился Ян.

— Легкая прогулка, детка, — ответил Алекс.

«Кассий» на тактической схеме отвернул, его дюзовый выброс направился к трем оставшимся, а корабль скользнул за набегающую навстречу планету. Через несколько секунд его маневр повторил «Принц». И тут же от лаконской обороны протянулись новые траектории быстродвижущихся объектов.

— Сколько сумеем снять? — крикнула Наоми, и голос, которого она не узнала, проорал в ответ: «ОТО, шестьдесят процентов», — словно ответил на вопрос.

— Через восемьдесят секунд мы тоже начнем причинять ущерб, — сказал Алекс. — Семьдесят девять…

— Держись строительных платформ, — приказала Наоми. Она чувствовала, что ноги вот–вот сведет судорога. Ее монитор уже выбросил три медицинские тревоги низкого уровня. Наоми оставила их без внимания. Корабль резко вильнул вправо, уходя из–под дуги снарядов рельсовой. Они были уже так близко, что уклоняться от нее становилось по–настоящему сложно.

— Разреши ударить по орудийным, капитан?

— Нет, — сказала Наоми. — Сначала строительные.

Она могла погибнуть. Все могли погибнуть. Но даже тогда не обязательно проигрывать.

Она боролась с искушением перехватить управление огнем. От страха и напряжения дрожали все мышцы, а маневры уклонения становились быстрее и резче. Ей хотелось хоть что–то контролировать. Подчинить ближайшие минуты своей воле. Доверившись почти незнакомой команде, Наоми чувствовала себя слепой.

— «Принц» докладывает, что «Кассий» подбит рельсовой, — крикнул Ян.

— Ущерб? — спросила Наоми, уже выводя показания датчиков, чтобы посмотреть самой. К тому времени, как Ян отозвался, она знала ответ.

— «Кассию» конец.

У нее в мозгу снова сдвинулся счетчик шансов. Если они потеряют и «Принца», то, чтобы снять уцелевшие платформы, придется огибать планету. Она пошла на риск замедлить движение — и тут же за это поплатилась.

Взяв управление связью, она вызвала «Принца». И, как только контакт установился, заговорила:

— Это Наоми Нагата с «Росинанта». Прекратить торможение. Возвращайтесь к прежней стратегии. Быстро убейте строительные платформы и гоните к вратам. Больше скорость не сбрасывать. Нас не ждите.

— Реконегат, «Росинант», — отозвался голос с чистейшим церерским выговором. — Гее кан Алла, са–са.

Дюзы «Принца ликов» на ее схеме погасли, и корабль рванулся вперед, спеша к цели уже без торможения.

— Мы почти на дистанции, — сказал Алекс.

— Пляши как хочешь, — велела Наоми, — только доставь нас на место.

— Еще десять быстродвижущихся от обороны, — предупредил Ян. — ОТО на пятьдесят.

— Алекс?

— Стараюсь как могу, — отозвался тот. — Дай еще тридцать секунд.

Наоми вызвала «Королеву»:

— Доложитесь.

— Мы получили пять снарядов в машинную палубу и мастерские, — ответил ей молодой голос. — Пока держимся.

— «Росинант» выходит на цель. Прикройте нас.

— Принято, — ответила «Королева».

«Роси» дернулся вправо, потом еще раз. Амортизатор под Наоми завертелся, подставляя под удары, с какого бы направления они ни шли, ее спину.

— Право… лучше бы… поменьше рельсовых, — сквозь зубы процедил Алекс.

— Уклоняемся же, — утешила Наоми.

— Пока да, — ответил Алекс, и корабль задрожал от выстрела своей рельсовой.

Наоми вывела картинку чужой платформы, все еще слишком далекой для невооруженного глаза. Система «Роси» стабилизировала изображение, но даже так оно дергалось и дрожало. Наоми потянулась к экрану, усилием воли помогая снаряду. На такой дистанции преждевременный выстрел мог уйти мимо от легчайшей непредвиденной вибрации.

На секунду экран побелел: близкий разрыв вражеского снаряда сбил настройки датчиков. Когда изображение вернулось, она увидела, что платформа дрожит и смещается. Сложная конструкция как будто стягивалась в себя, сворачивалась вокруг раны. Дернулась вся целиком. Мерцание света прошло по ней от хребта к конечностям, а потом платформа начала разматываться. Как брошенный в воду туго свернутый клубок, она распускалась, расходилась. Резкие очертания смягчались и проваливались вовнутрь, распадаясь в пустоте над огромным лаконским океаном. Сверкнули, словно предсмертным нервным импульсом, яркие линии молний, а потом все погасло и развалилось. «Роси» трясся и дергался, а чужая конструкция умирала с тихим изяществом.

Во вздохе Алекса смешалось облегчение и благоговейный трепет. Наоми его понимала. Она пыталась установить связь с «Принцем», сообщить о попадании и узнать, как дела, но масса планеты блокировала луч, а подходящих трансляторов здесь не было. Дальше ей оставалось только верить.

Алекс отключил тягу. Они затормозились. Если ничего не менять, «Роси» начнет удаляться от планеты. Сейчас они находились на орбите. Невесомость вместо облегчения принесла с собой чувство опасности.

— Где следующая? — спросила Наоми.

— На подходе, — сказал Алекс. — Еще за линией горизонта. Увидим через восемь с половиной минут.

— Начнем–ка пока сшибать орудийные. Обеспечим себе маленькую передышку.

«Роси» опять взбрыкнул, и скороговорка ОТО слилась с низким, глубоким гулом стартующих торпед. Наоми заметила, что улыбается сквозь боль.

— Что это? — спросила она.

На поверхности планеты, почти в центре одного из ее материков, сквозь густую облачность что–то просвечивало. Городские огни. Столица. Лакония. А ровно на север от нее ярко вспыхивал поднимающийся сквозь атмосферу по идеальной прямой столб огня и дыма.

— Ха, — выдохнул Алекс. — Рельсовые на грунте.

— Мы этого ожидали?

— Никогда о них не слышал.

— Сильно затруднят посадку.

— Это да, — согласился Алекс и вытащил «Роси» с траектории огня. — Тут пожалеешь, что не назначили встречу подальше от самой охраняемой части планеты.

— Встречу назначали давно, — заметила Наоми. — С тех пор они, похоже, не сидели сложа руки.

Она сверилась с картой. Город сейчас находился почти под ними. Ближе к Джиму она не бывала много лет. Если «Принц» успел поразить цель, осталась всего одна. У Наоми на мониторе взорвалась одна из лаконских орудийных платформ — ее прикончили огонь рельсовой с «Королевы» и две уцелевшие торпеды с «Роси».

И так просто было бы приказать: «Падаем!» Провалиться в шершавый воздух Лаконии, подхватить своих и прикончить оставшуюся платформу на обратном пути.

Если бы она была уверена, что получится. Будь она убеждена, что выживет, рискнула бы всем, что уже достигнуто. Но об уверенности речи не шло.

— Держи как идем, Алекс, — сказала Наоми.

Внезапный звон удара встряхнул корабль и оглушил ее. Наоми ждала шипения уходящего воздуха, тишины вакуума — но не дождалась.

— Что это было? — крикнула она.

— Обломком попало, — объяснил Ян. — Имеем дыру в наружной обшивке.

— Следи за давлением. Если начнем протекать, скажи мне.

— Слушаюсь.

— Пускаю последнюю, — сказал Алекс.

— Быстродвижущиеся сзади. ОТО тридцать процентов.

Наоми вывела визуальное наблюдение. Они подошли уже так близко, что она видела через оптику изгиб Лаконии, молочную белизну верхних слоев атмосферы.

Поступил запрос на связь. «Принц ликов» появился из–за планеты и на прямой видимости протянул направленный луч. Наоми приняла.

— Порадуйте новостями, — попросила она.

— Клар и муэрте, — доложил «Принц». — Теперь ваша очередь, босс.

— Спасибо вам, — сказала Наоми. — Опять рельсовая с планеты.

— Что опять? — спросили с «Принца».

— С поверхности по нам стреляют, — объяснила Наоми. — Это ничего. Выполняйте план полета. Уходите отсюда. Сейчас же.

— Может, этвас можем сделать? — спросили с «Принца», но ответить она не успела, потому что Алекс сказал:

— Держу цель.

— Давай, — сказала Наоми.

«Росинант» снова дернулся. Снаряд рельсовой, проходя через очень разреженный воздух, все равно оставил слабо светящийся след. Наоми затаила дыхание. Едва снаряд коснулся далекой платформы, датчики сдохли. Она проверила статус корабля. Все датчики перешли на режим сохранения. Перегрузка.

— Что за… — начала она, когда корабль завопил. Наоми ухватилась за края бешено закрутившегося амортизатора. Они кувыркались. Ударная волна в почти отсутствующем газе турбопаузы оказалась достаточно мощной, чтобы отшвырнуть их, как подбитую ногой детскую игрушку. Свет мигнул, погас и включился снова. У корабля скрипели кости, рев маневровых заполнил уши — Алекс сражался за устойчивость. Датчики еще не перезагрузились, так что удар рельсовой с поверхности Наоми почуяла, а не увидела. Она ждала, что они проломят ей корабль. Продырявят реактор. Прикончат.

Когда к датчикам вернулось зрение, строительной платформы не было. На ее месте плясали протуберанцы перегретого воздуха — зеленые, золотые, красные.

— Полагаю, они в самом деле производили новую антиматерию, — сухо отметил Алекс. — По–моему, не лучшая мысль.

Наоми не ответила. На планете что–то происходило. Наземная оборона в том месте, откуда били рельсовые, раскалилась докрасна. И стрельба прекратилась. Наоми попыталась связать это с гибелью платформы, но кусочки не складывались. Случилось что–то другое.

Пришел запрос на связь. Опять «Принц ликов». Наоми приняла.

— Вы что–то сделали? Что вы сделали? — спросила она.

— Было еще полтрюма плазменных торпед, — ответили ей. — Куда их? Скинули на вашу базу рельсовых, кве? Расчистили вам дорогу. Вопрос, что сделали вы? Ядерным?

