Ингро Талис не любил выражение «вычистить сеть». Оно звучало решительно, хорошо смотрелось в докладах и почти всегда означало, что кто-то заранее согласился считать людей мусором, а закон — метлой.

На столе перед ним лежали сорок три папки, выстроившись в три высокие башни. Не одинаковые по толщине и содержанию: в одной помещалось несколько копий архивных требований и показания двух свидетелей, в другой едва сходились кожаные завязки, а третья оставалась почти пустой, если не считать имени на обложке и короткой служебной справки. Все эти люди так или иначе соприкоснулись с Орденом Песочных часов. Одни знали, кому помогают. Другие видели лишь уважаемых учёных, старые рукописи, просьбы коллег и деньги исследовательских фондов. Третьи что-то подозревали, но предпочитали не задавать вопросов, поскольку лишний вопрос мог помешать карьере, премии или поездке за границу.

Королевская безопасность уже могла взять их всех. Приказ короля, решение Особого совета, материалы из Корвена и показания арестованных давали достаточно оснований, чтобы провести одну большую ночную операцию и к утру чиновники Министерства эфиристики исчезли бы из кабинетов, преподаватели из академий, архивисты — из хранилищ, а несколько жрецов и частных исследователей обнаружили бы у своих дверей людей в серых плащах. Государство получило бы тишину, газеты — слухи, Орден — десятки новых мучеников и прекрасный повод убеждать остальных, что Шардальская корона боится науки и убивает её.

Талис перечитал первую страницу сводной записки и отодвинул её.

— Нет, — сказал он.

Полковник Марсанского городского Сыска Лунгар, сидевший напротив, не переспросил. За годы знакомства с Талисом он понял, что начальник королевской безопасности иногда отвечает на вопрос, ещё никем не произнесённый вслух. Рядом с ним в кресле у окна устроился коронный прокурор Хальден Мор, сухой седой человек с лицом хорошего переплётчика, привыкшего разбирать старые книги по листу и не доверять красивой обложке. Третье кресло занимала судья Особого присутствия Королевского суда Эрвина Дорн. Она медленно сняла тонкие длинные перчатки в тон к синим туфлям, и в полтона к светло-синему платью, сложила их на коленях и ждала объяснения без малейшего желания помогать Талису формулировать собственную мысль.

— Всех одним приказом брать не будем, — продолжил Ингро. — По каждому делу нужен отдельный суд. Где есть риск бегства, уничтожения бумаг или связи с внешними участниками, будем просить временное задержание. Остальным вручайте повестки и ограничения на выезд. Никаких исчезновений, служебных подвалов и разговоров о том, что государственная необходимость выше процедуры.

Лунгар провёл пальцем по краю папки.

— Они фактически работали на иностранную организацию.

— Да, некоторые работали. А кто-то просто помогал коллегам. Некоторые оказались глупы, тщеславны или жадны и я не хочу, чтобы эти различия устанавливал офицер у дверей спальни.

Прокурор Мор поднял глаза.

— Для тех, кто сознательно передавал закрытые сведения, состава достаточно. Содействие иностранной организации, нарушение режима архивного хранения материалов особого допуска, злоупотребление служебным положением. По нескольким лицам можно ставить вопрос о государственной измене.

— Ставьте, если докажете умысел, — ответил Талис. — Только не подменяйте умысел должностью. Человек мог быть начальником отдела и всё равно не понимать всей картины. И мог сидеть на низкой должности, зато прекрасно знать, куда уходят бумаги.

Судья Дорн взяла верхнюю папку. На обложке значилось имя помощника хранителя Центрального архива эфирных исследований.

— А чего именно вы хотите от суда? Ваша служба обычно приносит обвинение, а не направление государственной политики.

— Я хочу, чтобы суд сделал свою работу. Взвесил каждого и назначил то наказание, которого он заслуживает. Но по людям, не участвовавшим в похищении, убийствах, опытах над живыми и восстановлению запретных технологий, прокуратура может просить отсрочку исполнения.

Лунгар чуть подался вперёд.

— Реальный приговор, оставленный над человеком?

— Именно. Орден держал многих на страхе разоблачения. Чиновнику говорили, что его переписка сама по себе погубит карьеру, архивисту напоминали о вынесенной копии, преподавателю — о деньгах, полученных мимо налоговой. После открытого суда этот повод исчезнет. Государство уже знает всё, вина установлена, наказание назначено. Если человек возвращается к прежним связям, отсрочка прекращается и он отправляется отбывать срок. Если живёт спокойно, работает там, где не может снова навредить, и сообщает о попытках контакта, тюрьма остаётся только в решении суда.

Эрвина Дорн посмотрела на него поверх папки.

— Вы предлагаете суду превратить приговор в поводок?

— Нет. Поводок держат тайно, и хозяин может дёрнуть его по желанию. Здесь условия будут известны обвиняемому, защите, прокуратуре и суду. Никаких дополнительных требований от моей службы. Ни вербовки, ни поручений, ни обязательства доносить на соседей. Только запрет на деятельность, за которую он уже осуждён, и обязанность сообщить, если прежние соучастники снова выйдут на связь.

— А если ваша служба всё-таки захочет воспользоваться таким человеком?

— Тогда придёт к нему с предложением, которое он вправе отклонить. Отказ не повлияет на отсрочку.

Судья ещё несколько секунд изучала его лицо, словно проверяла готовность придерживаться этих слов тогда, когда удобство потребует обратного.

— Я внесу это в порядок исполнения отдельным пунктом. Любые контакты безопасности с осуждённым фиксируются через судебного надзорного чиновника. Если ваши люди начнут намекать, что свобода зависит от услуг, отсрочка останется, а офицер получит дело о давлении на участника процесса.

Лунгар поморщился, но Талис кивнул.

— Именно так.

Прокурор раскрыл свою тетрадь.

— По срокам мы не успеем провести сорок три полноценных процесса быстро. Даже если заседать ежедневно.

— Сорок три процесса и не нужны. В девяти папках нет преступления, там служебная небрежность и нарушение внутреннего порядка. Передадим их ведомственным комиссиям. По семи пока недостаточно доказательств. Людей опросят как свидетелей, установят наблюдение и оставят на местах, если министерство не найдёт других причин для увольнения. Остаётся двадцать семь.

— Двадцать восемь, — поправил Лунгар. — Ночью привезли материалы по Лейрану Тоссу из Академии прикладной эфиристики.

Талис протянул руку. Полковник передал ему тонкую папку с ещё влажной регистрационной печатью.

— Что там?

— Передал через иностранного лектора копию расчётов аварийного сброса накопителей. Утверждает, что считал их открытой частью своей статьи. На копии нет грифа, зато исходный текст лежал в закрытом приложении к отчёту о военных установках.

— Он мог не знать?

— Да запросто. Его заведующий кафедрой подтверждает, что приложение несколько лет хранили вместе с обычными материалами, а потом засекретили по новым правилам. Тосс делал выписки ещё до пересмотра допуска.

Ингро положил папку к тем семи, где доказательств не хватало.

— Тогда сначала выясните, кто допустил смешанное хранение. Если это обычный бардак, не надо превращать его в заговор ради красивой цифры в отчёте.

Прокурор Мор сухо усмехнулся.

— С таким подходом отчёт действительно выйдет некрасивым.

— Зато следующий начальник безопасности не сможет использовать его как учебник по устройству внесудебной расправы.

Совещание продолжалось почти два часа. Они разбирали папки по одной, и к концу на столе образовались отдельные стопки, хотя Талис дважды заставлял Лунгара перекладывать дело из более тяжёлой категории в лёгкую, а одно, наоборот, вернул прокурору с пометкой о подготовке обвинения в измене. Там чиновник министерства не только открывал доступ к архиву, но и получал указания из-за границы, передавал сведения о служебных проверках и предупредил Орден о первых действиях безопасности. Его помощь позволила уничтожить часть документов и вывезти двух специалистов. Такой человек уже не мог прикрываться научным интересом.

К полудню согласовали порядок. Суд выделял Особое присутствие из трёх судей и две коллегии для менее сложных дел. Прокуратура готовила обвинения, Сыск отвечал за доказательства и сохранность изъятых материалов, безопасность передавала всё, что получила из Корвена и иностранных источников. Защитников назначали по обычным правилам, а тем, кто мог оплатить адвоката, не препятствовали пригласить своего. Заседания закрывали лишь в части документов, содержащих военные тайны и сведения о Машине призыва. Приговоры, состав обвинения и основания для отсрочки подлежали публикации.

Когда Мор и судья Дорн ушли, Лунгар задержался у двери.

— Ингро, вы действительно хотите отпустить большую часть после суда?

— Я хочу, чтобы они перестали работать против Шардала, и продолжили работать на него.

— Тюрьма решает эту задачу надёжнее.

— На несколько лет. Потом оттуда выйдут люди, потерявшие работу, семьи и остатки уважения к государству. Орден даст им деньги, объяснит, что корона наказала их за стремление к знаниям, и получит готовых агентов. А человек с приговором, нормальным жильём и должностью, пусть уже без допуска, десять раз подумает, прежде чем снова открыть чужое письмо.

— Вы рассчитываете на благоразумие?

— Я рассчитываю на страх, привычку к обычной жизни и понимание последствий. Благоразумие среди чиновников встречается реже, но исключать его тоже не стоит.

Лунгар усмехнулся.

— А общество не решит, что власть проявила слабость?

— Общество сначала прочитает, кто именно и за что осуждён. Потом увидит, что организаторы получили настоящие сроки, а архивист, вынесший две копии по просьбе старого преподавателя, не отправился на каторгу рядом с убийцей. Если кому-то нужна одинаковая виселица для всех, пусть сначала объяснит суду, зачем вообще Шардалу закон.

В тот же день начались вручения повесток и задержания. Талис запретил проводить их ночью, кроме трёх случаев, где существовала реальная опасность бегства. В Академию эфиристики судебные приставы пришли после окончания утренних занятий, чтобы не устраивать представление перед студентами. В Министерстве людей вызывали к начальнику управления, знакомили с постановлением и давали время передать дела заместителю. Двух архивистов нашли дома; один спокойно подписал бумагу, второй заперся в кладовой и попытался сжечь письма в тазу для белья, чем за десять минут превратил дело о незаконной передаче копий в дело об уничтожении доказательств.

Газеты всё равно узнали. К вечеру появились первые заголовки о разгроме магического заговора, тайной охоте на учёных и сорока арестованных жрецах, хотя жрецов пока вообще не трогали, а арестованных насчитывалось семеро. Канцелярия короля выпустила короткое сообщение: Королевский Сыск ведёт расследование по фактам незаконного доступа к закрытым материалам, все действия проводятся на основании судебных решений, обвиняемым обеспечено право на защиту. Для газет этого оказалось мало, но государство не обязано было кормить их каждое утро новой порцией подробностей.

Первое заседание Особого присутствия назначили через девять дней.

Большой зал уголовного отделения Королевского суда не годился для сохранения тайны. Высокие окна выходили на площадь, у входа всегда толпились родственники, адвокатские помощники, газетчики и люди, приходившие послушать чужую беду ради собственного развлечения. Закрыть его целиком означало подарить слухам лишнюю пищу, поэтому Эрвина Дорн распорядилась оставить публике задние ряды, а секретные материалы рассматривать в малом зале после общего заседания.

Первым перед судом предстал помощник хранителя Центрального архива эфирных исследований Дагер Элвин. Ему исполнилось пятьдесят два года и двадцать семь из них он провёл среди каталогов, описей и ящиков, куда люди складывали знания, опасные, бесполезные или просто забытые. В Орден он не вступал, знака песочных часов не носил и на собраниях не присутствовал. За четыре года Элвин передал профессору Ларсу Вейну восемнадцать копий архивных документов, включая три закрытых приложения к отчётам по ранним опытам контроля эфирных межмировых потоков.

Дагер вошёл в зал рядом с адвокатом и остановился у отведённого места. Высокий, сутулый, с аккуратно подстриженной седой бородой, он выглядел скорее уставшим, чем испуганным. В первом ряду сидела жена, державшая на коленях сложенный платок. Рядом с ней устроился молодой мужчина, видимо сын, и всё время смотрел на Талиса с такой ненавистью, словно начальник безопасности лично придумал архивные правила, Орден и человеческую склонность делать глупости из уважения к известным людям.

Прокурор Мор изложил обвинение спокойно, без попытки превратить архивиста в разрушителя государства. Элвин имел доступ к закрытому фонду, выносил копии мимо регистрационного журнала и передавал их профессору Вейну. За каждую подборку получал небольшое вознаграждение, оформленное как плата за частные консультации. Общая сумма не делала его богатым, но примерно равнялась двухлетнему жалованью.

Адвокат не спорил с фактами.

— Мой подзащитный признаёт передачу документов. Однако профессор Вейн имел высший академический допуск и долгие годы работал с теми же материалами. Господин Элвин считал, что помогает законному исследованию, а обход журнала объяснял желанием профессора не привлекать внимания к незавершённой статье. Да, он нарушил порядок. Да, принял деньги. Но связи с иностранной организацией не осознавал.

Эрвина Дорн обратилась к обвиняемому:

— Господин Элвин, профессор просил скрыть выдачу?

— Он говорил, что официальная заявка вызовет лишние споры в академическом совете. Там много старых противников, ваша честь.

— Вас это не насторожило?

— Насторожило. Но у профессора Вейна всегда имелись противники. Он человек резкий, многих унижал на заседаниях и потом удивлялся, почему ему мешают.

— Значит, вы понимали, что действуете в обход установленного порядка. Почему не отказались?

Элвин посмотрел на жену, потом опустил глаза.

— Сначала из уважения. Я учился по его книгам. Он помнил моё имя, спрашивал мнение о каталогах, однажды добился лечения для моей дочери, когда ведомственная касса отказала. Потом появились деньги. Мы как раз выплачивали долг за дом, сын собирался жениться. Я говорил себе, что документы всё равно попадали к человеку с допуском.

Прокурор поднялся.

— На третьем году среди запросов появился протокол испытания удерживающего поля. Вы знали, что профессор Вейн никогда не участвовал в той программе и не имел допуска к медицинским приложениям?

— Знал.

— И всё равно сделали и передали копию.

— Он сказал, что приложение ошибочно внесли в медицинский раздел, а ему нужна только таблица нагрузок.

— В заявке, найденной при обыске, профессор отдельно просит страницы с реакцией испытуемых. Вы читали её?

Элвин долго молчал.

— Читал.

— После этого у вас сохранилось убеждение, что речь идёт о статье?

— Нет.

В зале зашевелились. Судья постучала концом пера по столу, и шум стих.

— Тогда зачем вы продолжили? — спросила она.

— К тому времени я уже передал слишком много. Вейн сказал, что, если я откажусь, он не станет скрывать предыдущие выдачи. Я потерял бы место и пенсию. Возможно, сел бы в тюрьму. Он говорил, что ничего дурного не происходит, что государство прячет знания из страха, а учёные обязаны исправлять трусость чиновников. Я хотел ему верить.

— Вы сообщили кому-нибудь об угрозе? Обратились к руководству архива, в Сыск, в министерство? Попытались хотя бы прекратить брать деньги?

Элвин покачал головой.

— Нет, ваша честь.

Талис сидел сбоку от прокурора и видел, как сын архивиста перестал смотреть на него. Ненависть никуда не исчезла, но теперь ей пришлось делить место с пониманием, что отец не оказался случайной жертвой. Он сделал первый шаг из уважения, второй ради денег, а дальше страх повёл его сам. Орден редко требовал от человека сразу стать предателем. Гораздо удобнее сначала попросить малую услугу, потом помочь решить семейную проблему, а уже после показать собранные расписки.

В закрытой части заседания суд изучил документы и показания профессора Вейна, арестованного в Гилларе. Он подтвердил, что сознательно использовал Элвина и угрожал разоблачением. Защита получила возможность задать вопросы через судебного следователя. После перерыва всех вернули в большой зал.

Приговор читала Эрвина Дорн.

Суд признал Дагера Элвина виновным в незаконной передаче закрытых материалов, получении вознаграждения за злоупотребление служебным доступом и сокрытии контактов с лицом, действовавшим в интересах иностранной организации. Обвинение в государственной измене отклонили: доказательств того, что Элвин понимал конечную цель Ордена и желал причинить вред Шардалу, не нашлось. Ему назначили пять лет заключения, лишение права занимать должности в государственных архивах и работать с закрытыми фондами сроком на двенадцать лет, а также взыскание всей полученной суммы.

Затем суд объявил отсрочку исполнения заключения на восемь лет. Если за это время Элвин не совершит нового преступления, не попытается скрыть контакты с участниками Ордена и исполнит ограничения, наказание сочтут отбытым. Любая попытка вернуться к прежней деятельности прекращала отсрочку без нового рассмотрения вопроса о сроке.

Архивист выслушал приговор неподвижно. Его жена заплакала без звука. Сын наклонился к ней, а потом снова посмотрел на Талиса, но уже без прежней уверенности.

— Осуждённый, вам понятны условия? — спросила судья.

— Да, ваша честь.

— Ваша свобода не зависит от сотрудничества с Королевской безопасностью или Сыском. Эти службы не вправе требовать от вас исполнения поручений под угрозой прекращения отсрочки. Если к вам обратятся бывшие участники Ордена, вы обязаны сообщить судебному надзорному чиновнику. Если государственные службы предложат помощь следствию, вы вправе отказаться. Вы поняли различие?

Элвин впервые поднял голову.

— Понял.

— Тогда подпишите уведомление и освободите место.

Следующим рассматривали дело молодой переводчицы Селии Варн, работавшей при Академии. Через неё прошли десятки писем между шардальскими профессорами и зарубежными коллегами. Она переводила тексты, не задавала вопросов и дважды передала запечатанные пакеты человеку из торгового представительства Винтраллы. Прокуратура считала, что Варн должна была понимать характер связи, а защита показала служебные распоряжения с подписью начальника отдела и журнал курьерских отправлений, где подобные поручения проходили как обычная работа и суд оправдал её полностью.

Талис ожидал недовольства Лунгара, но полковник лишь попросил копию решения для внутреннего разбора. Подпись начальника отдела означала, что Сыск слишком рано сосредоточился на исполнительнице и недостаточно внимательно посмотрел выше.

Третьим шёл чиновник Министерства эфиристики Корен Асваль, занимавший должность помощника начальника управления международных исследований. Его случай выглядел тяжелее так как Асваль согласовывал приглашения иностранных специалистов, предупреждал о проверках, устраивал встречи вне министерства и получал деньги через консультационный фонд. Он отрицал связь с Орденом, хотя в его доме нашли знак песочных часов и шифровальную таблицу.

Адвокат попытался доказать, что знак представлял собой сувенир, а таблица использовалась для личной переписки с замужней женщиной.

— Имя женщины можете назвать? — спросил прокурор.

Асваль покраснел.

— Нет. Я не желаю разрушать её семью.

— Тогда суду придётся рассмотреть письма.

— Они не относятся к делу.

— Именно это мы и установим.

Письма оказались распоряжениями о передаче архивных материалов. Женского имени в них не нашлось, зато обнаружились номера лабораторий, суммы и даты приезда двух людей, позднее участвовавших в похищении Ардора. После этого защита попросила перерыв, но Асваль уже понял, что прежняя линия рассыпалась.

— Я не знал о похищении, — сказал он, когда заседание продолжилось. — Они говорили о добровольном обследовании, о человеке, способном помочь завершить расчёты. Мне не называли имени.

Прокурор разложил перед собой три листа.

— За двое суток до нападения у Академии Генерального штаба вы получили сообщение: «Объект подтвердился. Военный, переживший двойную нагрузку. Доступ затруднён, потребуется принудительное изъятие». На следующий день вы предупредили профессора Дорсена о проверке министерской переписки. Объясните суду, какое значение вы придали словам «принудительное изъятие».

Асваль облизнул губы.

— Я решил, что речь идёт о вывозе документов.

— Человек назван объектом и военным.

— Формулировки Ордена всегда отличались…

Он замолчал, заметив, что сам произнёс название организации, существование которой до этого отрицал.

В задних рядах кто-то тихо выдохнул. Адвокат закрыл глаза и на несколько секунд прижал пальцы к переносице.

Асвалю отсрочки не дали. Суд признал доказанным сознательное участие в деятельности иностранной организации, помощь в подготовке похищения шардальского офицера и предупреждение соучастников о действиях государственных органов. Двенадцать лет заключения, конфискация имущества, полученного от Ордена и пожизненный запрет на государственную службу. Обвинение в соучастии в покушении на убийство не прошло: Асваль знал о принудительном захвате, однако материалы не доказывали, что ему сообщали об опытах и намерении уничтожить Ардора после использования.

После объявления приговора Асваль попросил слова.

— Я могу быть полезен, — произнёс он, стараясь смотреть на Талиса, хотя обращаться полагалось к суду. — У меня остались связи, люди за границей. Я знаю порядок переписки и могу помочь выйти на тех, кто всё организовал.

Эрвина Дорн сразу остановила его.

— Суд уже вынес решение. Возможное содействие следствию рассматривается в установленном порядке и не изменяет приговор автоматически.

— Но отсрочка…

— Вам отказано в отсрочке.

— Я готов дать имена.

— Тогда дадите их следователю в присутствии адвоката. Уведите осуждённого.

Асваль побледнел. Двое приставов подошли с обеих сторон, и он наконец понял различие между сделкой, на которую рассчитывал, и правосудием, не обязанным покупать сведения свободой.

Заседания продолжались двенадцать дней. Особое присутствие начинало утром и нередко заканчивало после того, как в коридорах суда гасили половину ламп. Газеты сперва пытались превратить каждый процесс в сенсацию, но быстро столкнулись с однообразием настоящего следствия. Вместо тайных ритуалов и заговорщиков в масках читателю предлагали журналы выдачи, счета, служебные письма, подписи, поездки, мелкие подарки и человеческую способность не видеть очевидного, пока за слепоту хорошо платят.

Из двадцати восьми обвиняемых четверых оправдали. Ещё трое получили штрафы и запрет на работу с закрытыми материалами: их действия суд счёл грубой небрежностью, но связи с Орденом доказать не удалось. Девяти назначили реальные сроки с отсрочкой исполнения, пятеро отправились в тюрьму сразу. По остальным дела продолжались, поскольку защита потребовала дополнительных экспертиз, а суд отказался торопиться ради удобства безопасности.

Ингро присутствовал не на каждом заседании. Ему хватало протоколов и ежедневных докладов, но по вечерам он всё равно приезжал в Сыск, где Лунгар собирал результаты допросов, судебные решения и новые материалы. Картина постепенно становилась яснее. Орден проник в государственные учреждения не глубоко, а широко. Большинство участников не знали друг друга. Одни передавали бумаги, другие устраивали приглашения, помогали с закупками или обеспечивали жильё приезжим. Несколько чиновников искренне считали, что служат науке поверх государственных границ. Эта мысль позволяла им не замечать, как научный обмен превращается в работу на людей, похитивших офицера и собиравших запрещённую машину.

После первых приговоров начали приходить сообщения.

Сначала Дагер Элвин передал через надзорного чиновника письмо, полученное от неизвестного отправителя. Ему предлагали деньги, новые документы и место в архиве одного из южных университетов Восточного Материка. В ответ требовалось забрать из старого каталога всего одну карточку. Элвин не прикоснулся к конверту голыми руками, вызвал судебного служащего и подписал протокол передачи. Отсрочка осталась в силе.

Через два дня бывший помощник руководителя лаборатории сообщил о встрече со старым знакомым, пытавшимся выяснить, что именно он рассказал суду. Знакомого взяли под наблюдение и вышли на ещё одного посредника, прежде не фигурировавшего ни в одной папке.

Система работала именно так, как рассчитывал Талис. Осуждённые не становились верными слугами короны и не испытывали благодарности. Но они боялись потерять сохранённую свободу и больше не зависели от угроз Ордена. Этого оказалось достаточно.

Не обходилось без попыток использовать положение в свою пользу. Один из чиновников принёс в Сыск семнадцать фамилий и заявил, что все эти люди связаны с Песочными часами. Проверка показала: пятеро когда-то отказали ему в повышении, трое участвовали в споре о наследстве, а один имел несчастье жениться на женщине, предпочёвшей доносчика. Лунгар передал материалы прокурору, и отсрочку чиновнику отменили за заведомо ложные показания.

— Полезный пример, — заметил Ингро, подписывая сопроводительную записку. — Остальные увидят, что суд оставил им свободу, а не право сводить счёты.

— Он плакал, — сказал Лунгар. — Уверял, что хотел помочь государству.

— Государство переживёт без такой помощи.

К концу месяца открытая часть шардальской сети Ордена перестала существовать. Министерство сменило порядок допуска к архивам, Академия пересмотрела правила иностранных приглашений, частные фонды обязали раскрывать конечных плательщиков по исследованиям, связанным с эфирными технологиями. Эти меры раздражали учёных, плодили бумаги и наверняка через несколько лет обрастут собственными способами обхода, но сейчас они закрывали самые очевидные дыры.

Талиса больше занимали не пойманные, а отсутствующие.

В материалах регулярно появлялись ссылки на людей, имён которых никто не знал. «Старший наставник», «принимающая сторона», «хранитель первой печати», «брат из западного дома». Орден получал деньги, места для встреч и доступ к международной переписке, но собственная казна в захваченных документах выглядела слишком скромно. Кто-то оплачивал поездки, гостиницы и закупки снаружи. Следы растворялись среди академических грантов, храмовых пожертвований, медицинских фондов и частных переводов.

Ингро создал совместную группу безопасности и Сыска, хотя само слово «совместная» вызывало у обеих служб привычное желание сначала разделить кабинеты, полномочия и право ставить печать. Руководителем назначили коллежского советника Сыска Рейна Олдара, сорокалетнего следователя с тихим голосом и редкой способностью читать финансовые документы без ненависти к человечеству. От безопасности к нему прикрепили двух аналитиков, специалиста по иностранной переписке и мага, специализировавшегося по работе с документами.

Группа заняла три комнаты на втором этаже городского управления. Туда свезли копии судебных дел, личные архивы осуждённых, банковские выписки и имущество, подлежавшее возврату после проверки. Последнее создавало больше работы, чем улики. Каждую записную книжку, квитанцию, семейное письмо и билет следовало описать, убедиться, что предмет не относится к делу, и вернуть владельцу под расписку.

На четвёртый день Олдар пришёл к Лунгару с тонким картонным конвертом.

Полковник как раз спорил по телефону с начальником министерской охраны, считавшим, что Сыск не вправе проверять служебные кабинеты после окончания суда. Лунгар выслушал его, напомнил номер судебного разрешения и предложил обжаловать действия в том же суде, после чего положил трубку.

— Что у вас?

— Личные бумаги советника Тевира Нолана. Его дело прошло по отсрочке: шесть лет с исполнением, отложенным на девять. Передавал сведения о закрытии архивных разделов и дважды устраивал допуск иностранным эфиристам.

— Помню. Он ещё уверял, что иностранцы прибыли обсуждать вентиляцию лабораторий.

— Да. Мы заканчиваем опись имущества к возврату. Но нашлась вещь, не вошедшая в обвинение и не отмеченная при первичном разборе.

Олдар положил на стол два билета воздухолётной компании. Бумага успела пожелтеть по краям, но печати и даты читались отчётливо. Маршрут шёл из Марсаны в столицу Винтраллы с пересадкой в Дорне, обратный вылет — через восемь дней. Путешествие состоялось почти два года назад.

— Командировка? — спросил Лунгар.

— В министерстве отметки по ней нет. Отпуск тоже не оформлялся. По табелю Нолан всю неделю находился на службе и даже подписал три бумаги.

— Значит, кто-то отмечал его присутствие.

— Уже выясняем.

Капитан достал ещё один лист. Плотная кремовая бумага, тиснёный знак Церкви Всех Богов, несколько строк строгим канцелярским почерком. Документ представлял собой гостиничный счёт. Тевир Нолан проживал шесть ночей в Доме Святого Ардена при Храмовом Городе Ларнаса. Номер относился к высшей категории, куда обычно селили посланников, крупных жертвователей и сопровождавших их лиц. В стоимость входили отдельная гостиная, услуги секретаря, связь и лимузин для поездок по городу.

Лунгар перечитал сумму.

— Советник министерства не мог себе этого позволить.

— Даже если бы полгода не ел и продал дочерей в бордель. Но платить ему не пришлось.

Олдар указал на нижнюю строку. Под итоговой суммой стояла отметка: «Принято на содержание принимающей канцелярии». Рядом находилась печать с храмовым знаком и подпись чиновника, чьё имя разобрать не удалось.

— Что сказал Нолан?

— Пока ничего. Мы нашли бумаги час назад и пришли к вам до вызова осуждённого.

Лунгар снова взял билеты. На обороте одного сохранилась маленькая багажная наклейка с обозначением храмовой пристани. Обычная поездка чиновника могла привести куда угодно, но Ларнас уже появлялся в докладе королю как возможный центр, стоящий за Орденом. Теперь предположение получало первую бумагу с датой, суммой и печатью.

— Ингро во дворце? — спросил полковник.

— В Канцелярии безопасности.

Лунгар поднялся, надел мундирный сюртук и убрал бумаги обратно в конверт.

— Едем.

Талис принял их через двадцать минут. Он читал очередной отчёт о зарубежных счетах исследовательского фонда и выглядел так, словно этот отчёт успел лично его оскорбить. Олдар разложил находки на столе и коротко объяснил обстоятельства.

Ингро сначала посмотрел билеты, затем счёт, после чего попросил личное дело Нолана. Капитан передал копию. Советник происходил из семьи мелкого провинциального чиновника, жил на жалованье, владел квартирой в старом доме и небольшим участком, доставшимся от родителей. Ни состояния, ни богатой жены, ни привычки к дорогим поездкам.

— В какой момент он начал помогать Ордену? — спросил Талис.

— Первое доказанное действие произошло через три месяца после этой поездки. Он провёл в закрытый архив двух специалистов из Балларии по временному допуску. Потом предупредил о ревизии фонда ранних призывных установок.

— До Ларнаса связи не видно?

— Пока нет. В переписке того периода ничего. Деньги на билеты внесены наличными через кассу компании. Покупатель назвал имя Нолана, но кассир не обязан записывать плательщика.

Лунгар постучал пальцем по гостиничному счёту.

— Зато номер оплатили церковники.

— Какая именно канцелярия?

— Печать частично смазана. Видна формула «принимающая», дальше два слова. Наш специалист работает.

Талис взял увеличительное стекло и наклонился над оттиском. Несколько мгновений он молча рассматривал линии, затем отложил стекло.

— Нолана пока не вызывайте.

Лунгар удивился.

— Он уже осуждён. Можно спросить прямо.

— И получить первую удобную ложь. Сначала восстановите поездку. Пассажирские ведомости обоих рейсов, экипаж, багаж, люди на соседних местах. Запросите через Пограничную службу сведения о пересечении границы, но без упоминания Ордена. Поднимите счета Дома Святого Ардена за тот месяц, списки гостей и распоряжения принимающей канцелярии. Официальный запрос в Ларнас пока не отправлять.

— Через винтралльский Сыск?

— Только то, что можно запросить как проверку подложного табеля государственного чиновника. Если сразу спросим о храмовом городе, письмо окажется у нужных людей раньше ответа.

Олдар сделал пометку.

— Проверить другие поездки?

— Всех осуждённых, свидетелей и оправданных. Винтралла, Ларнас, церковные дома в других странах, гостиницы при храмах. Не ищите только дорогие номера. Кого-то могли поселить бесплатно в монастырском общежитии или частном доме. Смотрите, совпадают ли поездки с первым действием в интересах Ордена.

Лунгар медленно кивнул.

— А жрецов в Шардале?

— Пока не трогать. Сначала выясним, кто принимал Нолана и каким путём шла связь. Если начнём задавать вопросы всем храмам, настоящая ячейка закроется, а честные служители поднимут шум из страха за честь Церкви.

— Королю докладывать сейчас?

— Я доложу о находке. Но это ещё не доказательство, что Ларнас руководил Орденом. Чиновник мог ездить к любовнице, лечиться у храмового целителя или просить покровительства для племянника. Дорогой номер, оплаченный канцелярией, говорит лишь о внимании к гостю а причину этого внимания нам ещё предстоит установить.

Олдар собрал копии, оставив оригиналы на столе.

— Что делать с возвратом имущества Нолану?

— Приостановить по этим трём документам судебным постановлением. Остальное вернуть в срок. Он не должен понять, какая именно бумага нас заинтересовала.

Лунгар направился к двери, но Ингро остановил его:

— Полковник, ещё одно. Проверьте людей, отмечавших присутствие Нолана в министерстве. Только аккуратно. Возможно, они участвовали, а возможно, получили подписанные заранее бумаги и считали, что советник работает дома. Не делайте из плохого табеля вторую сеть Ордена.

— Я уже усвоил вашу нелюбовь к красивым цифрам.

— Зато обожаю точные. Они реже подводят.

Когда дверь закрылась, Талис ещё раз посмотрел на гостиничный счёт. Дом Святого Ардена, Храмовый Город Ларнаса, шесть ночей за чужой счёт. Пока это означало только одно: кто-то в церковном центре принял чиновника Министерства эфиристики как важного гостя, а через три месяца тот начал открывать Ордену государственные архивы.

Ингро вызвал секретаря, продиктовал короткий доклад королю и потребовал принести все материалы о связях шардальских эфиристов с Церковью Всех Богов за последние пять лет. Секретарь записал поручение, забрал листы и ушёл в канцелярию.

На столе оставались папки осуждённых, копия счёта и список запросов, которые следовало отправить до вечера. Талис придвинул к себе личное дело Нолана и начал читать его с первой страницы.

Утром Ингро Талис пришёл к королю раньше назначенного часа.

Во дворце ещё не успели окончательно проснуться, но уже активно шевелились. В дальнем крыле работали служители с ведрами и тряпками, у лестницы молодой гвардейский офицер негромко выговаривал караульному за плохо застёгнутый ремень, а в приёмной королевской канцелярии два секретаря уже шепотом спорили над пачкой прошений, словно государство начиналось не с короны, армии и законов, а с умения вовремя положить нужную бумагу в правильную стопку.

Талис принёс бумаги не в бронированном кейсе, а в обычной серой папке с тряпичными завязками. В этом тоже имелся смысл. Бронированный кейс говорил о немедленной опасности, самоуничтожении документов и делах, после которых у короля портилось настроение ещё до первого листа. Серая папка означала, что взрыв пока не произошёл, но где-то в стене уже появилась трещина, и её лучше увидеть раньше каменщиков, журналистов и родственников погибших.

Логрис Девятый принял его в малом кабинете. На столе под салфеткой стоял нетронутый завтрак, рядом лежала карта восточных провинций Великой Зальты с пометками Генерального штаба, а поверх неё — короткая записка адмирала Сальди, написанная таким уверенным почерком, будто командующий Восточной армией даже чернила заставлял подчиняться флотскому уставу.

Король посмотрел на папку, потом на лицо Талиса.

— Вы принесли мне не военную карту и не смету по Зальте. Значит, утро уже испорчено.

— Утро, Ваша Милость, ещё можно считать рабочим. До испорченного ему не хватает нескольких подтверждений.

— Как хорошо звучит. Государство, значит, пока только подозревает, что ему придётся страдать. Садитесь, Ингро.

Талис сел, развязал папку и положил перед королём копии билетов, гостиничный счёт и служебную справку по Тевиру Нолану.

— Советник Министерства эфиристики Нолан два года назад летал в Винтраллу. Через Дорн, с последующим переездом на полуостров Ларнас. В министерстве командировка не оформлялась, отпуск тоже. По табелю он всю неделю находился на службе и подписывал бумаги.

Логрис взял билет.

— Подписывал из другого государства? Прекрасно. Министерство эфиристики наконец доказало, что расстояние можно победить без порталов.

— Подписи, скорее всего, готовились заранее. Часть бумаг могла пройти через секретаря. Это проверяется.

— А Ларнас?

Талис положил рядом гостиничный счёт.

— Нолан прожил шесть ночей в Доме Святого Ардена при Храмовом Городе Ларнаса. Номер высшей гостевой категории. Отдельная гостиная, секретарские услуги, лимузин, вечера в «Чертогах неги», питание и доступ к приёмной канцелярии.

Король перечитал сумму и поднял брови.

— Советник министерства с его жалованьем не мог оплатить это даже продавшись в лабораторию при жизни.

— Ему платить и не пришлось. Счёт погасила принимающая канцелярия. Печать смазана, но принадлежит одному из храмовых учреждений. Сейчас устанавливаем точное название.

Логрис отложил лист и некоторое время молчал. За окном по внутреннему двору прошёл офицер с двумя папками под мышкой; он торопился, но у самых окон кабинета всё равно невольно выровнял шаг. Дворец хорошо учил людей даже тогда, когда они этого не замечали.

— Сама по себе поездка ещё не преступление, — сказал король.

— Нет конечно, Ваша милость. Чиновник мог ехать на лечение, богословскую встречу, частную консультацию, поклониться святыням или искать покровителя для племянника. Но через три месяца после этой поездки он впервые провёл в закрытый архив двух иностранных эфиристов, а затем предупредил профессора Дорсена о ревизии фонда ранних призывных установок. До Ларнаса доказанной связи с Орденом у него нет. После Ларнаса она появляется.

— Значит, мы пока нашли не приказ, а место, где человека могли взять в работу.

— Да, Ваша Милость. И именно поэтому я пришёл сейчас, а не после красивой сводки с десятком фамилий.

Логрис чуть усмехнулся.

— Вы знаете мою слабость к красивым сводкам. Особенно когда они кончаются словами «виновные установлены».

— В этом деле такие слова могут обмануть. Орден Песочных часов оказался исполнителем, научной и магической сетью. Шардальскую часть мы сейчас ломаем по закону, через суд, и она уже теряет людей. Но деньги, убежища, международные переходы и церковные каналы, похоже, шли не изнутри Ордена.

Король постучал пальцем по счёту.

— Ларнас.

— Возможно. Пока я бы сказал осторожнее: кто-то внутри Ларнаса принимал наших эфиристов и чиновников на уровне, который не соответствует ни их положению, ни их доходам. Если это один покровитель, его можно найти. Если это канцелярия, дело хуже. Если это часть высокой церковной политики, перед нами совсем другая война.

— Слово «война» вы выбираете осознанно?

— Да.

Логрис откинулся на спинку кресла. Шутливость с его лица ушла не резко, а как уходит свет, когда перед окном становится человек.

— Объясните.

Талис не сразу ответил. Он понимал, что сейчас нельзя приносить королю только бумаги. Бумаги говорили о Нолане, билете и гостинице. Опасность лежала глубже, и если её обозначить слишком широко, она превратится в философскую тревогу, а философские тревоги плохо ложатся в приказы. Если же сказать слишком узко, Ларнас получит время спрятать настоящую причину своих действий.

— Ваша Милость, до сегодняшнего утра у нас оставалась удобная версия. Опасная, но удобная. Группа магов, академиков и частных исследователей решила восстановить Машину призыва как утраченную вершину древней науки. Они нарушили запреты, собрали сеть, похитили Ардора, использовали неполную установку и провалились. В такой версии всё понятно: тщеславие учёных, жажда власти, ведомственная слепота, деньги, фанатизм малой группы. С этим можно работать обычными методами. Аресты, суд, перекрытие архивов, контроль закупок, международные ноты, наблюдение за академиями.

— И эта версия больше вас не устраивает.

— Она неполна. Ларнас мог дать этому делу смысл, который опаснее науки и политики. Если храмовый центр ищет в Машине призыва доказательство права Церкви стоять выше корон, перед нами не заговор учёных, а попытка вернуть миру устройство, при котором земные государства снова окажутся младшими перед теми, кто якобы говорит от имени богов.

Король смотрел на него уже без всякой улыбки.

— Вы считаете, что они хотят призвать богов?

