Без страха и упрёка

Глава 1

Совещание в ставке Гитлера. В районе Винницы состоялось совещание, на котором обсуждался ход наступления под Сталинградом. Гитлер, крайне недовольный тем, что город до сих пор не взят, приказал генералу Паулюсу захватить Сталинград в кратчайшие сроки.

Германское командование продолжает перебрасывать на Котельниковское направление танковые и моторизованные части. Отмечено усиление штабной работы, рекогносцировка дорог, повешение радиоактивности полевых и штабных радиоузлов а также подготовка пунктов управления.

Из сводки разведывательного управления от 12 сентября

Захват

Боевой приказ пришёл ночью, с пометкой «Воздух!»[1]

Степан Григорьевич Тихонов собрал группу в небольшой комнате при штабе, где на длинном столе уже лежали карты Котельниковского направления, увеличенные аэрофотоснимки и три фотографии генерал-полковника Германа Гота. На первой немец стоял перед строем танкистов, на второй разговаривал с офицерами возле штабного автомобиля, на третьей был снят почти в профиль, без фуражки причём явно с небольшого расстояния так, что лицо прекрасно читалось.

Лампу опустили ниже и прикрыли со стороны окна плотной тканью, несмотря на светомаскировку. Табачного дыма в комнате не было: перед выходами Тихонов не разрешал курить даже тем, кто обычно не расставался с папиросой.

Когда все расселись, майор развернул карту.

— Немцы готовят удар с юга, — сказал Степан Григорьевич. — В район Котельниково стягивают танковые и моторизованные части, проверяют дороги, разворачивают склады и пункты управления. Гот в ближайшие дни должен объехать соединения Четвёртой танковой армии. Двигаться будет согласно секретному графику и плану, но один участок маршрута подтверждён двумя источниками.

Карандаш Тихонова очертил овал на дороге, проходившей между невысокими балками и несколькими хуторами.

— На этом отрезке между постоянными гарнизонами почти тридцать километров, — продолжил майор. — Колонна пойдёт днём. Состав охраны уточняется, но без бронемашин и пехоты генерал не поедет.

Борис Ласкин взял одну из фотографий.

— Уничтожить колонну? — спросил пулемётчик.

— В этом вся сложность. Гота нужно взять живым, — ответил Тихонов. — Вместе с документами и офицерами штаба, которых сможем увести. Если захват сорвётся, генерал и его штабная группа уничтожаются. Бумаги забираем в любом случае.

Сарик Восканян склонился над картой.

— Степь открытая, Степан Григорьевич, — заметил снайпер. — Подойти можно по балкам и низинам да ещё ночью, но после нападения весь район перекроют. С пленными пешком далеко не уйдём.

— Уходить будем воздухом, — сказал Тихонов. — «Ли–2» сядет ночью на подготовленную площадку и останется ждать. Полосу выбирает группа Ставки, которая уже работает в районе. Они же прикроют машину на земле.

Виктор Копытин придвинул к себе аэрофотоснимок.

— Дорогу перед проездом генерала проверят, — произнёс подрывник. — Не один раз, и не для отписки.

— Поэтому ничего под полотно не закладываем, — сказал Алексей. — Ударим сбоку.

Тихонов посмотрел на него.

— Показывай, — распорядился майор.

Штурмин развернул снимок так, чтобы его видели остальные.

— Здесь дорога огибает бугор и проходит между кустарником и балкой, — объяснил Алексей. — Машины на повороте сбросят скорость. Направленные мины ставим в стороне от обочины. Головную бронемашину и танк выводим из строя одновременно, хвост колонны накрываем отдельным зарядом, а штабной автомобиль останется между ними.

Копытин измерил расстояние по масштабу.

— От кустов до дороги восемнадцать-двадцать метров, — сказал Виктор. — Ближе ставить нельзя. Сапёры увидят.

— На такой дистанции хватит, — ответил Штурмин. — Тяжёлые поражающие элементы прошьют бронеавтомобиль насквозь. Лёгкий танк в борт тоже возьмут, если поставим заряд под правильным углом.

Копытин указал на противоположный склон балки.

— Хвостовую машину придётся бить отсюда. До дороги около девяноста метров.

— Для ударного ядра нормально, — сказал Алексей. — Оно не успеет развалиться. На пяти да даже на десяти метрах такой заряд ставить бессмысленно, а здесь расстояние подходящее.

Тихонов перевёл взгляд на Восканяна.