— Нет, мы так не мелочимся, — сказала Наоми. — Спасибо, «Принц». Мы в порядке. Теперь уходите.

— Уже ушли, — ответил корабль, и связь прервалась.

Наоми послала запрос на «Королеву». Та ответила без заминки.

— Все вражеские орудийные платформы в этом полушарии деактивированы, — доложил молодой человек. — Окно в полчаса, пока что–нибудь выплывет на эту сторону планеты.

— Уходите, — приказала Наоми. — У нас рандеву на поверхности.

В ответ молчали так долго, что Наоми решила, будто пропала связь.

— Мы — ваше сопровождение, «Росинант». Делайте, что надо, мы будем здесь. Не годны для атмо, а то бы пошли с вами.

— Запрещаю, «Королева», — сказала Наоми. — Разгоняйтесь к вратам. Это приказ.

Через секунду расцвел большой и яркий дюзовый выхлоп «Королевы», и в просторном небе над Лаконией остался только «Росинант». Наоми огляделась. В воздухе висел дым, но никакая тревога не сработала. Ее амортизатор вернул одно медицинское предупреждение к норме, зато два других показывали повышение кортизола и давления. Никто в нее не стрелял, странное дело.

— Алекс? — позвала она. — Мы готовы к спуску?

— Проверяю, — ответил он. — Тот обломок подкосил нам аэродинамику, но… я справлюсь. Трясти будет адски.

— Меня не запугаешь, — сказала Наоми. — Спускай. Постарайся скорей.

На Лаконии под ними царила ночь. Было красиво. Кроме слабой биолюминесценции там, где далекое море встречалось с берегом, все тонуло в темноте. Единственный свет задернуло облачностью. Примерно так должна была выглядеть Земля до изобретения электричества. До первых спутников, до первых орбитальных челноков. До Марса. До Цереры. До Пояса. Сердце галактической империи смотрелось глухой пустыней. На Обероне и Бара Гаоне городов было больше. Земля хранила больше истории. И в каждом мире жила мечта о том, чем он мог бы стать.

Мечты — хрупкие строения. Титан и керамика держатся дольше.

— Капитан?

Она оглянулась на Яна. Мальчик. Он, пожалуй, был старше, чем она ко времени гибели «Кентербери» и первой встречи с «Росинантом», и все–таки он еще мальчик.

— Келфи, — ответила она.

— Я хотел спросить, нельзя ли вернуть мне контроль над связью, — сказал он. — Я… это ведь моя обязанность. Если вам…

— Извини. — Наоми сдала ему управление. — Старая привычка. Это было невежливо.

— Просто хочу быть полезным, — осторожно улыбнулся он.

— Ну вот, — перебил их Алекс. — Ближе нам не подобраться. И дальше тянуть бесполезно.

— Спускайся, — сказала Наоми.

Маневровые, включившись, затормозили корабль, позволив ему падать. Алекс развернул их обратно к укрытому облаками городу, который вращение планеты уже унесло на сотни километров, опустил нос книзу и взялся за управление. Маневровые снова взревели.

Меньше чем через минуту «Росинант» вошел в атмосферу.

## Глава 48. Тереза

Тереза, горбясь, протискивалась сквозь холодную сырость сточного тоннеля. Подмерзшая вода и грязь пачкали ей туфли и штанины. Расчищая вход, она подморозила руки, и пальцы уже начинали болеть. Забытые перчатки представлялись всего лишь самой недавней из ужасных ошибок.

За спиной скулила Ондатра.

— Я тебе говорила: возвращайся, — сказала Тереза. Собака не слушала, только теснее жалась к ногам. А за Ондатрой тяжело ступал и хрипло дышал Джеймс Холден.

Жижа под ногами стала гуще и плотнее. Еще немного, и Тереза выбралась на лед.

— Почти пришли.

— Здесь?

— На той стороне тоннеля.

— Нас оттуда заберут?

— Нет, надо будет подняться в гору.

— В гору, — повторил Холден. — Хорошо. Ясно.

В темноте перед ней парил серый овал размером с подушку. Выход завалило, но это ее не остановило. Тереза утаптывала и приминала снег, продвигалась на шаг и повторяла все сначала. Где–то в здании государственного совета сработала тревога. Охрана узнала о ее бегстве. Тереза надеялась, что сражение их отвлечет и даст ей время.

— Ты вся вымокнешь, — сказал Холден.

— Мне нужно выйти.

После этого он молчал.

Она проломилась в мир. Ограда здания осталась позади, впереди тянулась дикая местность. Холден выбрался медленнее, Ондатра держалась рядом с ним. Деревья втянули листья, а на стволы миллионами гладких масок налип снег. Все преобразилось. То же — и не то. Терезу впервые укололо сомнение. Это были ее места. Она их знала, изучила все дороги. То есть раньше знала.

Она направилась по первой тропинке. С каждым выдохом изо рта валил густой белый пар, но движение помогало согреться. Она пожалела, что прекратились вспышки и гул боя — сполохи осветили бы дорогу. Тереза сказала себе, что, значит, спасательный корабль почти на месте. И надо спешить.

Тропа через лес казалась светлее неба над головой. Ондатра пыхтела, прокладывая себе путь рядом, а Холден двигался по притоптанной ими борозде. Снег все еще падал. Твердая крупка стучала по щекам и таяла на них слезинками.

В снегу попадались следы животных, кору одного спящего дерева кто–то ободрал длинными полосами — кормился. Тереза задумалась, делают ли так животные на других планетах или только здесь. На миг ей представились все последствия нынешних действий и чуть не сломали ее решимость, но Тереза отбросила эти мысли. Она не повернет назад. Даже если бы можно было.

Что–то шевельнулось за деревьями слева, напугав ее на мгновенье. Костяной олень прыгнул через тропу и скрылся, постукивая экзоскелетом — будто камушки скатились по склону. Пустяки.

Она выбрала поворот направо, и подъем стал круче. В темноте над ней нависала гора. Ненастоящая. Артефакт, древний настолько, что покрылся камнем. Или его так сразу сделали. В такой глубине истории, что камень порос лесом и времена года мелькали над ним как дни.

Тереза выломилась на прогалину — ожидалось, что здесь сядет эвакуационный корабль. Площадка была широкой и плоской, по одну сторону склон уходил к далекой вершине, а с другой открывался вид на здание государственного совета. Из–за снегопада тихо светящиеся окна казались дальше, чем на самом деле. Как будто она смотрела из сказочной страны. Зарево сражения погасло, рев стих, все выглядело мирным. Не было, но выглядело.

Холден тоже вышел на поляну. Он, чтобы согреться, втянул руки под рубашку, оставив болтаться пустые рукава. И сел прямо в снег.

— Вы в порядке?

— Не в форме, — объяснил он. — В другой раз буду больше тренироваться. Устрою в уголке камеры тренажер или еще что.

Она не раз говорила с ним и научилась различать, когда он шутит, не обозначая шутки голосом. Никто из ее знакомых так не делал, и Терезу это почему–то раздражало. Каждую реплику надо было разгадывать как головоломку: всерьез это сказано или нет. Многое в людях выводило ее из терпения. Пора привыкать.

— Здесь я с ним встретилась, — сказала она.

— С ним?

— С Тимоти, — пояснила она. — С Амосом.

— О… — Холден огляделся. Помолчал немного. — Красиво. То есть жутковато, но и красиво. Жаль, что я так мало видел Лаконию. Только сады.

— Я тоже, — сказала Тереза и взглянула в низкое серое небо. — Где же они?

Здесь, где деревья не укрывали от ветра и не приходилось больше трудиться, утаптывая снег, холод пронимал сильнее. Холден ушел в себя: обхватил руками бока, опустил голову на колени. Ондатра села с ним рядом, в больших карих глазах ее была тревога.

Тереза знала, что такое переохлаждение. Ей оно не грозило, но Холден старше и долго пробыл в тюрьме. Ослабел. Она подумала, не сесть ли и ей рядом с ним. Она знала, что потерявшиеся в глуши люди строили из снега укрытия, чтобы удержать тепло тел, но не умела их строить. А если корабль застанет Холдена уже мертвым, что они с ней сделают?..

С горы принесло порыв ледяного воздуха, закрутило свежий снег смерчиками. Тереза шагнула к Холдену. Может, лучше отвести его в пещеру Тимоти? Пока не придет корабль. Отвести туда, а самой вернуться, чтобы проводить спасителей к нему. Если будут спасители. Если получится.

Тело черной струйкой наполнял ужас. Должно получиться.

— Жаль, что ты так об этом узнала, — проговорил Холден.

Тереза смотрела на него. Она не помнила, бывает ли у замерзающих бред, но он, похоже, бредил.

— Что узнала?

— Про это дело с убийством тебя. Как я подталкивал Кортасара. Против тебя я ничего не имел.

Тереза смотрела на него. Жалкий, съежившийся в снегу мужчина. Она понимала, что должна бы сердиться. В последние дни она злилась все время и на всех подряд. Она попробовала вызвать в себе гнев, но он не пришел. Была только жалость.

Холден услышал в ее молчании то, чего там не было. И продолжал говорить:

— Я не хотел тебе зла. Я вбивал клин между твоим отцом и Кортасаром. И только. Ты была единственным средством. Каждый видел, как он тебя любит.

— Каждый?

Холден кивнул с трудом, словно уже заледенел.

— Я знал одну женщину. Очень давно. Она часто повторяла, что нельзя судить по тому, что люди говорят. Надо смотреть, что они делают.

— Она это говорила.

— Понимаю твою иронию. Но я видел и как она действует. Как заставляет людей себя любить. Как внушает им страх. Насчет второго я был не мастер, но первое мне неплохо давалось.

— Из–за нее?

— Отчасти. И я видел, как поступает с тобой твой отец. Как с тобой обращается. И воспользовался этим. Мне жаль.

— Да?

— Я не раскаиваюсь, — сказал он. — Просто жалею.

— Жалеете, но снова поступили бы так же?