— Я считаю, что часть людей в Ларнасе могла в это поверить. Для них Машина призыва могла стать не транспортом, не оружием и не способом тайной переброски войск. Это слишком мелко для храмового центра. Военные хотели бы солдат за спиной врага. Учёные хотели бы доказательства собственной правоты, и новых горизонтов, политики хотели бы рычаг над соседями. А жрецы могут захотеть явления, перед которым все короли будут вынуждены склонить голову.

Логрис взял со стола нож для бумаг и медленно повернул его в пальцах.

— Я не люблю, когда мне предлагают склонять голову. Особенно люди, которые заранее уверены, что делают это ради моей же души.

— Именно поэтому я пришёл к вам до официального запроса в Ларнас. Если они увидят, что мы поняли направление слишком рано, документы исчезнут, канцелярии закроются на ревизию, виновные уйдут в монастыри строгого покаяния, а нам пришлют вежливое письмо о недопустимости вмешательства светской власти в духовные дела.

— И половина благочестивых дураков в Шардале решит, что корона полезла в алтарь грязными сапогами.

— Да. Хотя речь пока о гостиничном счёте, табеле и чиновнике министерства.

Король коротко хмыкнул.

— Удивительная вещь государство. Человек лжёт о командировке, а через три недели ты уже выясняешь, сколько сапог можно занести в алтарь, чтобы не началась религиозная смута.

Талис позволил себе слабую улыбку, но тут же продолжил:

— Ларнас опасен ещё и тем, что, в отличие от Ордена, может не считать себя виновным. Орден понимал, что действует тайно. Его люди шифровали письма, прятали деньги, уничтожали документы, похищали Ардора. Они могли называть это служением науке, но ночью всё равно ставили часовых. Храмовый центр мыслит иначе. Если там решили, что Машина призыва нужна для высшего откровения, то законы Шардала, Гиллара или Винтраллы окажутся для них временными правилами людей, не посвящённых в главный смысл.

— Фанатик хуже вора, — сказал Логрис. — Вор хотя бы знает цену украденному.

— Вор знает, что крадёт. Фанатик уверен, что возвращает миру то, что мир по глупости потерял. Инойская империя погибла в том числе из-за этой уверенности.

Король поднял глаза.

— Вы думали об Иное?

— Всю ночь.

— Тогда говорите.

Талис сдвинул в сторону бумаги Нолана. Теперь между ним и королём лежала не улика, а пустое место на столе, и это было даже лучше. О самой опасной части дела пока не существовало документа, пригодного для приложения к докладу.

— Инойская империя рухнула не от одной аварии. Простая версия удобна: построили Машину, ошиблись, произошла катастрофа, древняя держава рассыпалась. Но закрытые хроники показывают другое. Машина сначала дала империи невероятную силу. Она убрала кадровый вопрос как политическое препятствие. Легионы, наместники, послы, пленники, материалы, наследники, больные, жрецы, операторы — всё можно было достать как факир доставал кроликов там, где центр хотел видеть нужного человека. Императорская власть стала казаться не большой, а повсюду присутствующей.

— И провинции это не полюбили.

— Сначала многие полюбили. Быстрая помощь, быстрая расправа над мятежниками, силовые решения споров, высококлассные целители. Машина разрушала государство не сразу. Она приучила всех думать, что нормальному управлению не нужны ни школы ни университеты. Центр перестал растить кадры, сконцентрировавшись на продвижении своих детей и внуков, провинции перестали решать местные беды сами, жрецы начали объяснять механизм волей богов, а семьи с подходящей эфирной совместимостью внезапно обнаружили, что их дети нужны не дому и не земле, а установке.

Логрис перестал вертеть нож для бумаг и положил его на стол.

— Расходная часть государственной необходимости.

— Да. И когда государство начинает смотреть на людей как на легко заменяемые узлы, оно ещё может быть сильным, но уже перестаёт быть живым. Инойцы победили кадровый тупик, а потом обнаружили, что оно было не только помехой. Оно защищало всю систему от гниения и застоя.

Король молчал. Талис видел, что Логрис не просто слушает; он уже примеряет сказанное к своему государству, к армии, к Ардору, к Академии, к Ларнасу и к тем министрам, которые при удачном результате первыми попросят поставить древнюю мерзость под «ответственный королевский контроль».

— Самое страшное, Ваша Милость, что Машина работала. Если бы она сразу убивала, её бы уничтожили быстрее. Но каждый удачный запуск становился доводом в пользу следующего. Каждая победа оправдывала новый риск. Каждый вызванный через машину, прикрывал десяток кадровых провалов. Вокруг Машины выросли люди, чья власть зависела от её продолжения: операторы, расчётчики, хранители, поставщики, храмовые толкователи, семьи совместимых магов. Они уже не могли признать опасность, потому что тогда пришлось бы признать незаконным собственное величие.

— И Ларнас может повторить это.

— Хуже. Ларнас может начать не с государства, а с веры. Инойский император хотя бы отвечал за дороги, налоги, войска и мятежи. Его можно было ненавидеть как правителя. Храмовый центр, если объявит Машину путём к возвращению богов или первому зову, поставит всякого противника в положение богохульника. Корона скажет, что вы строите запрещённую установку, способную разрушить страны. А они ответят, что мы ищем утраченную связь с высшими силами, а светская власть боится истины.

Логрис негромко произнёс:

— И часть людей им поверит.

— Обязательно. Даже честные. Особенно честные. Продажному можно показать сумму и пригрозить тюрьмой. Честный фанатик будет смотреть на решётку и думать, что наконец оказался достоин страдания за истину.

Король встал и прошёл к окну. Во дворе менялась служебная повозка с ящиком документов; двое писцов ругались с возчиком, доказывая, что казённые бумаги нельзя ставить рядом с мешком угля. Логрис некоторое время смотрел на них с почти задумчивой завистью, словно спор о мешке угля был редкой роскошью понятной государственной проблемы.

— Что вы предлагаете?

— Пока не трогать Ларнас напрямую. Сначала найти шардальскую точку связи. Нолан должен был с кем-то общаться до поездки и после возвращения. Приглашение не могло возникнуть само. Билеты кто-то купил, табель кто-то прикрыл, гостиница получила указание принять его не как паломника, а как важного гостя. Я хочу проверить шардальские храмы, но не обысками а внешним окружением. Счета, переписка, курьеры, благотворительные переводы, реставрационные закупки, списки иностранных служителей. Если внутри храмов есть связная группа, она проявится на рутине. Шпионаж часто прячется в самых скучных бумагах, потому что никто не хочет читать их внимательно.

— Настоятели?

— Большинство, скорее всего, ничего не знает. И лучше, чтобы так и оказалось. Нам нужен не конфликт с Церковью Всех Богов, а несколько людей, использовавших храмовые каналы для работы на иностранный центр. Если ударить широко, мы сами дадим Ларнасу возможность объявить всё дело гонением.

— А если виновны не несколько людей?

— Тогда нам понадобится доказательство, от которого не смогут отмахнуться даже благочестивые идиоты.

Логрис повернулся.

— Вы всё ещё надеетесь на благочестивых умных?

— Я их видел. Они встречаются. Просто редко занимают места, откуда слышно громче всего.

Король усмехнулся краем рта.

— Что по Ардору?

Талис ожидал этот вопрос и всё равно не любил его.

— Его нужно предупредить точнее, чем раньше. Не только о том, что Орден интересовался людьми, способными выдерживать высокую эфирную нагрузку. Теперь надо сказать, что церковный след может придать охоте за ним другой смысл. Его могут попытаться объявить знаком, доказательством, избранным проводником, живым подтверждением древних текстов. Прямое похищение после Гиллара слишком рискованно, но фанатики нередко повторяют неудачный ход сразу. Они также могут попробовать прийти через просьбу, чужую беду, подложное пророчество, давление на женщин, храмовый авторитет или ложное спасение другого человека.

— Давление на женщин? — голос короля стал суше.

— Альда, Лиара и Эльга слишком близко к нему, чтобы Ларнас этого не заметил. Кроме того, каждая из них представляет отдельную силу: деньги и деловую сеть, рабочие и благотворительные связи, королевский дом и саму возможность союза между Ардором и династией. Если Ардора нельзя взять за горло, можно попытаться взять за совесть.

— Он плохо реагирует, когда берут за горло близких.

— Поэтому лучше, чтобы он узнал о такой возможности до того, как первый жрец произнесёт правильные слова в неправильном месте.

Логрис подошёл к столу и снова сел.

— Через кого?

— Через вас и меня. Раньше я думал передать часть сведений через Альду и Лиару, чтобы не поднимать лишнего шума. Теперь лучше иначе. Если речь идёт о Ларнасе и Машине призыва как религиозном знаке, Ардор должен услышать это от короля. Не как семейное предупреждение, а как государственную оценку угрозы. Альда, Лиара и Эльга при этом должны присутствовать. Они не приложение к его безопасности, они часть того, через что на него могут давить и через что он сам будет принимать решения.

Король посмотрел на Талиса внимательно.

— Вы только что предложили мне собрать в одной комнате Ардора, трёх его жён и объяснить им, что религиозные фанатики могут попытаться сделать из него живую дверную ручку к богам.

— Ваша Милость умеет формулировать короче меня.

— Зато вы умеете приносить такие новости, после которых хочется подписать приказ о ссылке всего Министерства эфиристики на необитаемый остров.

— Остров быстро станет научным центром с плохой репутацией.

— Верно. Значит, не годится.

Король взял чистый лист и несколько секунд держал перо над бумагой.

— Распоряжения. Первое: совместной группе безопасности и Сыска расширить проверку поездок в Винтраллу и Ларнас по всем лицам, прошедшим по делу Ордена. Второе: Пограничной службе подготовить обычные запросы по пересечению границы, без упоминания Песочных часов и Машины. Третье: дворцовому протоколу поднять все контакты шардальских храмовых учреждений с Ларнасом за последние пять лет под предлогом сверки источников благотворительных пожертвований. Четвёртое: Министерству эфиристики запретить любые самостоятельные переговоры с иностранными церковными структурами по вопросам архивов, древних машин и родовых линий без согласования с вашей службой.

Он сделал паузу и добавил уже без диктовки:

— Пятое: Ардора с жёнами пригласить во дворец сегодня вечером. Не официальной аудиенцией. На семейный ужин у короля, если кому-то очень хочется приличных форм. Вы будете присутствовать.

— Да, Ваша Милость.

— И ещё, Ингро. Церковь Всех Богов не трогать как Церковь, пока у нас нет доказательств. Жрецов, виновных в шпионаже, брать как шпионов. Жрецов, виновных в похищениях и опытах, брать как соучастников похищений и опытов. Но ни один мой чиновник не должен написать в бумаге такую фразу, будто корона подозревает веру. Я не намерен дарить Ларнасу мученичество за счёт собственной глупости.

— Я прослежу за формулировками.

— Проследите за людьми. Формулировки обычно портятся после людей.

Талис собрал бумаги, но король жестом остановил его.

— Счёт оставьте.

— Оригинал?

— Копию. Оригиналы пусть лежат там, где им полагается. Я хочу ещё раз посмотреть на сумму. Иногда история начинается с больших слов, а иногда с того, что дурак поселился в номер, который не мог оплатить.

Талис оставил копию гостиничного счёта на столе.

— Ваша Милость, Нолан не дурак.

— Знаю. Поэтому и плохо. Дурак хотя бы иногда ошибается случайно.

Секретарь вошёл почти сразу после звонка. Король продиктовал распоряжения коротко, без объяснений и без тех слов, которые могли бы заставить канцелярию зашевелиться быстрее положенного. В бумагах появились «проверка несоответствий в поездках государственных служащих», «сверка церковно-благотворительных переводов», «учёт иностранных контактов по научным вопросам» и «временное согласование архивных допусков». Всё выглядело скучно, законно и достаточно мелко, чтобы настоящие виновные не сразу поняли, где именно вокруг них начала сужаться работа государства.

Когда секретарь ушёл, Логрис взял остывшую чашку солго, поморщился и поставил обратно.

— Иногда я думаю, что Инойская империя погибла ещё легко. Развалилась, сгорела, оставила руины и заваленные входы в тайные подземелья. А нам достались люди, которые начитались легенд и решили, что в прошлый раз всё просто плохо организовали.

— Это обычная болезнь образованных фанатиков, Ваша Милость. Они считают чужую катастрофу не предупреждением, а черновиком.

— Тогда будем править черновик красными чернилами.

Талис поклонился, забрал папку и вышел из кабинета. В приёмной секретари уже перестали спорить о прошениях и теперь молча раскладывали свежие распоряжения по адресатам.

Снаружи всё ещё было обычное утро. Гвардейцы стояли у дверей, служители спешили по коридорам, чиновники несли папки, кто-то тихо ругался из-за сломанной застёжки на портфеле. Государство продолжало работать, как и должно было работать: через бумагу, печать, подпись, человека у двери и другого человека, проверяющего, почему первый оказался не там, где значится в табеле.

Талис спустился по лестнице, уже мысленно распределяя поручения. Нолана пока не трогать. Сначала билеты, ведомости рейсов, гостиница, табели, секретари, шардальские храмовые счета, письма из Ларнаса и люди, которые слишком уверенно прячутся за словами о высшем смысле.

Внизу его ждал курьер из Сыска с новым конвертом где на лицевой стороне стояла срочная пометка Лунгара.

Талис вскрыл конверт прямо у окна. Внутри лежала короткая записка: специалист по печатям восстановил часть смазанного оттиска на счёте Дома Святого Ардена. Слова читались не полностью, но достаточно ясно.

Принимающая канцелярия Первого Зова.

Талис сложил записку, убрал её во внутренний карман и пошёл к выходу. Теперь у дела появлялось не только место, но и имя, с которым можно было работать.

В городском управлении Сыска записку о печати встретили без барабанов и горнов. Люди, месяцами копавшиеся в чужих счетах, табелях, ведомостях рейсов и переписке, редко радовались красивой находке слишком громко. Красивая находка почти всегда означала, что теперь придётся доказать ещё десять некрасивых вещей: кто поставил печать, на каком основании, кто оплатил счёт, почему документ оказался у чиновника министерства и каким образом после этой поездки государственный служащий начал приносить пользу людям, собиравшим запрещённую Машину.

Лунгар прочитал записку дважды, потом положил её рядом с копией гостиничного счёта и недовольно посмотрел на капитана Олдара.

— Первого Зова. Вот ведь умники. Не «канцелярия приёмов», не «гостевой отдел» и не что-нибудь благопристойно-скучное. Обязательно надо назвать так, чтобы любой сыщик с минимальной фантазией начал чесаться.

— Возможно, в Ларнасе это обычное внутреннее название, — осторожно сказал Олдар.

— В Ларнасе многое может быть обычным. Они там, говорят, даже свальные оргии умеют подавать как смирение перед миром.

Талис сел у края длинного стола, где уже лежали ведомости воздухолётных рейсов, копии пограничных отметок и выписки из храмовых журналов пожертвований благотворительных обществ. Комната, которую совместная группа заняла на втором этаже, успела приобрести вид места, где люди давно перестали различать день и вечер. На подоконнике стояли пустые и остывшие чашки, у стены громоздились ящики с делами, а один молодой сыщик спал за соседним столом, положив под голову справочник винтралльских церковных учреждений. Никто его не будил: спящий сыщик хотя бы не задавал глупых вопросов и не портил свежие бумаги чернильным пятном от усталой руки.

— Что по рейсу? — спросил Талис.

Олдар разложил перед ним два листа.

— Нолан летел не один. В пассажирской ведомости рядом с ним указан брат Севир Тален, служитель при храме Всех Богов в Марсане. Формально ехал в Ларнас с отчётом о состоянии храмовой библиотеки и просьбой о выделении средств на переплёт старых книг. Багаж — один личный сундук и два запечатанных ящика с церковной печатью.

— Ящики проверяли?

— Согласно правилам того времени храмовую корреспонденцию не вскрывали, если она шла через служителя и имела печать настоятеля. Таможенный чиновник отметил только вес и целостность пломб.

— Настоятель знал?

— Пока неизвестно. Печать настоящая, но её мог поставить секретарь. В храме Марсаны большой канцелярский двор: пожертвования, больничные столы, школа грамоты, библиотека, переписка с Ларнасом, учёт паломников. Через такие места можно провести половину города, если люди привыкли уважать штамп больше, чем здравый смысл.

Лунгар забрал лист и ткнул пальцем в фамилию служителя.

— Тален. Он сейчас где?

— В Марсане. По документам числится помощником библиотекаря при храме. Ведёт иностранную переписку по книгам и родословным запросам. Тихий, сорок шесть лет, не судим, жалоб нет. У прихожан репутация доброго человека, который помнит, у кого больная мать, кому нужна бесплатная похоронная служба и где дети потеряли школьные тетради.

— Самый удобный тип для грязной работы, — сказал Лунгар. — Такие вызывают стыд у окружающих ещё до того, как успеют солгать.

Талис просмотрел ведомость и задержался на отметке о ящиках.

— Два года назад Тален вёз отчёт о храмовой Марсанской библиотеке. Что произошло после его возвращения?

Олдар пододвинул к себе другую папку.

— Через три недели марсанский храм получил из Ларнаса перевод на «восстановление старших списков житий и переплёт повреждённых фолиантов». Сумма умеренная и не бросается в глаза. А через два месяца Нолан согласовал временный допуск для двух балларийских эфиристов. Ещё через месяц один из этих эфиристов подал в Центральный архив запрос по ранним протоколам удержания формы.

— Слишком ровно.

— Да. Но есть нечто ещё хуже. За последние пять лет Тален летал в Ларнас семь раз. Всегда с отчётами о библиотеке, переписке или пожертвованиях. После каждой поездки один из наших людей, прошедших по делу Ордена, совершал первое доказанное действие или переходил от мелкой помощи к серьёзной.

Лунгар тихо выругался.

— Семь поездок, и никто не спросил, почему помощник библиотекаря мотается в Храмовый Город чаще, чем иной епископ?

— Храм оплачивал только дорогу, проживание в большинстве случаев принимала сторона Ларнаса. Для бухгалтерии Марсаны это выглядело недорого. Кроме того, библиотечные дела действительно существовали. У них старые фонды, сырость от залива, переплётчики, споры о подлинности рукописных книг. Не выдуманная работа, а настоящая, в которой спрятали другую.

Талис кивнул. Это было похоже на Ларнас. Не строить отдельный тайный ход, если рядом есть легальная дверь, через которую годами ходят люди с бумагами, ящиками и уважительными лицами.

— Деньги?

Олдар показал выписки.

— Прямых платежей Талену нет. Его жалованье обычное, имущество скромное. Зато у его сестры внезапно закрыт долг за дом в предместье. Плательщик — благотворительное общество Святой Лоары, зарегистрированное при одном из винтралльских храмов. Формально помощь вдове с больным ребёнком. Сестра действительно вдова, ребёнок действительно болел. Только долг выплатили полностью, разом, через месяц после второй поездки Талена в Ларнас.

— Он мог считать это благодеянием.

— Мог. А мог понимать цену.

— Мы узнаем.

Лунгар посмотрел на Талиса.

— Теперь уже можно брать Талена?

— Нет.

Полковник скривился.

— Я знал, что вы это скажете, но всё равно надеялся на чудо.

— Если возьмём его сейчас, получим одного помощника библиотекаря, долг его сестры и семь поездок. Он скажет, что возил храмовые отчёты, передавал письма по поручению начальства, ничего не знал о Нолане, а гостиницу советнику выбрал кто-то в Ларнасе. Возможно, часть этого окажется правдой. Нам нужна марсанская точка связи, а не человек, которым она пользовалась.

— Значит, наблюдение?

— Наблюдение, почта, счета, курьеры, входы в служебный двор, люди, которым он передаёт бумаги после вечерней службы. И без грубых наружных хвостов. Храм — не портовый кабак. Там чужое лицо заметят быстрее, чем вороватого матроса у кассы.

Лунгар повернулся к Олдару.

— Возьмите людей, умеющих изображать не мебель с сапогами, а прихожан. Старух, мелких торговцев, вдов, письмоводителей, студентов, кому нужно посмотреть родословные книги, подойдёт рабочий с просьбой о месте в больничной кухне. Только без молодых красавцев с лицами гвардейских плакатов, у нас и так беда с правдоподобием.

— Сделаю.

— И найдите мне бывшего храмового канцеляриста, — добавил Талис. — Такого, который ушёл обиженным, но не настолько, чтобы сочинять из мести. Нам нужен порядок внутренней переписки: кто ставит печати, где хранят ключи, как регистрируют письма в Ларнас, что идёт через настоятеля, а что через секретариат.

— Есть такой, — сказал Лунгар, державший на связи несколько десятков разных специалистов. — Пьёт, ворчит на жрецов и считает, что нынешние секретари испортили всё, включая чернила. Если дать ему приличный солго и возможность десять минут ругать молодых, он расскажет устройство канцелярии с молитвами и размерами шкафов.

— Пусть ругает сколько нужно.

До вечера Талис остался в управлении. Он не мешал группе работать, но само его присутствие заставляло людей меньше спорить о ведомственных границах. Сыщики привыкли смотреть на безопасность как на людей, являющихся после пожара с вопросом, почему не было дождя. Безопасность считала Сыск слишком привязанным к уликам, протоколам и прочим вещам, которые мешают вовремя понимать, кто опасен. Сейчас обе стороны получили дело, где без протокола нельзя было тронуть храм, а без политического чутья — понять, почему трогать его следует именно так.

Первый полезный ответ пришёл не от наружного наблюдения и не из финансовых выписок, а от старого канцеляриста.

Его привели в боковую комнату, где обычно допрашивали свидетелей, не желая пугать их видом решётки на окне. Звали его Мален Гирс, бывший старший письмоводитель марсанского храма Всех Богов. Он носил потертый сюртук, пах камфорой, старой бумагой и дешёвым табаком, хотя уверял, что бросил курить девять лет назад по наставлению настоятеля. Настоятеля он вспоминал с уважением, нынешнюю храмовую канцелярию — с такой злостью, будто та лично разрушила его веру в порядок мироздания.

— Печати, — сказал он, усаживаясь напротив Олдара, — теперь хранят как пуговицы, в швейной корзинке. При мне большая храмовая печать лежала у настоятеля, малая хозяйственная — у старшего секретаря, дорожная — в железном шкафу под двумя ключами. А сейчас всякий молодой чистописец с лицом недокормленного ангела думает, что если он пишет красиво, то уже имеет право запечатывать письмо в Ларнас.

— Кто ведёт переписку с Храмовым Городом? — спросил Олдар.

— Формально секретариат настоятеля. На деле три человека. Старший секретарь Берен Шал, библиотечный помощник Севир Тален и казначей при благотворительных обществах господин Вирт. Имя у него, конечно, церковное, но рука счётная. Такие люди даже на свечу смотрят и думают, сколько воска ушло не туда.

— Настоятель читает письма?

Гирс фыркнул.

— Настоятель читает то, что ему кладут на стол с пометкой «лично». Он человек хороший, благочестивый, но занятой. А в храме каждый день сотни людей: бедные, больные, умершие, родившиеся, ссорящиеся родственники, попечительские советы, школы, больничные кухни, дамы с пожертвованиями, мужчины с просьбами, жрецы из пригородов. Если ему приносить каждое письмо о переплёте, он через неделю начнёт благословлять шкафы вместо людей.

— Значит, Тален мог отправлять и принимать письма без его чтения?

— Разумеется. Если письмо идёт как библиотечное, его смотрит Тален. Если там деньги, Вирт. Если высокий ответ из Ларнаса, Шал кладёт настоятелю выжимку, а полный текст остаётся в канцелярии. Так быстрее.

— И удобнее для подмены смысла?

Старик посмотрел на Олдара уже внимательнее.

— Молодой человек, для подмены смысла удобнее всё на свете. Даже молитвенник, если читать его не с той страницы. Вопрос не в удобстве, а в том, кто получил право решать, что настоятелю знать целиком, а что в пересказе.

Талис, сидевший в углу, впервые вмешался:

— Кто из троих ближе всего к Ларнасу?

Гирс повернулся к нему. Старик прекрасно понимал, кто перед ним, и именно поэтому выдержал маленькую паузу, достаточную, чтобы показать: он не мелкий осведомитель, а человек, чьё знание имеет вес.

— Шал переписывается с Ларнасом по должности. Вирт любит ларнасские деньги. Тален любит ларнасское признание.

— Разница?

— Огромная. Шал чиновник в храмовой рясе. Ему важно, чтобы письмо было правильно составлено, ответ пришёл вовремя, а настоятель не обнаружил ошибки перед гостями. Вирт считает пожертвования языком, на котором боги разговаривают с людьми через бухгалтерию. А Тален… — Гирс поджал губы. — Тален всегда хотел быть больше, чем помощником библиотекаря. Он знает старые языки, помнит родословные, читает трактаты, а настоятели годами поручали ему плесень, переплёт и просьбы провинциальных семейств доказать, что их прабабка происходила от святой, а не от трактирщика. Ларнас мог дать ему ощущение, что он участвует в настоящем деле.

— В каком деле?

Гирс отвёл взгляд к окну.

— Не знаю. Но года три назад у них появилась странная мода на слово «первый». Первый зов, первая дверь, первый ответ, первые свидетели. Сначала я думал, богословская школа, они там любят такие названия. Потом увидел письмо, где рядом с «первым зовом» стояла фамилия одного эфириста. Я ещё сказал Шалу, что эфиристику лучше держать отдельно от толкования чудес, потому что маги портят всё, к чему прикасаются руками и самолюбием. Шал велел мне не лезть в переписку выше моего стола.

— Письмо сохранилось?

— В храме — может быть. У меня — нет. Я не воровал бумаг.

Сказано это было с таким негодованием, что Лунгар, стоявший у двери, едва заметно усмехнулся. Старый письмоводитель мог ненавидеть нынешних секретарей, но собственную службу всё ещё держал внутри себя как чин, отнятый несправедливо, но не уничтоженный.

— Где хранятся такие письма? — спросил Талис.

— В малом архиве канцелярии. Не в библиотеке. Библиотека для книг, а малый архив — для переписки, счетов и дел, которые не должны лежать у всех на виду. Ключ у Шала. Второй у казначея. Третий, запасной, у настоятеля, в ящике письменного стола.

— А если нужно вынести письмо без регистрации?

Гирс снова фыркнул.

— При мне за такое выгнали бы с позором. Сейчас? Через вечернюю сортировку. Приходит много мелкой почты: благодарности, просьбы, счета, уведомления, записки от школ. Если положить нужное письмо в папку библиотечного отдела, Тален заберёт его к себе. Если снаружи будет обычная помета о книгах, никто не спросит.

— И обратно?

— Так же. Через храмовых курьеров, через паломников, через служителей, летящих в Ларнас. Или через Винтралльское торговое представительство, если совсем обнаглели.

Олдар сделал пометку, но Талис поднял руку, останавливая дальнейшие вопросы.

— Господин Гирс, если бы вы хотели спрятать связную группу внутри храма, кого бы выбрали?

Старик замолчал. Вопрос ему не понравился, потому что отвечать приходилось уже не о порядке шкафов, а о людях, с которыми он когда-то служил. Даже обида не сразу позволяла перейти эту границу.

— Я бы не выбирал настоятеля, — сказал он наконец. — Слишком на виду. Не выбирал бы простых жрецов: они много говорят с людьми, у них лица устают, тайна на них держится плохо. Взял бы того, кто работает с бумагами, того, кто считает деньги, и того, кто имеет право ходить между библиотекой, канцелярией и гостевым домом. Ещё нужен мирянин снаружи. Не жрец. Человек, который может принести письмо вечером, забрать посылку утром и не вызвать вопросов у городовых.

— Имя?

— Не знаю. Но у Талена есть племянник. Или не племянник, они там все друг другу то племянники, то духовные сыновья, когда нужно объяснить лишнего человека за столом. Молодой, светлый, ходит с сумкой через плечо. Раньше таскал книги переплётчикам. Потом стал чаще бывать в порту.

Лунгар записал уже сам.

— Как зовут?

— Равис. Фамилии не помню. Может, и не знал.

Старого канцеляриста отпустили через задний выход, предварительно дав подписать протокол беседы и предупредив, что разговор с Сыском не должен стать вечерней темой в ближайшей распивочной. Гирс обиделся на саму мысль о болтливости, потребовал копию протокола для уверенности, что его слова не исказят, и ушёл, высоко держа голову человека, вновь понадобившегося государству после несправедливого забвения.

Когда дверь закрылась, Лунгар сказал:

— Теперь у нас есть Шал, Вирт, Тален и молодой Равис. Почти семья.

— Почти предположение, — поправил Талис. — Но хорошее.

— Настолько хорошее, что очень хочется войти в храм и открыть двери в малый архив с ноги.

— Поэтому пока не войдём.

Полковник посмотрел на него с усталой укоризной.

— Ингро, однажды ваша осторожность станет причиной моей ранней седины.

— Вы уже седой.

— Вот именно. У меня мало запаса.

Олдар принёс свежую записку от наружного наблюдения. Тален после вечерней службы вышел через боковую дверь, прошёл в лавку переплётчика на соседней улице, пробыл там двенадцать минут и вернулся в храм без свёртка, с которым выходил. Через полчаса из лавки вышел молодой человек с сумкой через плечо, по описанию совпадающий с Рависом. Он направился не к жилым кварталам, а к порту, где передал небольшой пакет чиновнику Винтралльского торгового представительства. Чиновник после этого сел в закрытую машину и уехал к зданию консульского отдела.

Лунгар прочитал записку вслух и положил на стол.

— Теперь мы можем хотя бы тронуть лавку?

— Лавку — да. Только не сразу. Пусть пакет уйдёт в представительство. Если мы возьмём переплётчика сейчас, узнаем, что он ничего не знает и просто держал чужой свёрток. Нам нужен следующий получатель.

— Консульский отдел обладает неприкосновенностью.

— Поэтому мы не будем туда заходить, а будем посмотреть, кто выйдет.

— Если пакет уйдёт дипломатической почтой?

— Значит, придётся работать через Министерство иностранных дел и наши возможности за границей. Но перед этим нужно понять, кто в Марсане готовит такие пакеты.

К ночи стало ясно, что пакет в тот же день из представительства не вышел. Равис вернулся в дом при храме, Тален оставался в библиотечном крыле до позднего часа, старший секретарь Шал ужинал с двумя жрецами и ушёл к себе, казначей Вирт посетил склад благотворительного общества, где принимали новую партию белья для больничных кухонь. Всё выглядело одновременно подозрительно и слишком обычно. Именно так работали хорошие тайные связи: не отменяли повседневную жизнь, а врастали в неё, как корень в старую кладку.

На следующее утро переплётную лавку посетила женщина из Сыска, давно умевшая изображать вдову чиновника, желающую привести в порядок семейную Библию и заодно расспросить мастера обо всём на свете. Переплётчик оказался словоохотлив, жаловался на сырость, дорогую кожу, молодых людей, не умеющих отличить настоящий корешок от дешёвой наклейки, и храмовых служителей, приносящих книги без предупреждения. Талена он уважал, Рависа называл расторопным мальчиком, а про свёртки сказал сам, ещё до прямого вопроса: храм часто оставляет у него мелкие пакеты для тех, кто идёт в порт, потому что лавка стоит удобно, а в храмовом дворе вечная толкотня.

К полудню сыщики получили копии записей из лавочной книги. Записи вели плохо, зато часто повторялась одна и та же помета: «старые листы, западная отправка». Иногда рядом стояла буква «П», иногда — маленький крестик с двумя точками. Специалист по шифрам долго смотрел на эти значки, потом попросил сопоставить их с датами вылета винтралльских воздухолётов. Совпадение оказалось слишком аккуратным. «П» появлялась за день до рейсов на Винтраллу, крестик — после получения ответа.

— Теперь можно брать лавку? — спросил Лунгар почти ласково.

Талис не ответил сразу. Он стоял у доски, где уже висели имена, даты и линии связи. Нолан, Тален, Шал, Вирт, Равис, переплётчик, Винтралльское торговое представительство, Дом Святого Ардена, принимающая канцелярия Первого Зова. Сеть переставала быть ощущением и становилась делом, которое можно было принести судье.

— Готовьте судебное разрешение на выемку в переплётной лавке и наблюдение за корреспонденцией Рависа. По храму пока только запрос документов через настоятеля. Формулировка: проверка возможного использования церковной переписки сторонними лицами в деле о подложном табеле и незаконной передаче закрытых материалов. Без слов «Орден», «Ларнасская канцелярия» и «Машина призыва».

— Настоятель поймёт, что дело серьёзное.

— Пусть поймёт. Нам важно, как он отреагирует. Если честен, испугается за храм и начнёт помогать. Если в деле, предупредит своих. В обоих случаях мы узнаем больше.

— А если честен, но решит защищать храм от позора?

— Тогда станет помехой, но не врагом. Разницу нельзя терять.

Лунгар взял папку с проектом постановления.

— Когда идём к настоятелю?

— Завтра утром. Не рано, чтобы это не выглядело облавой. И не после обеда, чтобы у них было меньше времени разнести новость по городу до закрытия канцелярии.

— Кто идёт?

— Вы, я, коронный прокурор и представитель церковного суда Шардала. Нам нужен человек в рясе, который потом подтвердит, что корона не лезла в исповедальни и алтари.

— Есть такой?

— Найдём.

Представителя церковного суда нашли быстрее, чем ожидалось. Им оказался жрец-юрист Лоран Кейс, худой человек с внимательными глазами и привычкой отвечать не сразу, словно каждую фразу он сначала примерял к каноническому праву, а потом к обычному здравому смыслу. Он прибыл в Сыск вечером, выслушал Талиса, прочитал копии документов и надолго задержался на счёте из Дома Святого Ардена.

— Первого Зова, — сказал он тихо. — Я слышал это выражение в Ларнасе. Официально так называют богословское направление, изучающее первые свидетельства о явлении богов и древние формы ответа на молитву. В обычных проповедях оно почти не звучит. Слишком узко, слишком высоко и слишком опасно для людей, любящих простые чудеса.

— Опасно почему? — спросил Лунгар.

Кейс посмотрел на него без раздражения.

— Потому что там очень легко перейти от вопроса «как люди впервые услышали богов» к вопросу «можно ли заставить богов ответить снова». Хороший богослов остановится перед этой границей и скажет, что призыв не принадлежит человеку. Плохой решит, что границу поставили трусы.

Талис встретился с ним взглядом.

— Вы готовы идти с нами в храм Марсаны?

— Да. Но я должен понимать, ищете ли вы преступников или повод ударить по Ларнасу.

— Преступников. Поверьте моему чутью, что повод Ларнас даст сам, если мы найдём достаточно бумаг.

— Тогда я пойду.

Утром у храма Всех Богов не было ничего похожего на тревогу. На широких ступенях стояли женщины с корзинами чистого белья для больничного крыла, у боковой калитки двое мальчишек спорили, кому нести связку учебных дощечек, старый жрец благословлял молодую пару с младенцем, а возле свечной лавки чиновник в плохом настроении пытался объяснить служительнице, что пожертвование от имени департамента должно быть записано без сокращений. Храм жил обычной работой большого городского организма, где молитва, благотворительность, бумаги, бедность, тщеславие и запах свежего хлеба из кухни существовали в одном дворе и редко спрашивали друг у друга разрешения.

Талис не любил посещать такие места с по государственной нужде. В храмах всегда оказывалось слишком много людей, пришедших не за политикой, не за тайнами и не за властью. Они приносили свои болезни, страхи, усталость и всё то, из чего сделан обычный человек. Среди всего этого искать шпионскую связь было необходимо, но неприятно. Не из-за благоговения. Просто грязь, спрятанная среди чужой веры и беды, пахла хуже обычной.

Настоятель Марсанского храма, отец Элмар Рош, принял их в кабинете с окнами во внутренний сад. Широкоплечий пожилой человек с тяжёлым лицом и мягкими руками не стал изображать радость от визита. Он внимательно посмотрел на Талиса, на Лунгара, на прокурора Мора и дольше всего — на жреца-юриста Кейса.

— Когда королевская безопасность, городской Сыск, прокуратура и церковный суд приходят вместе, мне следует спросить, кого уже убили, или кто только собирается это сделать?

— Пока мы расследуем использование храмовой переписки сторонними лицами, — сказал Талис.

— Сторонними для кого?

— Для Шардала.

Настоятель слегка наклонил голову. Ответ ему не понравился, но он оценил прямоту.

— Это серьёзное заявление.

— Поэтому мы пришли к вам, а не в малый архив с ордером на обыск.

Лунгар положил на стол судебное постановление, но не придвинул его настоятелю. Этот жест тоже имел значение: бумага существовала, сила у государства имелась, но разговор начинался не с удара печатью.

Кейс заговорил спокойно:

— Отец Элмар, в деле о незаконной передаче закрытых материалов обнаружена связь с перепиской марсанского храма и Храмовым Городом Ларнаса. Речь не об исповедях, не о богослужении и не о богословских спорах. Речь о служебной канцелярии, денежных переводах, поездках и пакетах, проходивших через храмовых служителей.

Настоятель взял постановление, прочитал его полностью и только потом поднял глаза.

— Вы понимаете, какой вред нанесёте храму, если начнёте выносить отсюда ящики с бумагами?

— Понимаю, — сказал Талис. — Поэтому мы предлагаем вам отделить храм от тех, кто мог использовать его каналы. Если вы поможете, дело останется делом о преступниках в служебной части храма. Если храм закроется стеной, преступники спрячутся за алтарём без всякого на то права.

— Красиво сказано.

— Я старался сказать не красиво, а точно.

Элмар Рош перевёл взгляд на Лунгара.

— Сыск уже ведёт наблюдение?

Полковник не моргнул.

— За людьми, связанными с подложными поездками государственного чиновника и передачей пакетов в иностранное представительство.

— В храме?

— В городе.

— Хорошо. Значит, вы хотя бы не стали ставить людей у исповедален.

— Мы не идиоты, отец Элмар.

— Это ещё не доказано, полковник, но начало обнадёживает.

Кейс кашлянул, скрывая улыбку. Прокурор Мор остался неподвижен, как человек, которому давно надоели и шутки, и преступления, но закон требовал терпеть оба явления.

Настоятель поднялся, подошёл к окну и несколько мгновений смотрел в сад. Там молодой послушник собирал мокрые листья с дорожки, делая это так старательно, словно чистота дорожки могла повлиять на судьбу Церкви.

— Я не позволю устраивать в храме представление, — сказал Элмар Рош, не оборачиваясь. — Не позволю пугать прихожан, входить в молитвенные помещения без нужды и трогать исповедальные записи. Но служебная канцелярия, благотворительные счета, малый архив и дорожные книги будут открыты. При одном условии.

— Каком?

— Отец Кейс присутствует при каждой выемке. И если ваши люди полезут туда, куда постановление не даёт права лезть, он остановит их до того, как это сделаю я.

— Согласен.

— Тогда начнём сейчас. Чем дольше мы будем беседовать, тем больше времени получат те, кто умеет бегать по коридорам с благочестивым лицом.

Настоятель нажал кнопку звонка. Через минуту вошёл молодой служитель.

— Позовите старшего секретаря Шала, казначея Вирта и помощника библиотекаря Талена. Никого не предупреждать, никому не объяснять. Скажите, что это распоряжение настоятеля по срочному делу канцелярии. И закройте боковую калитку для служебных проходов до моего нового приказа.

Служитель побледнел, но поклонился и вышел.

Лунгар едва заметно изменил позу. Двое его людей, ожидавших в коридоре, получили короткий знак и ушли к служебному двору.

Талис посмотрел на настоятеля уже куда с более острым вниманием. Отец Элмар мог защищать честь храма, спорить, злиться и требовать соблюдения границ, но в главном сообразил быстро. Если внутри есть гниль, ей нельзя давать ни минуты лишнего воздуха.

Первым пришёл старший секретарь Берен Шал. Сухой, аккуратный, с бесцветными глазами человека, привыкшего жить среди чужих распоряжений и собственных маленьких властей. Он поклонился настоятелю, скользнул взглядом по гостям и сразу понял, что обычной канцелярской неприятностью дело не ограничится.

— Отец настоятель?

— Господин Шал, Королевский Сыск проверяет служебную переписку храма с Ларнасом по делу о незаконной передаче закрытых государственных материалов. Вы откроете малый архив и предоставите книги регистрации за последние пять лет.

Шал моргнул только один раз.

— Разумеется. Нужно подготовить опись, чтобы не нарушить порядок хранения.

— Опись подготовите после того, как откроете архив.

— Но без предварительной сверки мы рискуем повредить систему…

— Господин Шал, — тихо сказал настоятель, — я не спрашивал о рисках для системы. Я приказал открыть архив.

Секретарь поклонился ещё раз, уже ниже.

— Слушаюсь.

Казначей Вирт явился через две минуты. Плотный мужчина с умными руками и глазами, в которых мгновенно зажегся страх. Такие люди редко боялись наказания вообще; сначала они боялись, что у проверяющих окажется не та ведомость, не тот год или, хуже всего, правильная ведомость с неправильной строкой.

Тален пришёл последним.

Он выглядел именно так, как описывали свидетели: невысокий, мягкий, с усталым добрым лицом и руками, привыкшими к книгам. На рукаве его тёмного одеяния виднелась пыль старых полок. Увидев Талиса, он не побледнел, не вздрогнул и не попытался изобразить удивление сверх меры. Это могло говорить о невиновности, самообладании или долгой привычке ждать такого утра.

— Отец настоятель, — сказал он, — что случилось?

— Сейчас выясним.

Они пошли в малый архив вместе. Шал впереди, настоятель рядом с ним, за ними Талис, Лунгар, прокурор, Кейс и двое сыщиков. Вирт держался ближе к стене, Тален шёл спокойно, но у дверей архива его взгляд на мгновение задержался на железном замке. Талис заметил это. Лунгар тоже.

Шал достал ключ. Потом второй. Железная дверь открылась не сразу; замок был старый, тугой, и секретарю пришлось дважды повернуть ключ с усилием. Внутри пахло сухой бумагой, сургучом, кожей переплётов и слабым ароматом храмовых благовоний, въевшимся даже в стены архива.

— Доставайте книги регистрации корреспонденции, — сказал настоятель.

Шал подошёл к стеллажу, снял три толстых тома и положил их на стол. Руки у него оставались твёрдыми.

— Переписка с Ларнасом за последние пять лет, — продолжил Элмар Рош.

На этот раз секретарь задержался на долю секунды.

— Полная или по канцелярским разделам?

— Полная.

Вирт шумно вдохнул.

— Отец настоятель, там благотворительные счета. Имена жертвователей, частные просьбы, семейные обстоятельства…

— Господин Вирт, если среди этих счетов нет писем к иностранной организации, вам нечего бояться.

— Я не боюсь. Я говорю о приличии.

Лунгар негромко сказал:

— Приличие обычно плохо переживает подложные табели и тайные пакеты. Но мы постараемся обращаться с ним бережно.

Вирт замолчал.

Тален сам подошёл к другому шкафу.

— Библиотечная переписка хранится здесь. Я могу показать порядок.

— Покажите, — сказал Талис.

Это была маленькая ошибка. Не преступление, не улика, даже не доказательство знания. Просто человек слишком быстро предложил помощь там, где ещё не успел получить приказ. Талис любил такие мелочи. Они ничего не решали, но показывали, где у человека болит.

Сыщики начали работать. Не хватали всё подряд, не вываливали папки на пол и не устраивали той бодрой порчи документов, которую слишком рьяные государственные люди иногда называли оперативностью. Отец Кейс стоял рядом, следил за границами постановления и один раз остановил молодого помощника Лунгара, когда тот потянулся к ящику с исповедальными запросами. Тот извинился, покраснел и больше не пытался выглядеть уверенным.

Первую странность нашёл не сыщик, а сам настоятель.

Он листал книгу исходящей переписки и вдруг остановился.

— Этого письма я не видел.

Шал подошёл к нему.

— Какого именно, отец?

— Вот этого. Ответ в Ларнас по делу о старших списках старых книг. Здесь стоит моя малая печать «согласовано», но это не мой знак.

В комнате стало тихо.

Шал наклонился над книгой.

— Возможно, вы поставили её в спешке.

Настоятель посмотрел на него так, что секретарь сразу отступил на полшага.

— Я сорок лет ставлю этот знак. В спешке, в болезни, после бессонной ночи и однажды с вывихнутым пальцем. Это НЕ мой знак.

Лунгар подошёл ближе.

— Письмо сохранилось?

Шал медленно повернулся к шкафу.

— Должно быть в папке за тот год.

Папку достали. Письма на месте не оказалось. В реестре значилось отправление в Ларнас, краткое содержание: «О состоянии старшего списка и возможности сверки с первоисточником». Рядом стояла фальшивая печать настоятеля а на месте копии лежал чистый лист-разделитель.

Олдар, вызванный из управления, появился через десять минут и сразу ушёл к столу с реестрами. Через четверть часа он нашёл ещё четыре таких записи. В трёх случаях копии писем отсутствовали. В четвёртом письмо сохранилось, но текст был до странности пустым: благодарности, упоминание повреждённых листов, просьба прислать мастера для оценки переплёта. Только на обороте, под приклеенным ярлыком хранения, обнаружилась тонкая полоска другой бумаги. Маг безопасности осторожно снял ярлык, не повредив основу. Под ним стояли несколько цифр и три слова древним иноиским термином.

Тален закрыл глаза.

Это длилось меньше секунды, но Талис увидел.

— Господин Тален, — сказал он, — вы знаете этот термин?

Помощник библиотекаря открыл глаза.

— Я работаю со старыми книгами. Мне знакомы многие термины.

— Этот конкретно.

— Возможно.

— Что он означает?

Тален облизнул губы.

— В богословских текстах — первый отклик на зов.

— А в эфирных?

— Я не специалист по эфиристике.

— Жаль. Придётся спросить у тех, кто получал через вас письма.

Настоятель медленно повернулся к своему помощнику.

— Севир?

В голосе не было гнева. Пока только вопрос. От этого Талену стало, кажется, хуже.

— Отец, я не делал ничего против храма.

— Я спросил не это.

— Я служил знанию.

Лунгар тихо выдохнул носом, как человек, услышавший давно ожидаемую глупость в положенное время.

Настоятель побледнел.

— Какому знанию, Севир?

Тален посмотрел уже не на него, а на Талиса. Взгляд остался мягким, но внутри него появилась твёрдость, странная именно своим спокойствием.

— Тому, которое короли прячут, потому что боятся потерять право решать за всех.

Отец Кейс опустил голову.

— Вот и граница, — сказал он почти шёпотом.

Шал вдруг резко шагнул к двери. Двое сыщиков оказались рядом раньше, чем он успел коснуться ручки. Секретарь остановился, поднял руки и с достоинством человека, застигнутого слишком рано, произнёс:

— Я хотел позвать писца. Нам понадобится опись.

— Конечно, — сказал Лунгар. — Теперь особенно понадобится.

Казначей Вирт сел на ближайший стул без приглашения. Лицо его покрылось пятнами.

— Я только проводил деньги. Я не знал, что они пишут.

Талис посмотрел на него.

— Значит, начнёте рассказывать с денег.

— Мне нужен адвокат.

— Он у вас будет.

— И церковный защитник.

Кейс ответил прежде Талиса:

— Если вы участвовали в использовании храмовых средств для иностранной противогосударственной связи, церковный суд тоже захочет задать вам вопросы. Но защитник будет в любом случае.

Настоятель стоял посреди малого архива, и вся его тяжёлая фигура словно постарела за несколько минут. Талису не было его жаль в обычном смысле. На службе жалость мешала видеть, кто виноват, а кто только оказался рядом. Но он понимал, что для Элмара Роша сейчас рушилась не репутация, а внутренний порядок дома, которым тот управлял много лет.

— Отец настоятель, — сказал Талис, — нам придётся задержать этих людей и опечатать часть архива.

— Делайте, — ответил Элмар глухо. — Только без шума в храме.

— Без лишнего.

— Лишнего здесь уже достаточно.

Тален вдруг улыбнулся. Не широко, не безумно, почти печально.

— Вы думаете, что успели вовремя?

Талис посмотрел на него спокойно.

— Я думаю, что вы сейчас скажете что-нибудь высокое, чтобы всем стало ясно, как мало мы понимаем.

Помощник библиотекаря замолчал.

— Не тратьте силы, — продолжил Ингро. — Высокие слова плохо выглядят в протоколе рядом с фальшивой печатью настоятеля и платежами за долг вашей сестры.

Впервые лицо Талена дрогнуло.

— Сестра здесь ни при чём.

— Вот это уже лучше. Наконец живой человек, погрязший в своих и чужих долгах, а не служитель тайного знания.

Лунгар дал знак, и сыщики вывели Талена, Шала и Вирта через служебный ход. Никто в храмовом дворе не увидел ни наручников, ни толпы, ни представления. Для прихожан всё выглядело как обычное движение людей из канцелярии в боковой корпус. Равис к тому времени уже не находился в храме. Наружное наблюдение сообщило, что утром он ушёл к порту и пока не возвращался.

— Возьмут, — сказал Лунгар, когда получил записку. — Порт перекрыт плотно.

— Живым, — уточнил Талис.

— Разумеется.

Они остались в кабинете настоятеля уже после выемки первых бумаг. Отец Элмар сидел за столом, перед ним лежала книга регистрации с поддельной печатью. Он смотрел не на неё, а куда-то дальше, туда, где вера, служба и служебная беспечность внезапно оказались одной линией в деле государственной безопасности.

— Я отвечаю за храм, — сказал он наконец.

— Да.

— Но я не знал.

— Суд будет устанавливать вашу вину, если появятся основания. Пока я вижу другое: ваши люди использовали порядок, построенный на доверии к их должности.

— Это мягкая формулировка.

— На данный момент — это самая точная формулировка. Позже она может стать жёстче.

Элмар усмехнулся без радости.

— Вы умеете утешать.

— Плохо. Меня учили другому.

Кейс положил перед настоятелем отдельный лист.

— Отец Элмар, церковному суду понадобится ваше заявление о предоставлении доступа к служебной части архива и о выявлении подложной пометы. Лучше написать сейчас, пока никто в Ларнасе не прислал вам совет молчать.

Настоятель взял перо.

— Ларнас не имеет права советовать мне молчать о преступлении в моём храме.

— Хорошо, что вы это произнесли, — сказал Талис. — Возможно, скоро придётся повторить.

Элмар начал писать. Рука у него оставалась твёрдой. Это тоже было важно. Человек мог быть потрясён, но ещё не сломлен. В ближайшие дни ему предстояло удержать храм от паники, прихожан — от слухов, честных служителей — от страха, а виновных — от попытки объявить себя жертвами светского гонения. Такая работа не попадала в доклады безопасности, но без неё государство получило бы скандал там, где ему нужны доказательства.

К вечеру Рависа взяли у складов винтралльского представительства. Он пытался передать портовому курьеру письмо, спрятанное в обложку карманного молитвенника. При задержании не сопротивлялся, только попросил не ронять книгу на землю. Молодой сыщик, помнивший утренний приказ Лунгара, поднял молитвенник аккуратно, положил в отдельный пакет и расписался в протоколе так старательно, словно от его почерка зависела судьба монархии.

В письме не было имён. Только короткая фраза, несколько цифр и знак песочных часов, вписанных в круг Первого Зова.

Специалист по древним языкам перевёл фразу ближе к полуночи.

«Свидетель цел. Три дома рядом. Ждём решения о втором обращении».

Талис прочитал перевод, потом оригинал, потом снова перевод. «Свидетель» почти наверняка означал Ардора. «Три дома рядом» могли обозначать Альду, Лиару и Эльгу или три линии защиты вокруг него. «Второе обращение» звучало слишком похоже на язык людей, которые уже не думали о похищении как о преступлении. Для них это было обращение к знаку, неудавшееся лишь по исполнению.

Лунгар стоял рядом и молчал. На этот раз даже ему не хотелось шутить.

— Теперь к королю? — спросил он.

— Сначала копии. Оригинал под опись и двойную печать. Талена, Шала, Вирта и Рависа развести по разным камерам, адвокатов дать сразу, но до утра не допрашивать. Пусть ночь поработает за нас. Утром каждый начнёт думать, кто уже говорит.

— А Ардор?

Талис сложил перевод и убрал его в папку.

— Ардор сегодня ужинает у короля. Теперь этот ужин перестаёт быть предупреждением и становится частью дела.

— Хотите поставить наружное наблюдение у дворца?

Ингро посмотрел на него.

— У дворца оно и так есть. Увеличьте людей у храмов, винтралльского представительства, переплётной лавки и домов задержанных. И проверьте все дороги к дому Таргор-Увиров. Не шумно.

— Понял.

Талис вышел из управления уже в темноте. Марсана дышала заливом, мокрым камнем и вечерним дымом. На улицах горели фонари, машины шли осторожно по блестящей мостовой, у газетного киоска спорили о свежих слухах из суда по Ордену, ещё не зная, что дело успело войти в храмовую канцелярию и достать оттуда имя, которое Ларнас наверняка предпочёл бы оставить на своих печатях, а не в шардальском протоколе.

У подъезда его ждала машина. Талис сел, положил папку на колени и приказал ехать во дворец.

До ужина оставалось меньше двух часов.

Ужин у короля устроили так, чтобы во дворце никто не получил повода объявить его совещанием.

В малой столовой не ставили длинный стол, не звали министров, не готовили отдельные места для секретарей и не раскладывали перед приборами папки с докладами. Логрис Девятый сидел у окна, где за тёмным стеклом отражались лампы, серебро, узкие бокалы с водой и спокойные лица слуг, давно научившихся понимать, когда за ужином говорят не о еде. Ардор пришёл с Альдой, Лиарой и Эльгой; Ингро Талис появился позже, уже после первого блюда, и это окончательно лишило вечер даже видимости обычного семейного приглашения.

Король не стал тянуть.

— Я пригласил вас не для светской беседы, хотя повара, как обычно, сделают вид, что именно ради неё они с утра мучили кухню. Ингро принёс новые материалы по делу Ордена Песочных часов. След ведёт не только к магам и академикам. Мы нашли связь с Ларнасом.

Ардор положил вилку и посмотрел на Талиса.

— Церковь Всех Богов?

— Не вся Церковь, Ардор, — ответил Ингро. — Пока речь о канцелярии Первого Зова и людях, использовавших храмовые каналы. Но найденные бумаги говорят, что Орден мог быть не заказчиком, а исполнителем.

Эльга сидела очень прямо. С тех пор как она стала женой Ардора, дворцовые разговоры перестали быть для неё привычной игрой родного дома. Теперь каждая фраза могла касаться не только короны, но и человека, сидевшего рядом.

— Что им нужно от Ардора? — спросила она.

Талис не смягчил ответ.

— Возможно, он нужен им как доказательство. Человек, выдержавший мощнейшие эфирные нагрузки, прошедший через запрещённые установки и сохранивший целостность. Если Ларнас строит вокруг Машины призыва религиозный смысл, вас могут попытаться представить не просто целью Ордена, а знаком, живым подтверждением их богословской теории.

Ардор усмехнулся без веселья.

— То есть меня уже не только похищают, но и толкуют?

— Боюсь, что именно это хуже всего, — сказал король. — От похищения можно поставить охрану, от убийцы — щит, от мага — другого мага, от дурака с пистолетом — егеря с хорошей реакцией. А вот когда человек в рясе начинает объяснять толпе, что чужая жизнь принадлежит высшему предназначению, простые решения сразу теряют актуальность.

Альда некоторое время молчала, и Ардор знал этот взгляд: она уже не слушала слова, а раскладывала последствия по людям, деньгам, дорогам, газетам и учреждениям.

— Практически что меняется? — спросила она.

— Никаких одиночных храмовых визитов, — ответил Талис. — Никаких встреч с жрецами, пришедшими без проверки дворца или Сыска. Благотворительные каналы Лиары будут просмотрены отдельно, но без шума, чтобы честные люди не решили, будто корона устроила гонение на храмы. Переписка, связанная с Ларнасом, идёт через дворцовую канцелярию. Если кто-то попробует прийти через просьбу о помощи, через больного ребёнка, через пророческое письмо или через старую святыню, сначала это увидят мои люди.

Лиара медленно кивнула.

— Они могут попробовать зайти через рабочих и фонды. Особенно если захотят сделать всё с красивой жалостью.

— Могут, — сказал Талис. — Поэтому предупреждение касается и вас. Человек, который придёт просить о милосердии, не обязательно будет знать, что его просьба часть чужой игры. Ларнас достаточно стар, чтобы не вручать каждому исполнителю полный смысл.

Эльга посмотрела на короля.

— А через меня?

Логрис ответил сам:

— Через тебя попробуют, если решат, что кровь дома Зальт и королевская кровь дают лучший путь к Ардору, чем двери Академии или казармы. Поэтому ты не будешь принимать личных духовников из Ларнаса, не будешь отвечать на письма о твоём браке без проверки и не станешь ездить на храмовые церемонии без согласования. Мне очень жаль, что приходится говорить это за ужином, но ещё меньше мне понравится говорить после похорон.

Ардор взял стакан воды, но не стал пить.

— Они хотят взять меня живым?

— Пока да, — сказал Талис. — Но найденная нами переписка допускает и второй вариант. Если вы для них Проводник или призванный, которого нельзя получить, вы становитесь угрозой. Живое доказательство, находящееся под защитой короля, хуже мёртвого символа, который можно объяснить удобнее.

Ардор посмотрел на Логриса.

— Значит, они могут попытаться меня убить.

— Да, — сказал король. — И я предпочёл сказать тебе это за столом, а не через приказ по корпусу, который потом неделю будут читать все штабные любители страшных слухов.

Ардор кивнул. На его лице не появилось ни тревоги, ни демонстративной злости. Он просто принял новую вводную, как принимал карту местности, количество патронов и дурную погоду.

— Тогда нужно считать, что они уже ищут второй способ.

— Я именно на это рассчитывал, — сказал Ингро. — И ещё на то, что вы не поедете сегодня ночью лично ломать двери в ближайшем храме.

— Я женат, господин Талис. Теперь я обязан согласовывать часть глупостей заранее.

Альда тихо сказала:

— Не надейся. Некоторые мы всё равно запретим уже после того, как ты их придумаешь.

Король позволил себе улыбнуться, но улыбка быстро исчезла. Ужин продолжился, слуги меняли блюда и чашки, Эльга задала несколько вопросов о дворцовых храмовых службах, Лиара уточнила порядок проверки своих благотворительных учреждений, Альда попросила Ингро прислать ей перечень подозрительных фондов без секретных подробностей. Внешне всё оставалось спокойным. Маленькая столовая, серебро, свет ламп, вежливые голоса, королевская кухня и четыре человека, которых кто-то в Ларнасе уже начал считать не семьёй, а способом дотянуться до одного человека.

А в это же время за морем, в городе, где колокола били не по распоряжению королей, а по расписанию Церкви, Предстоятель первых Врат слушал доклад о провале.

В Ларнасе ночь наступала иначе, чем в Марсане. Здесь море не спорило с портом, не пахло углём, рыбой, машинным маслом и мокрым камнем, а лежало за уступами полуострова тёмной тяжёлой гладью, словно само понимало, что у стен Храмового Города шуметь следует тише. Башни храмов поднимались над террасами, внутренними садами, домами паломников, училищами, архивами и закрытыми дворами, куда чужой человек не попадал даже по ошибке. Ларнас умел казаться открытым каждому молящемуся и закрытым любому государству. В этом заключалось одно из его древнейших искусств.

Кабинет Предстоятеля первых Врат находился не в главном храмовом дворце, где принимали послов, благословляли королей и произносили речи о единстве веры, а в старом крыле Канцелярии Первого Зова. Здание снаружи выглядело почти скромно: светлый камень, узкие окна, двор с кипарисами, крытая галерея и плита у входа с надписью о трудах ранних толкователей. Внутри же коридоры уходили глубоко, комнаты располагались в таком порядке, будто архитектор намеренно хотел, чтобы чужой человек потерял направление ещё до первой закрытой двери, а стены хранили не просто тишину, а привычку к разговорам, которые не следовало повторять даже в молитве.

Предстоятель сидел за широким письменным столом из тёмного дерева. Высокий, сухой, почти неподвижный, он не имел вида старца, доживающего последние годы среди книг. Возраст оставил на нём свои отметки, но не размягчил. Тонкое лицо, длинные пальцы, спокойные глаза человека, умеющего не повышать голос даже тогда, когда другие уже ищут виновного, и белая ряса с узкой золотой каймой у воротника. На груди висел знак Первых Врат: раскрытая арка, над которой помещались песочные часы.

Перед ним стояли трое. Секретарь Палаты Первого Зова брат Марсен, отвечавший за переписку и внешние связи, казначей закрытых домов отец Ригос и магистр Теории Ответа Савел Орн, один из тех учёных, кто давно предпочитал храмовые архивы академическим кафедрам, поскольку в храме реже требовали объяснять расходы перед людьми, ничего не понимающими в высшей необходимости.

Марсен закончил доклад и замолчал.

Предстоятель некоторое время смотрел на лежащие перед ним листы. Письма из Шардала, короткая записка из Балларии, тревожное сообщение из Гиллара, два осторожных донесения из Витильского Астархата и отдельная сводка по марсанскому храму. Слова везде отличались, но смысл сходился к одному: после провала Ордена Песочных часов правительства начали трогать храмовые каналы.

Пока негласно.

Это слово раздражало Предстоятеля больше открытого обвинения. Открытое обвинение можно было встречать достоинством, требовать доказательств, призывать к защите веры, писать послания правителям и поднимать вокруг себя привычный мягкий гул благочестивого негодования. Негласная проверка действовала хуже. Она не давала стены, в которую можно ударить кулаком. Она читала счета, сравнивала гостиничные книги, смотрела табели, спрашивала у курьеров, почему они ходят к торговым представительствам, и вынимала из храмовой службы не символы, а людей.

— Шардал действует осторожно, — сказал Предстоятель.

Марсен склонил голову.

— Да, ваше высокопреподобие. Через Сыск, прокуратуру и церковный суд. Они не объявили претензий к Церкви. Формально речь идёт о злоупотреблении служебной перепиской, незаконной передаче государственных материалов и связях отдельных служителей с иностранными лицами.

— Логрис Девятый умён.

— Опасно умён, — добавил казначей Ригос. — Если бы он ударил по храмам широко, мы уже сегодня могли бы ответить посланием о недопустимости гонений. Но он дал своим людям право брать не веру, а бумаги. Настоятели, не посвящённые в наши дела, сами открывают архивы, чтобы доказать чистоту храма.

Предстоятель перевёл взгляд на донесение из Марсаны.

— Отец Элмар Рош открыл малый архив.

— Да.

— Без сопротивления?

— Сначала спорил о границах доступа, но потом предоставил книги регистрации, благотворительные счета и переписку с Ларнасом. Представитель церковного суда присутствовал при выемке, поэтому заявить о светском насилии трудно.

— Трудно, но не невозможно, — сказал Ригос.

Предстоятель посмотрел на него без гнева, и от этого казначей сразу замолчал.

— Невозможно, отец Ригос. Трудно — это когда можно попытаться. Невозможно — когда попытка сделает нас смешными. А смешная святость служит противнику лучше, чем его собственный памфлет.

Магистр Савел Орн осторожно пошевелил пальцами, будто хотел коснуться листов, но не решался.

— В других странах пока идут только внутренние проверки. Балларийские власти запросили сведения о поездках двух кафедральных магов в Ларнас, но не связывают это с нами официально. В Гилларе военная полиция проверяет храмовые дома возле старых лабораторий. В Витильском Астархате смотрят благотворительные переводы через приграничные монастыри.

— На их поддержку рассчитывать нельзя, — сказал Предстоятель.

Марсен ответил без промедления:

— Нет, ваше высокопреподобие. Баллария после академических скандалов боится любого намёка на запрещённые опыты. Витильский Астархат держится на соглашении между храмовыми землями, военными родами и торговыми городами; там любое обвинение в чужом духовном вмешательстве может развалить равновесие. Гиллар после истории с исследовательским центром не станет защищать никого, связанного с похищением шардальского офицера. Они сами ищут, кого отдать под суд, чтобы доказать, что не покрывали Орден.

— Короли становятся смелыми, когда им дают удобного виновного, — произнёс Предстоятель. — И трусливыми, когда виновный нужен нам.

Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом темнел внутренний двор. Внизу горели лампы у аркады, и два молодых служителя несли запечатанный ящик в архивное крыло. Предстоятель смотрел на них и думал о том, что мир держится на людях, которым можно поручить ящик и не поручить смысл. Смысл слишком часто портил исполнителя: одни начинали задавать вопросы, другие — сочинять собственное предназначение.

— Орден Песочных часов оказался хуже, чем я предполагал, — сказал он. — Не в намерении. Намерение у них было правильное. В исполнении.

Орн опустил глаза.

— Они работали в тяжёлых условиях. Без полного набора инойских схем, без нескольких ключевых узлов, под давлением шардальской безопасности…

— Давление шардальской безопасности не заставляло их быть глупцами. Они загубили артефактный переход, притащили к себе Проводника, не смогли удержать его, позволили ему разрушить лабораторию и выпустили наружу с доказательствами. Это не тяжёлые условия, магистр. Это верх самонадеянности и головотяпства.

Орн покраснел. Как всякий учёный, он болезненно переносил обвинение в глупости, даже когда оно относилось не лично к нему.

— У них не было времени на второй запуск. Переход разрушился от нагрузки.

— Значит, они построили переход, не выдерживающий того, ради чего его использовали.

— Ардор Таргор-Увир оказался сильнее расчётных пределов.

Предстоятель повернулся.

— Вот именно. Они знали, что берут не кабинетного мага и не монастырского ясновидца, а человека, прошедшего Болотный Замок, войну, Машину и собственную странную биографию. Они знали, что Проводник может повести себя не как испытуемый в наручниках. И всё равно действовали так, словно похищают сонного архивиста. Наука, магистр, не освобождает от здравого смысла.

Марсен осторожно сказал:

— Гарладо и Корнрас мертвы или недоступны. Оставшиеся руководители Ордена пытаются уйти через частные дома, но шардальцы закрывают выходы быстрее, чем ожидалось. После их судов часть периферии уже начала сотрудничать.

— Не сотрудничать, — поправил Предстоятель. — Спасать себя.

— Да, ваше высокопреподобие.

— Это ещё хуже. Тот, кто сотрудничает, иногда ждёт платы и торгуется. Тот, кто спасает себя, отдаёт всё, лишь бы ночь закончилась на своей кровати.

Предстоятель вернулся к столу. Он не сердился в том смысле, в каком сердились обычные люди. Внутри него двигалась холодная досада человека, видящего, как чужая неряшливость ставит под угрозу работу десятилетий. Орден был нужен. Его маги, академические связи, лаборатории, закупки, частные фонды и тщеславие давали то, что Церковь не могла делать открыто. Но Орден слишком долго считал себя главным. Это часто случалось с инструментами, которым позволяли говорить на собраниях.

— Что с Храмом умиротворения? — спросил он.

В комнате сразу стало тише.

Храм умиротворения находился на дальнем краю Ларнаса, там, где городские террасы спускались к старым каменоломням и давно заброшенным водосборным галереям. Когда-то это был важный дом молитвы для семей, переживших войну двух северных королевств; потом город сдвинулся, паломнические дороги изменились, новые святыни забрали людей, а старое здание осталось жить на пожертвования редких прихожан, упрямство двух престарелых жрецов и память о временах, когда в его нижнем дворе стояли очереди к источнику. Снаружи храм выглядел почти забытым. Потемневший камень, пустые боковые галереи, закрытый южный придел, двор с сорной травой между плитами и несколько старух, приходивших ставить свечи перед образом умиротворяющей руки.

Под землёй всё обстояло иначе.

Старые подвалы уходили глубоко, соединяясь с бывшими водосборниками, складскими залами, убежищами и техническими ходами, построенными ещё в те времена, когда Ларнас опасался не газет, а осадных машин. Там имелось пространство, сухость, толща камня над головой и достаточно забытых дверей, чтобы человек, не знающий настоящей карты, мог блуждать часами, возвращаясь к одной и той же стене.

Орн заметно оживился, получив вопрос, относившийся к делу, где цифры ещё не стали обвинением.

— Работы продолжаются. Основная зала очищена, старые колодцы перекрыты, боковые галереи укреплены. Балларийские маги закончили расчёт удерживающей решётки по неполному инойскому описанию. Гилларская группа работает над согласованием накопителей. Два специалиста из южных академий занимаются материалами для ответного кольца. Проблемы остаются с живой частью системы, но после Гиллара мы пересмотрели допустимые пределы.

— Говорите проще.

Магистр сдержал недовольство.

— Копия Машины собирается. Она ещё не готова к полноценному запуску, но отдельные узлы уже проходят холодную проверку. При достаточной нагрузке установка сможет открыть краткий призывной канал. Без Проводника устойчивость будет низкой, с Проводником — значительно выше.

— Сроки?

— До безопасного опыта — не меньше трёх месяцев.

— У нас нет трёх месяцев.

Орн нахмурился.

— Если ускорить сильнее, вырастет риск потери установки.

— Риск потери установки уже вырос из-за того, что Орден оставил Шардалу письма, счета, свидетелей и живого герцога Таргор-Увира. Теперь каждая неделя делает Ларнас менее безопасным местом для нашей работы.

Марсен осторожно вмешался:

— Храм умиротворения не связан с документами Ордена. В марсанской переписке его названия нет. Даже задержанные, насколько нам известно, не знали места сборки. Шардал может выйти на Первые Врата, но от Первых Врат до Храма умиротворения путь длинный.

— Длинный путь хорош, когда противник не умеет ходить, — сказал Предстоятель. — Логрис умеет. Его Талис умеет ещё лучше. Они не будут искать красивый вход. Они пойдут по мусору, счетам, кухонным поставкам, лекарствам для магов, дорожным ведомостям, жалованью мастеров и отсутствующим прихожанам. А когда доберутся, они не станут спорить о богословии. Они пришлют людей с печатями, прокурорами и офицерами, которые будут вежливо спрашивать, почему под старым храмом работает запрещённая установка.

Ригос вытер ладонь о край рясы.

— Мы можем перевести часть работ.

— Куда?

— В южные крипты или в дом Святого Дамара. Там тоже есть нижние помещения.

— Там нет глубины, нет старых водосборных ходов и нет удобного объяснения отсутствия людей. Храм умиротворения выбран не из любви к пыли. Он нам нужен.

Орн сказал:

— Тогда следует поторопить магов.

— Для этого я и спрашиваю. Кто тормозит?

Магистр помедлил.

— Балларийцы спорят с гилларцами по схеме удержания. Балларийская школа считает, что гилларские расчёты слишком грубы и дают перегрузку на живую часть. Гилларцы отвечают, что балларийцы строят воздушный замок из терминов, а не установку. Южане ждут окончательного решения и без него не режут ответное кольцо. Кроме того, после истории с Таргор-Увиром люди нервничают.

— Люди, работающие над возвращением Первого Ответа, нервничают из-за одного шардальского офицера?

— Он не просто офицер.

— Именно.

Предстоятель подошёл к столу и положил ладонь на лист с именем Ардора. В донесении его титулы занимали почти треть строки: герцог, полковник, герой Зальты, муж принцессы Эльги, муж Альды и Лиары Таргор-Увир, человек, прошедший Болотный Замок и Гиллар. Шардал сделал с ним то, что умные королевства делали с опасными тайнами: поставил на самое видное место, окружил почестями, связал браками, должностями, орденами, газетами и живой любовью людей. Попробуй теперь скажи, что этот человек — призванный. Тебе ответят, что он офицер, муж, герой, собственность своей страны в самом почётном и непробиваемом смысле.

— Таргор-Увир является одним из призванных, — сказал Предстоятель. — Возможно, не первым и не единственным, но одним из тех, кого Иное выбросило в наш мир и кого шардальская корона спрятала с редкой изворотливостью. На самом видном месте.

Марсен осторожно поднял глаза.

— У нас нет прямого доказательства, ваше высокопреподобие.

— У нас есть его жизнь. Этого достаточно, если уметь читать. Человек неизвестного происхождения оказывается рядом с Машиной, переживает то, что должно было сломать любого обычного мага, потом выходит из Болотного Замка с возможностями, которые никто не может честно объяснить, затем выдерживает неполную установку Ордена, разрушает ограничения и возвращается. Вокруг него слишком много совпадений. Короли любят называть такие совпадения заслугами, чтобы не отвечать на вопрос о происхождении.

— Возможно, он просто редкий носитель высокой проводимости, — сказал Орн. — Неправильно истолкованная родовая линия, старая кровь Таргор-Увиров, последствия Болотного Замка…

Предстоятель посмотрел на него с лёгкой усталостью.

— Магистр, вы произносите слово «просто» рядом с человеком, которого не смог удержать Орден, вооружённый артефактным переходом, кругом блокировки и лабораторией. Оставьте это слово для студентов.

Орн склонил голову.

— Простите.

— Если мы приведём Таргор-Увира к установке, многое станет ясно.

— А если не приведём? — спросил Ригос.

Предстоятель не ответил сразу. В комнате снова стал слышен далёкий шум ночного Ларнаса: где-то закрывали тяжёлую дверь, по каменному коридору прошли двое служителей, внизу у аркады скрипнула тележка.

— Тогда его следует уничтожить.

Марсен побледнел, хотя наверняка ждал именно этих слов.

— Ваше высокопреподобие, убийство герцога Шардала, мужа принцессы и человека, уже пережившего похищение Орденом, вызовет…

— Я знаю, что оно вызовет. Поэтому я сказал «если не удастся захватить». Живой Таргор-Увир может стать ключом. Мёртвый Таргор-Увир хотя бы перестанет быть ключом для Логриса.

— Король Шардала не знает, как им пользоваться.

— Пока не знает. Но рядом с ним Ингро Талис, Академия, королевские эфиристы, три женщины с доступом к его жизни и сам Таргор-Увир, обладающий отвратительной привычкой выживать там, где удобнее было бы умереть. Если они поймут, что перед ними не просто герой, а призванный, они начнут защищать его иначе. Или использовать.

Орн тихо сказал:

— Убийство может превратить его в мученика для Шардала.

— Для Шардала он уже почти мученик, только живой и вооружённый. Это хуже.

Ригос, до сих пор молчавший, заговорил осторожнее обычного:

— Есть пути мягкого обращения. Через жён, через благотворительность, через королевский дом, через просьбу о помощи. Он, насколько видно по донесениям, склонен идти туда, где люди в опасности.

— Именно поэтому сначала мягкое обращение. Но теперь оно должно быть устроено не руками Ордена и не людьми, связанными с марсанским храмом. Эти каналы сгорели. Нужен новый путь, такой, где Ардор Таргор-Увир увидит не нашу волю, а чужую беду.

Марсен записал.

— Через кого?

— Через тех, кто ещё не знает, что служит нам. Настоящая жалость лучше подложной. Найдите ситуацию, где он сам захочет вмешаться. Больные, дети, старая инойская реликвия, угроза людям, связанным с его Домом культуры или рабочими фондами. Но без грубой лжи. Грубая ложь против него не работает. Он слишком хорошо чувствует засаду.

Орн поднял голову.

— А если он придёт с охраной?

— Он всегда придёт с охраной, если его правильно предупредили. Значит, место должно принимать охрану как часть картины, а не как помеху. Ошибка Ордена была в попытке вырвать его из мира. Возможно, сначала нужно заставить его войти в нужное место вместе с миром, которому он доверяет.

В этих словах уже звучало не богословие, а холодная служебная мысль, и все трое это услышали. Предстоятель первых Врат мог говорить о Первом Ответе, божественной связи и праве Церкви, но за десятилетия службы он прекрасно усвоил: высший смысл нуждается в людях, дверях, деньгах, каретах, письмах и тех, кто умеет убрать следы до того, как сыщик спросит про табель.

— Что делать с марсанской ячейкой? — спросил Марсен.

— Ничего. Она потеряна. Не пытайтесь вытаскивать Талена, Шала, Вирта или мальчика. Любой жест к ним приведёт Талиса ближе. Если они заговорят, пусть говорят то, что уже и так видно из бумаг. Никаких подтверждений, никаких спасательных писем, никаких посланников с благочестивыми лицами. Отрезать.

— Тален знает часть шифров.

— Значит, сменить шифры.

— Он знает имена двух приёмных чиновников.

— Они должны исчезнуть из Ларнаса к утру. Не умереть, не утонуть и не внезапно вознестись к богам, а получить новые должности там, где их не смогут найти первые три месяца. Если начнут убивать всех, кто знает лишнее, Шардал увидит кровь раньше нас.

Ригос сделал пометку, и Предстоятель недовольно прищурился.

— Не вы, отец Ригос. Ваши люди уже достаточно наследили в благотворительных переводах. Этим займётся брат Марсен.

Казначей покорно склонил голову.

— Слушаюсь.

— По Балларии, Гиллару и Астархату — свернуть прямую переписку. Только через старые богословские дома, без упоминаний Первого Зова. Магов в Храме умиротворения изолировать от новостей. Им не нужно знать, что правительства начали проверять храмы. Испуганный маг становится хуже нетрезвого пророка: много говорит и мало понимает.

Орн напрягся.

— Полная изоляция вызовет подозрения. Учёные привыкли к переписке.

— Дайте им спорить друг с другом. Этого хватит на месяц. Маги способны годами не замечать пожара, если перед ними другой маг, неправильно употребивший термин.

Марсен позволил себе осторожную улыбку, но Орн не улыбнулся.

— Работы всё равно требуют решения по живой части, — сказал магистр. — Если Таргор-Увира не удастся привести, нужен запасной вариант. Обычные кандидаты не выдержат полной нагрузки. Даже частичный запуск без подходящего Проводника грозит срывом.

— Инойская Машина не требовала Проводника в таком виде, — произнёс Предстоятель. — Проводник нужен нашей неполноте, а не замыслу. Поэтому завершайте недостающие узлы, вместо того чтобы бесконечно объяснять, почему живой человек удобнее хорошей работы.

Орн принял удар молча. Возразить он не мог: сам говорил это раньше на закрытых заседаниях, только мягче и с большим количеством терминов. Их установка действительно оставалась копией без нескольких ключевых решений. Ардор мог заменить часть отсутствующего. Это делало его бесценным, но не отменяло самой задачи.

— Я ускорю работы, — сказал он.

— Нет, магистр. Вы не ускорите. Вы заставите других перестать тормозить. Это разные вещи. Балларийцы получат право на свой вариант расчёта, гилларцы — на свой, южане начнут резать кольцо по двум допустимым допускам, а окончательное согласование проведёте вы. Если ошибётесь, Храм умиротворения станет гробницей для людей, которых нам трудно заменить. Если не успеете, он станет уликой. Выбирайте, какой страх вам ближе, и работайте.

Орн поклонился.

— Да, ваше высокопреподобие.

Предстоятель взял один из листов — донесение о королевском ужине в Шардале. Информация пришла ещё неполная: Ардор с жёнами прибыл во дворец, Талис присутствовал, приём не объявлен официальной аудиенцией. Этого было достаточно, чтобы понять: Логрис уже предупреждает свою живую тайну.

— Сегодня вечером Таргор-Увир узнает больше, чем знал утром, — сказал он. — Значит, следующий шаг должен быть быстрее и тише. Никаких новых писем в Марсану. Никаких попыток связаться с теми, кого взял Сыск. Никаких церковных жестов в сторону Ардора. Пусть Шардал смотрит на храмы, а мы будем смотреть на места, где храмов не ждут.