— Я бы постарался поторопить события, а так — да. Жаль, что не нашлось лучшего хода.

Тереза снова подняла глаза к тучам. Кружились снежинки. Пальцы на руках и ногах жгло огнем. А корабля все не было.

— Это нормально, — сказала она. — Я знала, что вы враг. Вы и действовали как враг. Хуже, когда друзья.

— И то верно, — согласился Холден. И добавил: — Карт едет.

Она прислушалась и тоже заметила. Электрический визг карта охраны. Снег глушил звуки, значит, уже близко. Она огляделась в поисках места, чтобы спрятаться, пути для бегства, но снег все равно бы их выдал, а бежать Холден уже не мог.

— Спокойно, — сказала она. — Я ими займусь.

Но Холден уже поднялся на ноги, и Ондатра озабоченно уставилась на него. Ее взгляд говорил: «Может, лучше бы ты сел на место? Что–то ты плохо держишься на ногах». Холден почесал ее между ушами.

Теперь уже слышались и голоса. Она различила два. И, возможно, третий. На тропе, уводящей к зданию, заплясал свет. Фары машины, быстро несущейся сквозь снегопад. Голоса звали ее по имени. Карт выкатил на поляну и остановился. В нем сидели трое. Двое в униформе охраны, такой же, какую украл Холден. Третьим был полковник Илич.

Илич выскочил, нацелив на Холдена пистолет.

— Руки вверх! — выкрикнул он. — Быстро!

— Хорошо, — согласился Холден, просунул руки в рукава и поднял их. — Я без оружия.

— Тереза, в машину.

— Нет, сами вы в машину, — сказала Тереза. — Я никуда с вами не поеду.

Илич в изумлении развернулся к ней. Она видела, как он начинает понимать и недоумение плавно переходит в ярость.

— В машину, на хрен, — сказал Илич.

— А не то вы меня застрелите?

Охранники нервно переглянулись, а Илич направился к ней. Он держал Холдена под прицелом, но смотрел на Терезу.

— Нет, не застрелю. Но никогда в жизни не оставлю без охраны.

— Вы мной больше не командуете, — выкрикнула Тереза.

Илич рассмеялся.

— Как же не командую? Это буквально моя основная обязанность. Заботиться, чтобы девочка ела. Чтобы девочка высыпалась. Заботиться о ее образовании. О ее социализации. Я тебе — хренова мамаша, и я тебе говорю: сажай свою избалованную, эгоистичную, самовлюбленную задницу в чертов карт.

— Не буду. — Она скрестила руки на груди.

Илич как будто сдулся. На миг Терезе показалось, что она победила.

— Будешь, — сказал он, — или я убью твою собаку.

Он немного опустил пистолет. Всему миру как будто приглушили громкость. Звуки остались, но слышались словно издалека. Она ждала выстрела, не сомневаясь, что он прозвучит. Что она не сумеет ему помешать. «Не надо, я иду» рвалось из горла, но она застыла. Горло отказало, как и ноги. Илич мотнул головой — всего на сантиметр в одну, потом в другую сторону. Он взял на прицел Ондатру, но выстрел прогремел не из его пистолета.

Что–то происходило в карте. Тереза не сразу разобрала что. Ее мозг хотел увидеть схватившихся друг с другом охранников, только один из них опрокинулся через борт и упал в снег. А драка в машине продолжалась. Боковым зрением она увидела, как Холден заслонил Ондатру, так и не опустив рук, но Илич уже не смотрел на него.

— Капитан Эрдер. Что у вас? — гаркнул Илич, но никто ему не ответил.

Охранник в карте коротко вскрикнул. Что–то влажно щелкнуло, и крик оборвался. Все замерло в неподвижности. Илич сделал шаг к карту, и еще один.

Тимоти выкипел из теней за машиной, рванул по снегу. Глаза у него были черные, кожа серая. Илич выстрелил, и на голых ребрах Тимоти возникла черная клякса. Он обрушился на Илича, словно падал с высоты, и ноги опрокинутого в снег полковника взлетели кверху.

Слишком быстро все происходило. Тереза не поняла, взял он пистолет у охранника или у Илича. Только в руке Тимоти оружие выглядело маленьким. Ондатра радостно залаяла, разметая хвостом снег.

Холден медленно опустил руки.

— Амос.

Тимоти — Амос — встал с Илича, на секунду замер, потом сказал:

— Привет, кэп. Дерьмово выглядишь.

У его ног задыхался Илич — удар Тимоти вышиб из него дух.

— Ты и сам когда–то смотрелся симпатичнее.

— Ну, сам знаешь, как оно бывает.

Амос обратил на Терезу темные глаза и кивнул на свистящего горлом Илича в снегу:

— Привет, Кроха. Этот парень тебе друг?

Тереза хотела ответить — да, потом — нет, а потом поняла, о чем он спрашивает.

— Нет, — сказала она. — Он не на моей стороне.

— Хорошо.

Амос выстрелил дважды. Вспышка была ярче всего на свете.

— Как ты нас нашел? — спросил, пошатнувшись, Холден.

— Этот засранец, — показал Амос. — Я его выслеживал каждый раз, как он покидал территорию. Рассчитывал рано или поздно подстрелить. Вы удачно его отвлекли.

— Обязательно было убивать? — спросил Холден.

— Просто сравнял счет. Ты точно в порядке, кэп? Видок у тебя тот еще.

В мозгу Терезы теснились вопросы: где ты жил, как справлялся без своих вещей, тяжело ли был ранен, почему не умер… — но с языка слетел только один:

— Тебе не холодно?

Амос взглянул на нее, обдумал вопрос.

Снежинки садились ему на голую грудь и таяли на ней. Дыра, простреленная в ребрах, не кровоточила. Подумав немного, он пожал плечами:

— Жить можно.

Больше Тереза ничего не успела сказать: мощный низкий рев раздался сверху. Первой ей пришла мысль о лавине. Представилось, как ее и остальных смоет несущимися со склона тоннами снега. А потом она увидела свет в небе.

Амос взял ее за локоть, прокричал в ухо:

— Надо отойти за деревья!

Она позволила себя увести. Холден с Ондатрой не отставали, а с неба валился огромный корабль. Выхлоп его маневровых мгновенно растопил снег на поляне и откатил карт охраны. Тереза забилась в гущу спящих деревьев и зажимала уши ладонями, пока рев не прекратился и Амос не постучал ее по плечу.

Это был фрегат быстрой атаки. Ужасно старый марсианский корабль. На боках заплаты из разных материалов. Вокруг него поднимался пар, щелкали и потрескивали остывающие пластины из металла и карбосиликатного кружева. Тереза пошла к нему с трепетом, с восторгом, с чувством победы. Она справилась.

Открылся люк, и человек, одетый ни по какой форме, выглянул в темноту, туман и снегопад.

— Кто тут? — окликнул мужской голос.

— Алекс? — заорал Холден.

Голос почти обыденно ответил:

— Ну, срань господня…

Опустился шаткий металлический трап. Холден поднялся первым — сперва его качало, но с каждой ступенькой походка становилась уверенней. Ондатра беспокойно заметалась перед лесенкой.

— Не знаю, — сказала ей Тереза. — Я потому и говорила тебе остаться дома.

— Поднимайся, — распорядился Амос. — Эту я возьму.

Тереза ухватилась за блестящий металл и полезла к протянувшимся навстречу рукам незнакомцев. А за ней поднимался Амос — без рук, потому что руки были заняты собакой. Черная рана на груди ему, как видно, не мешала. Ожидавший их мужчина засмеялся при виде Ондатры, и собака, неуверенно поначалу, вильнула хвостом.

Стенка со шкафчиками, похоже, лежала на боку. Холден обнимался с лысым темнокожим человеком, они ухмылялись друг другу. Тимоти — нет, Амос — втянул трап, и дверь шлюза закрылась.

Она репетировала этот момент. «Я Тереза Дуарте, и в обмен на пленного я прошу вывезти меня с Лаконии». Теперь, когда он настал, все и так было ясно.

— Поднимайтесь на летную палубу, — сказал темнокожий мужчина, которого Холден называл Алексом. — Нам надо отсюда сваливать, но с вас, сукины дети, я теперь глаз не спущу.

Тереза, не зная, что еще делать, пошла за ними. Амос держался рядом и в лежащем на боку лифте, и на летной палубе. Красивая старая женщина с седыми кудрявыми волосами, падающими на глаза, ждала их. Увидев Холдена, она протяжно, прерывисто вздохнула. Пленник взял ее за руку.

— Так, — сказал Алекс. — Всем пристегнуться. Валим с этого грязного шарика.

Тереза, неожиданно для себя, присоединилась к общему ликующему воплю. Амос, взяв ее за плечо, провел к очень древнему на вид, совершенно не впечатляющему амортизатору.

— Тебе надо в нем закрепиться, Кроха. Я надумал, что делать с ней. — Он ткнул в Ондатру толстым большим пальцем. — Так что ты побудь здесь с Наоми и капитаном.

— Наоми… — повторила Тереза. — Это Наоми Нагата?

— А это — «Росинант», — подтвердил Амос. — Остальных я не знаю, но, так или иначе, мы дома.

И он ушел, уводя Ондатру в брюхо корабля и оставив Терезу таращиться на монитор. Все было странно, как во сне, но и буднично, как будто идешь по не слишком знакомому коридору. Она здесь. Она улетает.

Корабль вздрогнул, зашипел и стал подниматься.

— Хочешь, запущу главный? — спросил Алекс сквозь шум маневровых двигателей. — Одно слово, и я превращу этот дворец в шлак.

— Не надо, — отказался Холден. — Пусть живут. У нас там еще есть друзья. Элви, например.

— О… Не забрать ли и ее?

— Нет, — сказал Холден. — Она нужна там.

«Росинант» поднимался, втискивая Терезу спиной в прохладный голубой гель. Корабль на взлете дрожал и гудел, а потом они забрались достаточно высоко, и раздался новый, более низкий гул, и они рванули вверх. В темный космос. Оставив все позади. Тереза закрыла глаза, попыталась разобраться в своих чувствах. Если она что–то и чувствовала, то, пожалуй, все сразу.