— Светские посредники? — спросил Марсен.

— Светские, благотворительные, медицинские, семейные. И проверьте Дом культуры в Марсане. Таргор-Увиры вложили туда не только деньги. Такие места быстро обрастают людьми, которые верят в добро и потому открывают двери раньше, чем спрашивают документы.

— Использовать рабочих опасно, — заметил Ригос. — После истории с Лиарой Таргор-Увир они будут насторожены.

— Не рабочих. Тех, кто приходит к рабочим с просьбой. Беда всегда проходит дальше стражи, если выглядит достаточно настоящей.

В комнате снова наступило молчание. Даже Марсен, привыкший записывать самые разные распоряжения, на этот раз чуть задержал перо. Приказывать найти чужую беду и сделать из неё дорогу к человеку — это уже не походило на богословие даже внешне.

Предстоятель заметил задержку.

— Вас смущает способ?

— Нет, ваше высокопреподобие.

— Смущает. Это хорошо. Человек, которого ничего не смущает, быстро становится мясником или идиотом. Но смущение не отменяет нужды. Если Первый Ответ будет возвращён, короли перестанут распоряжаться тем, что им не принадлежит. Мир снова услышит источник власти, а не голоса людей, случайно родившихся в нужных семьях. Ради этого можно вынести тяжесть отдельных решений.

Марсен склонил голову ниже.

— Я понял.

Предстоятель отпустил их не сразу. Он ещё раз прошёл по распоряжениям, уточнил сроки, запретил любые самостоятельные шаги местных храмов, потребовал к утру новую сводку по шардальским проверкам и отдельную записку о людях вокруг Ардора. Когда трое вышли, кабинет будто стал больше и холоднее.

Он остался один.

На столе лежала копия старого инойского фрагмента, привезённая много лет назад из частного собрания балларийского герцога. Текст был неполным, края обгорели, часть строк восстановили по поздним спискам. Но главная фраза читалась ясно: «Врата отвечают тому, кто выдержал зов и не распался».

Предстоятель провёл пальцем над строкой, не касаясь хрупкой бумаги.

Короли называли таких людей опасностью. Учёные — редкостью. Орден — Проводниками. В старой традиции Первого Зова существовало другое слово, более древнее и более точное. Свидетели. Те, кто своим существованием доказывал, что дверь открывалась, и мир по обе её стороны не являлся легендой.

Ардор Таргор-Увир был свидетелем, даже если сам считал себя офицером, мужем, герцогом и верным псом шардальской короны. В этом и заключалась ловкость Логриса Девятого: он не стал прятать призванного в подвале или монастыре, не запер его в лаборатории, не объявил чудом. Он дал ему форму, титул, любовь, войну, славу и место среди людей. Чем больше мир видел Ардора, тем меньше был готов спросить, откуда он взялся.

Но видимое не всегда защищает. Иногда оно только помогает точнее целиться.

Предстоятель закрыл папку с шардальскими донесениями и потушил одну из ламп. За окном Храмовый Город Ларнаса молчал, как молчат большие старые учреждения, привыкшие переживать королей, войны, ереси и собственные преступления, если преступления удавалось вовремя назвать служением.

До утра оставалось несколько часов. В Храме умиротворения под землёй продолжали работать маги, над морем шли ночные воздухолёты, в Шардале король предупреждал человека, которого следовало привести или убрать, а между этими точками уже натягивалась новая линия, слишком тонкая, чтобы её увидели газетчики, и слишком прочная, чтобы её можно было разорвать одной удачной облавой.

Утро началось с целителей, и уже одно это портило ему настроение Ардора хуже плохой погоды.

Он давно привык к тому, что люди в белых халатах и с вежливыми лицами относятся к его телу как к сложной научно-практической проблеме, требующей осторожных формулировок, сверки показаний, взаимного недоверия и обязательного присутствия старшего специалиста, который всё равно скажет, что выводы пока предварительные. После Гиллара его разбирали буквально по слоям, восстанавливали искорёженные энергетические каналы, проверяли остаточные повреждения, спорили над старыми деформациями неясного происхождения и каждый раз смотрели так, словно перед ними не человек, а очень дорогое устройство, которое государство по глупости продолжает выпускать на улицу.

Сегодня осмотр проходил уже не в госпитале, а в медицинском крыле Академии Генерального штаба, куда Ардор приехал после утренней тренировки. В комнате стоял запах травяных настоев, чистого полотна и горячего металла. На подставке у стены мягко светилась диагностическая решётка, на столе лежали тонкие серебряные щупы, а возле окна главный целитель Королевского госпиталя Верен Даллис изучал свежую карту показаний с таким видом, будто именно она, а не Ардор, умудрилась нарушить хороший медицинский порядок.

— Что показала проверка? — спросил Ардор, надевая мундирный китель.

— Если коротко, лечение дало больше, чем мы ожидали.

— Это звучит несколько пугающе.

— Это звучит как медицинский факт, который вы, конечно, постараетесь превратить в боевое применение до конца недели.

— Я стараюсь не разочаровывать специалистов.

Даллис наконец отложил карту.

— После восстановления каналы не вернулись к прежнему состоянию. Они стали прочнее и шире, хотя это грубое слово. Правильнее сказать, что проводимость выросла, стенки каналов держат нагрузку ровнее, а старые места перегиба почти исчезли. Мы считали, что добиваемся устойчивого восстановления после травмы, но получилась перестройка.

Ардор застегнул китель, но не стал шутить. Он слишком хорошо слышал в голосе целителя осторожность человека, не желающего произнести вслух то, что уже увидел.

— Насколько?

Эфирист посмотрел на Даллиса, тот кивнул.

— По предварительной оценке, общий энергозапас вырос примерно на половину. Не на десять, не на пятнадцать, а близко к пятидесяти процентам. При этом устойчивость каналов выросла сильнее, чем запас. То есть вы не просто можете держать больше силы. Вы можете пропускать её безопаснее для себя.

В комнате стало тихо. За окном по мокрому двору Академии прошла группа курсантов, кто-то отдал команду, сапоги ровно ударили по каменным плитам, и этот обычный военный звук на мгновение показался Ардору куда более понятным, чем слова врача.

— И что это значит на практике? — спросил он.

Даллис вздохнул.

— На практике это значит, что вы стали опаснее, чем были до Гиллара, и ещё меньше подходите для спокойной жизни, которую, насколько я понимаю, вы и раньше не собирались вести. Поэтому и говорю: если придётся драться, не проверяйте верхний предел только из любопытства. Ваши каналы прочнее, но они всё ещё находятся внутри живого человека, а не внутри промышленного накопителя, который вы, по слухам, уже успели как-то сломать.

Ардор кивнул. Даллис знал его достаточно давно, чтобы не требовать торжественных обещаний. Если ситуация заставит, Ардор всё равно ударит всем, что потребуется, и врач это понимал. Вопрос заключался не в послушании, а в том, чтобы у человека в нужную секунду всплыло в памяти хоть одно предупреждение.

Из лечебного кабинета Ардор вышел уже ближе к полудню. В коридоре его ждал капитан егерей Сайрен Дост, временно назначенный старшим группы сопровождения. Двое егерей стояли у окна, ещё двое — у лестницы, и вся эта расстановка выглядела не как охрана важного лица, а как маленький кусок правильно устроенного боевого порядка, случайно перенесённого в академическое здание.

— Господин полковник, машина готова, — сказал Дост.

— Хорошо. Сначала в корпус специальных занятий, потом к дому.

Капитан хотел ответить, но в этот момент к ним быстрым шагом подошёл адъютант академического дежурного неся в руках переносной аппарат. Лицо у него уже имело тот служебный оттенок, при котором обычные люди спрашивают, что случилось, а военные сразу кладут руку на кобуру.

— Господин полковник, срочная связь из городского управления. Для вас. От герцогини Лиары.

Ардор взял трубку. Связь шипела, где-то на линии вмешивался посторонний шум, но голос Лиары он услышал сразу.

— Ардор, в Доме культуры беда. — Она говорила ровно, и именно это не понравилось ему сильнее, чем крик. — В недостроенном северном крыле люди с оружием. Захвачены мастеровые, двое преподавателей из вечерней школы и несколько детей рабочих. Морген Рист внутри. Городовые оцепили квартал, но командование там сейчас представляет собой спор трёх испуганных петухов у одной лужи. Нападавшие требуют, чтобы к ним пришёл представитель дома Таргор-Увир. По имени назвали меня.

— Ты где?

— Еду туда. Альда уже подняла наших людей и пытается выяснить, кто пустил их в здание.

— Ты же не входишь внутрь?

— Я и не собиралась этого делать, но снаружи я нужна. Там рабочие семьи, и если я не появлюсь, через полчаса толпа начнёт решать, что мы бросили своих.

— Сколько нападавших?

— Неизвестно. Первые свидетели говорят, что не меньше десяти. Один боевой маг точно есть, возможно, два. У входа ранен сторож, один мастеровой выбросился из окна второго этажа, жив, но с переломами. Ардор, там дети.

Он на секунду закрыл глаза.

— Я еду.

Связь оборвалась.

Ардор вышел в коридор уже другим шагом. Дост увидел его лицо и не стал задавать лишних вопросов.

— Северное крыло Дома культуры, заложники, вооружённая группа, минимум один маг, — сказал Ардор на ходу. — Поднять дежурный взвод штаба Корпуса, связаться с городовым оцеплением и моим домом. Машины к центральному входу. Штурмовой комплект.

— Слушаюсь, господин полковник.

Через семь минут машины уже неслись по мокрым улицам Марсаны, разнося лужи в стороны плотным потоком из-под широких колёс. Дождь закончился утром, но город ещё держал воду в швах мостовой и в низких местах у тротуаров. Ардор сидел у окна, слушая обрывки докладов по приёмопередатчику оперативной связи. Городская полиция выставили оцепление, но толпа росла. Лиара прибыла и взяла на себя работу с семьями заложников, Альда подняла подрядчиков, бухгалтерию и людей строительного надзора и теперь вдумчиво массировала им мозги или то место где они должны находиться. Ингро Талис позвонил Ардору в машину и требовал не входить до прибытия его группы, и это требование уже передали три раза, словно повтор мог сделать его выполнимым. Ардор не стал поднимать трубку и вместо него ответил второй водитель и по совместительству связист.

— Передайте господину Талису, — сказал Ардор, когда офицер повернулся к нему с трубкой в руках, — что я с уважением отношусь к его желанию прибыть к уже решённой проблеме и тщательно осмотреть последствия.

Связист на секунду замер.

— Дословно, господин полковник?

— На ваше усмотрение.

Дост, сидевший напротив с автоматом на коленях, позволил себе очень короткую улыбку.

Дом культуры, ещё недавно бывший лишь красивой идеей за семейным ужином, стоял на широкой улице рабочего квартала, где каменные дома перемежались складами, мастерскими и лавками. Здание уже почти обрело законченный вид: длинный фасад с высокими окнами, широкие входные двери, будущий афишный щит над главным крыльцом, боковой проезд к служебному двору и парк, пока похожий на размеченный грязью участок с молодыми деревцами, защищёнными деревянными решётками. Южное крыло уже принимало посетителей, библиотека выдавала книги, мастерские завозили оборудование, а северное всё ещё пахло лесами, известью, свежим деревом и краской.

Сейчас перед зданием стояла толпа. Не праздная, не любопытная, а тяжёлая, взведённая, опасная от собственной беспомощности. Женщины в мокрых платках держали друг друга за руки, мужчины спорили с городовыми, кто-то пытался прорваться к боковым воротам, подростки залезли на ограду парка, чтобы увидеть окна северного крыла. Над всем этим висел тот особый шум, который рождается там, где люди не знают, живы ли их дети, и уже готовы ненавидеть любого, кто говорит им ждать.

Лиара стояла у стола под навесом, поставленным людьми её штаба. Рядом с ней находились две женщины из охраны с оружием в открыто висящей кобуре, уже и не изображавшие помощниц, и четверо мужчин сопровождения, надевшие бронежилеты. Лиара держалась прямо, в тёмном дорожном платье, с мокрыми от мелкого дождя волосами у висков, и говорила с пожилым рабочим так спокойно, что тот, уже готовый кричать, вдруг начал слушать.

Альда стояла чуть дальше, у машины, и разговаривала сразу с подрядчиком, бухгалтером фонда и человеком из городской строительной управы. На лице подрядчика читалось желание оказаться где угодно, хоть в тюрьме, лишь бы не под этим взглядом.

Ардор вышел из машины, и толпа ощутимо качнулась. Кто-то крикнул его имя, кто-то начал требовать немедленно идти внутрь, кто-то наоборот закричал, что нельзя штурмовать, пока там дети. Он не стал отвечать, подошёл к Лиаре, коротко коснулся её плеча, потом повернулся к Досту.

— План здания.

Капитан уже разворачивал лист на капоте машины. К ним подошёл Морген Рист, и только по крови на щеке Ардор понял, что директор всё-таки выбрался из здания. Лиара увидела его одновременно с Ардором и на мгновение изменилась в лице.

— Рист?

— Я вышел через старую вентиляционную шахту, ваша милость, — сказал он хрипло. — Внутри остались трое детей, мастер Торн, преподавательница Сеона и ещё человек двенадцать. Они согнали всех в будущий малый зал. Двое у входа, трое на лестнице, ещё люди в подвале. Маг точно есть. Он поставил какую-то дрянь на нижнем пролёте, двоих наших отбросило так, что у одного рука почернела до локтя.

— Требования?

— Чтобы вошла герцогиня Лиара. Сказали, если войдут городовые, начнут убивать. Если войдут егеря, взорвут подвал. Если войдёте вы, — Рист посмотрел Ардору прямо в глаза, — они сказали, что будут рады.

Дост разложил план.

— Северное крыло. Главный вход перекрыт. Боковая лестница из служебного двора ведёт на второй этаж, но простреливается из галереи. Подвал имеет два входа: внутренний через лестницу у будущих мастерских и внешний через старую котельную. Котельная ещё не подключена, но проход есть.

— Окна?

— На первом этаже высокие, решёток нет, но внутри леса. Второй этаж — открытые пролёты, можно зайти с соседней крыши, если поставить лестницу.

— Гражданские в малом зале?

Рист показал на плане.

— Здесь. Двери двойные. Слева будущая кладовая, справа коридор к сцене. Они поставили людей у обеих дверей.

Ардор посмотрел на Лиару.

— Толпу отвести на две улицы.

— Уже пытаемся. Рабочие не хотят уходить.

— Скажи им, что мешают выводить детей. Не проси. Прикажи от моего имени.

Лиара кивнула и пошла к людям. Через минуту её голос, усиленный переносным амулетом, накрыл площадь перед зданием. Она сказала, что каждый лишний человек у оцепления мешает вывести заложников, что проходы должны быть свободны для врачей и что тот, кто сейчас полезет к дверям, поможет не детям, а людям с оружием, и что вопросом освобождения людей занимается герцог Таргор-Увир лично. Толпа сперва загудела, потом нехотя начала отходить. Мужчины сопротивлялись дольше, но женщины, услышав про врачей и проходы, сами потянули их назад.

Альда в это время уже отдала распоряжение своим людям перекрыть все счета подрядчика, отвечавшего за северное крыло, но сделала это так тихо, что услышал только бледный бухгалтер, а Ардор стал переодеваться в подвезённый ему комплект снаряжения, быстро облачаясь в камуфляж, сапоги, разгрузку и проверяя комплектность.\

Подъехала группа из штаба Корпуса, уже в штурмовом снаряжении, и командир его охраны, шагнул вперёд.

— Господин полковник, — сказал Дост, — предлагаю работать в две группы. Первая через котельную к подвалу, вторая через второй этаж к малому залу. Вы остаётесь снаружи и ведёте переговоры.

— Конечно. Только шнурки поглажу.

— Но господин полковник…

— Они ждут меня. — Произнёс Ардор не отрываясь от экипировки. — Если я не войду, начнут вызывать. Если я не появлюсь — появятся трупы. Так что я войду через главный вход. Мне потребуется ещё пара парней чтобы я не отвлекался на тыл. Вы в это время берёте котельную и второй этаж. Главное — подвал. Если там магическая закладка, её нужно погасить до того, как они поймут, что потеряли верх.

Досту не нравилось услышанное, но спорить он мог только в пределах тактики.

— С вами четыре человека.

— Два. Остальные нужны внутри здания, а не рядом со мной.

— Господин полковник…

— Господин капитан. Выполняйте приказ.

— Слушаюсь.

Ардор посмотрел на здание. В одном из окон второго этажа шевельнулась тень. Егерский снайпер занявший позицию на соседней крыше уже держал этот проём, но не стрелял: не было ясной цели, а внутри могли находиться заложники.

Ардор вошёл через главный вход без поднятых рук и без попытки выглядеть мирным парламентёром. Пистолет в модульной кобуре держался только за счёт боковых зажимов, клинки на груди и на поясе торчали рукоятями, и он шёл так, как должен идти человек, заранее предупредивший противника: мир будет только в том случае, если он быстро сдохнет.

Внутри Дом культуры пах иначе, чем снаружи. Свежая краска, штукатурка, мокрое дерево, металл инструментов, пыль, человеческий страх и тонкая резкая примесь магии, похожая на запах воздуха перед ударом молнии. В главном холле крыла ещё не сняли часть лесов, на полу лежали закрытые ящики с плиткой, у стены стояли свернутые ковры для будущего читального зала. Из глубины здания донёсся детский плач, сразу оборванный чьим-то грубым окриком.

У лестницы стоял первый нападавший. Среднего роста, в рабочей куртке, с револьвером в руке и слишком ровной стойкой для уволенного подрядчика. Не бандит. Наёмник или бывший военный.

— Оружие на пол, — сказал он.

Ардор остановился.

— Нет.

Человек моргнул. Он явно ожидал другого начала.

— Тогда заложник умрёт.

— Если умрёт заложник, ты будешь умирать долго. Если оружие останется у тебя в руке, ты умрёшь чуть позже, но тоже долго и мучительно. Выбор небогатый, но весь твой.

Слева за лесами шевельнулся второй. Ардор увидел не его лицо, а движение локтя, разворот ствола и ту самую малую поспешность, которая появляется у человека, решившего, что цель отвлеклась. Ардор ударил плотным сгустком раньше, чем рука выхватила пистолет. Шаг вбок, короткое движение рукой, доска с лесов ушла вниз, сбивая второму стрелку прицел, первый успел нажать спуск, но пуля ударила в камень за плечом Ардора. Через мгновение его метатель уже скользил по полу, он сам хрустнул позвоночником через поручень, а второй получил ногой в колено и рукоятью клинка в лицо.

Всё заняло меньше полутора секунд.

Сверху крикнули, и по холлу ударила очередь из короткого метателя но Ардор ушёл за колонну, осколки камня и штукатурки посыпались на плечо. Двое егерей, вошедших следом, ответили не сразу, а когда стрелок показался между досками. Один выстрел. Тело сверху ударилось о леса, сорвалось и тяжело упало на ящики с плиткой.

— Внутрь пошли! — крикнул кто-то в глубине здания, перекрикивая того, кто сейчас срывал голос воем и корчился на лестнице умирая от боли. — Он вошёл!

Ардор услышал это и усмехнулся. Значит, они не только ждали, но и нервничали. Хорошо. Нервный противник быстрее раскрывает настоящую задачу.

Наушник сухо щёлкнул предупреждая о включившейся связи.

— Группа котельной вошла. Сопротивление подавлено. Один ранен легко. Магической дряни пока нет.

— Второй этаж?

— Подходим к соседней крыше.

Ардор двинулся дальше. Первый коридор встретил пустотой, второй — перевёрнутыми ящиками и проволочной растяжкой, натянутой на уровне колена. Не мина, а простая ловушка, связанная с громкой сигнальной хлопушкой. Ардор остановил егеря жестом, присел и посмотрел внимательнее. Проволока уходила к деревянной стойке, под ней лежал маленький кристалл, настроенный на громкий звук и вспышку. Детская игрушка по сравнению с военными закладками, но в коридоре со строительной пылью вспышка могла ослепить на секунду, а секунда в узком проходе стоила жизни.

Он коснулся его пальцами, погасил кристалл коротким нажимом силы и тот рассыпался в прах. Канал в правой руке отозвался ровно и плотно. Ни боли, ни отдачи, ни привычного осторожного предела, к которому тело привыкло после старых перегрузок. Сила прошла легко, даже слишком легко, и Ардор на ходу отметил это без радости. Даллис оказался прав: каналы стали другими.

У поворота его встретил магический удар. Не широкий, а собранный в узкую жёсткую волну, рассчитанную на то, чтобы сбить защиту и одновременно резануть по внутренним каналам. Раньше такой удар заставил бы тело вздрогнуть, дал бы на мгновение тёмную боль под сердцем и потребовал бы срочно залечивать повреждение. Теперь защита приняла волну с тяжёлым внутренним звоном, как хороший щит принимает дубину. Ардор сделал ещё один шаг, усилил давление и толкнул ответ не вперёд, а вниз, в пол. Каменные плиты треснули, ударная волна ушла под стойки лесов, и где-то за поворотом кто-то выругался уже без всякой религиозной возвышенности.

— Маг справа за перегородкой, — сказал Ардор.

Егерь метко бросил дымовую шашку и коридор мгновенно наполнился белой едкой мутью. Маг попытался сменить позицию, его силу Ардор ощутил, как горячий узел в дыму. Не думая, он рванулся вперёд, пробил перегородку телом, влетел в маленькую комнату, где должны были хранить инструменты, и увидел человека в сером дорожном костюме, с амулетной связкой на груди и тонкой костяной палочкой в руке.

Маг успел поднять руку формируя атакующую форму, но Ардор перехватил кисть левой выламывая её из сустава, ударил щёпотью пальцев в горло, одновременно выбивая ударом ноги из второй руки амулеты. Один из них вспыхнул, ударив плотной волной, но новый канал снова выдержал.

Ардор толкнул амулетную связку ногой к егерю.

— В мешок. Руками не трогать.

— Есть.

Из глубины снова донёсся детский крик. Ардор вышел в коридор и увидел, как из дверей малого зала выталкивают девочку лет десяти. Перед ней держался нападавший с ножом у её горла. Он поставил ребёнка перед собой правильно, не театрально, закрывая корпус и оставляя только половину головы, плечо и кисть. Опытный.

— Стой! — крикнул он. — Ещё шаг, и она…

Он не договорил. Ардор ударил коротко, почти без видимого движения.

Нож серебристой искрой сверкнул в полёте и с хрустом воткнулся в лоб человеку, откидывая его на спину. Ардор уже двигался к девочке, подхватил её одной рукой и передал назад.

— К выходу. Быстро.

Та цеплялась за его рукав, не понимая, что ножа больше нет, а человек за её спиной уже мёртв. Егерь взял её на руки и побежал к холлу, когда из малого зала послышался шум. Нападавшие внутри поняли, что коридор потерян. Кто-то закричал: «Вниз!» — и это решило всё.

— Они уходят в подвал, — сказал Ардор.

Дост ответил сразу:

— Котельная блокирована. Но снизу идёт поток эфира. Сильный. Это не взрывчатка а что-то другое.

На лестнице к подвалу было темнее. Временные светильники мигали, один уже разбился, и на ступенях лежало стекло. Снизу тянуло холодом и тем самым чужим зовом, который Ардор не мог спутать ни с чем после Гиллара. Не полноценный переход, не круг блокировки и не большая установка, но большой грубый крючок, брошенный в воду туда, где, по расчёту врага, должна была пройти нужная рыба.

Он остановился на верхней ступени и впервые за этот день позволил себе прислушаться к собственному телу по-настоящему. Сила крутилась в груди ровно и мощно, как танковый дизель на рабочих оборотах. Энергозапас действительно вырос. Примерно на половину, как сказал Даллис, и эта половина сейчас ощущалась не цифрой, а запасом времени: ещё несколько ударов, ещё один щит, ещё одна возможность не сдохнуть, когда чужая рука влезет через кривые магоформы.

Он пошёл вниз.

Подвал северного крыла ещё не предназначался для людей. Там стояли мешки с сухой смесью, штабеля досок, железные трубы, ящики с крепежом и две большие печи будущей системы отопления. В дальнем помещении, где по плану должна была находиться вентиляционная камера, пол расчистили до камня. На нём мелом и металлической пылью начертили сложную схему из линий, магоформ и древнеинойских рун. В центре стоял низкий треножник с огромным, в голову человека кристаллом мутно-синего цвета. От него в воздух поднималась дрожь, едва видимая, как жар над летней дорогой.

Возле треножника стояли трое. Один пожилой маг в сером дорожном плаще-накидке, с бритой головой и лицом человека, внутренне готового к любому скотству. Второй — наёмник с карабином, а третий держал Моргена Риста, который снова полез в здание, и снова успел попасть в руки террористов. Директор Дома культуры был избит, но стоял на ногах и даже умудрялся смотреть на нападавших с оскорблённым презрением человека, которому испортили не жизнь, а учреждение.

— Господин герцог, — сказал маг. — Или лучше сказать пришелец?

— Лучше ничего не говорить, — ответил Ардор. — Я плохо переношу, когда трупы разговаривают.

Маг улыбнулся.

— Вы даже не понимаете, чем являетесь.

Наёмник дёрнул Риста ближе к себе.

— Ещё шаг — и он умрёт.

— Если бы вы хотели его убить, уже убили бы. Он нужен вам, чтобы я не ударил по вашей игрушке.

Маг поднял руку.

— Это не игрушка. Это первый мост в вечность после веков тьмы и невежества.

— Никакой мост не ведёт в вечность если построен из детских костей. Дерьмо и то выглядит привлекательнее чем ваши хари.

В этот момент кристалл вспыхнул. Не ярко, а глубоко, будто свет включился не в подвале, а внутри тела. Ардор почувствовал рывок. Не физический, не направленный на тело, а обращённый к той самой части его силы, которую враги уже пытались использовать в Гилларе. Его словно назвали чужим именем, и мир на мгновение решил, что он обязан обернуться.

Он не обернулся, а вместо этого шагнул влево, уходя с главной линии фигуры под ногами, и ударил силой по одному из боковых узлов схемы. Камень под ногой хрустнул, металлическая пыль поднялась чёрным облачком, кристалл мигнул, но не погас. Маг ожидал такой попытки и вторая фигура вспыхнула на потолке, третья — за спиной, и теперь подвал будто начал поворачиваться вокруг Ардора, собирая его присутствие в точку, удобную для чужого рывка.

— Вот теперь вы чувствуете, — сказал маг уже не спокойно, а с восторгом. — Вы отвечаете.

— Нет, — сказал Ардор. — Я сображаю, куда бить.

Он отпустил защиту ровно настолько, чтобы захват решил: сопротивление ослабло. Кристалл жадно потянул сильнее и в этот миг Ардор ударил не по центру и не по линиям, а по собственному следу в чужой схеме. Новый запас силы дал ему секунду, которой раньше не было бы. Прочные каналы приняли рывок, не сорвались, не дали боли и не ушли в судорогу. Он развернул давление через левую руку, правой выхватил пистолет и выстрелил в наёмника, державшего Риста. Пуля вошла под скулу и Рист упал на пол вместе с мёртвым телом, но успел откатиться в сторону, и это, пожалуй, было самым разумным действием директора за весь день.

Карабин второго наёмника ударил очередью. Ардор поднял «щит ветра» и пули ушли в сторону, хотя одна всё-таки успела проскочить, задев плечо и вспоров наплечную пластину. Егерь с лестницы ответил коротко, и наёмник исчез в облаке щепок от ящиков.

Маг выкрикнул слово на инойском, кристалл вспыхнул снова, теперь ярче, подвал качнулся, светильники погасли, стены на мгновение стали дальше, чем позволяли размеры здания, а Ардор увидел за спиной мага не тьму, а нечто вроде серого проёма, слишком тонкого и дрожащего, чтобы стать настоящей дорогой. За ним не было пространства, а только жажда, голодная и древняя, как чужая лапа, тянущаяся из тьмы.

— Прими зов! — крикнул маг. — Ты был призван для этого!

Ардор двинулся вперёд.

Каждый шаг давался тяжело, магема начертанная на полу держала ноги, цеплялась за каналы, пыталась сломить его волю, превратив в бездумное тело. Он чувствовал, как где-то вверху егеря входят в подвал через котельную, как Дост отдаёт приказ, как Рист ползёт к стене, оставляя на полу след крови, как за ящиками шевелится смертельно раненый наёмник. Но всё это оказалось на краю внимания. Главное стояло перед ним: маг, кристалл и тонкая дрожащая дверь, которую нельзя было оставить целой.

Он ударил кулаком по воздуху, словно в додзё, на сдаче экзамена, чётким, красивым и законченным движением, но при этом вкладывая в удар спрессованную волей эфирную энергию.

Сила вышла плотной иглой, словно кумулятивная струя, пронзающим ударом, от которого мел на полу вспух и сорвался с линий, металлическая пыль потекла чёрными ручьями, а кристалл на треножнике дал первую трещину. Маг закричал, но не от боли. От обиды. Так кричат люди, у которых на глазах ломают не вещь, а смысл их жизни.

— Ты не имеешь права!

— Пошли вы все нахер, — сказал Ардор и ударил второй раз, уже левой, словно молотом по наковальне.

Кристалл взорвался внутрь себя. Звука почти не было, только резкий хлопок воздуха и мгновенная пустота там, откуда секунду назад тянуло чужим зовом. Маг упал на колени, вытаращив глаза и жадно хватая воздух пересохшим ртом. За ящиками выстрелил наёмник, и Ардор, уже развернувшийся на движение, ответил выхватив пистолет. Три выстрела слились в один короткий ответ и мёртвое тело ударилось о трубы и сползло между мешками.

В подвал ворвались егеря. Один сразу подскочил к Ристу, второй — к магу, третий прикрывал работу остальных держа оружие в готовности к стрельбе. Маг попытался поднять руку к поясному амулету. Ардор наступил ему на запястье, с влажным хрустом ломая кости.

— Живым, бы… — сказал Дост не особенно надеясь на положительный ответ.

— Уговорил, — ответил Ардор. — Хотя я бы его насадил на кол.

Маг поднял голову. В темноте, где ещё плавала пыль разрушенной схемы, лицо его выглядело старше.

— Вы не понимаете. Если Врата открылись однажды, они откроются снова.

— Может быть, — сказал Ардор. — Но вряд ли при вашей жизни.

Маг попытался улыбнуться.

— Вас всё равно приведут.

Ардор наклонился к нему.

— И там, где я окажусь в следующий раз, я не оставлю живых.

Подвал постепенно наполнялся людьми: сапёры проверяли ящики, маг из министерства безопасности затирал остатки чужой фигуры, связисты докладывали наверх, что подвал взят, заложники живы, очаг магической угрозы погашен. Из малого зала вывели первых детей. Они плакали уже не от страха, а от того, что наконец можно было плакать. Одна девочка несла в руках сломанную деревянную птицу из будущей мастерской и никому её не отдавала.

Когда Ардор вышел на улицу, толпа встретила его не криком, а странной секундной тишиной. Потом женщины увидели детей, и площадь взорвалась. Люди бросились вперёд, опрокинув оцепление, и полицейские на несколько минут оказались в человеческом водовороте, Но люди дома Таргор-Увира, выдержали удар и Лиара принимала каждого ребёнка по имени, если знала, а если не знала, спрашивала тут же и передавала родным так, будто выполняла не благотворительную обязанность, а самое естественное дело в мире.

Альда подошла к Ардору, когда он остановился у машины. Она увидела торчавшую вверх пластину, кровь на плече, след пыли на лице, порез на руке, но не стала хвататься за него при всех.

В глазах у неё стояла злость, но не на него, а на тех, кто выбрал для удара место, созданное Лиарой и Ардором не для войны. И первыми её словами были не «Ты как?» или ещё что-то в этом духе. Первые её слова были о войне которую она, как его жена приняла как свою.

— Я нашла подрядчика, через которого они вошли. Фирма фиктивная, но документы настоящие. Их пустили как людей для проверки вентиляции подвала. Разрешение подписал младший инженер городской управы и человек из фонда медицинской помощи рабочим семьям. Этот фонд два года назад получал пожертвования через Винтраллу.

— Ларнас?

— Пока не знаю. Но деньги пахнут тем же мылом, которым они отмывают благочестие.

К ним подошла Лиара. Она держалась хорошо, но Ардор видел, что руки у неё дрожат. Не сильно. Только пальцы, когда она поправляла перчатку.

— Все дети живы, — сказала она. — Двое ранены, один тяжело, но врач говорит, вытащат. Мастер Торн потерял много крови. Рист ругается с носилками и требует не закрывать северное крыло больше чем на неделю.

В этот момент прибыл Ингро Талис. Его большая тяжёлая машина остановилась у оцепления, и начальник безопасности, одетый в егерский штурмовой комплект вышел так спокойно, словно не опоздал к бою, а приехал ровно к той части работы, которую считал своей. С ним приехали Лунгар, два следователя и маг в сером плаще. Ингро окинул взглядом фасад, врачей, егерей, заложников, потом Ардора.

— Вы, как я понимаю, снова решили поддержать статистику личным примером.

— Внутри был призывной якорь.

Юмор ушёл с лица Талиса мгновенно.

— Где?

— Подвал. Кристалл разрушен. Маг жив, если Дост не передумал по дороге наверх.

— Не передумал, — сказал капитан, подходя. — Задержанный в машине Сыска. Двое нападавших живы, один ранен тяжело. Остальные мертвы. Заложники выведены. Подвал проверяем.

Талис посмотрел на Ардора.

— Вы почувствовали захват?

— Да.

— Он был рассчитан на вас?

— Думаю, да. Слабее чем в Гилларе, грубее, но идея та же. Они пытались заставить меня ответить.

— И вы ответили?

— Я что-то там сломал.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это лучший ответ, который у меня есть.

Ингро принял это без спора, но Ардор видел: в голове начальника безопасности уже выстраивалась новая линия. Ларнас больше не просто искал подходы. Ларнас проверял, как Ардор взаимодействует с неполным призывом после лечения, после предупреждения и в условиях, стресса.

Прямые доказательства пришли не из большого архива, не из тайника в храмовой стене и не из торжественного признания человека, сломленного допросом.

Они пришли из бухгалтерской книги.

Ингро Талис всегда считал, что ни у какого государства нет возможности вычистить все следы грязных дел и тайных операций. Людей можно было убрать, архивы сжечь, книги по истории переписать, но деньги так себя не вели. Они переходили со счёта на счёт, оставляя дату, подпись, сумму, назначение, иногда глупую пометку на полях и почти всегда человека, которому не хватило ума понять, что никакая цель не отменяет приходно-расходной книги.

Фонд Святой Лоары оказался не большим учреждением, а аккуратной тихой трубой, через которую Винтралла годами перегоняла деньги в разные страны под видом помощи вдовам, больным детям, церковным школам, переплётным мастерским и благотворительным кухням. Большая часть этих денег действительно доходила до вдов, больных детей и кухонь. Именно поэтому схема жила долго. Если бы всё воровали, фонд давно бы заметили сыщики и журналисты. Если бы всё шло на тайную работу, не хватило бы прикрытия. Умные люди смешивали настоящее милосердие с преступлением так, чтобы первое защищало второе от слишком острых вопросов.

К утру у Талиса на столе лежали копии счетов фонда, выписки по строительной управе, протокол задержания раненого мага, остатки документа с отметкой о проверке вентиляции и письмо, найденное у связного, не успевшего добраться до Винтралльского торгового представительства. Письмо было коротким, написанным шифром, уже вскрытом по материалам марсанской ячейки. В нём не было имени Ардора, но были слова, которые не оставляли места для двойного толкования.

«Свидетель вошёл в контур. Захват сорван, но оболочка годна. При повторном обращении допустимо переходить к отсечению, если взятие невозможно».

Ингро прочитал перевод, потом оригинал, потом снова перевод. Он не любил слово «оболочка». Не из-за отвращения к грубости. Грубость хотя бы честно называла предмет. Это слово было хуже. Оно превращало человека в сосуд ещё до убийства, будто преступление уже совершили в языке и теперь оставалось только догнать его телом.

Лунгар стоял у окна, пил солго из большой чашки и смотрел на лист так, будто хотел прожечь его взглядом.

— «Допустимо переходить к отсечению», — сказал он. — Вот за это я люблю высоких духовных людей. Обычный наёмник пишет: «если не взяли — убить». А эти делают вид, что режут не горло, а ветку в саду.

— Подпись?

— Не личная. Кодовое имя Палаты Первого Зова. Но у нас есть ещё кое-что.

Олдар положил перед Талисом папку.

— Перевод из фонда Святой Лоары на марсанскую медицинскую контору. Назначение — срочное обследование вентиляции и санитарных ходов при объекте общественного пользования. Дальше деньги ушли фиктивной строительной фирме, которая выдала пропуска нападавшим. Перевод санкционирован казначеем закрытых фондов Ларнаса отцом Ригосом. Его имя было в бумагах Талена. Подпись подтверждена двумя независимыми специалистами.

— Это ещё не Патриарх, — сказал Талис.

— Нет. Но есть приказ.

Олдар достал тонкую пластину памяти, вставил в считыватель и нажал воспроизведение. На ней сохранилась часть голосового распоряжения, переданного через храмовый узел связи и записанного в конторе фонда для внутреннего подтверждения расходов. Запись была повреждена, но специалисты вытащили достаточно. Голос принадлежал брату Марсену, секретарю Палаты Первого Зова. Он говорил спокойно, с той сухой канцелярской уверенностью, которая встречается у людей, привыкших отдавать преступные распоряжения так же, как распоряжения о поставке свечей.

«Средства направить через Святую Лоару. Светский ход предпочтителен. Храмовые каналы не использовать. Цель — вынудить свидетеля войти самостоятельно, получить реакцию на малый зов, при возможности удержать до подхода второй группы. При невозможности удержания — не дать Шардалу сохранить его целым».

Лунгар поставил чашку на подоконник.

— Вот это уже не богословская переписка.

— Это прямое участие церковной канцелярии Ларнаса в террористическом нападении на шардальской земле, — сказал Талис. — С финансированием, исполнителями и приказом не сохранять Ардора целым.

— Королю?

— Уже.

Король Логрис Девятый принял материалы в малом зале дворца, где обычно проводили не торжественные аудиенции, а разговоры, после которых люди выходили с приказами, повестками или очень плохими новостями. На столе перед ним лежали не только шардальские документы, но и копия старого договора в тёмно-зелёной папке. Договор подписали почти сто лет назад король Шардала Горис Третий и тогдашний глава Церкви Всех Богов. Бумага за это время успела пожелтеть, но печати сохранились хорошо. Закон, если его редко достают из архива, не перестаёт быть законом. Он только успевает стать неприятным сюрпризом для тех, кто решил, что старые подписи умерли вместе с людьми.

Логрис прочитал расшифровку записи, положил лист поверх договора и некоторое время молчал.

— «Не дать Шардалу сохранить его целым», — произнёс он наконец. — Какое аккуратное словцо для убийства человека, который мешает чужой святости.

— Запись подлинная, Ваша Милость. Эксперты готовы подписать заключения. Деньги прошли через фонд Святой Лоары, казначей закрытых домов Ларнаса санкционировал перевод, шифровка Палаты Первого Зова подтверждает цель. У нас есть задержанный маг, двое живых исполнителей, документы строительной фирмы и связь с марсанской ячейкой.

— Настоятель Марсанского храма?

— Отец Элмар Рош уже вызван. Он прибудет через полчаса. По имеющимся материалам он не участвовал в нападении и, похоже, не знал о светском канале через фонд. Но марсанская ячейка работала внутри его служебной части, и ему придётся занять какую-то определённую позицию.

— Займёт, конечно. — сказал Логрис. — Вопрос только, какую именно.