Дом и все, что она знала, уходило назад, и если она в чем и была уверена, так только в том, что никогда не захочет вернуться. Принцесса послала все к черту и сбежала из сказочной страны.

Резкий сигнал тревоги заставил ее встрепенуться, и в тот же миг выругался пилот — Алекс. Тереза взглянула на него и увидела пепельно–бледное лицо.

— Алекс? — спросила женщина.

— Мы под прицелом, — сказал Алекс. — Не успели. Это «Вихрь».

## Глава 49. Наоми

Устройство «Росинанта» заставляло его садиться на брюхо, поэтому Холден ступал по стене летной палубы. Он исхудал. Не просто исхудал — выглядел как после многих месяцев болезни. Глубже стали морщины у губ, а в улыбке было меньше обычной для него спокойной радости и больше — удивления, что случилось что–то хорошее. Он выглядел человеком с побитой душой — но и только. Не сломленным. Сломленным он не выглядел.

Он встретил ее взгляд, и в груди у нее отпустило что-то такое, о чем она даже не знала, что оно может отпустить. Она длинно, прерывисто вздохнула. Джим взял ее за руку. Она думала, что этого уже не будет, но вот он здесь и снова касается ее.

— Привет, — сказал он так тихо, что слышала только она.

— Привет, — ответила она.

Со стоявшим за его плечом Амосом что–то было не так. Кожа серая, а глаза сплошь черные. Она видела на Палладе ребят, которые добивались такого эффекта с помощью краски и татуировки склеры, но Амос не походил на рискованного модника.

Он держал на руках большую черную собаку с седой и очень озадаченной мордой. Девочка рядом показалась ей знакомой, но откуда — Наоми не вспомнила. Для рассказов еще будет время.

Алекс с ухмылкой влез в свой амортизатор.

— Так, всем пристегнуться. Валим с этого грязного шарика.

Команда ответила ликующим воплем: все были не то чтобы пьяны от успеха, но все же под хмельком. А может, только она. Холден забрался в свободный амортизатор, держась поближе к девочке. Прикрывая ее.

Корабль медленно перевернулся в нормальное, вертикальное положение.

— Хочешь, запущу главный? — спросил Алекс. — Одно слово, и я превращу этот дворец в шлак.

Холден опередил ее с ответом.

— Не надо. Пусть живут. У нас там еще есть друзья. Элви, например.

— О… Не забрать ли и ее?

Холден покачал головой, хотя Алекс его не видел.

— Нет, она нужна там.

Он не провел на корабле и пятнадцати минут, а уже отвечал как капитан.

Если бы она ему на это указала, ужаснулся бы и принялся извиняться, и, пожалуй, в другом месте она ожидала бы извинений. Что ни говори, она была главой подполья, инженером всей компании и сотен других операций. Радость, что он снова здесь, что она, Алекс, корабль возвращаются к прежней жизни, была невыразимо большей. Наоми словно проснулась от долгого кошмара и обнаружила, что все это только сон.

Наверное, за всю ее долгую жизнь не случалось минуты прекраснее.

Такое не бывает надолго.

Она ощущала, как Алекс ведет корабль сквозь лаконскую атмосферу, скользит над землей, поднимаясь на высоту, где дюзовый выброс не будет уже никому опасен. Когда включился главный, они рванулись вверх, сквозь последние слои атмосферы в свет лаконского солнца. Пока Алекс вводил курс к вратам, Наоми искала на тактической схеме свой флот. Все шли под тяжелым ускорением. Держась на пределе человеческой выносливости, они уменьшали вероятность попасть под удар лаконских кораблей. А вражеские корабли…

Она ввела накладку с истребителями и кораблем класса «Магнетар». Так бывает, когда опустишь глаза и обнаружишь у себя на руке многоножку. Тревога прорезала общее веселье как скальпелем.

— Алекс?

— Мы под прицелом. Не успели. Это «Вихрь».

Наоми выложила данные наблюдения поверх тактической схемы. «Магнетар» без увеличения был еще почти невидим. Бледное пятнышко темноты посреди неподвижной звезды своего дюзового выброса. Но уже небольшое увеличение показывало его очертания — такие же жутковато органические, как у «Бури». Похоже на позвонок невообразимо огромного животного. Корабль, поставивший на колени два флота. Одинокому фрегату с растраченными почти подчистую боеприпасами надеяться было не на что. Вся ее радость рассыпалась золой. Наоми задумалась, позволит ли Дуарте им с Джимом видеться в тюрьме. И будет ли им предложено сдаться. Бой с планетарной обороной потребовал четырех кораблей и стоил одного из них. Или, как станет ясно в ближайшие минуты, двух.

Одно хорошо — «Вихрь» останется последним из «Магнетаров». Она разбила строительные платформы, так что все было не зря. Пусть она погибнет в бою — пусть даже все они погибнут, — Бобби это одобрит. Бывают жертвы, которые того стоят.

— «Вихрь» запрашивает связь по направленному лучу, — доложил Ян. Голос у него чуть подрагивал.

— Примем, — отозвалась Наоми, и Ян взглянул на нее.

В его глазах читалось сомнение. Он не знал, готова она сдаться или поведет их на смерть. Она и сама точно не знала.

— Отвечаем, Келфи. Сколько ни тяни, легче не станет.

Он вывел входящее сообщение на все дисплеи, хотя управление досталось только Наоми. Она не поняла, надеется Ян надавить на нее, позволив всей команде следить за переговорами, или напорол по нервозности. Это ничего не меняло.

На экране появилась женщина: молодая, темнокожая, с прямыми, коротко остриженными волосами. На ней был голубой лаконский мундир и адмиральские знаки различия — в марсианской традиции. Ярость в ее глазах сулила Наоми очень немного надежды.

— Я — адмирал Сандрин Гуярат, командующий лаконским кораблем «Голос вихря». У вас тридцать секунд, чтобы сбросить реактор, деактивировать орудийные системы и открыть люки для абордажной команды. Малейшее отклонение от перечисленного приведет к уничтожению вашего корабля.

Тридцать секунд. Наоми с вызовом вздернула подбородок. Если ее захватят, рано или поздно узнают все, что знает она. Сеть, контакты десятков систем. Долгосрочные планы и стратегии. Все, что она успела выстроить, работая на Сабу и после, заняв его место. Она стала идеальным источником информации для врага. Полный людьми корабль затаил дыхание, ожидая ее решения: сдать всех или всех погубить. Ее придавило как сотней g и в то же время выбросило в невесомость.

Голос, ответивший адмиралу, принадлежал не ей. Этого голоса Наоми не знала.

— Нет, адмирал Гуярат. Никакого уничтожения. Вы немедленно даете отбой.

Глаза адмирала на ее экране гневно распахнулись, но было в них и смятение. Наоми выгнула шею, чтобы взглянуть на заговорившую девочку. Та, сидя в амортизаторе, жестом попросила передать ей управление связью. Наоми после мгновенного колебания послушалась. Когда «Роси» переслал изображение лица девочки, лаконка побледнела.

— Вы меня знаете, адмирал?

— Я не… верховный консул…

— Да, я дочь и наследница верховного консула, — произнесла девочка. — Вы поняли. Хорошо. Я на «Росинанте» по поручению отца. Ваши угрозы смехотворны, а ваша обязанность — немедленно вернуться к порученной вам обороне родной планеты.

Девочке наверняка не было и шестнадцати, но в голосе ее звучала непринужденная надменность. Наоми, обернувшись к Джиму, выговорила одними губами:

— Правда?

Он по–астерски пожал не плечами — одной ладонью.

— Мисс, — заговорила адмирал, бессознательно кланяясь. — Вы… меня не предупреждали… это вне всякого регламента, мисс. Боюсь, я не могу никуда пропустить этот корабль.

Девочка театрально закатила глаза.

— А протокол существует? Протокол безопасности?

— Простите?

— Если я в беде, меня удерживают против воли. Угрожают. Что бы там ни было. Существует ли условная фраза? Какой–нибудь знак, который я могу вставить в разговор незаметно для похитителей?

— Я… это…

— Отвечайте, да или нет, адмирал. Это несложно.

Этак «Вихрь» всадит в них атомный заряд, только бы избавиться от девчонки.

— Существует, мисс, — признала адмирал Гуярат.

— А я подала такой знак?

— Нет.

— Значит, примите как факт, что я не под давлением. Что между верховным консулом и лидерами подполья что–то происходит — что–то, доверенное мне и неизвестное вам. Учитывая это… Возвращайтесь. На. Свой. Пост.

Женщина на экране расправила плечи.

— У меня приказ адмирала Трехо…

— Стоп, — перебила девочка. — Как его фамилия?

— Чья?

— Адмирала Антона Трехо. Как его фамилия?

— Трехо?

— Да, — кивнула девочка и подалась к камере, заполнив своим лицом весь экран. И заговорила тихо, с раскаленной докрасна яростью: — Моя — Дуарте.

— Простите, мисс, — сказала адмирал. — Я не могу отпустить ваш корабль.

— Да? — процедила девочка. — Тогда стреляйте на хрен.

Она оборвала связь и обернулась к опешившему Алексу.

— Можно двигаться. Она перепугана насмерть.

— Приготовиться к перегрузке, — объявил Алекс по общему каналу, и девочка, коротко кивнув, снова откинулась в амортизаторе.

— Джим? — позвала Наоми.

— Знаю, — ответил тот. — Действительно, странный выдался день.

* * *

— Мы думали, ты погиб, — сказала Наоми, входя в лифт.

Амос моргнул своими пугающе черными глазами и пожал плечами.

— Ага, понятное дело, босс. Что тут скажешь? Извини.

Восемь часов под ускорением вывели их из пределов досягаемости «Вихря». Через пятнадцать она почти почувствовала себя в безопасности. Не совсем в безопасной безопасности, но хватило, чтобы она решилась выйти из рубки и начать разбираться во всем, что произошло, выслушивать рассказы о возвращении Джима и Амоса. И о том, как сюда замешалась Тереза Дуарте.