Отец Элмар Рош прибыл вовремя. Он вошёл без сопровождающих, в простой храмовой одежде, с тяжёлым лицом человека, который за последние дни слишком много раз открывал двери людям, приходившим не за благословением. Логрис не предложил ему сесть сразу. Это было не унижение, а знак: разговор начинался не между королём и духовным гостем, а между государем и человеком, в чьём храме уже нашли преступную связь.

— Отец Элмар, — сказал Логрис, — вы знаете, почему вас вызвали?

— Знаю, Ваша Милость. После нападения на Дом культуры слухов в городе больше, чем свечей в храме.

— Мне не нужны слухи. Мне нужны ответы.

— Я готов их дать в пределах того, что знаю.

Логрис показал на кресло. Настоятель сел, положил руки на колени и посмотрел на бумаги, но не потянулся к ним.

— Ларнасская Палата Первого Зова финансировала нападение через фонд Святой Лоары. Есть приказ секретаря Палаты, есть деньги казначея закрытых церковных фондов, есть шифровка отправленная после провала. Это уже не злоупотребление вашим малым архивом и не несколько людей, спрятавшихся в канцелярии. Это прямое участие церковников Ларнаса в попытке захвата офицера высшего уровня допуска и в террористическом нападении на Дом культуры.

Элмар Рош закрыл глаза на одно мгновение. Когда открыл, в них не было удивления. Было то, что хуже: подтверждённый страх.

— Я не буду защищать Ларнас в этом деле.

— Это разумно.

— Но и обвинять Церковь Всех Богов как Церковь я не буду. Моя позиция проста, Ваша Милость: если люди в рясах участвовали в преступлении, они должны отвечать, как преступники. Если канцелярия Ларнаса использовала храмовые связи для покушения и убийства, суд должен установить это по закону. Марсанский храм не даст им убежища, не уничтожит документы и не будет объявлять преступление богословским спором. Но я не позволю превратить храм в политическую дубину против верующих.

Логрис кивнул.

— Это нейтралитет?

— Это граница. Я служу богам и людям Марсаны, а не кабинетам Ларнаса. Но я не стану произносить с кафедры то, что должно быть доказано в суде. И не стану благословлять ни одну сторону на безумие.

— Даже если Патриарх прикажет?

Настоятель посмотрел королю прямо в глаза.

— Вера не освобождает от закона страны, в которой стоит храм. Это написано не мной и не вами, Ваша Милость. Это написано в договоре подписанном Церковью со всеми правителями Нингола.

Логрис чуть усмехнулся.

— Приятно видеть человека, который читает старые бумаги до того, как ими начинают бить по лицу.

— Старые бумаги иногда держат стены лучше нового камня.

— Хорошо. Тогда вот что будет дальше. Ваш храм продолжает работать. Службы не прекращаются. Прихожан не трогают. Исповедальные дела не вскрываются. Но вся служебная переписка с Ларнасом, фонды, благотворительные переводы, гостевые книги, дорожные книги и лица, имевшие доступ к ним, остаются под совместным надзором Сыска, прокуратуры и церковного суда Шардала. Вы лично отвечаете за то, чтобы ни один документ не исчез и ни один служитель не попытался бежать за границу.

— Я понимаю.

— Если Ларнас пришлёт приказ сопротивляться?

— Я передам его вам и церковному суду.

— Если Ларнас объявит меня врагом веры?

Элмар Рош помолчал.

— Тогда я буду молиться, чтобы в Ларнасе нашёлся хотя бы один человек с головой. Но храм Марсаны не станет поднимать людей против короны по письму издалека, пока на руках у короны лежат документы о теракте.

Логрис наконец откинулся в кресле.

— Вот теперь вы можете считать, что разговор был полезен.

— Для кого?

— Для всех, кто не хочет увидеть город в огне.

Элмар поднялся, но не ушёл сразу.

— Ваша Милость, я должен сказать ещё одно. Среди моих служителей есть люди, для которых Ларнас — не учреждение, а сердце веры. Не все они поймут мою позицию. Некоторые решат, что я предал Церковь.

— Предали Церковь те, кто послал вооружённых людей убивать детей.

— Я это понимаю.

— Тогда объясните тем, кто ещё способен слушать. Остальными займётся Сыск и моя канцелярия.

Настоятель поклонился и вышел. В приёмной он прошёл мимо двух офицеров, секретаря королевской канцелярии и жреца-юриста Кейса, ожидавшего его у стены. Кейс молча пошёл рядом. Ни один из них не говорил до самого конца коридора.

Логрис остался с Талисом. Король взял договор Гориса Третьего и раскрыл его на закладке.

— Он свяжется сегодня, — сказал он.

— Патриарх?

— Да. Теперь уже не сможет молчать. Сначала потребует отпустить церковников. Потом объяснит, что я не понимаю высшего порядка. Потом пообещает неприятности. Такие люди редко удивляют последовательностью.

— Хотите подготовить официальный ответ?

— Нет. Официальный ответ я напишу после того, как он даст мне повод сделать его хуже.

Повод появился через два часа.

Связь с Ларнасом открыли по защищённому храмовому каналу, который в Шардале обычно использовали только для поздравлений, больших церковных праздников и редких консультаций по делам, где королевская власть и Церковь предпочитали не выносить спор на улицу. В этот раз образ Патриарха Церкви Всех Богов возник в зале Совета Властителей без обычных приветственных задержек. Высокое кресло, светлая стена, два неподвижных служителя за спиной, белая одежда с широкой золотой полосой и лицо человека, привыкшего, что короли стареют, умирают и сменяют друг друга, а Ларнас остаётся.

Логрис участвовал в сеансе стоя. Рядом находились Ингро Талис, канцлер, министр иностранных дел, коронный прокурор Хальден Мор и начальник службы дворцовой связи. Никого лишнего но достаточно свидетелей, чтобы потом ни один слог не пришлось восстанавливать по памяти.

— Ваше Величество, — произнёс Патриарх.

Голос был мягким. Слишком мягким для человека, который пришёл приказывать.

— Ваше Святейшество, — ответил Логрис.

— Мне сообщили, что шардальские власти задержали служителей Церкви, вскрыли храмовые архивы, вмешались в переписку Ларнаса с местными домами веры и удерживают людей, принадлежащих духовной юрисдикции. Я требую их немедленного освобождения и передачи церковному суду.

Логрис посмотрел на него спокойно.

— Единственное, что я могу для них сделать, — это ходатайствовать перед судом, чтобы смерть на виселице им заменили расстрелом.

В зале стало очень тихо. Канцлер опустил глаза к бумагам, Хальден Мор даже не моргнул, а Талис смотрел на Патриарха так, как смотрел на любого человека, только что совершившего полезную ошибку.

Патриарх помолчал.

— Вы позволяете себе говорить о служителях богов как о разбойниках.

— Нет. О разбойниках я говорю мягче. Разбойники редко финансируют захват детей через благотворительный фонд, редко шифруют приказ не дать государству сохранить человека целым и почти никогда не прикрываются богами после того, как их ловят за руку.

— Вы выдвигаете тяжкие обвинения.

— Я предъявляю доказательства. Деньги фонда Святой Лоары, подпись казначея Ларнаса, приказ секретаря Палаты Первого Зова, запись распоряжения о светском ходе, шифровку после провала, живых исполнителей, задержанного мага и оружие, использованное при нападении на Дом культуры. Мне продолжить или вам уже достаточно для первого расстройства?

Лицо Патриарха не изменилось, но служитель за его правым плечом чуть двинулся. Значит, в Ларнасе тоже не всё знали. Или делали вид, что не знали.

— Эти материалы должны быть переданы Церкви для внутреннего расследования.

— Нет.

— Вы не имеете права судить духовных лиц за действия, совершённые в рамках церковного служения.

Логрис тихо рассмеялся. Без веселья.

— Прекрасная фраза. Её надо будет высечь над входом в тюрьму, чтобы каждый новый заключённый понимал, как важно правильно назвать свою мерзость.

— Ваше Величество забывает, с кем говорит.

— Наоборот. Я наконец вспомнил все подробности. Договор Гориса Третьего с Церковью Всех Богов, подписанный вашим предшественником, глава вторая, статьи с третьей по девятую. Церковь в Шардале не вмешивается в дела светской власти. Не ведёт торговых операций. Не содержит собственных вооружённых отрядов, не создаёт закрытых фондов, действующих вне контроля короны. Не вмешивается в работу государственных архивов. Не принимает участия в политических заговорах, межгосударственных спорах и делах, подпадающих под королевский суд. За это Шардал гарантирует храмам неприкосновенность богослужения, защиту прихожан, право на духовную службу, собственный внутренний порядок в делах веры и свободу церковной благотворительности в пределах закона.

Патриарх слушал неподвижно.

— Вы читали договор, — сказал он.

— Я король. Иногда мне приходится читать даже то, что ваши люди считали давно умершим.

— Договор Гориса заключался в иных обстоятельствах.

— Договоры вообще имеют дурную привычку переживать обстоятельства. Особенно когда под ними стоят печати. Ваши люди нарушили его не одним неудачным письмом, а всей цепочкой поступков. Торговые и благотворительные фонды, незаконное финансирование, вмешательство в государственные дела, участие в похищении и попытке захвата шардальского офицера, террористический акт в Марсане, приказ убить или искалечить герцога Таргор-Увира, если его невозможно взять живым. После этого Шардал имеет право на ответные меры любого характера.

— Любого характера? — переспросил Патриарх.

— В рамках моего понимания пользы для Шардала. Оно сегодня очень широкое.

— Вы угрожаете Церкви Всех Богов?

— Нет. Я предупреждаю Ларнас, что не позволю его канцеляриям убивать моих людей и потом прятаться в рясах. Церкви Всех Богов я пока оказываю уважение тем, что не выволок на дворцовую площадь все документы сразу.

— Если вы это сделаете, вы получите не только церковный спор.

— Я уже получил теракт.

Голос Патриарха стал суше.

— Шардал может столкнуться с такими неприятностями, к которым его торговцы, армия и двор окажутся не готовы. Храмы могут замолчать. Паломнические пути могут закрыться. Благочестивые люди в ваших городах могут задать себе вопрос, имеет ли король, преследующий служителей богов, право на верность. Ваши соседи могут решить, что государство, поднявшее руку на Ларнас, утратило нравственную законность.

Логрис кивнул, словно выслушал доклад о погоде.

— На любую неприятность я отвечу телами жрецов, повешенными на фонарях. В Марсане восемь тысяч фонарей нужной конструкции. Уверен мне хватит места.

Канцлер тихо вдохнул. Министр иностранных дел побледнел. Талис остался неподвижен.

Патриарх смотрел на короля уже без мягкости.

— Вы произнесли страшные слова.

— Вы слишком привыкли к красивым. Поэтому напомню простыми. Если в моём городе начнутся беспорядки по вашему приказу, я найду тех, кто этот приказ передавал, толковал и превращал в камни, ножи или огонь. Если храмы станут складами оружия — я вскрою храмы. Если жрецы станут связными Ларнаса — я повешу связных. Если вы объявите Шардал еретическим, я прочитаю вслух договор Гориса и приложу к нему ваши счета, приказы и запись о попытке захвата Ардора на Совет Властителей. А потом каждый государь пусть решит, хочет ли он сегодня защищать право Ларнаса устраивать теракты на чужой земле.

— Вы думаете, они поддержат вас?

— Нет. Я думаю, они испугаются вас меньше, чем раньше. Это разные вещи.

Патриарх медленно поднял руку, и один из служителей за его спиной склонился.

— Вы получите ответ Церкви.

— Я получил его в подвале Дома культуры. Всё остальное будет бумагой.

— Вы ещё пожалеете о своём тоне, Логрис.

Король улыбнулся. На этот раз почти весело.

— Ваше Святейшество, в моём положении человек жалеет о многом: о плохих министрах, дорогих войнах, глупых родственниках, не вовремя сказанных правдах, дешёвых газетах и слишком умных врагах. О тоне с человеком, требующим отпустить организаторов теракта, я как-нибудь переживу.

Связь оборвалась без прощания.

Некоторое время никто не говорил. Потом министр иностранных дел очень осторожно произнёс:

— Ваша Милость, фраза о фонарях…

— Уже сказана.

— Её будут помнить.

— Именно на это я рассчитываю.

Коронный прокурор Хальден Мор поднял папку.

— Мне оформлять обвинение по статье о государственной измене, террористическом нападении, соучастии в покушении на представителя королевского дома и нарушении договора Гориса?

— Да. И добавьте незаконное ведение финансовой деятельности через церковные фонды. Пусть бухгалтеры тоже получат свою часть удовольствия.

Талис подошёл к столу.

— Патриарх не остановится. Он попытается вынести вопрос на Совет Властителей.

— Пусть выносит. Мы отправим туда не оскорблённое письмо, а доказательства.

— И Ардора?

— Ардора пока никуда не отправим. Пусть сидит под охраной, если вы сумеете объяснить ему это в словах, не вызывающих желания немедленно выйти из дома.

— Попытаюсь.

— Смелый человек.

Совет Властителей собрался через четыре дня.

На этот раз не было ни той сдержанной технической тревоги, что сопровождала разбор гилларского объекта, ни прежней осторожной злости из-за Балларийского трактата. Теперь в зале чувствовалось нечто другое: усталость властителей, которым слишком долго говорили, где заканчивается их власть и начинается воля Ларнаса. Церковь Всех Богов столетиями стояла над границами, короновала, благословляла, мирила, запрещала, требовала, хранила архивы, принимала паломников, распоряжалась духовной славой и очень часто напоминала государям, что земная корона — всего лишь вещь, которую можно снять, если небеса отвернутся.

Государи не любили, когда им это напоминали слишком часто.

В большом зале совещаний появились защищённые эфирные образы и живые представители. Король Балларии, сын прежнего короля Дунгоса Третьего, сидел в высоком кресле с тёмными подлокотниками и выглядел моложе большинства присутствующих, но не настолько молодым, чтобы не понимать цену церковного диктата. Король Гиллара держался холодно и замкнуто: после истории с незаконной установкой на его земле ему меньше всех хотелось выглядеть защитником ларнасских экспериментов. Королева Лайсана из Сарангии присутствовала лично, рядом с ней находился король Инис. Герцог Харгона положил перед собой не только письмо Патриарха, но и копии шардальских доказательств. Старый властитель Витильского Астархата смотрел особенно мрачно: его страна и без того держалась на тонком равновесии между храмовыми землями, военными родами и торговыми городами, и письмо Ларнаса грозило превратить это равновесие в игру с ножами.

Логрис не стал говорить первым. Он позволил председательствующему секретарю зачитать письмо Патриарха целиком.

Текст был великолепен.

В нём Шардал обвинялся в преследовании духовных лиц, нарушении древнего уважения к храмам, оскорблении Ларнаса, незаконном вторжении в церковную переписку, угрозах служителям богов и попытке поставить светский суд выше духовного закона. В конце Патриарх объявлял, что государство Шардал уклонилось от должного почтения, допустило действия, граничащие с ересью, а в случае продолжения преследований может быть признано еретическим во всей полноте церковного постановления.

Секретарь дочитал, положил лист и несколько секунд смотрел на стол так, словно надеялся, что бумага сама объяснит, почему её не надо было писать.

Первым заговорил герцог Харгона.

— Я правильно понимаю, что письмо требует от нас принять церковную оценку до рассмотрения доказательств?

— Именно так, — сказал Логрис.

— Тогда письмо невежливо к моему времени.

Король Балларии слегка наклонил голову.

— Несмотря на всю нелюбовь к Шардалу и уважение к Ларнасу, но в деле, где речь идёт о финансировании вооружённого нападения, захвате детей и попытке воздействия на офицера, уважение не заменяет следствие. Я хочу видеть материалы Шардала.

— Они переданы всем присутствующим, — ответил Логрис. — Счета, записи распоряжений, расшифровки, протоколы задержаний, заключения специалистов и копия договора Гориса Третьего.

Король Гиллара заговорил не сразу. В его голосе не было ни симпатии к Шардалу, ни желания помогать Логрису. Именно поэтому его слова прозвучали убедительнее.

— Гиллар не будет поддерживать Ларнас в вопросе, связанном с незаконными установками, похищениями и скрытыми лабораториями. У нас достаточно собственных причин не делать вид, будто ряса очищает документы.

Логрис посмотрел на него спокойно.

— Разумная позиция.

— Не радуйтесь, Логрис. Это не дружба.

— Я и не заказывал дружбу. Мне хватит здравого смысла.

Старый властитель Витильского Астархата медленно провёл пальцем по краю письма.

— Если мы признаем за Ларнасом право объявлять государство еретическим в ответ на судебное расследование теракта, завтра любой наш храмовый спор станет поводом для внешнего диктата. У меня в стране половина храмовых земель живёт рядом с военными родами. Стоит Ларнасу сказать одно слово, и люди начнут выяснять, кому они верны раньше: богам, своим князьям, городским советам или собственным амбарам. Я не стану помогать такому пожару.

Королева Лайсана сказала мягче, но не слабее:

— Сарангия не поддержит признание Шардала еретическим. Мы можем призвать стороны к сдержанности, но сдержанность не означает освобождение людей, подозреваемых в убийствах и терроре.

— Инис? — спросил председательствующий.

Король Инис пожал плечами.

— Я прочитал запись приказа. Там не было богословия. Там был приказ устроить ловушку и не оставить человека в живых. Если Ларнас считает это духовной юрисдикцией, пусть сначала объяснит, какая часть духовной юрисдикции оплачивается через фиктивную проверку вентиляции.

В зале послышалось сухое, почти неприличное в такой обстановке движение: кто-то из младших советников не удержал смешок и тут же поспешил скрыть оплошность кашлем.

Письмо Патриарха лежало в центре стола, красивое, тяжёлое, полное древних формул и вдруг очень одинокое.

Логрис заговорил только после того, как высказались все основные властители.

— Шардал не просит объявлять войну Ларнасу. Не просит признавать Церковь Всех Богов преступной. Не просит отменять паломничество, закрывать храмы или спорить о вере. Шардал говорит о другом. Ларнасская канцелярия, действующая под прикрытием Церкви, нарушила договор Гориса Третьего, финансировала нападение на шардальской земле, участвовала в попытке захвата Ардора Таргор-Увира и дала приказ перейти к его уничтожению или нанесению увечий, если захват невозможен. Люди, задержанные в Шардале, будут судимы шардальским судом. Если Патриарх считает это ересью, пусть пришлёт богов свидетелями защиты. Канцелярские письма я уже видел.

Король Балларии слегка усмехнулся, но быстро вернул лицу серьёзность.

— Баллария предлагает Совету занять позицию нейтралитета в церковном споре и одновременно признать право Шардала вести уголовное расследование по преступлениям, совершённым на его территории. Также предлагаю всем государствам провести внутреннюю проверку фондов, связанных с Ларнасом, особенно тех, что ведут благотворительные и медицинские переводы.

Герцог Харгона добавил:

— И отдельно — запретить передачу обвиняемых церковному суду до завершения светского расследования, если дело касается насилия, оружия, похищений или работы с запрещёнными установками.

Старый властитель Астархата сказал:

— В протоколе должно быть указано, что признание государства еретическим не может быть принято Советом как основание для политических или военных действий без рассмотрения фактических материалов. Иначе мы сами подпишем себе ошейник.

Король Гиллара сухо произнёс:

— Гиллар поддержит такую формулировку.

Это стоило ему усилия. Все понимали почему. Но именно Гиллару сейчас было выгодно, чтобы Ларнас не получил права вынимать из чужого государства людей и документы под видом духовной защиты. Завтра такие же люди могли прийти за гилларскими магами, архивистами или офицерами, и Дунгос это понимал лучше многих.

Обсуждение продолжалось ещё час. Формулировки правили осторожно, потому что никто не хотел открыто воевать с Церковью. Но никто не хотел и подчиняться письму Патриарха. Властители выбрали нейтралитет внешне и помощь Шардалу по существу. Каждый нашёл свою приличную причину: проверка финансов, защита светской юрисдикции, борьба с терроризмом, сохранение внутреннего порядка, недопустимость использования храмовых каналов для запрещённых опытов. За этими словами стояло простое и давно накопившееся раздражение: диктат Церкви Всех Богов утомил слишком многих, чтобы один резкий лист из Ларнаса снова заставил всех склонить голову.

К концу заседания решение Совета звучало сухо и почти скучно.

Совет не признавал письмо Патриарха основанием для политических действий против Шардала. Совет подтверждал право Шардала судить лиц, участвовавших в преступлениях на его территории, независимо от их духовного сана. Совет рекомендовал всем государствам проверить ларнасские фонды, храмовые переводы, переписку с Палатой Первого Зова и деятельность церковных учреждений, выходящую за рамки духовной службы. Совет призывал Церковь Всех Богов к сотрудничеству с расследованиями и воздержанию от шагов, способных вызвать беспорядки.

Слова «ересь» в итоговом тексте не осталось.

Письмо Патриарха приложили к протоколу как обращение, принятое к сведению.

Когда основные образы погасли и в зале остались только шардальская делегация, несколько секретарей и Талис, Логрис позволил себе откинуться на спинку кресла.

— Видите, Ингро, иногда люди ведут себя разумно.

— Когда боятся за собственную шею, Ваша Милость, разумность встречается чаще.

— Не портите мне редкую минуту дипломатического удовольствия.

— Не буду. Но Патриарх теперь поймёт, что Совет не станет его дубиной. Значит, он будет искать другой способ.

— Конечно будет. Люди, желающие использовать запретные технологии несмотря ни на что, вообще производят впечатление упрямых.

Талис собрал копии документов.

— Следующий удар может быть уже не политическим.

— Я знаю. Поэтому сегодня же отправьте Ардору усиленную охрану, Альде — все материалы по фондам, Лиаре — отдельную группу на Дом культуры, Эльге — дворцовое предупреждение по храмовым контактам. И подготовьте публичную часть дела. Не всю, но достаточно, чтобы любая попытка Патриарха кричать об ереси звучала на фоне детей, подвала и денег Святой Лоары.

— Будет сделано.

Логрис взял со стола письмо Патриарха, ещё раз посмотрел на роскошную печать и положил его рядом с договором Гориса Третьего.

— Старый Горис был мерзавцем, скрягой и занудой, но договор подписал полезный.

— Иногда зануды спасают государство через сто лет.

— Вот видите. У каждого таланта должен быть шанс.

Секретари начали собирать бумаги. За окнами дворца Марсана жила обычным вечером: шли машины, открывались лавки, у газетных киосков спорили о нападении на Дом культуры, в храмах зажигали лампады, а в Сыске допрашивали людей, которые ещё вчера считали себя частью великого замысла и сегодня впервые узнавали, что великий замысел плохо защищает от протокола.

Логрис встал.

— Передайте прокурору: суд должен быть открытым настолько, насколько позволит безопасность. Я хочу, чтобы люди услышали не спор короля с Патриархом, а голоса тех, кого эти святые мерзавцы держали под ножом.

Талис поклонился.

— Да, Ваша Милость.

Король вышел через боковую дверь, оставив на столе две бумаги: письмо о ереси и договор, подписанный мёртвым королём с мёртвым главой Церкви. Одна бумага требовала покорности. Другая давала право ответить.

Для Шардала этого пока хватало.

Патриарх Церкви Всех Богов вызвал Предстоятеля Первых Врат не письмом и не через обычную внутреннюю канцелярию. За Аврелом Лаорном пришёл старший служитель Белой палаты, человек из тех, кто за тридцать лет службы успевает превратиться в часть интерьера и при этом знает больше тайн, чем многие министры. Он вошёл в кабинет Предстоятеля без лишней почтительности, поклонился ровно настолько, насколько требовал сан, и сказал, что Его Святейшество ждёт немедленно. Не просит прибыть и не приглашает. Ждёт.

В Ларнасе такие оттенки понимали лучше прямых приказов.

Аврел Лаорн в это время читал свежую сводку из Храма умиротворения. На столе перед ним лежали три листа с рапортами операторов установки, карта нижних помещений и короткий доклад магистра Орна о третьем неполном открытии за Порог. Лаорн держал в руке серебряный нож для писем, но бумагу уже разрезал, и теперь тонкое лезвие просто лежало у него между пальцами как вещь, символизирующая постоянный и ежедневный риск.

— Его Святейшество ждёт в Большой палате? — спросил он.

— В Зале тихих решений.

Лаорн поднял глаза. Это было уже серьёзнее. Большая внутренняя палата годилась для споров, упрёков, докладов и видимого гнева. Зал тихих решений использовали тогда, когда разговор не должен был выйти наружу даже в пересказе людей, умеющих молчать.

— Он один?

— Нет, ваше высокопреподобие. Присутствуют двое хранителей договора, глава внешней канцелярии и отец Ригос.

— Ригос? Значит, речь о деньгах. Как мелочно для вечности.

Служитель не ответил. Он не был человеком, которому разрешено бросать фразы ради реакции. Лаорн отложил нож, аккуратно собрал листы и поднялся. Белая ряса с узкой золотой каймой легла на плечи без складки. На груди под тканью скрывался знак Первых Врат, но сегодня он не стал вытаскивать его наружу. Патриарх и так знал, кто перед ним.

Коридоры старого крыла вели вниз, потом вверх, потом снова через узкую галерею с окнами во внутренний сад, где тёмные кипарисы стояли неподвижно и на белых дорожках не было ни одной лишней тени. Ларнас умел хранить видимость покоя даже тогда, когда под его храмами собирали запрещённые установки, в подвалах работали маги из четырёх стран, а государства впервые за многие годы начали понимать, что святость может иметь бухгалтерию, шифры и планы отхода.

У дверей зала стояли двое молчаливых служителей без знаков принадлежности к конкретной канцелярии. Один открыл дверь, второй вильнул взглядом уходя от визуального контакта и Лаорн отметил это с лёгким удовольствием: значит, слух о гневе Патриарха уже прошёл достаточно далеко, чтобы люди боялись не только сказанного, но и того, что им выпадет увидеть.

Зал был круглым, с высоким потолком и каменной чашей светильника в центре. Стены закрывали тёмные панели, на которых не было ни образов, ни надписей. Здесь не молились, не благословляли и не принимали паломников. Здесь Церковь принимала решения, которые потом в храмах называли промыслом, мудростью или тяжёлой необходимостью.

Патриарх сидел за полукруглым столом. Справа от него находились хранители договора — два старых жреца с сухими лицами людей, способных помнить номер статьи лучше имени собеседника, слева сидел глава внешней канцелярии, бледный после последней связи с Шардалом. Отец Ригос держался ниже, почти у края стола, и выглядел так, словно с удовольствием поменял бы духовное достоинство на возможность стать незаметной скамьёй.

— Аврел, — сказал Патриарх.

Голос прозвучал ровно. От этого все присутствующие напряглись сильнее, чем если бы он ударил ладонью по столу.

Лаорн поклонился.

— Ваше Святейшество.

— Закройте двери.

Служители вышли. Замки щёлкнули мягко, но в тишине зала этот звук вышел почти резким.

Патриарх положил перед собой шардальскую сводку. Не копию письма Логриса, не решение Совета Властителей, а анализ внутренней ситуации, подготовленный ларнасской внешней канцелярией. В нём сухо и без благочестивых украшений перечислялось то, что произошло. Марсанская ячейка вскрыта; фонд Святой Лоары проверяется со всем возможным усердием, нападение на Дом культуры провалено а шардальцы получили информацию о каналах перемещения денег, записи распоряжений, шифровку Палаты Первого Зова и живых исполнителей. В результате обнародования этих материалов, Совет Властителей не поддержал письмо о ереси, выбрал нейтралитет и фактически позволил Шардалу судить церковников светским судом.

— Объясните, — сказал Патриарх.

Лаорн сел только после короткого жеста. Он не стал сразу отвечать и это, видимо, раздражило Патриарха ещё больше. В зале тихих решений пауза тоже являлась высказыванием.

— Что именно требует объяснения?

Отец Ригос чуть заметно втянул голову в плечи.

Патриарх медленно поднял взгляд.

— Вы хотите, чтобы я уточнил? Хорошо. Объясните, почему работа, которую вам доверили как закрытую, долгую и требующую полной невидимости, всплыла наружу в виде счетов, трупов, захваченных исполнителей, шифровок и разговора, после которого Логрис Девятый обещает вешать моих жрецов на фонарях. Объясните, почему операция вскрыта задолго до завершения и почему государства, что ещё вчера боялись даже помыслить задавать лишние вопросы Ларнасу, сегодня проверяют храмовые фонды и переписку. Объясните, почему Предстоятель Первых Врат, располагающий людьми, деньгами, архивами, магами, операторами и десятилетиями подготовки, позволил Шардалу получить прямые доказательства.

Лаорн смотрел на него спокойно.

— Папа, ты говоришь так, будто случилось что-то непоправимое.

В зале словно исчез воздух.

Глава внешней канцелярии поднял глаза от листов. Один из хранителей договора моргнул и впервые за весь разговор посмотрел не на Патриарха, а на Лаорна. Отец Ригос побледнел ещё сильнее. Слово прозвучало не просто неуместно. Оно разрушило ту аккуратную стену санов, титулов и служебной дистанции, за которой Ларнас прятал свои семейные тайны лучше государственных.

Патриарх не изменился в лице, но его пальцы, лежавшие на столе, на мгновение сжались.

— В этом зале вы обращаетесь ко мне по сану.

— Конечно, Ваше Святейшество. Но мне казалось, что если разговор пошёл на повышенных тонах и при людях, которые всё равно знают достаточно, можно не делать вид, будто я вырос из каменной плиты у входа в Палату.

— Вы позволили себе больше, чем следует!

— Я позволил себе меньше, чем позволил Логрис, когда говорил с тобой о фонарях.

— Не играй словами, Аврел.

— Я не играю. Я пытаюсь вернуть разговор в разумные границы. Ничего непоправимого не произошло. Ларнас никому не взять. Шардал может судить Талена, Вирта, Рависа, двух наёмников, мага из подвала и даже половину марсанской канцелярии, если ему от этого легче. Совет Властителей выбрал нейтралитет, потому что каждый из них боится за собственную страну и не хочет сейчас подставляться под церковное письмо. Это неприятно, но не смертельно. Работы в Храме умиротворения продолжатся. Установка уже работает и даёт результат.

Хранитель договора слева резко поднял голову.

— Что значит «уже работает»?

Лаорн повернулся к нему с холодной вежливостью, в которой не было ни капли уважения.

— Именно то и значит. Не в полном режиме, не для главной цели и не с устойчивостью исходного инойского образца. Но мы открыли Порог трижды и вытащили несколько сущностей, достаточно плотных для удержания в нашем мире. Две нестабильны, одна погибла при закреплении, две представляют значительный интерес. Высококлассные бойцы. С ними уже работают операторы установки.

Патриарх медленно произнёс:

— Вы не сообщили мне о третьем открытии.

— Доклад должен был лечь на стол сегодня ночью. До вызова.

— Вы обязаны были сообщить немедленно.

— При первом открытии мы получили только распад и остаточный след. При втором — нестабильного носителя, который прожил меньше часа и успел убить одного младшего оператора. При третьем появились результаты, достойные доклада. Я предпочёл сначала убедиться, что мы не называем очередной обрывок победой.

Патриарх встал.

Он редко вставал в середине разговора. Обычно ему хватало голоса, паузы или одного взгляда. Сейчас он поднялся, обошёл стол и остановился напротив Лаорна.

— Вы открывали Порог без моего разрешения на полноценный опыт.

— Без полноценного. Это были малые открытия.

— С живыми привязками?

— С подготовленными оболочками и временным удержанием.

— После провала Гиллара, после Шардала, после Совета, после того, как государства начали проверять храмы, вы решили продолжить опыты?

Лаорн тоже поднялся, но сделал это спокойно, не как вызов, а как человек, которому неудобно разговаривать снизу вверх.

— Именно после этого. Остановка сейчас станет капитуляцией и признанием поражения. Шардал вскрыл внешние связи, но не подошёл к Храму умиротворения. Баллария ищет свои кафедральные хвосты, Гиллар чистит следы после чужой лаборатории, Витильский Астархат пытается удержать храмовые земли от паники. Все заняты собой. Никто не смотрит туда, где мы работаем. И пока они читают счета, мы наконец заставили установку открыть дверь.

— Дверь, не имеющую ограничителей, — сказал один из хранителей договора.

— Именно поэтому она представляет ценность.

Старый жрец побледнел от возмущения.

— Ограничители существовали не для удобства слабых умов. В инойских описаниях ясно сказано, что нормальная установка отсекала верхние уровни ответа, запрещала прямое прохождение сущностей высшего порядка и имела очередность, рассчитанную на редкие вызовы. Даже полноценная Машина не могла пропустить через себя значительное число людей. Один, может быть два человека за долгий цикл, в зависимости от страны, сборки и качества узлов. То, что вы строите, не нормальная установка.

— Разумеется, не нормальная. Нормальную мы не построим в разумные сроки. Для неё нужны части, производимые в разных странах, и технологии, которыми эти страны никогда не поделятся. Баллария напугана и не даст свои согласующие решётки, Гиллар — накопители сверхмощного класса, Витильский астархат — живые стабилизаторы. Каждая страна держит свою часть, потому что это выгодно, а общая сборка делает всех зависимыми друг от друга. И даже если чудом собрать такую машину, она даст примитивную очередь, низкую пропускную способность и предохранители, специально созданные для того, чтобы самые мощные сущности не прошли.

— Поэтому вы решили убрать предохранители.

— Мы решили не восстанавливать чужую трусость.

Патриарх ударил ладонью по столу. Не сильно. Но в этом зале и слабый удар прозвучал как нарушение древнего порядка.

— Осторожнее, Аврел.

— Я осторожен. Именно поэтому мы не тратим годы на попытку вытащить из-за Порога хорошего офицера, мага, убийцу или ремесленника. Это мелкие и недостойные цели для такой мощи. Полезные, но мелкие. Инойцы ограничивали свои установки потому, что боялись высших ответов. Мы строим установку ради высшего ответа.

Глава внешней канцелярии впервые заговорил:

— То, что вы называете высшим ответом, может уничтожить город.

— Может. Если дать ему воплотится неправильно.

— А что значит правильно?

Лаорн посмотрел на Патриарха.

— Правильно — дать ему вместилище, способное выдержать внедрение.

В этот раз молчание не было растерянным. Оно стало тяжёлым и собранным. Все знали, какое имя должно прозвучать дальше.

Патриарх сказал его сам:

— Ардор Таргор-Увир.

— Да.

Отец Ригос тихо выдохнул.

— Вы говорили о Проводнике.

— Для магов и Ордена — да. Им нужно было слово, с которым они могли работать: проводимость, нагрузка, компенсация отсутствующих узлов, живое замещение. Пусть думают так. Это полезная ложь, потому что она почти правда. Ардор действительно способен заменить часть недостающих решений. Его каналы держат то, что ломает обычного мага. После Гиллара и лечения, насколько видно по шардальским утечкам, он стал ещё сильнее. Но для нас он важен не как провод. Провод ведёт силу. Нам нужен сосуд.

Патриарх отошёл к окну. Там за стеклом темнел внутренний двор, и свет ламп делал его почти плоским, как старую картину.

— Сосуд для бога, — сказал он.

— Для того, кого обычная Машина отсекла бы первой.

— Вы слишком легко произносите это слово.

— Какое? Бог?

— Да.

Лаорн улыбнулся.

— Мы служим Церкви Всех Богов. Было бы странно бояться самого слова.

— Служение и попытка протащить божественную сущность через самодельную установку без ограничителей — не одно и то же.

— Согласен. Служение бывает молитвой, обрядом и милостыней. А бывает делом, после которого молитвы получают адресат.

Хранитель договора резко произнёс:

— Это ересь.

Лаорн повернулся к нему.

— Нет. Ересь — утверждать, что боги навсегда оставили мир и людям достаточно архивов, символов, морали и хорошей бухгалтерии. Ересь — считать, что Церковь должна веками толковать старые ответы, не пытаясь получить новый. Ересь — бояться открыть дверь, если за ней тот, кому мы якобы служим.

— За дверью может быть не бог.

— Поэтому нам нужны опыты, операторы и Ардор Таргор-Увир. Именно в такой последовательности.

Патриарх медленно повернулся.

— Вы уже получили бойцов?

— Да.

— Расскажите.

Лаорн подошёл к столу, взял свои листы из папки и разложил их перед Патриархом. В его движениях появилась та деловая ясность, которая почти всегда успокаивала людей лучше заверений. Когда преступление или безумие получало таблицу, сроки, подписи и графу с потерями, оно начинало казаться управляемым.

— Первый устойчивый объект обозначен как В-3. Мужчина, возраст по внешним признакам около тридцати пяти, плотная телесная форма, высокий уровень мышечной памяти, не владеет ни одним известным языком, реагирует на угрозу мгновенно. При закреплении сломал руку оператору, обезвредил двоих охранников без оружия, попытался уйти по вентиляционному ходу, хотя видел его впервые. Его остановили газом и блокирующим заклинанием. После пробуждения не паниковал, а изучал помещение, решётки, петли двери, расположение охраны и отражение в стекле. Это не дикарь и не случайный человек. Боец.

— Откуда?

— Пока неизвестно. За Порогом страна с табличкой и путеводителем. Там вселенная. Он понимает жесты, быстро учится, не молится, не реагирует на знаки Церкви, но при виде оружия ведёт себя как человек, привыкший выбирать первое средство убийства на расстоянии вытянутой руки.

— Второй?

— В-4. Женщина. Сильная, быстрая, рана на плече при прохождении, но уже затянулась быстрее нормы. При первом контакте убила младшего мага карантинной группы, потому что он подошёл сзади. Не из ярости, а как будто устраняла угрозу. Потом села в угол камеры и ждала. На еду смотрит с подозрением. На попытку магического воздействия отвечает резким всплеском внутренней силы, не нашей природы. Операторы считают, что она может быть полезнее В-3, если удастся установить язык.

— Вы называете их бойцами, но они могут быть кем угодно.

— Конечно. Поэтому с ними работают операторы машины знаний, маги удержания и двое людей из старой школы поведенческого чтения. Нам не нужно сразу доверять им оружие. Нам нужно понять, что уже может установка. Она вытащила не тень, не обрывок памяти, не слизь из чужого пространства, а людей или достаточно близкие к людям сущности с боевыми навыками. Значит, она открывает дверь в нужном направлении.

Патриарх посмотрел на листы.

— Сколько погибло?

— С нашей стороны — трое. Один оператор, один охранник, один младший маг. Со стороны объектов — один распался, один умер при закреплении, один уничтожен после неконтролируемого роста формы.

— Неконтролируемого роста?

— Объект начал перестраивать тело уже в камере. Кости, дополнительная ткань, защитная оболочка. Магистр Орн решил не рисковать. Его сожгли до полного пепла.

Ригос осенил себя очистительным кругом. Один из хранителей договора тихо произнёс молитвенную формулу.

Лаорн дождался, пока они закончат, и продолжил:

— Вот поэтому нам нужен Таргор-Увир. Не потому, что он единственный сильный человек в мире. Потому что он уже доказал способность сохранять себя при воздействии, которое должно было разобрать личность и тело. Его можно подготовить не как испытуемого, а как вместилище. Если оболочка выдержит, высший ответ войдёт не в пустоту и не в разрушенного пленника, а в человека с мощными каналами, большим запасом и уже существующей связью с Порогом.

— Вы говорите о нём как о вещи, — сказал Патриарх.

— Нет. Вещь не выдержит. Именно поэтому Орден провалился, когда решил обращаться с ним как с вещью. Ардора нельзя просто связать, положить в круг и ждать послушания. Он опасен, умен, имеет боевой опыт, личную волю и связи, которые заставляют вокруг него двигаться целое государство. Но это не отменяет его пригодности. Это усложняет получение.

Патриарх вернулся к столу. Его гнев не исчез, но стал другим. Уже не вспышка из-за провала, а холодное недовольство человека, увидевшего, что подчинённый зашёл дальше, чем позволяла прежняя карта.

— Вы уверены, что высший ответ не уничтожит вместилище сразу?

— Нет.

— Вы уверены, что он будет тем, кого Церковь признает богом?

— Нет.

— Вы уверены, что он будет управляем?

— Нет.

— Тогда на чём держится ваша уверенность?

Лаорн улыбнулся уже без прежней лёгкости.

— На том, что всё остальное стало слишком маленьким. Ларнас теряет власть не от одного письма Логриса и не от Совета Властителей. Мы теряем власть потому, что веками учили королей слушать Церковь, но не смогли дать им нового чуда. У нас остались обряды, договоры, коронации, благотворительность, древние архивы, страх перед ересью и привычка людей приходить в храм, когда умирает ребёнок. Это много. Но этого уже недостаточно. Короли научились читать договоры, сыщики научились читать наши счета, а маги научились обходиться без благословения. Рабочие верят в Дом культуры больше, чем в дальний Ларнас, потому что там их дети получают учёбу и шанс на новую, другую жизнь, а не молитвенную записку о здоровье.

Патриарх слушал молча.

— Первый Ответ вернёт нам не просто уважение, — продолжил Лаорн. — Он вернёт источник. Не толкование старых следов, а присутствие. Если мир увидит бога, вошедшего через Врата, все разговоры о договорах, фонарях и судебной юрисдикции станут пылью. Логрис может грозить жрецам сколько угодно, но, если в Ларнасе явится тот, перед кем его предки становились на колени ещё до появления Шардала, он сам будет выбирать между покорностью и открытым богохульством.

— А если явится не бог?

— Тогда мы умрём, пытаясь вернуть его и это лучше, чем жить управляющими музеем.

Глава внешней канцелярии с трудом удержался от движения. Ему, по всей видимости, очень не понравилась мысль умереть из-за чужого презрения к музеям. Но он промолчал. В этом зале возражения легко превращались в позицию, а позиция требовала мужества.

Патриарх снова сел. Теперь он выглядел старше, но не слабее.

— Ты слишком уверен, Аврел.

— Я уверен ровно настолько, насколько нужно человеку, делающему то, что все остальные боятся назвать.

— Ты обрушил дорогую и старую операцию!

— Нет. Её вскрыл Орден своим самолюбием, Ригос своими деньгами, Марсанская канцелярия своими глупыми запросами и Логрис своим Талисом. Мы потеряли внешние слои. Сердце работы осталось нетронутым.

Отец Ригос поднял голову.

— Мои деньги шли по утверждённым каналам.

Лаорн посмотрел на него с неприятной ласковостью.

— Именно. По каналам, которые шардальцы вскрыли за три дня. Вы удивительно хорошо помогли им понять, куда смотреть.

— Деньги нельзя передавать без следа.

— Можно не подписывать их своим именем.

Ригос открыл рот, но Патриарх резко поднял руку.

— Достаточно.

Тишина вернулась не сразу. В зале ещё словно висели не произнесённые оправдания, обвинения и страхи. Патриарх взял шардальскую сводку, закрыл её и положил ладонь сверху.

— Совет Властителей не стал нашей опорой. Это факт. Шардал получил доказательства участия ларнасских церковников. Это факт. Внешние сети в Марсане, фонде Святой Лоары и части торговых представительств потеряны. Это факт. Храм умиротворения пока не раскрыт. Установка даёт первые результаты. Это тоже факт.

Он посмотрел на Лаорна.

— Но если вы ещё раз устроите обвал, после которого Логрис получит доказательства работы у нас Эхо-машины, я сниму вас с Первых Врат, даже если вы будете моим сыном в десяти поколениях.

Лаорн впервые склонил голову не формально, а почти с уважением.

— Понял.

— Не понял, но, вижу, что услышал. Понимание проверяется действиями.

— Тогда я исправлю действия.

— С этого дня все внешние операции через фонды, храмы и торговые представительства останавливаются. Всё, что может вывести Талиса к Храму умиротворения, режьте без жалости, но без крови, если кровь даст след. Людей, связанных с Марсаной, не спасать. Шифры сменить. Операторов установки изолировать от новостей. Объекты В-3 и В-4 держать под тройным надзором, никаких попыток использовать их вне подземного комплекса. Магистра Орна ко мне завтра с полным докладом.

— Он будет недоволен.

— Делать его довольным не входило в мои цели.

— Да, Ваше Святейшество.

Патриарх посмотрел на хранителей договора.

— А вы подготовите внутреннее заключение по рискам нарушения старых запретов. Не для внешнего пользования. Для меня.

Один из хранителей осторожно спросил:

— Включая запрет на вызов высших сущностей?

— Особенно его.

Лаорн усмехнулся, но промолчал.

— Что касается Ардора Таргор-Увира, — продолжил Патриарх, — с сегодняшнего дня он становится главным условием работы. Не символом, не возможностью и не темой для богословского восторга. Условием. Без него запуск на высший ответ запрещён.

— Это замедлит работу.

— Это сохранит Ларнас от превращения в кратер или в кормушку для того, что вы так смело называете богом. Я не позволю вам открывать верхний проход без принимающей оболочки.

Лаорн слегка наклонил голову.

— Тогда нам нужен срок.

— Месяц.

Внешний канцлер резко посмотрел на Патриарха. Ригос тоже. Даже хранители договора не сразу удержали лица. Месяц в церковных делах был почти мгновением. Ларнас привык считать годами, поколениями, сроками строительства храмов, воспитанием служителей, перепиской между городами и медленным давлением на королей. Месяц означал не план, а военную тревогу.

Лаорн не удивился или хорошо сумел не показать удивление.

— Через месяц начинаем операцию по захвату Ардора?

— Через месяц вы представляете готовую операцию, средства удержания, место перехода, способ отсечения от его охраны и семьи, а также план на случай уничтожения, если захват сорвётся. Начало — сразу после моего утверждения. Не раньше.

— За месяц Шардал усилит охрану.

— Шардал уже усилил охрану. Через два месяца он усилит её ещё больше. Через три он может выйти на Храм умиротворения. У вас месяц не потому, что этого достаточно, а потому, что больше у нас нет.

Лаорн задумчиво провёл пальцем по краю своего доклада.

— Его нельзя брать так, как пытался Орден.

— О! Вы заметили?

— Нельзя и через Дом культуры. После нападения они проверят все благотворительные и строительные ходы.

— Значит, найдёте другой.

— Через семью стало сложнее. Альда будет смотреть на деньги, Лиара на людей, Эльга на дворец, Талис на всех троих.

— Ардор всё равно человек. У людей есть не только охрана, но и привычки, жалость, гордость, злость, усталость, чувство долга. У него всего этого больше, чем нужно для безопасного существования.

— Он военный. Прямую приманку почувствует.

— Тогда сделайте непрямую.

Лаорн посмотрел на отца уже без прежней шутливости.

— Мне понадобятся люди не из церковных каналов.

— Получите.

— Деньги вне Ригоса.

Патриарх даже не взглянул на казначея.

— Получите.

— Право использовать призваных после стабилизации.

— Нет.

— Они бойцы. Если мы научимся направлять их хотя бы на короткое время, они могут дать нам способ пройти через охрану, не засветив ларнасских людей.

— Я сказал нет. До полного понимания природы В-3 и В-4 они остаются внизу. Я не хочу получить ещё одного Ардора, только без браков, титулов и понятного языка, бегающего по чужому городу.

Лаорн принял отказ, но видно было, что не отказался от мысли.

— Тогда месяц.

— Месяц, Аврел. И после этого вы либо приводите мне Ардора Таргор-Увира, либо доказываете, что его уничтожение неизбежно.

— А если за месяц установка выйдет на устойчивый верхний зов без него?

— Не выйдет.

— Теоретически…

— Практически вы не станете пробовать. Это приказ.

Впервые за весь разговор между ними возникло настоящее напряжение. До этого спорили сан, власть, семья, самоуверенность, раздражение и страх перед внешним провалом. Теперь столкнулись две воли, желавшие одного и того же разными путями. Патриарх хотел сохранить Ларнас, довести дело до результата и не дать сыну превратить город в жертвенник собственного восторга. Лаорн хотел открыть дверь быстрее, чем мир успеет поставить на неё замки.

— Приказ принят, — сказал он наконец.

— Полностью?

— Полностью.

Патриарх не поверил, но сейчас ему хватило этих слов. Власть иногда состоит не в том, чтобы получить искренность, а в том, чтобы человек произнёс нужную формулу при свидетелях.

— И ещё одно. В этом зале и вне его вы больше не называете меня папой.

Лаорн чуть улыбнулся.

— Как пожелаете, Ваше Святейшество.

— Свободен. Доклад по Храму умиротворения — сегодня до полуночи. По операции против Ардора — первая схема через семь дней.

— Да, Ваше Святейшество.

Лаорн поклонился и вышел.

Двери закрылись за ним мягко, но на этот раз тишина в зале не стала легче. Патриарх остался стоять у стола, глядя на бумаги, где среди сумм, шифров и показаний всё чаще повторялось имя Ардора Таргор-Увира. Он слишком хорошо понимал, почему сын улыбается. Установка действительно начала работать. Это меняло всё. Даже провал Шардала становился не катастрофой, а шумом на внешнем круге, если внизу, под старым храмом, уже открывался Порог.

И всё же радости не было.

Потому что дверь, однажды открытая без ограничителей, не обязана слушаться того, кто держит ручку.

Аврел Лаорн шёл обратно по старым коридорам рассекая воздух словно ледокол льдины. Служители отходили к стенам, кланялись, но он почти не замечал их. Разговор вышел полезным. Патриарх гневался, Совет Властителей показал трусость, Шардал получил свои бумажки, но главное стало яснее: теперь у него имелся официальный месяц. Не бесконечная осторожность, не ожидание полного совершенства установки, не старческие споры хранителей договора о запретах, написанных людьми, боявшимися собственных побед. Месяц.

Он свернул не к своему кабинету, а к нижней лестнице, ведущей в закрытый ход между Палатой Первого Зова и старой частью города. Через такие ходы Ларнас умел делать дела быстрее, чем казалось. За неприметной дверью, под галереей с кипарисами, начинался коридор, уходивший к Храму умиротворения. Снаружи до него можно было добираться через террасы, пустые улочки, старые лестницы и двор, где молились несколько упрямых старух. Изнутри путь занимал меньше получаса.

По дороге Лаорн думал не о Патриархе и не о Совете. Он думал об Ардоре.

Шардал спрятал его великолепно. На самом видном месте, как уже говорил Патриарх. Герцог, полковник, муж, герой, строитель Домов культуры, спаситель детей, человек с газетными портретами и живыми людьми вокруг. Его нельзя вынуть пинцетом из тайника, потому что он не в тайнике. Он в городе, в войсках, в семье, в памяти рабочих, в расчётах короля, в заботах Альды, в голосе Лиары, в крови Эльги, в бумагах Талиса и в тысячах глаз, видевших, как он выводил детей из здания. Такое положение затрудняло захват и делало будущую победу почти совершенной.

Если вместилищем станет не безымянный пленник, а человек, которого целая страна считает своим, явление будет невозможно спрятать или объявить обманом. Шардал сам подготовил миру свидетельство. Ларнасу останется только забрать его и открыть Врата.

Дверь нижнего хода открылась в маленький дворик Храма умиротворения. Ночь над Ларнасом дышала прохладой. Старый храм стоял почти без света, как забытый дом на окраине собственной славы. В главном приделе горели три лампады, у боковой стены сидела старуха в чёрном платке и шептала молитву так тихо, что слова смешивались с шелестом кипариса. Она не знала, что под её ногами работают люди, собирающие дыру в мир для сущностей, перед которыми её молитвы будут звучать последним шёпотом жертвы. И возможно, если бы знала, молилась бы ещё усерднее.

Лаорн прошёл через боковую дверь. Двое охранников открыли ему нижний замок. Затем второй. Затем третий, уже не механический, а магический, завязанный на кровь трёх старших служителей. Подвал встречал не церковным запахом камня и старых свечей, а сухим жаром кристаллов, металлом, озоном, лекарствами, потом усталых магов и тем особым запахом, который появился после первых открытий: чужой воздух, прилипший к нашему миру.

Главная нижняя зала изменилась за последние дни неузнаваемо. В центре уже стояла установка — пока не Машина в древнем смысле, не полноценное устройство инойской сборки, а грубая, мощная, некрасивая система из разнородных частей, каждая из которых несла след своей школы и своей страны. Балларийские согласующие решётки, сделанные по украденным описаниям и догадкам. Гилларские накопители, собранные из того, что удалось вывезти до закрытия лабораторий. Южные кольца из тёмного сплава. Витильские живые стабилизаторы, выращенные в монастырских садах под видом лекарственных корней. Ларнасские печати Первого Зова на каменном основании. Никакого единого великолепия древней установки. Скорее военная машина, собранная из трофеев, клятв, воровства и упорства.

Но она работала.

В дальнем отсеке за толстым стеклом сидел В-3.

Он выглядел человеком. Почти. Широкие плечи, короткие тёмные волосы, лицо с плоским старым шрамом у подбородка, спокойные руки. На нём была простая серая одежда без швов, которую операторы давали всем объектам после закрепления. Он сидел на полу, спиной к стене, и смотрел не на дверь, а на отражение двери в стекле напротив. Даже не зная языка, он уже понял, где его настоящая слабость.

— Он снова отказался от пищи? — спросил Лаорн.

Оператор, стоявший рядом, поклонился.

— Ел только после того, как мы попробовали еду при нём. Воду пьёт. На слова реагирует избирательно, хотя язык усвоен полностью.

— В-4?

— В соседнем отсеке. Спит мало. При попытке осмотра снова ударила по барьеру. Барьер выдержал, но нижний держатель пришлось менять. Магистр Орн считает, что её внутренняя сила не эфирная или не полностью эфирная.

— Они могут быть из разных миров?

— Возможно. Или из разных областей за Порогом. Мы пока не можем судить.

Лаорн смотрел на В-3. Тот вдруг повернул голову и посмотрел прямо на него. Не испуганно, не просительно и не с ненавистью. Просто отметил нового человека за стеклом и, видимо, сразу решил, что этот важнее остальных.

— Хороший, — сказал Лаорн.

Оператор не понял, утверждение это или вопрос, и промолчал.

— Подготовьте мне полную оценку их пригодности. Не для внешнего использования. Хочу знать, можно ли их учить дальше, чем они мотивируются, что считают угрозой и как быстро восстанавливаются после нагрузки.

— Слушаюсь.

— Магистр Орн где?

— У третьей линии установки. Проверяет повреждения после последнего открытия.

Лаорн пошёл дальше. В главной зале маги работали молча, без той взвинченной болтовни, которую любили академики, когда им казалось, что они совершают историю. Здесь уже успели умереть люди, и это сделало даже самых тщеславных тише. Смерть в лаборатории хорошо лечила от лишней речи, особенно когда труп вчерашнего коллеги выносили через тот же проход, которым сегодня вносили новые кристаллы.

Магистр Орн стоял у нижнего кольца, споря с балларийским расчётчиком. При виде Лаорна оба замолчали.

— Ваше высокопреподобие, — сказал Орн. — Патриарх уже получил доклад?

— Получит до полуночи. Сейчас мне нужен другой. Через месяц мы должны быть готовы к работе с Ардором Таргор-Увиром.

Орн на мгновение забыл о балларийце.

— Через месяц?

— Да.

— Но…это же очень мало!

— Это больше, чем ноль, магистр. Люди вашего склада обычно любят уточнения.

Орн сдержал раздражение.

— Для захвата, доставки, подготовки и запуска требуется не только время. Нужна уверенность, что его каналы выдержат верхнюю нагрузку.

— После нападения на Дом культуры шардальские врачи подтвердили рост его запаса и прочность каналов.

— У нас нет их полного заключения.

— Будет.

— Даже если выдержит тело, личность может сопротивляться внедрению. Чем сильнее вместилище, тем сильнее его собственная воля. Если она не будет подавлена, высший ответ может не закрепиться или разорвать оболочку.

— Значит, готовьте подавление.

— Мы не Орден. Простое блокирование не поможет. Нужна многоступенчатая подготовка: истощение, изоляция, разрыв внешних эмоциональных связей, удержание основного потока, затем открытие верхнего прохода. Если он войдёт в установку полным, злым и уверенным, как в Дом культуры, он снова начнёт ломать место, а не себя.

Лаорн внимательно посмотрел на магистра.

— Вот это полезно. Напишите так же, только длиннее и с решениями.

— Решения потребуют жестокости.

— Магистр, мы стоим под храмом, который официально заброшен, рядом с установкой без ограничителей, двумя пленниками из-за Порога и планом сделать шардальского герцога вместилищем для бога. Неужели вы думаете, что меня смутит слово «жестокость»?

Орн поклонился.

— Нет, ваше высокопреподобие.

— Тогда работайте.

Лаорн отошёл к краю залы и поднялся на небольшую галерею. Отсюда хорошо просматривались нижнее кольцо, накопители, рабочие столы операторов и стеклянные отсеки, где держали В-3 и В-4.

— Магистра Орна ко мне через два часа с расчётом по удержанию Таргор-Увира, — сказал он ближайшему служителю. — Отдельно подготовить список людей, знавших о марсанском канале, и проверить, кто из них ещё не выведен из переписки. Доклады по Тройке и Четвёрке положить мне на стол до утра.

— Слушаюсь, ваше высокопреподобие.

Лаорн ещё раз посмотрел на установку, потом развернулся и пошёл к выходу из нижней залы. За его спиной операторы снова включили третью линию проверки, и над каменным основанием дрогнул мутный синий свет.

После разгрома верхней, почти публичной части Орден Песочных часов конечно же не умер.

Он стал меньше, беднее, злее и начал терять прежнюю привычку к интеллектуальной длинной игре. Уцелевшие люди Ордена попрятались в частных домах, старых лабораториях, кабинетах бывших покровителей и тихих съёмных квартирах, где занавеси держали закрытыми даже днём, а письма жгли не после прочтения, а до того, как успевали перечитать второй раз. Сеть, годами жившая на осторожности, академическом тщеславии, старых знакомых и деньгах, разваливалась не от одного удара, а от постоянного давления. Аресты шли не красивой волной, а скучной, последовательной работой государственной машины. Один помощник архивиста давал фамилию, та фамилия тянула за собой платёж, платёж выводил на переводчика, переводчик вспоминал преподавателя, преподаватель начинал торговаться, и утром ещё один человек узнавал, что отсрочка приговора висит над ним не как угроза, а как последняя возможность дожить до старости вне тюрьмы.

Но тем, кто держался за Орден как за судьбу, это казалось предательством.

Вечером в маленьком доме на окраине Марсаны собрались четверо. Дом принадлежал вдове нотариуса, давно уехавшей к дочери в Салтис и сдавала его через управляющего, а тот уже неделю лежал в городском морге вытащенный из канавы за городскими бойнями, и его смерть пока считали пьяной дракой, потому что в Марсане всегда хватало людей, готовых напиться, подраться и попасть под колёса ночной машины. Но вдова получала оплату исправно, соседи знали только, что дом сняли двое юристов для работы с документами, и даже радовались. Жильцы не держали собак, не приводили девиц и не ругались с молочником.

В большой комнате горела тусклая лампа, а на столе лежали планы загородного клуба «Белые липы», ведомость заказа к вечернему приёму, пропуска обслуживающего персонала, график работы кухни и короткая записка, добытая через человека, когда-то служившего в одном из фондов Альды Таргор-Увир. Записка была почти бытовой. Там говорилось о цветах, дальнем домике у пруда, лёгком ужине и о том, что господина герцога не следует предупреждать заранее. Жёны готовили ему романтический сюрприз, и человек, передавший сведения остаткам Ордена, сделал это не за идею, а за деньги и обещание вывезти брата из-под следствия.

Старший из четверых, маг Рейвар Нотт, долго смотрел на план, не касаясь бумаги. После Гиллара он сильно постарел. Не телом, а манерой держаться. Когда человек видел, как рушится дело его жизни, он либо начинал метаться, либо становился слишком аккуратным. Нотт выбрал второе и оттого казался ещё опаснее.

— Они должны собраться все, — сказал молодой маг у окна. — Егерь и его суки. Тогда Шардал потеряет не только его, но и всю семейку, а вместе с ней деньги, рабочие фонды, королевскую кровь, дворцовые связи. Одним ударом.

— Именно поэтому закладка такой мощности и делается, — ответил Нотт. — Не для того, чтобы пробить стену и испортить ужин.

Третий человек, бывший казначей одной из лабораторных групп, хрипло сказал:

— Если погибнет принцесса Эльга, король сорвётся с цепи. Он и так, в прошлый раз почти сорвался.

— Король уже сорвался. Просто пока делает это с видимостью законности. После смерти Таргор-Увира ему останется только подписывать указы о казнях.

— Ларнасу егерь нужен живым.

— Ларнас нас предал. Святоши теперь делают вид, что Орден был не партнёром, а неудачным инструментом. Предстоятель Первых Врат строит свою установку и считает, что Ардор станет сосудом для его бога. Пусть теперь и он побегает по потолку.

Молодой маг отвернулся от окна, за которым бушевал ливень.

— Если мы уничтожим Ардора, Ларнас нам этого не простит.

Нотт посмотрел на него спокойно.

— Ларнас уже ничего нам не простит равно как и Шардал. Разница только в том, что Шардал вешает через суд, а Ларнас убирает людей через красивые ходы типа автокатастроф и сломанных шей на лестнице. Я предпочитаю оставить после себя хотя бы результат.

В комнате снова стало тихо.

Уцелевший Орден больше не думал о восстановлении прежней власти. Слишком многое сгорело, слишком многие имена попали в протоколы, слишком много людей с отсроченными приговорами теперь просыпались по ночам и вспоминали всё, что ещё могли рассказать Сыску. Но Ардор Таргор-Увир оставался живым, и пока он жил, провал Гиллара не становился ошибкой отдельной группы. Он становился приговором всему Ордену. Человек, которого они пытались использовать, вышел из их установки, разрушил лабораторию, вернулся к королю и теперь своим существованием каждый день доказывал: они не просто проиграли, они ошиблись в главном.

— Домик готов? — спросил Нотт.

Четвёртый, молчавший до сих пор, кивнул. Он не был магом а раньше служил инженером при частной лаборатории, потом делал для Ордена то, что в отчётах называли подготовкой помещений, а в жизни означало умение провести чужого человека через задний вход, заменить решётку, спрятать ящик под половицей и уйти до того, как уборщик заметит свежую пыль.

— Я заложил кристаллы с узорами в камине, под полом гостиной, ближе к дивану, в двух стеновых нишах и в кухонном коробе. Все части связаны эфирными линиями. Основной выброс уйдёт вверх вместе с людьми. Боковая волна будет, но намного слабее. Домик разнесёт изнутри и поднимет обломки дома и мебели метров на двести. Если все четверо будут в гостиной, шансов на выживание нет.

— Персонал?

Инженер пожал плечами.

— Направление вверх конечно уменьшит поражение снаружи, но если кто-то окажется слишком близко, это его проблема.

Казначей поморщился, а молодой маг у окна спросил:

— Таймер точно выдержит?

Инженер ответил не сразу.

— Должен. Но конструкт такой мощности нельзя удержать надолго. Он не рассчитан на спокойное ожидание. Если запуск отложить, связь частей начнёт ползти, и тогда взрыв может случиться раньше или уйти не туда. Мы ставим точку на тридцать минут после прибытия первой машины. Если все опоздают, закладка всё равно сработает.

— А если жёны задержатся?

Нотт взял со стола записку о цветах и сложил её пополам.

— Значит, погибнет тот, кто будет внутри. Но расчёт простой: сюрприз готовят все трое, клуб выбран ими, Ардор приедет после них. Они захотят встретить его вместе. Люди, устраивающие семейные вечера, иногда бывают более пунктуальны чем военные.

Указ начал работать раньше, чем его успели напечатать для газет.

В старом здании Сыска на Круглой улице работа не заканчивалась никогда, потому что преступники не делали перерывов на ночь. Но в этот вечер всё бурлило сильнее обычного во много раз. Внизу, у чёрного хода, постоянно менялись машины, по коридорам сновали работники с папками, связисты держали выделенные линии на пограничные управления, портовые службы, банки, университетские архивы и частные лаборатории, а в комнате срочных распоряжений писцы снимали копии указа, ставили печати, проверяли списки адресатов и по два раза сверяли имена, чтобы утром не выяснилось, что вместо бывшего казначея Песочных часов взяли его однофамильца, торговавшего зерном и всю жизнь ненавидевшего магов за цены на отопительные кристаллы.

Ингро Талис сидел за длинным столом, на котором уже не хватало места для чашки с остывшим солго. Перед ним лежали три пачки документов. Первая — люди, уже находившиеся под наблюдением и теперь подлежавшие немедленному задержанию, вторая — помещения, где могли храниться архивы, магические материалы или оборудование Ордена, и третья — лица, которых брать нельзя было без отдельного разрешения, хотя половина молодых сотрудников Сыска охотно сделала бы это сразу, ради порядка, статистики и удовольствия.

Именно третий список Талис читал дольше всего.

— Лунгар, — сказал он, не поднимая головы, Нахрена вы втащили этого старого пенька профессора Маллена, пока не получили против него твёрдых улик?

Лунгар стоял у бокового стола и разбирал связку донесений из университетского квартала.

— Он дважды читал лекции в кружке Песочных часов, подписывал открытое письмо против ограничения эфирных исследований и хранил у себя переписку с Таленом.

— А также ему восемьдесят два года, он почти слепой, ненавидит всех людей скопом, кроме себя самого, и на лекциях ругает всех одинаково: короля, министров, Церковь, студентов, погоду и качество мела. Его взять легко, но после придётся доказывать, что мы арестовали не старого болтуна, а террориста.

— Его дом могут использовать как перевалочную точку для грузов и почты.

— Обыск провести, домашний арест на сутки, переписку изъять, самого не вести в подвалы, пока не найдёте что-то большее, чем академическое тщеславие.

Лунгар отметил красным карандашом.

— Тогда Тавирская лаборатория?

— Брать немедленно. Там фиксировали поставки изменённого серебра, мощные накопители и были двое учеников, исчезнувших после Гиллара. Двери вскрывать при прокуроре, если начнут жечь архив, не ждать. Отдельно проследить, чтобы никто из наших не сунул руки в неизвестные устройства. Мне нужны живые сотрудники, а не героические останки в запаянном гробу.

— Банковские ячейки?

— Арестовать. Управляющих банков предупредить, что попытка открыть ячейки по старым доверенностям после получения указа будет считаться соучастием. Пусть боятся ответственности больше, чем недовольных клиентов.

К концу третьей ночи после указа Логриса в Ларнасе перестали делать вид, что время ещё работает на Церковь.

Снаружи всё оставалось почти прежним. В храмах шли службы, паломники поднимались по белым лестницам, монастырские кухни раздавали похлёбку бедным, писцы переписывали старые книги, служители встречали посольские экипажи у ворот и отвечали на вопросы тем ровным голосом, которым учреждения переживают войны, смену королей и собственные преступления. Но в закрытых канцеляриях уже не было прежней медленной уверенности. Письма из разных стран приходили с задержками, торговые дома вдруг просили подтверждений по обычным переводам, храмовые фонды присылали слишком осторожные отчёты, а несколько людей, которых Палата Первого Зова считала надёжными, исчезли из связи сразу после того, как в Шардале начали ночные задержания.

Аврел Лаорн читал эти доклады без раздражения. Раздражение требовало лишней силы, а сила теперь требовалась внизу, под Храмом умиротворения.

Патриарх вызвал его утром, но не в Зал тихих решений. На этот раз встреча прошла в малой библиотеке старого крыла, где стены закрывали шкафы с договорами, церковными постановлениями и судебными решениями прошлых веков. Это был не случайный выбор. Патриарх любил говорить в окружении бумаг, которые напоминали любому собеседнику, что Ларнас держался не только на вере, но и на том, что умел превращать веру в правила, правила — в подписи, подписи — во власть.

Аврел вошёл один. После прошлого разговора он больше не позволял себе обращаться к Патриарху по-семейному при свидетелях, но это не означало, что семейная связь исчезла. Она просто вернулась туда, где ей всегда было место в Ларнасе: в тень между саном и кровью.

— Ваше Святейшество, — сказал Аврел, поклонившись.

Патриарх не предложил ему сесть. На столе перед ним лежали свежие выписки: решение Совета Властителей, шардальский указ о террористической организации, донесение из Балларии о проверке храмовых фондов, гилларское уведомление о закрытии нескольких частных лабораторий и короткая записка из Витильского Астархата, где местный правитель запретил храмовым домам принимать иностранные технические грузы без светской регистрации.

— За три дня, — сказал Патриарх, — Шардал сделал больше, чем многие королевства делают за десятилетия. Логрис отрезает Орден от денег, архивов, лабораторий и людей. Остатки Ордена, решившие убить Ардора, подарили ему повод. Совет Властителей молчит, а его молчание работает против нас. Мы не можем использовать старые каналы, не можем опереться на Песочные часы, не можем требовать выдачи задержанных и не можем показать миру Храм умиротворения, не признав всё, что отрицали.

— Именно поэтому ждать Ардора в прежнем порядке уже нельзя, — ответил Аврел. — Шардал закрыл его так, что каждая попытка прямого захвата станет началом войны. Охрана усилена, семья предупреждена, медицинские сведения скрыты, места выезда проверяются, а Талис теперь режет не только Орден, но и всё, что хотя бы пахнет старыми призывными исследованиями. Через месяц у нас может не остаться внешних рук, достаточно сильных для операции. — Патриарх посмотрел на него внимательно. — Я дал тебе месяц.

— Давали, когда считали, что внешняя подготовка ещё возможна. Но после «Белых лип» ситуация изменилась. Ардор стал не доступнее, а дальше. При этом сама необходимость никуда не ушла. Для верхнего зова нам нужно вместилище, способное выдержать внедрение. Ардор остаётся лучшим вариантом, но, если мы будем ждать только его, работа может остановиться на самом важном месте.

— Ты предлагаешь заменить его?

— Нет. Заменить нельзя. Я предлагаю промежуточный опыт.

Патриарх поднял руку и наконец указал на кресло. Аврел сел, не меняя спокойного выражения лица. Он готовился к этому разговору всю ночь и знал, что главное — не звучать как человек, который оправдывается. Оправдание заранее ставит собеседника выше. Предложение, если оно достаточно твёрдое, переводит разговор в другую плоскость.

— Объясните, — сказал Патриарх.

— Мы не будем звать бога. Не будем открывать верхний проход в полную силу. Не будем использовать кольца призыва выше третьего уровня. Мы вызовем сущность более высокого порядка, чем те бойцы, которых уже удалось провести через Порог, но ниже божественного уровня. В старых текстах такие сущности называли по-разному: вестниками, старшими служителями, преддверными голосами. Я не предлагаю принимать эти названия как веру. Для нас важно другое: такая сущность даст проверку верхнего направления без полного риска главного зова.

— И куда вы собираетесь её вводить?

— В подготовленное тело.

— В кого?

— Брат Сорден Вайр. Двадцать восемь лет. Храмовая гвардия Первого Зова. Прошёл три курса усиления каналов, две операции по восстановлению проводимости после перегрузки, месяц держался на питании, рассчитанном магистрами, и добровольно подписал согласие на участие в опыте. Он маг среднего уровня, но тело крепкое, воля устойчивая, а фанатичная преданность не показная. Он хочет стать первым сосудом.

Патриарх помолчал.

— Добровольно.

— Насколько слово «добровольно» вообще применимо к человеку, которому с детства говорили, что высшая честь — отдать тело и жизнь Первому Ответу. Но он понимает достаточно. Он знает, что может умереть. Он знает, что после удачного внедрения уже не будет прежним человеком. Он считает это служением.

— Вы считаете его пригодным?

— Нет. Я считаю его лучшим из тех, кто у нас есть. Это разные вещи.

Патриарх слегка наклонил голову.

— Значит, вы сами понимаете, что он не Ардор.

— Конечно. И магистр Орн понимает. Поэтому опыт промежуточный. Мы не пытаемся получить бога и не требуем от Сордена невозможного. Нам нужно понять, как установка ведёт себя при ответе выше обычного боевого уровня: где рвётся связь, как реагирует тело, можно ли удержать внешнюю волю, какой объём силы проходит через управляющие линии, сколько времени сосуд сохраняет себя.

— Вы говорите о человеке как о приборе.

Аврел ответил не сразу. Он мог бы сказать привычное, что служение требует жертв, что тело принадлежит богам, что жизнь одного ничтожна перед возвращением Первого Ответа. Все эти слова в Ларнасе знали слишком хорошо, и именно поэтому они плохо работали в серьёзных разговорах.

— Я говорю о нём как о человеке, который сам решил быть сосудом. Это не делает опыт мягче. Но делает его возможным.

Патриарх встал и прошёл к шкафам. На одной из полок стояла небольшая тёмная папка без внешней надписи. Он достал её, положил на стол, но не открыл.

— В старых запретах есть прямое указание: не использовать добровольцев, если согласие получено внутри культа ожидания. Считалось, что человек, воспитанный в жажде ответа, не способен отказать свободно.

— Эти запреты писали люди, у которых уже была полноценная Машина призыва, ограничители и очередь. Они могли позволить себе осторожность. Мы работаем с обломками знаний, чужими деталями, украденными расчётами и войной на внешних кругах. Если мы будем соблюдать все правила тех, кто имел полный инструмент, мы не получим ничего.

— Или получим то, чего правила как раз боялись.

Аврел посмотрел на отца. Теперь в библиотеке не было свидетелей, но он всё равно не сказал «папа». После прошлого запрета это стало бы не близостью, а мелкой демонстрацией.

— Мы уже получили призывы В-3 и В-4. Они опасны, но реальны. Установка открывает Порог и проводит живую форму. Значит, спор больше не о том, возможно ли. Спор о том, сколько риска мы готовы принять на следующем шаге.

— И вы предлагаете принять много.

— Меньше, чем при попытке взять Ардора сейчас. Меньше, чем при верхнем зове без испытания. Больше, чем при ожидании. Но ожидание сегодня не нейтрально. Шардал уже идёт по нашим следам. Орден своими взрывами и обидами поднял слишком много грязи. Если Талис выйдет на Храм умиротворения до того, как у нас будет результат, мы получим не богословский спор, а штурм, международный скандал и потерю не установки а потерю всего что мы строили.

Патриарх открыл тёмную папку. Внутри лежали старые копии описаний, сделанные ещё до раздела инойских технологий между странами. Аврел знал эти листы. Ограничительные узлы. Очередь. Фильтры верхних уровней. Запрет на прямой проход сущностей, способных удерживать себя без согласия оператора. Всё то, чего у них не было и что он считал не только защитой, но и цепью.

— Вы лично будете вести опыт? — спросил Патриарх.

— Да.

— Почему?

— Потому что магистр Орн не удержит управляющую линию, если ответ окажется сильнее расчётного. Операторы хороши, но они привыкли к приборной работе. Здесь нужна не только техника. Нужна воля, которая не отдаст зов назад при первом сопротивлении.

— И вы полагаете, что ваша воля лучше?

— Я полагаю, что лично отвечаю за Первые Врата. Если я требую от Сордена лечь в круг, от операторов — держать установку, а от вас — разрешить риск, я не могу стоять в стороне.

Патриарх закрыл папку и подошёл к окну. За стеклом начинался день: белые стены Ларнаса, узкая линия крыш, флаги у дальних храмовых ворот, паломники на лестнице. Всё это держалось не только верой, но и привычкой людей считать Ларнас старше, выше и твёрже любых корон. Если Храм умиротворения раскроют как место тайных опытов, эта привычка разрушит всё здание. Если опыт удастся, Ларнас сможет назвать всё так как захочет.

— Когда? — спросил Патриарх.

— Сегодня ночью. Сорден готов. Каналы после последней прокачки стабилизировались. Дольше держать его в подготовленном состоянии нельзя: начнётся откат, и придётся заново вести лечение.

— Кто знает?

— Магистр Орн, старшие операторы, врачебная группа нижнего комплекса, двое хранителей печати, охрана внутреннего круга. И Сорден.

— Нижний комплекс закрыть с полудня. Внешние каналы молчат. Все, кто участвует, остаются внутри до моего распоряжения. Никаких докладов в письменном виде до завершения. Если опыт сорвётся, я хочу знать первым.

— Разумеется.

— Нет, Аврел. Не разумеется. После ваших последних самостоятельных решений я хочу услышать ответ.

— Вы узнаете первым, Ваше Святейшество.

Патриарх повернулся к нему.

— И ещё одно. Если во время опыта появится признак верхнего ответа, вы не усиливаете зов без моего прямого разрешения.

— Мы не зовём бога.

— Я не спрашиваю, кого вы собираетесь звать. Я говорю о том, что может прийти. Если Порог ответит выше расчёта, вы закрываете ход, даже если вам покажется, что до победы осталось одно усилие.

Аврел молчал достаточно долго, чтобы Патриарх заметил.

— Ответьте.

— Я закрою ход, если магистр Орн подтвердит выход за расчётный уровень.

— Не магистр Орн. Вы. Немедленно.

— Если закрыть слишком рано, мы потеряем единственный шанс понять, что находится выше базового рабочего уровня.

— Если закрыть слишком поздно, вы можете потерять больше, чем шанс.

Аврел опустил глаза к тёмной папке, потом снова посмотрел на Патриарха.

— Я принимаю приказ. При выходе за пределы промежуточного уровня зов закрывается.

Патриарх понял, что это не совсем то же самое, что полное согласие. Но в Ларнасе часто приходилось работать не с искренностью, а с формулами, которые потом можно предъявить человеку как цепь.

— Идите. До вечера я хочу видеть Сордена.

— Он будет приведён.

— Не приведён. Представлен. Пока он человек, а не расходный материал.

Аврел поклонился.

— Да, Ваше Святейшество.

Сорден Вайр ждал в нижнем крыле Храма умиротворения, где раньше хранили старые скамьи, сломанные подсвечники и зимние запасы масла для лампад. Теперь там устроили подготовительную палату: каменные стены очистили, пол покрыли серыми плитами с простыми защитными знаками, вдоль одной стены поставили врачебные столы, у другой — стойки с кристаллами контроля. Никакой торжественности. Добровольца готовили не как святого, а как сложного больного, которому предстояло стать частью опыта.

Сорден был крупным широкоплечим и мускулистым мужчиной с коротко остриженными тёмными волосами, широкими плечами и лицом, которое в храмовой гвардии считали хорошим: спокойным, не слишком умным на вид и без привычки спорить раньше приказа. До подготовки он служил в охране закрытых помещений Первого Зова, участвовал в силовых задержаниях внутри Ларнаса и однажды вынес из пожара двух служителей архивного двора. Его любили младшие гвардейцы и не любили писцы, потому что Сорден плохо понимал, почему бумага может быть важнее человека, несущего эту бумагу в закрытую дверь.

Церковные маги работали с ним почти месяц. Сначала лечили старые травмы, потом расширяли проводимость, укрепляли стенки каналов, убирали лишние зажимы, давали телу привыкнуть к объёму силы, который обычному гвардейцу не полагался. После каждой процедуры Сорден лежал в горячке, потом вставал, ел, молился и просил продолжать. Врачи считали его выносливым. Магистр Орн считал удобным. Аврел считал недостаточным, но другого тела у него не было.

Когда Предстоятель вошёл, Сорден сидел на краю низкой кровати. На нём была простая белая рубаха без знаков, руки лежали на коленях, пальцы не дрожали. Рядом стояли врач, младший маг и служитель с чашей травяного отвара.

— Брат Сорден, — сказал Аврел.

Гвардеец поднялся.

— Ваше высокопреподобие.

— Сегодня ночью опыт состоится.

Сорден кивнул. Не улыбнулся, не побледнел, не попытался произнести красивую фразу. Аврел отметил это с одобрением. Люди, заранее готовящие речь о великой чести, часто начинали кричать первыми.