И еще — рассказать им о своем долгом одиноком странствии. О потерях. Когда они собрались вчетвером, Алекс попросил провести церемонию. Как будто мироздание предоставило им шанс, и он боялся, что шанс ускользнет, если им не воспользоваться. И они с Амосом вместе направлялись к шлюзу, как будто вернулось прошлое. Только вернулось совсем другим.

Амос странно переменился. Кожа у него стала одновременно бледнее и темнее, как если бы на черное положили тонкий слой белой краски. В глазах была темнота, и двигался он непривычно. Но так много времени прошло, что возможность думать о нем без горя и тревоги делала эти перемены всего лишь любопытными. Намного лучше, чем то, что Наоми носила в себе с тех пор, как его потеряла.

— Я бы вышел на связь раньше, но… ну, не готов был. Пришлось потерпеть.

— Что случилось?

Он пожал плечами.

— То да се… Но приятно вернуться.

Лифт остановился, она вышла. Амос отстал всего на шаг.

— Ты другой.

— Угу, — дружелюбно улыбнулся он. Так по–амосовски это было сказано. Так знакомо.

— Бомба не сработала? — спросила она.

— Да нет, с бомбой порядок.

— Тогда почему ты не выполнил задание? Я не виню, но… О чем ты там думал?

Амос помолчал, будто прислушиваясь к чему–то неслышному для нее.

— Познакомился с девчонкой, — сказал Амос. — Показалось вроде как гадко ее убивать. Я подумал, может, мы не правы.

Он опять пожал плечами.

Наоми обернулась и обняла его. Как будто стальной стержень обнимала.

— Хорошо, что вернулся.

Алекс с Холденом ждали у внутренней двери шлюза. Алекс переоделся в мундир флота Марсианской Республики Конгресса. Джим был в парадной белой рубашке. Он вымыл и зачесал назад волосы. Смотрел серьезно и строго.

Гроб в шлюзе был всего лишь скорлупкой, просто мешком для трупов с укрепленными кое–как бортиками. И был он пустым.

— Мы всегда так делали, — сказал Алекс, когда все собрались. — Когда кого–то потеряли и не смогли вернуть тело. Все равно прощались.

Он уперся взглядом в палубу. Джим поступил так же. Амос принял суровый вид, как всегда в такие минуты. Наоми захлестнуло сложное чувство. Печаль и радость, облегчение и пустота потери, которую ничем не заполнишь.

Алекс откашлялся и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Бобби Драпер была мне лучшим другом. Десантницей до мозга костей. На этом держалось все, что она делала. Она была отважной и благородной, сильной. Она стала чертовски хорошим капитаном. Я помню, как Фред Джонсон когда–то проталкивал ее в послы, и она стала таким послом, как считала нужным, а не разыгрывала политика. Она всегда была такой. Бралась за невозможное и исполняла.

Он глубоко вздохнул, открыл рот, словно хотел еще что–то сказать, закрыл и мотнул головой. Джим уже тоже плакал. И она тоже. Новые черные глаза Амоса задвигались, словно он прочел что–то в воздухе, и он вздернул подбородок.

— Она была та еще стерва, — сказал он, помолчал и удовлетворенно кивнул.

— Ее будет не хватать, — добавила Наоми. — Отныне и навсегда.

Они постояли молча, а потом Джим выступил вперед и запустил механизм наружной двери. Когда она открылась, маленький химический двигатель гроба выбросил его за борт. И гроб скрылся. Джим закрыл люк, развернулся и шагнул в корабль, обняв за плечи ее и Алекса. Почти тотчас же ее плечи обхватила и тяжелая лапа Амоса. Все четверо обнялись среди гула и рокота «Росинанта». И стояли так долго.

* * *

Маленький флот сопровождения был ближе к вратам и прошел их, когда «Роси» оставалось еще больше половины пути. Алекс гнал немилосердно, рассчитывая на пополнение реакторной массы в дружественной системе Госснера. Если они чуть чаще делали перерывы на отдых и разгонялись чуть мягче, чем при рывке в систему, то только ради экономии массы и потому, что «Вихрь» с истребителями держались у Лаконии, сбивая торпеды и запущенные по длинным дугам камни, брошенные в планету людьми Наоми. На третий день гонки к вратам кто–то отрастивший себе яйца решился отдать приказ, и «Вихрь» швырнул в уходящий «Роси» полдюжины торпед. ОТО сняли их все, а новых не последовало.

Под ускорением у Наоми находилось время рассчитать безопасный график перехода и связаться по лучу с другими кораблями. От начала до конца кампании они потеряли тридцать два корабля и почти две сотни жизней. Они вернули Джима и Амоса, захватили Терезу Дуарте и уничтожили производство, обеспечивавшее Лаконии ее мощный флот. «Вихрь» оставался тяжелой машиной убийства и при желании мог взять под контроль любую систему. Но он был один. Чтобы атаковать какие–либо врата, ему пришлось бы оставить без защиты Лаконию. Он был к ней привязан.

«Предштормовой», достигнув врат, перед переходом послал Наоми официальное приветствие. Джиллиан Хьюстон уводила корабль обратно к станции Драпер и ожидала новых распоряжений. Странная мысль. Наоми истратила на выигранную битву столько умственной энергии и сосредоточенности, что почти забыла о предстоящем. Освобождение от Лаконии не означало — не могло означать — возвращения под фактическую власть Союза перевозчиков. Прежде всего, не стало станции Медина, и никто не собирался устраивать в пространстве колец новой постоянной базы. К тому же Лакония заменила прежние механизмы торговли и управления своими.

Однако варианты оставались. Пространство колец больше не будет бутылочным горлышком, как прежде, но можно устроить в нем сеть дешевых, легко заменяемых релейных станций, предупреждающих о входящем и исходящем потоках. Корабли, по крайней мере, будут знать, какой у них шанс попасть в летучие голландцы при переходе. Мало кто сунется в кольцо, зная, что может и не выйти по ту сторону. Дайте людям достаточно информации, и они сами примут решение. Впрочем, это была проблема на потом. Пока что Наоми следила за дюзовыми огнями кораблей, вырвавшихся из лаконской системы во врата, и думала про себя: спасен, спасен, спасен.

В паузах между жестким ускорением команда праздновала и, как ни прискорбно, ссорилась. В напряженные дни перед атакой Ян Келфи с другим молодым парнем — механиком Сафаном Корком — оказались в одной постели, а теперь, выжив, делили романтическую территорию. Наоми старалась в это не лезть, но однажды видела, как Джим сидит в опустевшем торпедном отсеке с плачущим Яном. Она решила, что так и надо.

До кольца–врат оставалось триста тысяч километров, и дальше предстояло одно торможение, чтобы после перехода успеть сманеврировать, а не врезаться по инерции в шар чужаков. Лаконские силы их не преследовали. И даже не посылали больше дальнобойных торпед.

Тереза Дуарте оказалась зверем редкой породы. Наоми попробовала наладить с ней отношения, но всего один раз. Алекс дал передышку, вел их на мягкой четверти g, и Наоми решила пообедать. Она все еще удивлялась, видя набитый людьми камбуз. В ее представлении на «Роси» всегда летали шестеро.

Тереза сидела одна, прислонившись спиной к стене, держала в одной руке миску лапши, а в другой — палочки. Она гладко зачесала и заплела волосы, отчего лицо казалось жестче обычного. Никто к ней не подсаживался. Никто с ней не заговаривал. Может быть, потому что не знали о чем.

Наоми взяла себе миску белой дробленки и села напротив. Тереза подняла глаза, и в них мелькнул гнев, но девочка сдержала себя.

— Можно? — спросила Наоми.

— Это ваш корабль. Садитесь, где хотите.

— Немножко странно оказаться в таком месте, да?

Тереза кивнула. Наоми жевала дробленку и гадала: неужели они так и просидят молча? Тереза покачала головой.

— Здесь всюду люди. И некуда деться. Дома я могла побыть одна. Здесь никто не бывает один.

— Есть такое, — согласилась Наоми, вспоминая грузовой контейнер. — Но обычно здесь не так много народу. Мы немножко переполнены.

— У вас команда двадцать два человека.

— Мы чаще обходились шестью. Или четырьмя.

— Мне здесь не нравится, — сообщила Тереза, вставая. — Когда мы уйдем, я постараюсь найти другое место.

Она ушла, ничего больше не сказав. И не отправив пустую миску в утилизатор, так что Наоми, доев, прибрала за обеими, а потом прошла по коридору в свою каюту.

В их каюту.

Джим лежал в койке. Под мышками тренировочного костюма темнели пятна пота и на спине тоже. Взглянув на нее, он помотал головой.

— Никогда, никогда больше не позволю себе потерять форму, — сказал он. — Просто несчастье.

— Наладится, — утешила она и прилегла рядом с ним. Койка подстроилась под дополнительный вес. Каждый раз при виде Джима Наоми чувствовала, что не верит до конца. Не позволяет себе поверить, что он и правда вернулся, на случай, если все это сон или обман чувств. Вдруг мироздание отнимет его снова. Это проходило, но она сомневалась, что когда–нибудь пройдет до конца.

— Видела в камбузе твою подружку, — сказала она. — По–моему, ей трудно приспособиться.

— Ну, она была единственной дочерью галактического бога–императора, а теперь ест овсянку на фрегате–перестарке. Непростой переход.

— Что будем с ней делать, когда выйдем на заправочную станцию? Ты же понимаешь, что такую важную особу нельзя просто отпустить?

— Не знаю, как нам ее удержать. Разве что уговорим себя запереть ее в тюрьму. Но есть и другие варианты.

— Разве?

— Далеко не все марсиане когда–то ушли с Дуарте. Среди них найдутся ее дальние родственники. Если повезет, найдутся юристы и терапевты. Или… не знаю. Владельцы реабилитационных центров.

— А если не найдутся?

— Если нет, что–нибудь придумаем. Все со всеми в родстве, если порыться достаточно глубоко. Будем перебирать предков, пока не найдем родственника.