— Вам ещё раз объяснят порядок, — продолжил Аврел. — Вы ляжете в центральный круг. Врачи закрепят тело. Маги удержат каналы открытыми. Операторы поведут зов. Если всё пройдёт так, как рассчитано, сущность войдёт через подготовленный ход и соединится с вашим телом. Ваша прежняя личность может сохраниться частично, измениться полностью или прекратить существование. Вы это понимаете?

— Да, ваше высокопреподобие.

— Вы можете отказаться до начала закрепления. После закрепления остановка станет опасной для вас и для всех в зале.

Сорден посмотрел на него прямо.

— Я не откажусь.

— Почему?

Врач чуть поднял глаза. Такой вопрос редко задавали тем, кто уже подписал согласие. Но Аврел хотел услышать ответ не для протокола. Ему нужно было понять, не треснет ли сосуд ещё до того, как по нему ударит то, что они собирались призвать.

— Потому что всю жизнь стоял у дверей, — сказал Сорден. — Охранял комнаты, где другие читали книги, держал коридоры, пока другие спорили о Первом Ответе, носил тела после неудачных опытов и слышал, как умные люди говорят, что мир ещё не готов. Если моё тело может открыть дверь дальше, чем открывали они, пусть откроет.

— Вы понимаете, что может прийти не то, чего вы ждёте?

— Я не знаю, чего ждать. Поэтому мне легче.

Аврел не сразу ответил. Сорден не был философом, и именно поэтому иногда говорил точнее учёных.

— Страха нет?

— Есть. Но он не командует.

— Хорошо.

Аврел подошёл ближе и положил два пальца на запястье Сордена. Каналы под кожей отзывались не как у мага, а как у человека, которого долго и грубо учили пропускать через себя слишком много. В них чувствовалась сила, но не природная свобода Ардора и не тот странный запас, о котором Ларнас собирал обрывки после Шардала. Сорден был хорошо подготовленной плотиной. Ардор, если верить всем известным случаям, был рекой, которую не удалось заставить течь по чужой карте.

— До вечера отдыхайте. Не молитесь слишком долго, не слушайте тех, кто захочет говорить о подвиге, и ешьте всё, что дадут врачи.

Сорден впервые едва заметно улыбнулся.

— С едой труднее, чем со страхом.

— Значит, начните с трудного.

Аврел вышел из палаты и сразу увидел Орна. Магистр стоял у стены с папкой, которую, судя по толщине, собирался использовать против любого, кто попытается назвать опыт простым.

— Он крепче, чем я ожидал, — сказал Аврел.

— Психологически — да. Физически — в пределах расчёта. Каналы усилены, но не свободны. Если ответ начнёт давить изнутри, тело будет сопротивляться не гибкостью, а прочностью. Прочность может держать, но может и лопнуть.

— Сколько времени после входа?

— Если уровень действительно промежуточный, первые признаки совместимости или разрушения появятся сразу. Полная стабилизация — от минуты до часа. Если ответ выше расчёта, минуты у нас может не быть. Тело начнёт гореть изнутри, каналы пойдут разрывами, а сущность будет искать другой выход.

— Другой сосуд?

— Или управляющую линию. Именно поэтому я снова требую, чтобы вы не держали зов через себя дольше необходимого.

Аврел посмотрел на него спокойно.

— Требуете?

Орн не отвёл взгляда.

— Да. В этой части — требую. Установка слушается вас лучше, чем операторов, но именно поэтому вы будете для неё открытой дверью, если центральный сосуд разрушится. Не потому, что вы слабее Сордена, а потому, что связь с вами будет чище.

— Вы хотите, чтобы я стоял дальше?

— Я хочу, чтобы вы стояли там, где сможете отдать приказ, а не стать частью опыта.

— Без меня зов может сорваться раньше входа.

— Тогда пусть сорвётся. Неудачный опыт лучше катастрофы.

Аврел улыбнулся.

— Это сказал бы любой хороший магистр.

— Я хороший магистр.

— Поэтому вы нужны мне внизу, а не среди хранителей запретов.

Орн раздражённо закрыл папку.

— Я подготовил схему. Центральный круг для Сордена, четыре удерживающие линии, два врача за внутренним барьером, операторы на северной площадке, вы — у управляющего узла, но не ближе третьей метки. Если показатели уйдут выше расчёта, я останавливаю опыт.

— Вы можете рекомендовать остановку.

— Я останавливаю опыт, если вы не успеете отдать приказ.

— Магистр.

— Ваше высокопреподобие, если вы хотите, чтобы я отвечал за техническую часть, дайте мне право не смотреть, как все умирают из уважения к вашему сану.

Аврел несколько секунд молчал. Потом кивнул.

— Право на аварийную остановку — у вас. Но если вы остановите зов из трусости, я сниму вас после первой же проверки.

— Если остановлю из трусости, можете снять с меня кожу. Только сначала переживите опыт.

— Договорились.

Орн ушёл к нижней лестнице, уже на ходу отдавая распоряжения помощнику. Аврел проводил его взглядом. Он любил людей, способных спорить по делу, но не любил, когда они оказывались правы слишком часто.

День в Храме умиротворения прошёл без службы в главном приделе. Настоятелю, числившемуся при почти пустом храме, объяснили, что в подвалах проверяют старые несущие стены, и попросили не пускать прихожан дальше первой части здания. Старуха в чёрном платке всё равно пришла, посидела у боковой стены, поставила тонкую свечу и ушла, не задав ни одного вопроса. Охранник у внутренней двери потом рассказывал, что она осенила себя святым знаком не перед главным образом, а почему-то в сторону боковой лестницы. Ему велели меньше смотреть на старух и больше на замки.

К полудню нижний комплекс закрыли.

Связисты отключили внешние линии. Письма, пришедшие после полудня, остались в верхней канцелярии. Служителям, не входившим в список допуска, приказали покинуть старое крыло. Врачи перенесли в подготовительную палату всё, что могло понадобиться при ожогах, разрывах каналов, остановке сердца, судорогах и тех состояниях, для которых у медицины не было коротких названий. Маги проверили барьеры камер В-3 и В-4, потому что никто не хотел получить побег чужих бойцов во время открытия Порога. Операторы трижды прогнали установку в пустом режиме и дважды поспорили о дрожании третьего кольца, пока Орн не заставил их перестать спорить и заменить крепление.

Аврел спустился вниз за час до запуска.

Главная зала Храма умиротворения выглядела менее торжественно, чем, вероятно, хотелось бы тем, кто потом стал бы писать о великом начале. На полу лежали кабели, медные шины, защитные пластины, ящики с инструментами, запасные кристаллы, бинты и два ведра с песком на случай малого возгорания. В центре стояла установка: грубая, мощная, собранная из чужих решений, ларнасских печатей и постоянной нехватки настоящих деталей. Каменное основание уже не казалось мёртвым. В нём чувствовалась готовность, как в тяжёлом механизме перед первым движением.

Сорден лежал в центральном круге. Его руки и ноги не были связаны верёвками. Вместо этого запястья и лодыжки удерживали мягкие широкие фиксаторы с вплетёнными знаками, не дававшими телу сорваться в судороге и сломать себе кости. На грудь ему положили плоский кристалл контроля. У висков стояли две тонкие стойки для считывания нагрузки. Он повернул голову, увидел Аврела и коротко кивнул.

Не как жертва. Как гвардеец на посту.

Патриарх пришёл за десять минут до запуска.

Он не спустился в саму залу, а занял закрытую галерею за защитным стеклом вместе с двумя хранителями печати и главой внутренней охраны. Это было правильное решение. Не потому, что стекло могло спасти при настоящей катастрофе, а потому, что сан Патриарха не должен был стоять рядом с ведром песка и спорящими операторами. Власть часто требовала не большей безопасности, а правильно выбранного расстояния.

Аврел поднял голову к галерее. Патриарх смотрел на установку, но на мгновение их взгляды встретились. Никакого жеста. Никакого благословения. Только подтверждение: он здесь, он видит, он разрешил и теперь уже не сможет сказать, что это произошло без него.

Орн подошёл к Предстоятелю с последним листом.

— Порядок запуска. Сначала открываем малый ход, проверяем ответ. Потом выводим зов на промежуточный уровень. Если приходит слабый ответ, закрываем и не усиливаем выше второй отметки без отдельного решения. Если приходит расчётный ответ, ведём к Сордену. Если сосуд начинает разрушаться до входа, закрываем. Если после входа начинается распад, врачи работают, мы режем связь. Если ответ идёт выше верхней границы промежуточного уровня, я включаю аварийное закрытие.

— Я помню.

— Повторение нужно не вам. Оно нужно всем, кто слышит.

Операторы за северной площадкой молчали. Несколько человек явно боялись. Это было хорошо. Не боялись обычно дураки, фанатики или люди, уже решившие умереть. Для работы с установкой все три вида годились плохо.

Аврел подошёл к управляющему узлу и остановился у третьей метки, как требовал Орн. Перед ним находилась наклонная плита с пятью кристаллами, тремя металлическими рычагами и ларнасской печатью Первого Зова, впаянной в основание. Через эту печать он должен был держать обращение, не как магический удар и не как молитву, а как направленную волю: здесь дверь, здесь зов, здесь сосуд, сюда.

— Брат Сорден, — сказал Аврел так, чтобы его слышали в зале и на галерее. — Вы готовы?

Сорден повернул голову к нему.

— Готов, ваше высокопреподобие.

— Последний раз спрашиваю: вы подтверждаете согласие?

— Подтверждаю. Тело, сила и жизнь принадлежат Первому Ответу.

Фраза была уставной. Сказал он её спокойно, почти буднично. От этого она прозвучала лучше.

Аврел положил ладони на плиту.

— Начинаем.

Первый кристалл загорелся ровным синим светом. Потом второй. В нижней части установки пошёл низкий гул, не громкий, но неприятно телесный, будто звук возникал не в воздухе, а в костях. Операторы начали отсчёт. Орн стоял справа от управляющей плиты, не глядя на Аврела, а следя за показаниями. Врачи у центрального круга проверяли дыхание Сордена, работу сердца, состояние каналов.

Малый ход открылся без рывка.

В воздухе над центральным кольцом появилась дрожащая тёмная щель, не похожая ни на дверь, ни на окно. Скорее на место, где пространство перестало соглашаться с собственной поверхностью. Оттуда пришёл холод, сухой и чужой. Лампы вдоль стен мигнули. Защитные знаки на полу вспыхнули и погасли, принимая нагрузку.

— Малый ход устойчив, — сказал первый оператор.

— Ответ слабый, — добавил второй. — Следы на нижнем уровне. Ничего плотного.

— Поднимаем зов, — приказал Аврел.

Гул стал глубже. Третье кольцо установки чуть дрогнуло, но крепление выдержало. Орн бросил короткий взгляд на помощника, тот кивнул: замена сработала. Над центральным кругом тёмная щель расширилась, и теперь вокруг неё появились тонкие серые нити, которые тянулись к Сордену, но не касались тела.

Сорден задышал чаще. На груди контрольный кристалл стал ярче.

— Каналы открываются, — сказал врач. — Нагрузка в пределах подготовки.

— Ответ растёт, — произнёс оператор. — Превышен базовый уровень.

Аврел держал ладони на плите и чувствовал, как установка начинает отвечать не только через кристаллы, но и через него. Это ощущение каждый раз раздражало и восхищало одновременно. Полноценная Машина призыва, если верить старым описаниям, распределяла управляющую волю по множеству узлов, защищая оператора от прямого отклика. Их установка работала грубее. Она требовала человека у печати, и этот человек не просто управлял. Он становился частью обращения.

— Удерживаем, — сказал Аврел.

Серые нити над кругом почернели. Холод сменился давлением. Теперь из-за Порога не просто отвечали. Оттуда смотрели.

Сорден сжал кулаки. Фиксаторы на запястьях тихо скрипнули.

— Сердце быстрее, — сказал врач. — Каналы держат.

— Ответ выше ожидаемого нижнего значения, — сказал Орн. — Но ещё в промежуточной зоне.

— Вести к сосуду.

Операторы синхронно повернули две рукояти. Нити пошли вниз. Сорден выгнулся, но не закричал. Его лицо покраснело, жилы на шее выступили, по коже на руках прошла волна мелкой дрожи. Кристалл на груди вспыхнул белым.

— Вход начался, — сказал первый врач.

— Совместимость?

— Рано.

Аврел усилил зов на долю, не выходя за отметку. Он чувствовал сущность не как образ, а как тяжёлое внимание, слишком концентрированное для обычного человека и слишком голодное для того, что храмовые книги называли вестником. Оно не рвалось бессмысленно. Оно проверяло путь.

— Очень плотный ответ, — сказал Орн. — Аврел, не добавляйте.

— Я держу.

— Не добавляйте.

Сорден наконец закричал. Не долго. Один хриплый звук, сорванный скорее телом, чем волей. Кожа у него на груди вокруг кристалла пошла красными линиями. Врачи одновременно двинулись ближе, один поднял руки над его головой, другой проверил показатели бокового кристалла.

— Каналы перегреваются, — сказал врач. — Но не рвутся.

— Сосуд принимает?

— Частично. Есть сопротивление.

— Чьё? — спросил Аврел.

— Обоих.

Это было ожидаемо. Даже фанатик не превращался в пустую чашу только потому, что подписал согласие. Тело хотело жить. Личность хотела остаться собой. Пришедшая сущность хотела войти так, как удобно ей, а не операторам.

— Стабилизацию, — приказал Орн.

Южная группа магов подняла удерживающую линию. Свет в зале стал тусклее, будто установка забрала часть света. На галерее один из хранителей печати осенил себя святым кругом но Патриарх не двигался.

Сорден снова выгнулся. На этот раз фиксаторы удержали его с трудом. На коже плеч проступили тёмные пятна, не похожие на ожоги. Они возникали изнутри и тут же уходили, будто под кожей двигалось что-то, ищущее форму.

— Плохо, — сказал врач. — Тело не успевает перестраиваться.

— Режем давление? — спросил оператор.

Орн посмотрел на Аврела.

Аврел чувствовал, что ответ уже почти внутри. Ещё немного, и промежуточный опыт станет успехом. Не полным, не верхним, но достаточным: они докажут, что установка может проводить сущность выше обычного уровня и удерживать её в подготовленном теле хотя бы первые минуты. После этого Патриарх не сможет снова отодвинуть главный зов. Хранители запретов будут спорить, но спорить уже вокруг факта.

— Держим, — сказал Аврел.

Орн резко повернулся к нему.

— Каналы Сордена на пределе.

— Он держит.

— Тело держит, потому что ещё не поняло, что ломается.

— Магистр.

— Ещё десять секунд, не больше.

— Десять.

Сущность ударила.

Не силой, а решением. До этого она шла по подготовленному пути, давила, пробовала, выбирала. Теперь она поняла, что сосуд слишком тесен. Сорден выгнулся так, что один фиксатор лопнул. Врач отшатнулся, второй попытался удержать стабилизацию, но чёрные нити над центральным кругом вдруг рванулись не вниз, а в стороны. Одна ударила по восточной линии и погасила три знака. Вторая прошла через удерживающую стойку и расколола кристалл. Третья метнулась к управляющей плите.

— Закрытие! — крикнул Орн.

Оператор ударил по аварийному рычагу. Нижнее кольцо сработало, но не полностью. Тёмная щель над кругом сжалась, потом снова открылась рывком, шире прежнего. Гул перешёл в низкий рёв. Лампы погасли почти все, остались только аварийные кристаллы у пола и белый свет от кристалла на груди Сордена, который уже горел слишком ярко.

Аврел вжал ладони в плиту и попытался удержать зов, чтобы закрыть его не паническим обрывом, а обратной командой. Если просто оборвать связь, отдача могла разнести половину залы. Он знал это. Орн знал тоже, поэтому не кричал на него, а сам встал у бокового узла и начал закрывать северную линию.

— Сорден разрушается! — сказал врач.

Голос прозвучал слишком близко к страху, но по делу.

Сорден уже не кричал. Его тело билось в фиксаторах, кожа стала серой, рот открыт, глаза закатились, а тёмные линии на плечах и груди больше не уходили. Сосуд оказался крепким, но не подходящим. Он не принимал форму, а сопротивлялся ей всем, что имел, и этим только сильнее рвал себя.

— Режьте связь с сосудом! — приказал Орн.

— Если режем сейчас, ответ уйдёт в управляющую линию, — сказал один из операторов.

— Он уже идёт!

Аврел почувствовал это раньше, чем услышал.

Сущность больше не смотрела на Сордена. Сорден стал для неё тупиком, куском плоти, подготовленным чужими руками, но слишком узким, слишком грубым, слишком полным слепой готовности умереть. А рядом существовал другой путь: открытый, сильный, ясный, связанный с печатью Первого Зова и самой волей, державшей обращение. Не пустой сосуд, но человек, который не лежал в круге, а управлял дверью.

Аврел понял ошибку Орна слишком поздно. Магистр был прав. Управляющая линия чище. И в этой чистоте она стала приглашением.

— Отойти от плиты! — крикнул Орн.

Аврел попытался убрать руки, но не смог.

Печать Первого Зова под ладонями стала горячей. Не обожгла кожу, а как будто вошла в неё, схватив каналы изнутри. Аврел ударил волей по связи, пытаясь закрыть ход, но сущность ответила не сопротивлением, а согласием. Она пошла туда, куда он сам столько раз направлял зов: здесь дверь, здесь воля, здесь власть, сюда.

На галерее Патриарх шагнул к стеклу.

— Аврел!

Слово прорезало рёв установки, но уже не могло ничего изменить.

Сорден в центральном круге обмяк. Кристалл на его груди лопнул и погас. Врачи бросились к нему, но тёмные нити уже ушли от тела, оставив его пустым, как разбитый сосуд после вылитой воды. Операторы пытались закрыть кольца. Орн включил второе аварийное отсечение. Северная линия погасла, южная вспыхнула, по полу побежал огонь, но не обычный, а тёмный, почти без света.

Аврел стоял у управляющей плиты и чувствовал, как чужое внимание входит в него через ладони, каналы, грудь, горло, глаза. Не как удар. Удар можно выдержать. Это было внедрение, точное и быстрое, будто кто-то нашёл в нём двери, о которых он сам не знал, и открывал их одну за другой.

Он успел подумать, что Сорден не выдержал.

Потом чужая сущность вошла в Аврела Лаорна.

Патриарх не сразу понял, что Аврела больше нет.

Сначала было слишком много шума. В нижней зале Храма умиротворения люди кричали, операторы пытались закрыть линии, магистр Орн ругался так, что хранитель печати на галерее потом дважды осенял себя кругом уже не от страха, а от возмущения святотатствами, врачи тянулись к телу Сордена Вайра, а аварийные кристаллы давали неровный свет у самого пола. Установка ещё гудела, хотя ход уже закрыли. Не полностью остановили, а именно закрыли, оставив внутри её камня и металла тяжёлое напряжение, будто огромный зверь наконец перестал рваться, но не уснул.

Аврел стоял у управляющей плиты.

Его руки всё ещё лежали на печати Первого Зова. Ладони не обгорели, хотя плита несколько секунд назад светилась так ярко, что один из операторов получил ожог лица, просто повернувшись не вовремя. Ряса Аврела осталась цела, волосы не поседели, тело не билось в судорогах, не рухнуло, не рассыпалось тёмной пылью, как тело Сордена в первые мгновения после отключения установки. Он просто стоял и смотрел на плиту, словно пытался вспомнить, зачем положил на неё руки.

Патриарх ударил ладонью по стеклу галереи.

— Откройте проход.

Глава внутренней охраны, стоявший рядом, колебался ровно одно мгновение. Потом дал знак. Дверь из галереи в боковой спуск открыли, и Патриарх пошёл вниз не так быстро, как хотел бы, потому что старые ступени у Храма умиротворения были узкими, а охрана всё-таки успела встать рядом. Это раздражало, но не настолько, чтобы он тратил голос на приказ разойтись. Слишком многие люди сейчас смотрели на него. Патриарх Церкви Всех Богов не должен был бежать к сыну как простой отец, даже если в этот момент отец внутри него хотел именно бежать.

Внизу пахло горячим камнем, лекарствами, горелым металлом и могильным холодом, который ещё не ушёл из залы. Врачи уже закрыли то что осталось от тела Сордена серой тканью. Один из младших магов сидел у стены, прижимая к груди обожжённую руку. Двое операторов перезапускали защитные кристаллы. Орн стоял в трёх шагах от Аврела и не приближался.

— Почему вы стоите? — спросил Патриарх.

Орн не отвёл взгляда от Предстоятеля.

— Потому что я не знаю, кто перед нами.

Эти слова должны были прозвучать как безумие или оскорбление, но не прозвучали. В них было слишком много профессионального страха, а профессиональный страх Патриарх уважал больше, чем благочестивую уверенность.

— Аврел, — сказал он.

Предстоятель Первых Врат поднял голову.

Это всё ещё было лицо Аврела Лаорна. Тонкое, умное, с чуть усталыми глазами, в которых раньше всегда держалась смесь раздражения, расчёта и той внутренней уверенности, которую Патриарх иногда называл своим худшим наследством. Но сейчас взгляд стал другим. Не пустым, не безумным, не чужим в простом смысле. Он был слишком спокойным. В нём не осталось спешки человека, который всё время опережает собеседников на два хода и сердится, что они идут медленнее. Новый взгляд смотрел так, словно люди вокруг уже были учтены, взвешены и временно оставлены в живых по причине полезности.

— Ваше Святейшество, — произнёс Аврел, ровнымы тоном.

Голос почти не изменился. Почти. Патриарх услышал в нём привычную интонацию сына, но под ней легло что-то другое, ровное и сильное, без прежней человеческой шероховатости.

— Отойдите от плиты.

Аврел посмотрел на свои руки, будто только теперь заметил, где они лежат, и спокойно отнял ладони от печати. На коже остались тёмные линии, повторявшие рисунок управляющего узла. Они не кровоточили и не дымились. Через несколько секунд линии начали бледнеть, уходя под кожу.

Орн резко сказал:

— Защитный круг.

Двое магов подняли руки, но Аврел даже не повернулся к ним. Воздух вокруг него дрогнул, и оба мага одновременно опустили ладони, будто кто-то выдернул из них силу вместе с желанием спорить. Один покачнулся. Второй сел прямо на пол, не упав только потому, что успел опереться о край стола.

Охрана шагнула вперёд.

— Стоять, — сказал Патриарх.

Охрана остановилась. Аврел посмотрел на них с лёгким интересом, потом снова на Патриарха.

— Разумно.

— Что произошло? — спросил Патриарх.

— Сосуд оказался непригоден.

— Я спрашиваю не о Сордене.

— Я понял.

Аврел сделал шаг от плиты. Орн отступил на такой же шаг, и Патриарх заметил это движение. Магистр был не трусом. Если Орн отступал, значит, видел нечто в поле, в каналах, в самом воздухе вокруг Аврела, чего остальные ещё не могли прочитать.

— Тогда отвечайте.

Аврел на мгновение посмотрел в сторону останков Сордена.

— То, что вы позвали, пришло не туда, куда вы приготовили место. Сорден не выдержал бы и кратно меньшего. Его тело было укреплено, но не раскрыто. Его воля была готова умереть, а не принять. Между готовностью умереть и способностью стать домом большая разница.

Патриарх почувствовал, как внутри него холодно и точно легла мысль: Аврел никогда бы не сказал так. Он мог презирать неудачный сосуд, мог сухо признать ошибку, мог разозлиться на Орна, на Сордена, на расчёты, на собственное нетерпение. Но он не стал бы говорить о «том, что вы позвали» с такой внешней отстранённостью, будто сам не был главным человеком у управляющей плиты.

— Кто вы? — спросил Орн.

Аврел посмотрел на него. Магистр выдержал взгляд, но с трудом.

— В вашем языке нет моего имени.

— Тогда назовите себя доступным словом.

— Зачем?

Орн не сразу нашёл ответ. Патриарх нашёл быстрее.

— Чтобы мы понимали, с кем говорим.

— Вы будете говорить с Аврелом Лаорном. Это имя открывает двери, вызывает повиновение и уже принадлежит этому телу. Оно достаточно удобно.

В зале никто не произнёс ни слова. Даже люди, не понимавшие тонкостей произошедшего, поняли главное: существо не пыталось изображать прежнего Аврела полностью. Оно не просило поверить, что всё в порядке. Оно называло имя инструментом.

Патриарх подошёл ближе. Охрана напряглась, но не двинулась. Орн тихо сказал:

— Ваше Святейшество, не надо.

Патриарх не остановился.

— Мой сын жив?

Аврел — или тот, кто сейчас стоял в его теле, — посмотрел на него иначе. Не мягче. Но внимательнее.

— Его память здесь. Его навыки, привычки, связи, знания, голос, слабости тела, знакомые лица, ваши разговоры, ваши запреты, его раздражение на магистра Орна, его нетерпение к старым хранителям договора — всё здесь.

— Я спросил не это.

— Тогда нет.

Слово прозвучало без жестокости. И оттого стало хуже.

Патриарх стоял очень прямо. Люди видели только его спину, белую одежду, руку, лежащую вдоль тела, и седую голову, которую он не позволил себе опустить. Они не видели, как в нём за одно мгновение прошли отец, государь Церкви, соучастник тайного опыта и человек, которому только что сказали, что сын исчез не в смерти, а в присутствии чужого существа, умеющего говорить его голосом.

— Вы убили его? — спросил Патриарх.

— Нет. Он открылся. Он удерживал зов. Он стал лучшим путём. Смерть Сордена оставила пустоту, а Аврел дал связь. Я вошёл туда, где была сила и воля, способные меня принять.

— Вы заняли его тело.

— Да.

Орн тихо произнёс:

— Это одержимость.

Новый Аврел повернулся к нему.

— Это слово для тех, кто думает, что тело было крепостью, а я взял её штурмом. Здесь было иначе. Ваш Предстоятель сам строил дверь много лет. Сегодня он стоял в ней и позвал меня. Я пришёл.

Магистр сжал челюсти.

— Вы не бог?

— Нет.

Ответ был таким быстрым и спокойным, что в зале снова стало тише.

Патриарх спросил:

— Тогда кто?

— Вы хотели назвать таких предвестниками, вестниками, старшими голосами, служителями порога. Все эти слова неточны. Но вам нужно слово для людей, и лучше выбрать то, которое не разрушит вашу власть до того, как вы поймёте пользу случившегося.

— Вы предлагаете мне ложь?

— Я предлагаю вам порядок. Ложь вы выберете сами, если она понадобится.

Эта фраза странным образом помогла Патриарху удержаться. Чужое существо не умоляло, не угрожало открыто, не пыталось прятать очевидное в благочестивых формулах. Оно видело Ларнас так, как Патриарх видел королевства: не как святыню, а как устройство. Это было мерзко. И полезно.

Патриарх оглянулся.

На него смотрели Орн, охрана, врачи, операторы, хранители печати, несколько служителей нижнего комплекса. Если сейчас он скажет: «Мы призвали чужую враждебную сущность, она вошла в Предстоятеля Первых Врат, а мой сын уничтожен», Церковь Всех Богов не переживёт даже не саму правду, а скорость её распространения. Шардал получит доказательство, которого ему не хватало. Совет Властителей соберётся не для осторожного нейтралитета, а для решения, как изолировать Ларнас. Баллария и Гиллар начнут закрывать храмы. Витильский Астархат введёт войска в храмовые земли. Внутри самой Церкви начнётся раскол между теми, кто потребует очищения, и теми, кто побежит к новому чуду. Ларнас станет не центром веры, а местом, где люди в белых одеждах открыли дверь неизвестному хищнику.

И всё это — после того, как они уже утратили Ардора, Орден, часть внешних фондов и поддержку Совета.

Патриарх посмотрел на останки Сордена, потом на Аврела.

Перед ним стояла сущность высокого порядка, огромной силы, прошедшая через Машину не так, как они хотели, но всё же прошедшая. Она не разрушала зал, не убивала людей, не требовала крови и не бросалась наружу. Она говорила на языке Аврела, понимала власть, знала устройство Церкви и пока не шла против Ларнаса. Их пути действительно могли идти в одну сторону. Не потому, что они одинаково понимали цель, а потому, что сейчас им было выгодно одно и то же: сохранить тайну, укрепить установку, не дать Шардалу и Совету добраться до Храма умиротворения.

Выбора всё равно не было.

— Всем стоять на местах, — сказал Патриарх.

Голос был сухим. Он снова стал голосом главы Церкви, а не отца.

Люди замерли. Даже Орн, кажется, понял, что сейчас начинается не медицинский разбор и не обряд изгнания, а политическое решение.

— Брат Сорден погиб при промежуточном опыте. Он исполнил служение до конца. Предстоятель Первых Врат Аврел Лаорн пережил прямое касание Ответа и принял в себя силу, которую установка провела через Порог. До моего отдельного распоряжения это событие не покидает нижний комплекс ни в письмах, ни в разговорах, ни в молитвенных пересказах. Нарушение тайны будет считаться святотатством первой степени.

Орн шагнул вперёд.

— Ваше Святейшество…

— Молчите, магистр. Вы получите время для технического доклада. Сейчас вы слушаете приказ.

Орн остановился. В его глазах был не страх, а злость, и Патриарх отметил это отдельно. Злые умные люди опасны, но лучше испуганных глупых.

— Хранители печати, — продолжил Патриарх, — вы оформите закрытое постановление о Предвестнике Первого Ответа. Не публичное. Пока — для внутреннего круга. Формулировки согласуете со мной. Ни одного слова об одержимости, захвате тела, ошибке сосуда или враждебной сущности. Слова выбирайте так, чтобы их можно было прочитать через год перед всем Ларнасом и не сгореть от стыда.

Один из хранителей поклонился. Второй сделал это чуть позже.

Новый Аврел молча смотрел на Патриарха. На его лице появилась едва заметная улыбка, не победная и не насмешливая. Скорее признание правильного хода.

— Целители, — сказал Патриарх, — останки Сордена подготовить к погребению. Официальная запись: смерть при служении в нижнем комплексе, без деталей. Семье, если она есть, выплатить содержание.

— Родителей нет, — тихо сказал один из врачей. — Есть младшая сестра в храмовой школе.

— Содержание ей по первому кругу и внести деньги на обустройство после совершеннолетия.

Врач поклонился.

— Охрана, закрыть нижний комплекс. Никто не выходит без моего личного разрешения. Связь только через внутренний узел и только при мне или при Авреле Лаорне.

Орн резко посмотрел на Патриарха, но снова промолчал.

Патриарх повернулся к новому Аврелу.

— Вы можете управлять телом без опасности для присутствующих?

— Да.

— Вы сохраняете знания Аврела?

— Да.

— Вы намерены действовать против Церкви Всех Богов?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это тело принадлежит вашей Церкви, власть этого тела находится в вашей Церкви, установка находится под вашей Церковью, а люди, которые могут мешать мне понять этот мир, уже считают вас врагами. Ваши враги опасны, ваши структуры полезны, а ваши слова могут открывать дороги, которые силой пришлось бы ломать.

Патриарх услышал не клятву, а расчёт. Но клятва сейчас значила бы меньше. Клятвы давали люди. Это существо говорило выгодой, и выгода пока была ясной.

— Тогда вы подчиняетесь распоряжениям Патриарха.

— Пока они не противоречат сохранению работы.

Охрана снова напряглась. Патриарх поднял руку, не давая им двинуться.

— Это не ответ подчинённого.

— Это честный ответ союзника.

— Вы в теле моего сына.

— Поэтому я говорю с вами честнее, чем говорил бы с другим.

На этот раз в словах было что-то почти похожее на остаток Аврела. Или на умелое использование его памяти. Патриарх уже не мог сказать. И именно это стало первым настоящим ужасом после фразы «тогда нет»: он больше никогда не узнает, где заканчивается память сына и начинается чужая воля.

— Мы продолжим разговор наверху, — сказал он. — После того как магистр Орн проверит, что вы не разрушаетесь.

— Я не разрушаюсь.

— Магистр всё равно проверит.

Новый Аврел посмотрел на Орна.

— Проверьте.

Орн подошёл не сразу. Двое магов попытались подняться с пола, но один снова сел, не удержав равновесия. Врач помог ему. Орн взял диагностический кристалл, остановился на расстоянии трёх шагов и посмотрел на Патриарха.

— Ближе без защитного поля я не подойду.

— Разумно, — сказал новый Аврел.

— Ваше мнение меня не успокаивает.

— Оно и не предназначено для этого.

Орн провёл проверку на расстоянии. Кристалл сначала загорелся обычным синим, потом резко потемнел, потом дал белую полосу и треснул сверху вниз. Магистр выругался тише, чем в первый раз, но достаточно выразительно.

— Тело стабильно, — сказал он после паузы. — Слишком стабильно для того, что должно было произойти. Каналы перестраиваются. Не рвутся, не горят, не закупорены. Они меняют направление проводимости.

— Что это значит?

Орн посмотрел на Патриарха.

— Это значит, что я не понимаю, что вижу. Но он не умирает.

— Достаточно для первого ответа. Продолжайте наблюдение. Аврел останется в нижнем комплексе до завершения проверки.

Новый Аврел слегка наклонил голову.

— На короткое время.

— До завершения проверки, — повторил Патриарх.

— Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало так, что Патриарх понял: согласие дано не потому, что приказ обязателен, а потому, что спор сейчас не нужен. Он принял и это. Иногда власть начиналась с возможности отложить драку на час.

Через два часа новый Аврел уже стоял в главной зале перед разобранной управляющей плитой.

Орн хотел держать его отдельно, врачи хотели продолжить наблюдение, Патриарх хотел разговор наверху, но сам же разрешил короткий осмотр установки после того, как новый Аврел назвал три повреждения, которых операторы ещё не видели. Он смотрел на машину не как человек, изучавший её впервые, и не как Аврел, знавший схемы, но всё равно зависевший от расчётов Орна. Он смотрел как тот, кто понимает сам принцип намного глубже.

— Вы построили дверь из замков, — сказал он.

Орн стоял рядом с контрольным контуром и двумя запасными кристаллами.

— Что это значит?

— Вы удерживаете Порог так, будто он должен подчиниться силе запоров. Кольца, печати, обратные линии, аварийные отсечения, давление на сосуд. Всё это работает на нижних ответах, потому что нижние ответы приходят узким лучом. Вы поймали нескольких бойцов именно поэтому. Но чем выше зов, тем хуже такая сборка. Вы не приглашаете. Вы тянете. А то, что выше, не любит, когда его тянут.

— Полноценная Машина призыва имела ограничители и управляющие узлы.

— Полноценная Машина призыва имела понимание направления. Ваша машина имеет неопределённость выбора и недостающие детали.

Орн сжал папку, в руках.

— Это технический вывод или оскорбление?

— И то и другое.

Патриарх, стоявший чуть дальше с двумя хранителями печати, вмешался:

— Можно ли исправить?

Новый Аврел провёл рукой над одной из металлических линий. Он не касался её, но тонкая пластина вдруг изменила цвет, потемнела по краям и выгнулась так, будто стала мягкой. Один из операторов сделал шаг вперёд, но Орн резко остановил его.

— Не трогать.

— Исправить можно, — сказал новый Аврел. — Но не восстановлением того, что вы считаете правильной схемой. Вы пытаетесь собрать древний прибор по чужим описаниям. Это медленно и бесполезно. Нужно перестроить машину под то, что у вас есть.

— Под что именно?

— Под живые связи. Под волю. Под устойчивые тела. Под направленный зов без полной очереди. Под вход не через сосуд как пустую чашу, а через сильную точку, способную выдерживать присутствие и менять себя.

Орн холодно сказал:

— Вы описываете то, что произошло с вами.

— Да.

— Это не безопаснее.

— Нет.

— Тогда зачем?

Новый Аврел посмотрел на него с тем же спокойствием.

— Потому что работает и потому что новые детали позволят усилить контроль.

Патриарх слушал и понимал, что каждое слово опасно. Не потому, что в них была ложь. Потому что в них было слишком много правды для людей, которые уже перешли границу и теперь хотели услышать, что за границей можно построить дорогу. Сущность не пыталась вернуть им утраченную нормальную Машину. Она предлагала сделать их самодельную установку другой. Не безопасной, но действенной.

— Какие изменения нужны? — спросил Патриарх.

Орн повернулся к нему.

— Ваше Святейшество, прежде чем позволять ему менять установку, нужно понять хотя бы десятую часть его влияния на тело Аврела.

— Это тоже нужно. Но установка уже повреждена, а Шардал приближается к стенам Ларнаса. У нас нет роскоши сначала месяц наблюдать, потом месяц спорить и только потом разобрать камень.

Новый Аврел указал на нижнее кольцо.

— Снять вторую аварийную связь. Она мешает верхнему ходу и создаёт обратный удар по операторам. Южную линию перевести на живой стабилизатор. Печать Первого Зова оставить, но не как запор. Как знак направления. Ваши слова имеют силу, потому что люди веками давали им силу. Это можно использовать.

Хранитель печати побледнел.

— Печати не предназначены для…

— Печати предназначены для того, для чего их используют достаточно долго. Остальное — оправдание людей, которые боятся инструмента, созданного их волей и из их воли.

Патриарх поднял руку, останавливая возражение хранителя.

— Магистр Орн, подготовьте технический разбор предложений. Ничего не менять без вашего подтверждения и моего разрешения. Но слушать внимательно.

— Да, Ваше Святейшество, — сказал Орн сухо.

Новый Аврел улыбнулся краем губ.

— Он будет спорить.

— Пусть спорит. Люди, не спорящие перед опасностью, обычно уже бесполезны.

— Это говорил и прежний Аврел.

Патриарх посмотрел на него. В груди что-то сжалось, но лицо осталось спокойным.

— Не пользуйтесь им для утешения.

— Я не утешаю.

— Тогда тем более.

Новый Аврел принял это без ответа. Он повернулся к дальним стеклянным отсекам.

— Покажите мне тех, кого вы уже протащили.

Орн сразу напрягся.

— В-3 и В-4 находятся под карантином. Они опасны, не хотят общаться, реагируют на угрозу силой и…

— Покажите.

Патриарх должен был запретить. По всем правилам нижнего комплекса сначала следовало закончить проверку нового Аврела, потом отдельно оценить его влияние на чужих призванных, затем провести подготовку. Но правила последних часов уже не поспевали за происходящим. Если существо в теле Аврела собиралось ломать карантин, лучше было увидеть это сразу, при охране, Орне и Патриархе, чем ночью, когда половина комплекса будет думать, что Предвестник отдыхает.

— Ведите, — сказал Патриарх.

Орн сжал челюсти.

— Тогда за внешним барьером. Никто не открывает камеры. Ни при каких обстоятельствах.

— Разумеется, — сказал новый Аврел.

Он произнёс это так, что Орн, кажется, поверил ему ещё меньше.

В-3 сидел в своей камере у стены, как обычно не напротив двери, а так, чтобы видеть отражение входа в стекле. После первого дня он перестал бросаться на барьер, перестал проверять решётки грубой силой и начал ждать. Это тревожило операторов больше приступов ярости. Человек, который ждёт в плену и смотрит на отражения, обычно опаснее того, кто кричит.

Новый Аврел остановился перед стеклом.

В-3 поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом пленный медленно встал.

— Он реагирует, — сказал Орн.

— Я вижу.

— Что вы делаете?

— Говорю.

— Вы молчите.

— Не с вами.

В-3 подошёл к барьеру. Не вплотную. На расстояние удара, если бы барьера не было. Его лицо не изменилось, но плечи чуть опустились, и вся поза стала иной. Он не испугался и не расслабился, а признал более сильного хищника в комнате.

Новый Аврел поднял руку и коснулся внешней стороны стекла.