— Ты говоришь как Авасарала.

— Я много о ней думал. Вроде как поселил ее маленькую копию у себя в голове. У тебя не бывало такого чувства?

— Знакомо, — признала Наоми. И добавила: — Терезе нужно не просто место посадки и какая–никакая родня. Ей нужна любовь.

— Любовь у нее была. Отец ее любил. Действительно любил. Чего ей не хватало, так это чувства пропорции.

— А потом ты притащил ее сюда.

— Она сама притащилась, — возразил он. — Как и все мы. И каждый раз, когда такое происходит, для всех и каждого это заноза в заднице. Перерасти свою семью — нелегкое дело при самых благоприятных обстоятельствах. А у нее не самые.

Наоми уютно устроилась у него на плече. Он был весь потный, но ей это не мешало. Она погладила кончиком пальца его лоб, провела по щеке. Он повернул голову, толкнулся лбом, как напрашивающийся на ласку кот.

— Ты думаешь, она справится? — спросила Наоми.

— Понятия не имею. Или справится, или нет. От нее зависит. Хотя я почти уверен, что она в любом случае останется самой собой. Для нее это победа. Мы поможем, если сумеем. И если она нам позволит.

Прозвучало предупреждение. Пять минут до прохождения кольца. Джим вздохнул, встал и принялся переодеваться в чистое.

— А ты? — спросила Наоми.

— Что — я?

— Ты справишься?

Джим улыбнулся, и в глазах его было совсем немного усталости. И чуть–чуть печали.

— Я вел долгую, страшную, гнусную игру и выиграл. А выиграв, я добрался домой. Я просыпаюсь утром рядом с тобой. Чего уж лучше?

## Глава 50. Элви

Предрассветные часы после побега Терезы Элви провела за новостями. Едва прекратились боевые действия и еще до того, как рассортировали раненых и погибших, начали оформляться сюжеты. Разница между государственными каналами и докладами службы безопасности, которые Элви просмотрела потом, была такой, словно речь шла о двух разных сражениях. Силы террористов-сепаратистов, чье бегство проследили до врат, были отброшены превосходящими силами лаконского флота. Или враг достиг всех намеченных целей и отступил согласно своему плану. Орудийные платформы на орбите и рельсовые наземного базирования успешно защитили Лаконию от самоубийственной, отчаянной атаки врага. Или основная идея, что платформы и рельсовые должны обеспечить поддержку флоту обороны, оказалась забыта в горячке боя. И потери врага, хоть и наличествовали, не были катастрофическими. Враг бежал, а угрозу Лаконии достаточно только протереть тряпкой. Или «Вихрь» на обозримое будущее оказался прикованным к планете, а горстка истребителей охотилась за шальными торпедами и сброшенными на планету камнями, способными причинить тяжелый ущерб в случае попадания.

Самая потрясающая ложь — перед которой бледнело все прочее — гласила, что строительные платформы были сняты до атаки и перебазированы в новый, хранившийся в секрете район, где их введут в строй в безопасности. Прочие рассказы о сражении можно было считать предвзятым прочтением реального текста, а вот строительных платформ больше не существовало. И под правительственными сообщениями об их спасении не крылось ничего реального. Прежние лаконские верфи представляли собой груды металлолома, разбросанные по орбите планеты, и никакая конница и рать не сумели бы их собрать.

А еще кое о чем в новостях попросту не упоминали: в том числе о мгновенной атаке фрегата, приземлившегося на расстоянии плевка от здания государственного совета. И о побеге к врагу дочери верховного консула — пожалуй, самом замечательном в истории случае подросткового бунта. И о том, что сбежал пленник, содержавшийся в здании.

Как минимум один этот пленник.

— Майор? — позвал ее юноша. — Адмирал Трехо готов вас принять.

Вестибюль был просторный, с колоннами песочного цвета, с креслами и диванчиками, рассчитанными на сотню человек. Элви находилась здесь одна.

— Доктор, — сказала Элви.

Он недоуменно переспросил:

— Простите?

— Я предпочитаю называться доктором. Майор — это почетное звание. А докторскую степень я заработала.

— Да. Доктор Окойе. Конечно. Адмирал…

— Готов меня принять, — договорила она, вставая и оправляя китель. — Ведите.

Встреча состоялась не в обычном помещении. Здесь не было кабинетных столов, объемных дисплеев и толпы людей, склоняющихся перед властью, добиваясь места в ней. Только она и Трехо, в приватной столовой. Он ел простой завтрак: кофе, фрукты и пирожное в сахарной глазури. Такой же приготовили для нее. Окно — почти во всю стену — выходило на укрытую снегом территорию дворца и землю за ограждением — до горизонта. Мысль о потрясшей все это битве здесь казалась несколько непристойной. И то, что они встретились не в надежном подземном убежище, тоже выглядело ложью.

— Адмирал, — поздоровалась Элви, садясь за стол.

Молодой человек тут же скрылся. Трехо сам налил себе кофе.

— Мы нашли Илича, — сказал он вместо приветствия. — Вернее, его тело. Он и двое из охраны убиты сепаратистами.

Элви ожидала от себя каких–то чувств по этому поводу. Знакомый, профессионально внимательный к ней сотрудник погиб. Она его никогда больше не увидит. Она не впервые теряла коллег. Когда никто еще не называл ее майором, а она училась в Верхнем университете, трое с ее факультета умерли в течение одного семестра. Она лишилась почти всех сотрудников на «Соколе», и та потеря ее оглушила. А эта нет. На месте положенных потрясения и грусти была океанской глубины отчужденность. Элви даже не взялась бы сказать, к какому имени она относится. Дуарте. Трехо. Холден. Ко всем вместе.

— Плохо, — произнесла она, решив, что надо же что–то сказать.

— Он был предан империи, — ответил Трехо. — При всех его недостатках он был предан.

На это она не нашла, что сказать, поэтому ничего и не сказала.

— Наше положение снова переменилось. — Трехо прервался, чтобы подуть на свой кофе. Адмирал выглядел не просто измученным. Он выглядел на десять лет старше, чем когда вернулся на планету, а уже тогда все было непоправимо поломано. Еще несколько таких лет, и Трехо станет старейшим из живущих, независимо от возраста. Ей вспомнился миф о человеке, пожелавшем вечной жизни, но забывшем попросить к ней молодости. Он все дряхлел и усыхал, пока не превратился в цикаду. Она задумалась, вспомнит ли Фаиз, о ком эта история.

Элви сообразила, что Трехо ожидает ответа. Она не знала, каких слов он ждет, и не хотела знать.

— Вы здоровы, майор?

— Доктор, — поправила она. — Думаю, вам лучше называть меня доктором. И я здорова. На меня в последнее время многое навалилось. Вы, конечно, понимаете.

— Понимаю. Конечно, понимаю, — сказал он. — Строительные платформы. Их называли «лунами из палочек». Именно они привлекли внимание верховного консула к Лаконии. Вы не знали? Он разглядел их на первой волне сканов после открытия врат. На одной было недостроенное судно — что–то похожее на судно.

— Я об этом слышала, — согласилась Элви. Кофе был хорош. Пирожное, на ее вкус, слишком приторное.

— Они стали фундаментом власти Лаконии.

«Господи боже, — подумалось Элви, — когда это Трехо успел стать лицемером?» Или она просто слишком раздражительна?

— Они выиграли у нас очко, — продолжал он. — Признаю. Разыграли грязный трюк, и мы на него попались. Это не повторится. Я надеюсь, вы отложите другие темы, которыми занимаетесь. На время. Знаю, что вы хотите сказать: «Опять первоочередное задание?»

— Да, с этого я бы начала, — согласилась Элви.

— Утрата платформ — это утрата самых мощных из созданных человечеством кораблей. И утрата производства антиматерии. И регенераторов. Без них наша власть не выходит за пределы этой системы. А для войны — с террористами или с тем, что кроется за кольцами врат, — нам нужна сила.

— Итак, то, во что превратился верховный консул, — на полку, — подытожила она. — Попытки разобраться в природе врага и его атак на целые системы — на полку. Тайну бессмертия — на полку.

— Я слышу досаду в вашем голосе и разделяю ее, — сказал Трехо, — но факт остается…

— Нет, я не против. Но создание нового оружия — не первый приоритет, — перебила она. Достала наладонник, вывела свои заметки и передала ему. — Вот. Это для меня главное.

Трехо взглянул на экран так, словно она всучила ему необыкновенно мерзкое насекомое.

— Система Адро?

— Большой зеленый алмаз, видимо, содержащий записи всей цивилизации протомолекулы. Ее возвышения и падения. Я бы могла, вероятно, добиться лучших результатов, если бы «Сокол» отремонтировали и снабдили специально подобранной под этот проект командой. Несколько имен я уже прикинула. Я перешлю их вам.

— Доктор Окойе…

— Я понимаю, что не в состоянии вас ни к чему принудить. Но я вполне уверена, что все, с чем нам приходится иметь дело, взаимосвязано и что это, — она указала на схему гигантского алмаза, — больше всего похоже на Розеттский камень. Так что на него я и нацелю все усилия. Для меня как для профессионала он значит больше, чем устройство взрывов или поиски источника вечной молодости.

Трехо отложил ручной терминал. Его кофе выплеснулся через край чашки, испачкав белую скатерть.

— Идет война…

— Ну, это вам тоже придется исправить.

— Простите?

— Вам нужно прекратить войну. Прислать подполью корзинку с фруктами или еще как. Начать мирные переговоры. Не знаю. Лишь бы сработало. Я это уже говорила, и не шутя. Если хотите мира, проигрывайте красиво. У нас проблемы посерьезнее.

Она доела пирожное и запила его остатками кофе. Горькое после сладкого показалось еще вкуснее. Трехо сидел с каменным лицом. Элви встала.

— Делайте, что нужно, — сказала она. — Я соберусь на работу, а потом буду в университетских лабораториях. Если решите бросить меня в тюрьму за нарушение субординации или как там у вас, военных, говорят, найдете меня там. Если захотите исправить дело, дайте знать, когда будет готов «Сокол», и я сообщу вам все, что выясню.