Барьер вспыхнул. Операторы у пульта одновременно вскрикнули. Орн рванулся к аварийному кристаллу, но Патриарх удержал его жестом, сам не понимая, почему решился ждать ещё секунду а В-3 опустился на одно колено и склонил голову.

В нижнем комплексе это выглядело хуже любого удара. Пленный, который до сих пор не признавал ни команд, ни пищи без проверки, ни жестов, ни угроз, впервые сделал понятное людям движение подчинения.

— Что вы ему сказали? — спросил Орн.

— Что здесь есть выход, если он будет полезен.

— На каком языке?

— На том, который был до слов.

Орн посмотрел на Патриарха.

— Я понимаю, как это звучит, Ваше Святейшество, но лучше записать: прямое волевое воздействие неизвестной природы. Без этого завтра кто-нибудь начнёт писать гимны.

— Запишите, — сказал Патриарх.

А новый Аврел уже шёл к следующей камере.

В-4, строная высокая женщина с атлетической фигурой и длинными чёрными волосами стояла у дальней стены. После последних опытов с изображениями ей оставили воду, простую пищу и несколько предметов, через которые операторы пытались установить первые значения. Она почти не пользовалась ими. Сидела или стояла, иногда двигалась по камере, проверяя тело после перехода. Когда новый Аврел подошёл, она не стала ждать у стены. Резко, почти без разгона, бросилась к барьеру и ударила по нему ладонью. Стекло вспыхнуло белым, барьер выдержал, но один из операторов у заднего пульта вскрикнул от ударного выброса.

Новый Аврел не отступил.

В-4 ударила ещё раз. На этот раз барьер не вспыхнул. Свет ушёл в руку Аврела, стоявшую у стекла. Он принял удар так спокойно, будто ему подали лист бумаги, и пленная замерла.

Потом оскалилась. Не как животное. Как человек, впервые встретивший того, кого нельзя просто проломить.

— Достаточно, — быстро сказал Орн. — Я требую прекратить воздействие.

Новый Аврел не ответил. Он смотрел на В-4, и она смотрела на него. В зале стало так тихо, что слышно было, как один из младших служителей слишком часто дышит.

В-4 медленно опустила руку и Аврел сказал одно слово. Не на шардальском, не на храмовом, не на любом языке, который Патриарх мог бы узнать. Слово было коротким, почти сухим. Но В-4 после него отступила на шаг и наклонила голову коснувшись подбородком груди.

Не поклонилась. Не смирилась. Признала.

— Открыть барьер, — сказал новый Аврел.

Орн резко повернулся к нему.

— Нет.

— Да.

— Эти объекты находятся в карантине. Мы не знаем их природы, болезней, полной силы, способности к обучению, отношения к людям и влияния на установку.

— Теперь знаете достаточно.

— Вы подчинили их воздействием неизвестной природы, и именно поэтому выпускать их нельзя.

Патриарх вмешался до того, как спор стал прямым столкновением.

— Зачем они вам?

— Телохранители.

Слово прозвучало просто.

— У вас есть охрана, — сказал Патриарх.

— У Аврела была охрана. Мне нужны те, кто чувствует силу раньше приказа, понимает опасность телом и не принадлежит вашим внутренним страхам. Эти двое уже прошли через Порог и не разрушились. Они будут полезны.

— Вы хотите вывести их из камер?

— После установления внешнего контроля. Не сейчас, если это мешает вашему порядку. Но скоро.

Орн с явным усилием не перебил. Патриарх видел, что магистр готов спорить до конца, и видел другое: новый Аврел действительно подчинил обоих. Не полностью, возможно. Не безопасно. Но там, где операторы за дни получили только удары, недоверие и несколько повторённых слов, он за секунды добился признания силы и это тоже было доказательством не только силы, но и опасности.

— Подготовить процедуру, — сказал Патриарх. — В-3 и В-4 остаются в камерах до письменного распоряжения. Магистр Орн составит условия вывода, охрана — внешний периметр, врачи — проверку. Аврел Лаорн не входит к ним один и не выводит их без моего разрешения.

Новый Аврел посмотрел на него.

— Вы пытаетесь поставить стены вокруг того, что уже случилось.

— Да. Это называется управление.

— Временно полезно.

— На этом и держится большая часть власти.

Патриарх сам удивился, как спокойно ответил. Возможно, потому что другого способа не было. Если он начнёт кричать, новый Аврел не станет менее сильным. Если он прикажет его связать, половина нижнего комплекса погибнет, а вторая половина всё равно не поймёт, что делать дальше. Если он признает его Предвестником без всякой меры, Орн и несколько разумных людей начнут искать способ передать правду наружу. Между этими пропастями оставалась только узкая дорога распоряжений, проверок, формулировок и отложенных решений.

И он пошёл по ней.

Правда всё равно начала выходить наружу до конца следующего дня.

Не через Орна. Магистр ругался, спорил, требовал дополнительных барьеров, но молчал. И не через врачей, которых закрыли в нижнем комплексе и заставили подписать такие обязательства, после которых даже исповедь становилась опасной. Утечка пошла теми путями, которыми всегда уходят тайны из больших учреждений: через людей, считавшихся серми винтиками схемы управления.

Агент Эльгаронны служил в Ларнасе уже шесть лет под именем Нерсана Койта, младшего переписчика при хозяйственной палате. Его работа была скучной и потому полезной. Он не ходил в закрытые подвалы, не слышал разговоров Патриарха, не видел установку и не знал, где именно находится установка под Храмом умиротворения. Зато через его стол проходили списки закупок, пропуска на ремонтные дворы, распоряжения о питании закрытых групп и счета на редкие материалы, которые в официальных документах называли то укрепляющими составами для камня, то медицинскими стабилизаторами, то стеклом особой чистоты.

После ночи промежуточного опыта Нерсан заметил три вещи.

Первое: из Храма умиротворения срочно запросили питание на двадцать семь человек с пометкой «рацион первой группы» что означало хорошее мясо, фрукты и напитки в потребном количестве без нормы. Второе: хозяйственной палате велели подготовить закрытое погребение для брата Сордена Вайра, но не через обычный храмовый порядок, а через внутреннюю службу Первого Зова. Третье: к списку расходов добавили два комплекта усиленной одежды без знаков, рассчитанные не на людей Ларнаса по размерам и покрою, а на кого-то крупнее, с непривычными пропорциями. Нерсан не знал В-3 и В-4, но умел понимать, когда одежду шьют не для местных.

Этого уже хватало для тревожного пакета. Потом пришло четвёртое: распоряжение хранителям печати подготовить закрытую формулу о «Предвестнике Первого Ответа», без даты публичного оглашения.

Нерсан переписал формулу на тончайшую бумагу, спрятал её в двойное дно счётной трубки и вечером передал через лавку красильщика женщине, торговавшей пуговицами. Женщина была не его начальницей и не знала его настоящего имени. Она просто приняла трубку, дала взамен счёт за ткань и через час вышла через задний двор к человеку, служившему коком на воздухолёте совершавшем рейсы между Винтраллой и Восточным материком.

Агент Витильского Астархата получил свой кусочек мозаики иначе. Его звали Мелхир Рат, и в Ларнасе он числился помощником при доме паломников из восточных земель. Витильский Астархат интересовался не только политикой, но и храмовыми землями, потому что у себя дома слишком хорошо знал, как быстро духовная власть превращается в отдельную армию, если вовремя не считать её амбары и конюшни. Мелхир следил за людьми, а не за бумагами. Он знал, какие служители ходят в старое крыло, кто возвращается бледным, кто внезапно получает запрет на выход, у кого ночью забирают грязную одежду и кому утром приносят еду в закрытых коробах.

После опыта он увидел, как из старого крыла вывели двух младших служителей. Один шёл сам, второй опирался на плечо охранника. Оба были без поясов и знаков, как люди после внутреннего допроса или медицинской проверки. У первого дрожали руки. Второй всё время повторял одну фразу: «Он сказал без слов». Охранник ударил его не сильно, но достаточно, чтобы тот замолчал.

Мелхир запомнил.

Позже он подкупил кухонного мальчишку, который носил закрытые корзины в нижний комплекс. Мальчишка не видел ничего важного, зато слышал, как двое охранников спорили, надо ли готовить комнаты для «новых людей Предвестника», и один сказал, что эти новые люди «раньше сидели за стеклом». Для человека без контекста это была ерунда. Для агента, уже получавшего обрывки о призванных объектах, это стало частью картины.

На следующий день Мелхир отправил сообщение через витильского купца, уходившего с морским караваном на материк. Сообщение было коротким, но в нём хватало опасных слов: закрытый опыт, смерть подготовленного добровольца, изменение Аврела Лаорна, формула о Предвестнике, ранее призванные существа готовятся к выводу из карантина.

Ни Нерсан, ни Мелхир не знали всей правды. Это и спасло их сообщения от недоверия. Полная правда выглядела бы как паника или безумная сказка. Обрывки выглядели как разведданные.

В Эльгаронне пакет вскрыли на рассвете в комнате без окон, где трое людей сравнили ларнасскую формулу с прежними донесениями о Храме умиротворения. Старший из них, седой мужчина с лицом бывшего военного, прочитал «Предвестник Первого Ответа», перечитал сведения о смерти Сордена Вайра и сказал, что это не внутренний церковный спор. Через час сообщение ушло правителю Эльгаронны с пометкой о желательности срочного контакта на государственном уровне.

В Витильском Астархате сообщение Мелхира пришло позже, но легло на уже подготовленную тревогу. Там давно не верили Ларнасу на слово, а после решения Совета Властителей и шардальского указа на каждое движение Церкви смотрели с удвоенным вниманием. Властитель Астархата вызвал начальника внешней службы, главу храмового надзора и двух военных, отвечавших за дороги к церковным землям. Им не понадобилось много времени, чтобы понять: если Ларнас действительно призвал нечто и собирается объявить это Предвестником, ждать публичного чуда нельзя.

Чудеса, которые успели подготовить пресс-службы, потом труднее остановить армией.

Первое предложение о срочном Совете Властителей пришло не из Шардала.

Это тоже было важно. Если бы Логрис созывал Совет сам, Ларнас мог бы назвать это продолжением спора после дела Ордена. Но запрос одновременно поддержали Эльгаронна и Витильский Астархат, а следом Гиллар направил короткое согласие на закрытое заседание без прессы, храмовых представителей и церемоний. Баллария запросила материалы и через два часа подтвердила участие короля. Сарангия попросила включить в повестку вопрос о защите храмовых общин от возможных беспорядков. Никто не писал слова «демон» и никто не писал «одержимость». В дипломатических письмах такие слова появлялись только тогда, когда войска уже стояли у вражеских стен.

Формула была сухой: «о событиях в Ларнасе, связанных с незаконными призывными опытами, изменением статуса Аврела Лаорна и рисками для государств, имеющих храмы Церкви Всех Богов на своей территории».

Закрытый Совет Властителей собрали без обычной торжественности, что потихоньку становилось новой традицией.

В этот раз связь открывали через сверхзащищённые государственные узлы, списки участников проверяли дважды, а служителей храмовых представительств к залам не подпустили вовсе. Формально это объяснили характером технических консультаций и вопросами государственной безопасности. На деле все понимали: если хотя бы часть донесений о Ларнасе верна, то именно храмовые каналы теперь были самым плохим местом для тайны.

Логрис Девятый прибыл в малый зал дворцовой связи за десять минут до начала. Вместе с ним вошли Ингро Талис, канцлер, коронный прокурор Хальден Мор, генерал Зендо Корвос и маг-эксперт из новой государственной комиссии по эфиристике, сухой пожилой человек по имени Рендар Ольс, который успел за два дня стать ненавидимым в собственном министерстве. Это было хорошим признаком. В Марсане давно знали, что если старые чиновники дружно ненавидят нового ревизора, значит, ревизор хотя бы иногда делает свою работу.

Ардора вызвали позже, только на техническую часть. На нём был не парадный мундир, а строгая форма без лишних украшений, потому что сегодняшнее заседание не требовало блеска, а требовало людей, способных слушать плохие новости и не хвататься сразу за саблю.

Талис молча положил перед Ардором закрытую папку. В ней были только те материалы, которые Логрис решил показать ему до Совета: сведения о смерти Сордена Вайра, формула о Предвестнике, обрывки из Ларнаса, данные об Авреле Лаорне и краткое описание В-3 и В-4. Без агентурных подробностей и медицинских догадок по самому Ардору после «Белых лип». Этого хватило, чтобы понять главное, и недостаточно, чтобы он не начал немедленно строить маршрут к Храму умиротворения.

Ардор прочитал первые листы, потом вернулся к имени.

— Аврел Лаорн, — сказал он. — Предстоятель Первых Врат.

— Да, — ответил Талис.

— Тот, кто хотел меня как вместилище.

— По нашим выводам, да.

— И теперь у них появился Предвестник, а по сути существо неизвестного нам уровня и силы.

Логрис посмотрел на него.

— Именно поэтому вы будете говорить только тогда, когда я вас попрошу, и только о Машине призыва. Не о поездке в Ларнас, не о том, что надо сделать лично, не о том, что вы уже ходите почти нормально.

Ардор закрыл папку.

— Понял, Ваша Милость.

— Не верю, но принимаю к сведению.

Эфирные образы стали включаться ровно в назначенный час.

Первым появился король Балларии. Молодой государь держался осторожно, но уже не выглядел человеком, которому достаточно сказать «Ларнас» для прекращения разговора. После ухода в почётную ссылку короля Этроса Энгиса он унаследовал не только корону, но и страну, где церковные дома успели пустить глубокие корни в школы, больницы, университеты и благотворительные фонды. Баллария не хотела войны с Церковью, но ещё меньше хотела проснуться однажды и обнаружить, что в её городах есть учреждения, подчиняющиеся не королю, а тайным решениям Храма.

Потом проявился король Гиллара. С ним было труднее. Гиллар уже обжёгся на незаконной установке, похищении Ардора и собственных людях, которые слишком долго не задавали вопросов частным лабораториям. Теперь он говорил мало, но каждое слово будто взвешивал на аптекарских весах.

Витильский Астархат представлял старый властитель Астархата вместе с начальником внешней службы. У них на столе лежали собственные донесения, и по лицам было видно: они пришли не слушать шардальские жалобы, а требовать, чтобы Ларнас больше не прятался за общими фразами о вере.

Эльгаронна прислала правительницу и начальника тайной канцелярии. Именно их агент дал часть сведений о закрытой формуле «Предвестника», и Эльгаронна поэтому держалась не как сторонний наблюдатель, а как государство, уже рискнувшее своей сетью внутри Ларнаса.

Сарангия и Инис подключились вместе. Герцог Харгона — через отдельный защищённый узел. Ещё несколько меньших властителей присутствовали без права долгой речи, но с правом голоса по итоговому решению. Никто не улыбался. Даже те, кто обычно начинал заседания с вежливых замечаний о погоде или здоровье двора, сегодня молчали.

Председательствующим выбрали старого властителя Витильского Астархата. Это тоже было знаком. Шардал теперь не выглядел стороной, которая тащит всех в войну ради личной мести, а Витильский Астархат слишком давно жил рядом с храмовыми землями, чтобы его можно было обвинить в легкомысленной ненависти к Церкви.

— Начнём без лишних слов, — сказал он. — У нас есть сведения о закрытом опыте в Ларнасе, изменении статуса Аврела Лаорна, появлении формулы о Предвестнике Первого Ответа и связи этих событий с незаконной Машиной призыва. Мы не собрались судить веру. Мы собрались решить, что делать с учреждением, которое может держать под храмом устройство, способное протащить в мир неизвестную сущность.

Король Балларии поднял глаза к своему секретарю, потом снова к Совету.

— Баллария просит сначала отделить доказанное от предположений. Иначе мы получим не решение, а панику.

— Разумно, — сказал Логрис. — Доказанное: в Шардале установлена связь Ларнаса с попыткой захвата Ардора Таргор-Увира через Палату Первого Зова, фонд Святой Лоары и марсанскую ячейку. Доказанное: остатки Ордена Песочных часов попытались уничтожить Ардора и его семью, причём расчёт был на всех трёх герцогинь. Также доказано усиление Ларнасом закрытого режима вокруг Храма умиротворения. Подтверждено по двум независимым агентурным каналам, гибель в закрытом комплексе подготовленного добровольца Сордена Вайра, после чего внутри Ларнаса началась подготовка формулы о пришествии Предвестника Первого Ответа, связанной с Аврелом Лаорном. Подтвержена информация о ранее призванных, носящих внутреннее обозначение вэ три и вэ четыре, которых Ларнас держал в карантине, а теперь готовятся к выводу из камер и, по сведениям одного источника, готовых исполнять обязанности телохранителей Аврела Лаорна.

— Агентурные сведения не равны доказательству, — сказал король Балларии.

— Поэтому я не предлагаю на их основе вводить войска в Ларнас, — ответил Логрис. — Я предлагаю потребовать инспекцию Храма умиротворения и параллельно готовить тайную операцию по добыче прямого доказательства, если Ларнас откажется.

Король Гиллара холодно сказал:

— Откажется.

— Почти наверняка, — Логрис кивнул.

— Тогда требование инспекции станет предупреждением, а не способом получить доступ! — Вступил в разговор Великий герцог Харгон.

— Да, — сказал Логрис. — Но предупреждение нужно не только Ларнасу. Оно нужно нашим собственным странам. Если мы начнём действовать без открытого требования, храмовые дома во всех королевствах получат удобную формулу для организаци саботажа или сопротивления светским властям. Нападение на Церковь из страха перед чудом. Если мы сначала потребуем показать Храм умиротворения, технические материалы и Аврела Лаорна комиссии, а Ларнас откажется, разговор станет другим. Так мы требуем от центрального храма подтвеждения святости.

Правительница Эльгаронны заговорила без повышения голоса:

— Эльгаронна поддержит требование инспекции. Но мы считаем, что Ларнас уже готовит внутреннее объявление о Предвестнике. Если он успеет сделать это перед высшими церковниками, затем перед храмовыми домами, а потом перед народом, инспекция станет не юридическим требованием, а покушением на новое чудо. Нам нужно действовать быстрее, чем их канцелярия напишет гимны.

Сарангийская королева Лайсана кивнула.

— В моих городах храмы полны обычных людей, не заговорщиков и не фанатиков. Если Ларнас объявит Предвестника, а мы ответим только угрозами, мы получим волнения. Надо заранее подготовить обращение не против Церкви Всех Богов, а против незаконных призывных опытов. Люди должны услышать, что никто не закрывает храмы и не запрещает молитву.

— Молитва не требует подвала с Машиной призыва, — сказал властитель Астархата.

— Именно, — ответила Лайсана. — Это и должно стать основной формулой.

Герцог Харгона, до этого молчавший, подвинул к себе копию сведений.

— Меня интересует не формула, а призванные. Мы говорим о двух существах, уже проведённых через Порог и теперь подчинённых Аврелу Лаорну. Если это правда, Ларнас получил не только Предвестника, но и личную гвардию, не связанную людскими понятиями о гуманности. Что они могут?

Рендар Ольс, маг-эксперт, посмотрел на Логриса. Король кивнул.

— По имеющимся сведениям, вэ три и вэ четыре обладают устойчивыми телами, боевыми навыками, быстрой реакцией и не проявляют признаков обычной паники после призыва. Тройка ведёт себя как опытный боец, способный изучать помещение и охрану. Четвёрка проявляет силовую реакцию неизвестного характера, способную пробивать сквозь защитный барьер. Эти данные неполны, но уже сейчас можно сказать, что это не случайные жертвы перехода и не беспомощные призванные. Это опасные существа, которых Ларнас раньше держал за стеклом.

Король Гиллара спросил:

— Вы считаете их людьми?

Ольс чуть помедлил.

— Внешне — вероятно, да или близко к людям. По природе — неизвестно. Полноценная Машина призыва обычно давала возможность провести человека или существо сопоставимого уровня в рамках ограничителей. Здесь ограничителей нет или они неполны. Поэтому происхождение вэ три и вэ четыре, установить по описаниям невозможно.

Витильский властитель повернулся к Ардору.

— Герцог Таргор-Увир, вы сталкивались с неполной установкой в Гилларе и с малым призывным узлом в Шардале. Что будет, если Ларнас действительно пытается звать выше обычного уровня?

— Я могу говорить только о том, что видел и пережил. Гилларская установка была грубой, неполной, но достаточно сильной, чтобы удерживать человека и пытаться использовать его как часть схемы. Малый узел в Доме культуры был слабее, но он тоже пытался не просто ударить, а подчинить и лишить воли. Призывная техника такого рода опасна не только мощностью. Она опасна тем, что работает с направлением. Если вы открываете путь и не умеете точно ограничить, кто или что по нему отвечает, то сила оператора не решает главного вопроса. Вы можете удержать дверь, но не выбирать гостя.

— Полноценная Машина выбирала? — спросила Лайсана.

— Скорее отсекала то, что нельзя пускать. — Ответил Логрис. — По тем сведениям, которые у нас есть, нормальная установка собиралась из частей, производимых разными странами, имела очередь, низкую пропускную способность и ограничения на верхние уровни ответа. Это не выглядело удобным, зато давало шанс не открыть путь тому, кого потом никто не сможет выгнать. Ларнас строит не такую Машину. Они строят устройство без части ограничителей и пытаются компенсировать это живыми телами, волей операторов и силой. В бою это называется не смелостью, а плохой сапёрной работой рядом с пороховым складом.

Король Балларии сухо произнёс:

— Что если их опыт прошёл удачно?

Логрис пристально посмотрел на него.

— Тогда это ещё хуже. Такой неконтролируемый перенос убивает своих операторов, лишая тело сознания, и замещая его пришельцем.

В зале связи несколько секунд молчали. Это был тот случай, когда спокойная формулировка звучала сильнее тревожной.

Гилларский король сказал:

— У Гиллара есть дополнительные материалы по старым попыткам копирования призывных узлов. Не полные. Часть была уничтожена после нашего расследования, часть передана в государственные структуры. Мы готовы предоставить Совету технические выводы, если остальные государства примут общий режим секретности.

Властитель Астархата постучал пальцем по столу.

— Вопрос не только технический. Если Ларнас объявит Аврела Лаорна Предвестником, часть наших собственных жрецов может принять это как святое событие. Другие испугаются. Третьи решат, что светские власти скрывают чудо. Нам нужна общая позиция до того, как Ларнас начнёт рассылать письма.

Канцлер Шардала подал Логрису лист с черновой формулой. Король прочитал, внёс правку и передал Талису. Талис пробежал глазами и кивнул.

— Предлагаю такую основу, — сказал Логрис. — Совет Властителей подтверждает уважение к свободе богослужения Церкви Всех Богов в пределах законов государств и подписанных соглашений. Одновременно Совет считает недопустимым проведение тайных призывных опытов, удержание призванных существ, использование людей как сосудов и создание Машин призыва вне международного контроля. В связи с полученными сведениями Совет требует от Ларнаса допустить комиссию в Храм умиротворения, представить Аврела Лаорна для проверки его состояния, передать технические материалы по установке и изолировать призванных ранее до решения комиссии.

Король Балларии помолчал.

— Слова «представить Аврела Лаорна для проверки» вызовут скандал.

— Меньший, чем если мы напишем «доказать, что в него не вошла чужая сущность».

— Да, но Ларнас скажет, что светские короли требуют осмотра Предвестника как больного животного.

— Поэтому требование должно содержаться в закрытой части обращения, — сказала правительница Эльгаронны. — Если Ларнас согласится, мы сможем проверить без публичного унижения. Если откажется, он сам выберет конфликт.

Герцог Харгона хмуро произнёс:

— Он выберет конфликт.

— Тогда нам нужен второй документ, — сказал Талис. — Не для Ларнаса, а для нас. Закрытое решение о подготовке совместной силовой операции по добыче доказательств и изоляции Храма.

— Изоляции, а не штурма? — уточнила Лайсана.

— Да. Перекрытие технических поставок, замораживание фондов, вывод граждан из закрытых ларнасских домов, проверка храмовых грузов, закрытие дорог для оборудования двойного назначения. Военная часть — только подготовка. Если Ларнас начнёт перемещать установку, призванных существ или Аврела Лаорна, тогда Совет собирается повторно.

Витильский властитель усмехнулся без веселья.

— К тому времени он может уже провести второй зов.

Ардор сказал:

— Может. Но если Совет сейчас объявит штурм Ларнаса, он проведёт его сегодня ночью.

На этот раз все посмотрели на него.

— Объясните, — сказал король Балларии.

— Если новый Аврел действительно не прежний Аврел, ему выгодна паника. Паника ломает порядок, заставляет людей делать прямые ходы и даёт повод ускорить работу. Если он получил память Аврела и понимает церковную власть, он будет прятаться за Патриархом, формулой Предвестника и страхом верующих. Он не станет вести себя как пойманный преступник. Он будет вести себя как человек, у которого есть святыня, и которого светские власти хотят унизить. Значит, нам нужен не красивый удар, а способ лишить его материалов, людей, внешних каналов и доверия раньше, чем он получит управлемую им толпу.

Витильский властитель медленно кивнул.

— Это говорит военный.

— Это говорит человек, которого уже пытались сделать деталью чужой Машины.

Логрис бросил на Ардора короткий взгляд: достаточно. Ардор понял и откинулся на спинку кресла.

Король Гиллара сказал:

— Гиллар поддержит требование инспекции и закрытую подготовку операции. Мы передадим технические материалы по нашим незаконным установкам в общий пакет, но только под государственные печати участников Совета.

Баллария после короткого разговора со своим советником дала осторожное согласие. Сарангия внесла пункт о защите обычных храмов и запрете самовольных нападений на жрецов. Инис поддержал её, добавив, что любое насилие против прихожан будет работать на Ларнас. Эльгаронна предложила взять на себя часть связи с агентурными каналами, но без раскрытия имён. Витильский Астархат потребовал включить в решение право задерживать ларнасские технические грузы на своей территории. После короткого спора это приняли.

Самым трудным оказался вопрос о сроке.

— Если дать Ларнасу неделю, они успеют переписать половину документов и спрятать вторую, — сказал Талис.

— Если дать сутки, они скажут, что мы заранее не хотели ответа, — возразил король Балларии.

— Трое суток, — предложила Эльгаронна. — Для закрытого допуска комиссии этого достаточно. Для публичной подготовки к отказу — мало.

Логрис не сразу согласился. Он хотел двое суток. Витильский властитель хотел сорок восемь часов и уже открыто считал, что любая лишняя ночь работает на Предвестника. Но Сарангия и Баллария настаивали, что слишком короткий срок даст Ларнасу удобную позицию перед верующими. В итоге приняли трое суток.

Закрытая комиссия должна была состоять из представителей пяти государств, одного технического эксперта от Гиллара, одного от Шардала, одного от Балларии, двух врачей-эфиристов и двух наблюдателей, не связанных с храмовыми структурами. Вопрос о включении церковного наблюдателя отклонили почти сразу. Если Ларнас хотел показать чистоту опыта, он мог сделать это перед светскими властителями. Если он хотел церковного спора, это был другой разговор.

Когда основная формулировка была согласована, Совет перешёл к закрытой части без других участников от стран. Часть образов погасла. В зале стало меньше лиц и больше ответственности.

Талис разложил перед собой отдельные листы.

— Теперь о доказательствах, которые нельзя упоминать в требовании. Нам нужен человек из нижнего комплекса, технический лист Орна, фрагмент постановления о Предвестнике или подтверждение вывода вэ три и вэ четыре из камер. Любой из этих фактов по отдельности ещё можно объяснять. Два вместе уже создадут основание для изоляции. Три — для международной операции.

— Агент Эльгаронны может добыть постановление? — спросил Гиллар.

Правительница Эльгаронны ответила не сразу.

— Может попытаться. Но после первой утечки Ларнас уже закроет хозяйственные и печатные каналы. Повторная попытка будет грозить провалом.

— Агент Астархата? — спросил Логрис.

Витильский властитель покачал головой.

— Он ближе к людям, чем к бумагам. Может дать движение, но не документ. Если призванных выведут наружу, он, возможно, это заметит. Если его не закроют раньше.

— Значит, нам нужна третья линия, — сказал Талис. — Не изнутри Ларнаса, а на выходе из него. Грузы, курьеры, технические поставки, люди, которых будут переводить или убирать. После закрытого опыта они не смогут всё держать внутри. Им нужны материалы, лекарства, стабилизаторы, одежда, пища, печати, возможно, новые детали. Там и брать.

Король Балларии спросил:

— Кто берёт?

— Каждый у себя. Шардал — свои ларнасские каналы и остатки Ордена. Витильский Астархат — восточные дороги и храмовые земли. Эльгаронна — торговые дома, через которые идут редкие материалы. Гиллар — технических поставщиков и старые контакты лабораторий. Баллария — университетские связи. Не объявляя охоту на Церковь, но задерживая всё, что связано с Машиной призыва и Храмом умиротворения.

— Это уже блокада.

— Нет, — сказал Логрис. — Это подготовка к блокаде. Разница в том, что первое можно назвать заботой о безопасности, а второе требует войск.

Витильский властитель сухо добавил:

— Войска тоже надо готовить.

— Готовить, не означает двигать. — парировал Логрис.

Совет принял и это.

Ардор уже не присутсвовавший в зале, слушал молча. Ему не нравилось почти всё: осторожность, сроки, невозможность прямого действия, игра вокруг формул, необходимость ждать отказа Ларнаса, когда там уже могли перестраивать установку. Но он понимал, что Логрис прав. Если сейчас идти на Ларнас с силой, новый Аврел получит именно то, что ему нужно: страх, религиозное знамя и возможность сказать, что короли испугались Предвестника раньше, чем услышали его. Война против тайной машины требовала не только оружия, но и права вскрыть дверь.

Когда Совет завершил закрытую часть, Логрис остался в зале со своими. Связь погасла. Несколько секунд никто не говорил. Потом король снял с пальца кольцо-печать, положил его перед собой и посмотрел на Талиса.

— Состав шардальской части операции?

Талис уже приготовил лист.

— Королевская безопасность, Сыск, два егерских офицера, один маг из комиссии Ольса, один врач-эфирист, связной от Генштаба. Ардора решили не включать.

— Это приказ?

— Это просьба короля к человеку, которого он не хочет вытаскивать из очередного подвала. Если просьбы окажется мало, будет приказ.

Ардор посмотрел на Талиса. Тот не отвёл глаз.

— Хорошо, Ваша Милость. До отдельного приказа я не выезжаю к Ларнасу.

— Запомните формулировку, Ингро. Она нам ещё пригодится.

Талис отметил что-то на полях.

— Уже записал.

Корвос, до этого молчавший, сказал:

— Егерей я подготовлю. Не для штурма, а для возможного вывода людей и работы по дороге. Если комиссия получит доступ, ей всё равно понадобится охрана. Если не получит, понадобится другая охрана.

— Берите лучших, — сказал Логрис. — Но без шума. Я не хочу, чтобы через два часа в газетах написали о походе на Ларнас.

— Будет сделано.

Канцлер передал королю готовый текст закрытого требования. Логрис прочитал его полностью, остановился на пункте о проверке Аврела Лаорна, но править не стал. Потом взял перо, подписал, поставил печать и передал лист начальнику связи.

— Отправить в Ларнас через официальный канал. Копии — всем участникам Совета. Ответ ждём трое суток с момента получения.

Начальник связи поклонился и вышел.

Талис собрал свои бумаги.

— Я начну подготовку третьей линии по грузам и курьерам. Сначала проверим ларнасские поставки за последние две недели, затем людей, которые могут идти из Храма умиротворения под видом больных, паломников или хозяйственных служителей.

— Работайте, — сказал Логрис. — И отдельно проследите, чтобы в Марсане никто не решил громить храмы ради патриотизма.

— Отец Элмар Рош уже предупреждён. Его храм будет говорить о молитве, законе и запрете самочинного насилия. Я поставлю рядом людей, но без демонстрации силы.

— Хорошо.

Ардор поднялся но у двери остановился.

— Ваша Милость, если Ларнас откажет, они за эти трое суток успеют сделать следующий шаг.

— Знаю.

— Тогда нам надо в том числе готовиться не только к инспекции, а ещё и к тому, что инспекция уже опоздала.

Логрис посмотрел на него устало, но без раздражения.

— Именно этим мы и занимаемся.

После ухода Ардора король задержал Талиса и Корвоса ещё на несколько минут. На стол легла отдельная карта дорог к Ларнасу, не та, которую показывали Совету, а подробная военная: склады, станции, мосты, старые храмовые тракты, нейтральные территории, водные переправы и места, где небольшая группа могла исчезнуть без лишнего шума.

— Теперь без дипломатии, — сказал Логрис. — Если ответ Ларнаса будет отказом, мне нужен готовый порядок изоляции. Не общие слова, а кто закрывает какой путь, кто берёт какие грузы, кто встречает комиссию, если её всё-таки пустят, и кто вытаскивает наших людей, если всё сорвётся.

Корвос подвинул карту к себе.

— Дайте мне ночь.

— У вас есть до утра.

Талис уже писал список фамилий на отдельном листе.

— Я подготовлю агентурную часть и проверку ларнасских хозяйственных каналов. Ольса заберу в комиссию. Он будет ругаться, но пойдёт.

— Пусть ругается по дороге, — сказал Логрис. — Только без писем в министерство.

— После сегодняшнего он, скорее всего, сам запретит министерству писать ему.

В Ларнасе первый день после промежуточного опыта начался с запрета на колокольный звон.

Формально это объяснили необходимостью тишины в старом крыле Храма Умиротворения, где будто бы продолжалась проверка несущих стен. На деле Патриарх не хотел, чтобы любой лишний звук из верхнего города связывался у людей нижнего комплекса с тем, что произошло ночью. После больших событий толпа всегда ищет знак: колокол, дым, закрытые ворота, слишком быстрый экипаж, заплаканного служителя у боковой двери. Ларнас веками жил тем, что умел превращать знаки в порядок, но именно поэтому Патриарх не собирался дарить городу лишний знак раньше времени.

Верхние службы шли как обычно. В храмах читали утренние молитвы, паломников пропускали к боковым святыням, в лечебных домах принимали бедных, в школах учили детей читать старые тексты. Только при внимательном взгляде можно было заметить, что у закрытого крыла стало больше охраны, а старшие служители перестали ходить поодиночке. На переходах стояли люди внутренней гвардии без церемониальных плащей, в канцеляриях проверяли личные печати, а из Храма умиротворения уже третью смену подряд не выпускали ни врачей, ни операторов, ни младших магов.

Патриарх провёл утро в кабинете Первой печати.

Перед ним лежали три текста. Первый называл случившееся «касанием Ответа». Второй — «испытанием сосуда и возвышением Предстоятеля». Третий, самый опасный и самый полезный, вводил новое слово: «Предвестник». Хранители печати спорили почти два часа и успели испортить шесть листов. Один боялся, что слово «Предвестник» слишком прямо связывает Аврела с грядущим Первым Ответом. Второй, напротив, считал, что без такого слова верхушка Церкви не поймёт величины события и начнёт шептаться об одержимости. Третий предложил вообще не называть случившееся, а оставить формулу «особое состояние Предстоятеля Первых Врат после опыта», за что Патриарх посмотрел на него так, что тот сам зачеркнул строчку.

— Если мы пишем трусливо, — сказал Патриарх, — люди читают между строк и находят там то, чего мы боимся.

Хранитель Лемар, самый старый из троих, осторожно ответил:

— Ваше Святейшество, если мы пишем слишком смело, люди начинают молиться не Церкви, а новому слову.

— Они всё равно начнут. Вопрос не в том, появится ли слово, а в том, кто его даст.

Это было главное. Слово, родившееся в коридоре, живёт без поводка. Слово, вошедшее в закрытое постановление с печатью Патриарха, хотя бы первое время идёт по указанной дороге.

Патриарх взял третий текст и начал править сам. Он убрал «чудесное преображение», потому что чудо требовало свидетелей, а свидетелей сейчас нужно было держать под замком. Убрал «высшее вселение», потому что даже самый доверчивый член внутреннего круга услышал бы в этом опасную двусмысленность. Оставил «Предвестник Первого Ответа» и добавил: «до публичного разъяснения и соборного подтверждения формула используется только в закрытых документах Первого Зова».

— Вот так, — сказал он, возвращая лист Лемару. — Не праздник, не проповедь, не песня для паломников. Рабочая формула для внутреннего круга.

— Внутренний круг спросит, что стало с братом Сорденом Вайром.

— Скажете правду. Он погиб при служении, когда подготовленный сосуд не выдержал касания. Его имя будет внесено в закрытую книгу Первого Зова.

— Они спросят, почему сосуд не выдержал, а Предстоятель выдержал.

Патриарх чуть задержал взгляд на старике.

— Потому что Предстоятель не был сосудом.

— Тогда чем?

— Вратами.

Хранители молча записали. Слово получилось слишком сильным, но сейчас им как раз нужна была сила. «Сосуд» легко разбить. «Врата» ведут дальше. И если кто-то из высших церковников ещё сомневался, не надо ли объявить случившееся порчей, слово «Врата» заставит его подумать дважды: может быть, Церковь ждала именно того, кто первым стал не чашей, а проходом.

Патриарх ненавидел себя за эту точность.

Он слишком хорошо понимал, что делает. Не лгал, уходя за богословскими туманами, не убеждал себя, будто Аврел остался жив в обычном смысле. Сына больше не было. Оставалась память, лицо и голос где-то на глубине чужой воли, использующей всё это с холодной бережливостью. Но если сейчас назвать это вслух, Ларнас не очистится а рухнет, похоронив под обломками не только виновных. Сотни храмов, школы, лечебные дома, дворы для бедных, монастыри, архивы, люди, которые всю жизнь молились без всякого Первого Зова и не знали о подвалах Храма умиротворения, — всё это пойдёт под удар корон, толпы и собственного ужаса.

Значит, пока он должен был удержать хотя бы форму.

Иногда власть спасает не душу а только стены.

Ответ Ларнаса пришёл не на третьи сутки, а раньше.

Это уже само по себе говорило достаточно. Если бы Патриарх хотел выиграть время, он тянул бы до последнего часа, просил уточнений, ссылался бы на порядок допуска, священный статус Храма умиротворения, болезнь Аврела Лаорна, необходимость согласовать присутствие комиссии с высшими палатами, старые договоры и ещё десяток причин, из которых дипломаты умеют плести прочную верёвку. Но Ларнас ответил на второе утро, сухо, аккуратно и с той уверенностью, которая появляется у учреждений, решивших заранее не уступать.

Пакет доставили в Марсану через высший канал связи. На нём стояли печати Патриарха Церкви Всех Богов, Палаты Устава, Первой печати и Первого Зова. Последняя печать особенно внимательно рассматривалась начальником дворцовой связи, потом Талисом, потом канцлером, и все трое по очереди приходили к одному выводу: Ларнас не просто отвечал от имени Церкви. Он сознательно показывал, что Аврел Лаорн и его палата входят в решение.

Логрис Девятый прочитал письмо и бросил его на стол. рядом сидели только те, кому уже не требовалось объяснять, почему храмовые ответы стали вопросом государственной безопасности: Ингро Талис, канцлер, генерал Зендо Корвос, коронный прокурор Хальден Мор, Рендар Ольс от комиссии по эфиристике и начальник дворцовой связи. Ардора сначала не позвали. Это решение продержалось ровно до того места, где Логрис прочитал фразу о «недопустимости светского осмотра Предвестника Первого Ответа как предмета медицинского или технического любопытства».

После этой фразы король отложил лист и велел вызвать герцога Таргор-Увира.

— Он всё равно узнает, — сказал Логрис. — Пусть лучше узнает здесь, а не от человека, который начнёт пересказывать это с придыханием.

Ардор приехал через полчаса. Охрана доставила его почти с торжеством, потому что впервые за несколько дней он действительно ехал туда, куда ему было разрешено. На лице у герцога держалось выражение человека, которого вытащили из объятий трёх красивейших женщин королевства, но не добились от этого ни смирения, ни благодарности.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.