Он не ответил. Она отрывисто кивнула и вышла. Надеялась, что ей полегчает, и действительно полегчало. Но совсем чуть–чуть.

Большое небо Лаконии расчистилось. Снежные тучи уплыли, воздух был ярким и хрустким, с легчайшим намеком на мятный запах свежей лаконской земли. Стайка — или рой — летела высоко в небе, исчезая на фоне солнца и снова проявляясь за ним на пути к югу. Какие–то организмы следовали температурной кривой, или градиенту питания, или еще какому–то инопланетному стимулу, неизвестному ей. Никому не известному. Пока еще.

Когда–нибудь они узнают. Если она сумеет все наладить.

Когда она вернулась в комнату, Фаиз сидел на краю их кровати в мягкой полотняной пижаме, полученной от щедрот Лаконской империи. И массировал себе новую ногу, как велел врач. Он поднял обеспокоенный взгляд на Элви. Фаиз тоже не спал с прошлой ночи. Они тогда вернулись к себе усталыми, и замерзшими, и пораженными новым открытием. Она была пешкой в игре Холдена. И Холден вывел ее на край доски и сделал ферзем.

— Ну, как Трехо? — язвительно осведомился Фаиз, добавив с надеждой: — Приговорил нас к изгнанию?

— Увы, нет, — ответила Элви. — Может, попозже.

— Все равно можно сбежать.

Он лишь наполовину шутил. Элви представила, как это могло бы быть. Вернуть «Сокол». Или другой корабль. Выбраться бы с Лаконии, а потом куда угодно. У Трехо не хватит сил на погоню. Сейчас — не хватит. Можно будет вернуться в Сол, или в Бара Гаон, или в какую–нибудь новую развивающуюся колонию. Оставить все это дерьмо за спиной.

Только вот что–то извне вынюхивает их разумы. И сражаться с ним лучше всего отсюда. Тюрьма для нее — не Лакония. И тюремщик — не Трехо. Их лишила выбора тайна, которую так необходимо разгадать, и то, что Элви подходит для этого лучше всех.

Она тихо поцеловала мужа в губы. А когда отстранилась, в его глазах уже не было улыбки. Они так долго оставались вместе. Видели друг друга такими разными. Элви чувствовала, что снова меняется. Что наступает новая пора жизни. Значит, побоку все объяснения, будто она здесь только из страха перед властями. Власть рухнула. Она здесь потому, что так решила.

— Прости, — сказала она. — Знаю, ты надеялся деликатно уйти в отставку и получить где–нибудь землицы на нас двоих.

— Да хоть на одного, — сказал он. — Я не жадный.

— Этого не будет. Прости.

Фаиз вздохнул, поджал под себя ноги.

— Нет — значит, нет. Ты–то у меня остаешься?

— Всегда.

— И хватит с меня, — сказал он и похлопал по матрасу рядом с собой.

— Мне надо идти.

— Нет ли здесь противоречия?

— После работы я вернусь.

— Это ты сейчас так говоришь, но я же тебя знаю. Ты найдешь что–то интересное и застрянешь там до полуночи, а пока доберешься домой, снова пора будет уходить.

— Наверное, ты прав.

— Вот почему ты всем нужна, — вздохнул Фаиз. — И мне нужна. Когда вернешься, я буду здесь.

— Спасибо, — сказала она.

— А жаль, что нельзя нам с тобой сбежать.

— Может, в следующей жизни.

* * *

Вселенная всегда оказывается удивительнее, чем вы думали. И не важно, насколько свободна ваша фантазия, как цинично, восторженно или открыто воображение, какой вы методичный или шальной исследователь. Вселенная все равно найдет, чем удивить. Ни одна мечта, ни одна фантазия, самая чудесная и невероятная, не дотягивает до правды.

Элви родилась в системе с одной звездой и горсткой планет. Экзобиологию она изучала, когда эта наука была еще чисто теоретической. Свежеиспеченным доктором она мечтала только о том, как бы получить место в марсианской лаборатории и — вершина безрассудных надежд — может быть, найти доказательство независимого развития жизни на Марсе. Более потрясающего и важного открытия она вообразить не могла. Она вошла бы в историю науки как женщина, обнаружившая жизнь вне Земли.

Оглядываясь назад, она видела эту мечту неправдоподобно мелкой.

В лаборатории она долго беседовала с доктором Очидой. Ей требовались отчеты по всем темам: в какой стадии работа, куда ведут проекты, его мнение по плану экспериментов. Она не требовала этого даже после смерти Кортасара. Не держалась как начальница. А теперь стала, и Очида не возражал. Значит, она, как видно, начальницей и была.

Так или иначе, он ответил на все вопросы, а Трехо никого не прислал, чтобы уволочь ее в тюрьму. Итак, ей фактически подчинялось самое передовое в истории человечества научное учреждение. А если десятилетия академической науки и вбили ей что–то в голову, так это что власть означает политику.

— Надо будет кое–что переменить, — сказала она. — Мы закрываем боксы.

Очида так и замер. С тем же успехом она могла сообщить, что научные сотрудники отныне должны ходить на руках, да и то он меньше бы изумился.

— Но протомолекула… образцы…

— Нам хватит, — сказала она. — После гибели строительных платформ больше нам не понадобится.

— Но… заключенные. Что с ними делать?

— Мы не палачи, — ответила Элви. — И не надо было ими становиться. Когда придет охрана, скажите, что мы больше никого не принимаем. Если Трехо решит поставить их к стенке и расстрелять, я не в силах ему помешать. Но могу заявить, что мы этого не поддерживаем. И не будем впредь основывать на этом свои исследования. Отныне и впредь — информированное согласие или работа с дрожжами.

— Это… это будет…

— Скорость — не единственная мера прогресса, доктор, — сказала Элви. По его глазам видно было, что он не понимает. — Просто сделайте, как я говорю. Хорошо?

— Да, доктор Окойе. Как считаете нужным.

Он удалился, едва ли не с поклонами.

«Мир всегда удивительнее, чем вы думаете». Элви прошла в свою личную лабораторию. Так много дел, так много разных путей можно выбрать. Она могла сохранить состояние Дуарте в тайне или организовать собственную научную группу из лучших умов Лаконии. Все равно заговор Трехо свелся к ним двоим плюс Келли. А после побега Терезы с Джеймсом, черт его побери, Холденом считать это государственной тайной было как-то смешно.

Стул, став ее собственностью, показался удобнее, чем раньше. Она понимала, что стул не изменился, зато изменилась она. Она вывела накопившиеся сообщения, просмотрела их. Последнее было с верфи, предоставляло ей постоянный допуск к сведениям по состоянию «Сокола». Элви приняла это как оливковую ветвь от Трехо.

Пробегая список, она понемногу успокаивалась. Сосредотачивалась. Сложный и темный мир политики и интриг отступал, его место занимала инопланетная биология. Элви словно возвращалась домой. Фаиз был прав. Стоит забыться, и она просидит здесь до утра. Но чем бы ни заниматься, какой бы путь ни выбирать, первый шаг ясен. Он был необходим, даже если неразумен.

Черноглазые дети следили, как она идет к клетке. Кара встала ей навстречу, как делала часто. Когда Элви отперла замок и отодвинула дверь клетки, Кара уставилась на нее в недоумении. Младший брат встал с ней рядом, сунул ей в ладонь свою ручонку. Элви отступила назад и кивнула им. Впервые за десятилетия двое детей свободно вышли из клетки. Грудка Ксана вздымалась от избытка чувств. На сероватую щеку Кары выкатилась слеза.

— Правда? — прошептала Кара. — Мы правда свободны?

— Мне нужно кое в чем разобраться, — сказала Элви, и ее голос тоже дрогнул. — Я наделась, что вы не откажетесь мне помочь.

## Эпилог. Холден

Холден, пристегнутый к автодоку, лежал с закрытыми глазами. Корабль находился в свободном полете — сберегал остатки реакторной массы. Холден не возражал. Невесомость на уровне желудка напоминала, что он уже не на Лаконии. И тем была хороша.

Машина тикала и гудела с потаенной укоризной, словно намекая, что следовало бы больше упражняться и снизить потребление соли. Сквозь гул доносились голоса. Они теперь звучали постоянно. После стольких лет с минимальной командой полный комплект походил на вечеринку, когда соберется слишком много народу и уходить никто не думает.

Игла вонзилась в левую руку, и автодок закудахтал про себя, накачивая оригинальный коктейль из онкоцидов, сосудистых и стабилизаторов давления. И, наверное, что–нибудь от психических расстройств. Видит бог, до них было недалеко. От прохладной жидкости по губам пробежали мурашки, а на языке появился вкус, который мозг интерпретировал как арахисовый. После инъекции игла вышла из кожи, а штанга подала к лицу Холдена крошечное сканирующее устройство. На экране появилось изображение черепа и губ, свежий прирост обозначился зеленым.

— Все детали на месте? — спросила от дверей Наоми.

— Большей частью, — подтвердил Холден, вынудив сканер укоризненно пискнуть. Джим полежал неподвижно, пока устройство не закончило свое дело. Когда штанга отодвинулась, заговорил: — Зубки режутся, в моем–то возрасте — это просто неприлично.

— Ну, тебе же выбили зубы.

Наоми говорила сдержанно, но он слышал в ее интонациях желание убивать. Он свел все к шутке, но она–то понимала. Все время, пока жил под властью Лаконии, он смотрел на вещи легко. Создал для себя правила, не позволявшие бессилию перейти в отчаяние. Он планировал, интриговал и ждал случая. Теперь все позади, и все запертые под спудом чувства готовы были выбраться на волю.

— У моего отца была поговорка для путешествий, — сказал Холден, дожидаясь, пока автодок закончит процедуры.

— У которого?

— У папы Цезаря. Он говаривал, что, если уходишь слишком далеко и слишком быстро, душа не враз тебя догонит.

Наоми нахмурилась.

— По–моему, таким образом религиозные фанатики доказывали, что у астеров нет души.

— Может, и так, — сказал Холден. — Отец Цезарь имел в виду перелеты в другой часовой пояс. А я подразумевал просто… перемены. Понимаешь?

Он мало говорил о дне его ареста. И только с Наоми. Его арестовали на станции Медина, задержали для допроса. Он не знал, проживет остаток жизни в тюрьме или будет убит в поучение остальным. А губернатор Син отправил его на Лаконию для допроса относительно создавших кольца чужаков и других чужаков, которые убили первых. И поначалу, а потом снова и снова, Холдену казалось, что все это не на самом деле. А если и на самом, то происходит не с ним. Он стал кем–то другим. Плен немножко свел его с ума, и он до сих пор был не в себе. Не совсем. Но с каждым днем, когда просыпался на «Роси» рядом с Наоми, он чувствовал себя немножко ближе к здравому рассудку. Душа становилась чуть ближе — в широком фигуральном смысле.

Наоми толкнулась, подплыла к нему и остановилась с бессознательной грацией рожденных в невесомости. Она взяла его за руку. Она теперь часто так делала. И ему нравилось. Особенно когда просыпался среди ночи, еще не понимая со сна, где он, и пугался, что охрана снова явится его избивать. Голос тоже успокаивал, но рука в руке действовала быстрее.

— Через сорок минут начинаем торможение, — сказала она.

— Резкое?

— Алекс обещал около трех четвертей g. Переживем. Но я решила тебя все–таки предупредить.

— Мы не окажемся на много часов загнаны в одну койку.

— Да, не в этот раз, — согласилась она. Он не знал, от души она болтает о сексе или просто таким способом дает понять, что он дома. В любом случае, это утешало.

— Только между нами, — сказал он. — Я рад буду, когда снова останемся только мы. Эти — славный народ, но не семья, понимаешь?

— Понимаю, — ответила она. — Может быть… может быть, придется все–таки подумать, не нанять ли кого–нибудь. Раз Клариссы и Бобби нет.

— Да, — протянул он. — Подумаем.

Он хотел сказать: «Но не сейчас. Когда я смогу». Она его услышала.

— Я собираюсь проверить подачу охладителя, — сообщила она. — Эти ребята все росли на кораблях поновее. К нашему тепловому режиму непривычны.

— Хорошо, — согласился Холден. — А я закончу здесь и приду на летную палубу.

— Хорошо, — кивнула Наоми и толкнулась обратно. Она смотрела только на него и даже не оглянулась на дверь, чтобы попасть в проем.

Когда она скрылась, автодок звякнул, разрешая отстегнуться. Холден двигался неторопливо — не потому, что был ранен, а потому, что ему нравился процесс освобождения. Когда он добрался до экрана, отчет уже висел там. В общем и целом все было в порядке. Холден вернулся к отчету на момент своего возвращения на «Роси» и убедился, что все тенденции идут как надо. Об этом говорили ясные светящиеся линии. Душа возвращалась на место.

Приятно было бы снова стать собой. Наоми влипла в позицию главного планировщика дел подполья, когда оно превращалось в то, во что превращалось. Но она очень ясно дала понять, что одного рейса в роли капитана военного корабля ей хватит на всю жизнь. Капитанское место на «Роси» принадлежало ему. Хотя, поскольку Наоми номинально считалась адмиралом флота сопротивления, его капитанство было скорее почетным званием. И все равно оно накладывало ответственность. Если не сразу, так в скором времени.

Помедлив, он вывел данные по Амосу. Отчет был пуст. Холден поразмыслил. Не хотелось ему заводить этот разговор, но придется. Если быть капитаном, так надо быть капитаном.

Он задержался на камбузе, взял себе грушу кофе и отпечатал длинный кусок чего–то, поименованного системой грибным беконом. У стола плавали трое новых членов экипажа, и он ощущал их взгляды, как бывало раньше в барах или в коридорах станций. «Это и есть Джеймс Холден?» Тогда он умел не замечать такого. Теперь их внимание давило, как тепловые лучи. Он сделал вид, что ничего не понял, и направился в мастерские.

Ондатра плавала посреди помещения в сложно устроенном памперсе с дыркой для хвоста. При виде Холдена она завиляла хвостом, тут же закрутившись вокруг центра масс, распределенного между легким подвижным хвостом и более крупным и в целом неподвижным телом. Холден бросил ей в пасть кусочек бекона с палец величиной — она поймала.

— Научилась, — похвалил он шумно жующую собаку.

В мастерской все было в точности как всегда. Запах качественной смазки и неостывших принтеров для механики и знакомая надпись на том же месте. «Он заботится о тебе. Позаботься о нем».

Из глубины доносился лязг, раздались два резких звонких удара, за ними ворчание. Кто–то протискивался между механизмами.

— Привет, кэп, — сказал тот, кто был раньше Амосом, вытягивая себя из щели. В одной руке он держал гаечный ключ, в другой воздушный фильтр. Кожа так и осталась болезненно серой, от этого казалось, что он мерзнет. Будто только что тонул.

— Все в порядке? — Холден с натужной веселостью кивнул на собаку.

— Пока. Оказывается, многие ломали голову, как устроить собаку на корабле. Я просто воспользовался готовыми решениями. — Оставив инструменты в воздухе, он почесал псину за ухом, придерживая другой рукой за челюсть, чтобы не уплыла.

— На вид сложно, — заметил Холден.

— И не всегда прилично. Я собираю Кроху в дорогу. То, что ей пригодится, куда бы ни направилась. Труднее всего с фильтрами. Оказывается, с этих собак лезет уйма шерсти. Если сразу не отловить, забивает стандартную вентиляцию.

Холден придержался за скобу. Ондатра хотела подбежать к нему, но ей не от чего было оттолкнуться.

— Не слышал, какие планы у Терезы? — спросил Холден, оттягивая разговор, ради которого пришел.

Механик взял фильтр и принялся водить по краю большим пальцем, проверяя на ощупь. Из–за сплошь черных глаз трудно было понять, куда он смотрит.

— Не-а. Последний раз я видел, как она с Алексом и кем-то из новых ребяток болтала про какой–то марсианский сериал. Вроде бы она им увлекалась — и Кит тоже его смотрел в ее возрасте. По–моему, Крохе нравится находить с людьми что–то общее, пусть хотя бы знакомые фильмы.

— Я только что из медотсека, — сказал Холден. — Заметил, что ты в нем не бываешь.

— Ну да. Автодок теперь не знает, что обо мне и думать.

— Да, — сказал Холден. — Насчет этого…

Он помялся. Не знал, как спросить, осталось ли то, что было сейчас перед ним, Амосом.

— Что тебя гложет?

— Ты еще Амос?

— Угу.

— Нет, я про то, что Амос… погиб. Его убили. А потом те ремонтные дроны взяли тело и… мне нужно знать, настоящий ли ты Амос. Амос, которого я знал.

— Конечно. Кто же еще?

Холден кивнул, скорее самому себе. Ондатра скулила и силилась подплыть к нему, болтая ногами в воздухе. Он притянул собаку к себе, пристроил на колено и стал гладить по спине.

— Для меня это важно.

— Похоже, тебе трудно принять ответ «да», кэп. Я на это вот как смотрю. Да, со мной случилось какое–то удивительное дерьмо. Я знаю кое–что, чего прежде не знал.

— Например? — спросил Холден, но Амос отмахнулся.

— Штука в том, что ты тоже прошел сквозь удивительное дерьмо. И переменился. И узнал такое, чего не знал прежде. Наоми и Алекс? Та же история. Черт, от Крохи, с какой я познакомился, мало что осталось. Такова жизнь. — Амос пожал плечами. — Вот псина, наверное, мало меняется, только морда седеет.

Ондатра махала хвостом.

— Если для тебя это философский вопрос, тогда ладно, — сказал Амос. — Но если ты меня спрашиваешь, я ли это? Я.

Холден кивнул.

— Вот и хорошо. Я должен был спросить.

— Ничего, — сказал Амос.

Холден напоследок еще почесал Ондатру. Взлетело облачко шерсти, шерстинки сплелись в сложную сетку и поплыли к воздуховоду.

— Вижу, что ты имел в виду. Алекс через тридцать пять или тридцать минут начинает торможение.

— К тому времени все закреплю, — обещал Амос.

Холден потянулся к двери. Он уже выходил, когда его остановил голос Амоса:

— Только еще одно.

Холден задержался за дверную раму. На него смотрели жутко черные глаза.

— Конечно.

— Те твари, которых разозлил Дуарте. Которые слопали Медину.

— Я понял, о ком ты, — сказал Холден.

— Среди прочего, что я теперь знаю: они собираются всех убить.

Минуту длилось молчание.

— Угу, — сказал Холден. — Это я тоже знаю.

## Благодарности

Любая книга создается не в одиночку, а эта за последние годы втянула во все реинкарнации «Пространства» множество людей. Этой книги не было бы без упорной и преданной работы Дэнни и Хезер Берроу, Бредли Энглерта, Тома Холмана, Энн Кларк, Эллен Райт, Алекса Ленчицки и всей блестящей команды «Орбит». Особая благодарность Керри Воган за услуги бета–ридинга, шайке Сейк–Ривер: Тому, Сэйк–Майку, Не–Сэйк–Майку, Джимми, Портеру, Скотту, Раде, Марку, Дэну, Джо и Эрику Слейну, которые не позволяли мячу остановиться.

Группа поддержки «Пространства» теперь включает в себя и сотрудников «Олкон Энтертейнмент», и съемочную группу «Экспансии». Особая наша благодарность Алексу Кабрера–Аргону, Глентону Ричардсу и Джиллиан Дэймвуд.

Мы обязаны поблагодарить и Джеффа Безоса с его командой на «Амазоне» за поддержку проекта во всех его формах.

И, как всегда, ничего этого не было бы без поддержки и общества Джейн, Кэт и Скарлет.

# Примечания

1

Путешественники (эст.).

2

Отправляйся с богом (астерский диалект).

3

Другое название — «зона жизни». Так называют области, где условия на планетах теоретически пригодны для существования жизни земного типа.