— Сарик снимает водителей, пулемётчиков и офицеров охраны, — распорядился майор. — По Готу без моей команды не работать.

— Понял, Степан Григорьевич, — ответил Восканян.

— Борис отсекает пехоту от штабной машины, — продолжил Тихонов. — Семён держит связь с самолётом и прикрытием. Катерина идёт за группой захвата. Энрико и Алексей берут Гота. Виктор отвечает за заряды и срыв преследования. Я забираю документы и управляю отходом.

Семён Сулакшин посмотрел на нанесённые на карту немецкие узлы связи.

— После первых взрывов эфир забьют, — сказал связист. — Но внутри группы работать сможем. Основной канал поставлю ниже, резервный разнесу подальше.

— Станции выдержат весь выход? — спросил Тихонов, глядя на рации изготовленные Алексеем и Семёном по инициативе Штурмина из старых ультракоротковолновых станций РБС которым сменили элементы питания, и разогнали выходные передатчики.

— Новые аккумуляторы пришли вчера, — ответил Сулакшин. — Серебряно-цинковые. На десять часов хватит с запасом.

— Тогда после завтрака выезжаем на аэродром, — решил майор. — Оружие и снаряжение проверить сейчас. Через два часа докладываете готовность.

Люди начали подниматься.

Штурмин задержался возле стола и ещё раз посмотрел на фотографию Гота. У генерала было тяжёлое лицо человека, привыкшего принимать решения без долгих обсуждений. При внезапном нападении такой мог не растеряться, а сразу полезть за оружием или попытаться выиграть несколько секунд разговором.

Алексей убрал фотографию в нагрудный подсумок.

— Узнаешь? — спросил Тихонов.

— Узнаю, Степан Григорьевич, — ответил Штурмин.

— Хорошо. В машине может оказаться похожий офицер или вообще двойник. Ошибиться нельзя.

— Не ошибусь, — сказал Алексей.

«Ли–2» стоял в дальнем капонире, окружённый техниками.

С самолёта сняли всё, без чего он мог обойтись в одном полёте. Часть сидений, запасное имущество и несколько тяжёлых креплений, предназначенных для обычных грузов. Вдоль левого борта закрепили бочки для дозаправки на земле, а возле перегородки установили два столитровых бака, от которых к мотогондолам уходили дополнительные трубопроводы.

Командир экипажа встретил группу у крыла. Сухой, жилистый капитан с наполовину седыми усами представился Лапшиным и сразу повёл Тихонова к штабу аэродрома.

В небольшой комнате уже ждали командир передовой разведгруппы, инженер из НИИ ВВС, штурман «Ли–2» и начальник аэродромной службы. На столе лежали снимки выбранной площадки.

— Агрономы нам подтвердили плотность грунта. Машина сядет. — Сообщил командир разведчиков. — Длина ровного участка около пятисот метров. Если срежем две крупные кочки и связать кусты в начале разбега, получим ещё метров семьдесят-восемьдесят.

Лапшин долго рассматривал фотографии.

— Сесть — сядем, — наконец сказал капитан. — А вот взлететь будет труднее. На обратном пути мы же точно с грузом пойдём. Добавятся пленные, документы и остаток топлива. Если ветер станет поперечным, самолёт оттуда не уйдёт.

— Для взлёта установили дополнительное форсирование, — сообщил инженер.

Он развернул схему двигательной установки.

— В этих бачках смесь воды и метанола. Электрические насосы подают смесь во впускные патрубки перед нагнетателями. Заряд охлаждается, уменьшается опасность детонации, после чего можно кратковременно поднять давление наддува.

Лапшин постучал ногтем по расчётной таблице.

— Прибавка? — спросил капитан.

— На стенде получили около тридцати процентов, — ответил инженер. — На самолёте будет меньше, но четверть мощности точно должны добавить. Правда режим ограничен несколькими минутами. После отрыва подачу уменьшаете, затем отключаете полностью.

— А если насос откажет на одном двигателе?

— Давление сразу упадёт. Бортмеханик увидит по приборам и перекроет форсаж на втором, иначе машину потянет.

Лапшин посмотрел на своего бортмеханика, молодого старшего лейтенанта, стоявшего у двери.

— Лёша, слышал? — спросил капитан.

— Слышал, Павел Сергеевич, — ответил бортмеханик. — До вылета всё ещё раз проверю. И насосы, и форсунки.

— Проверь дважды, — попросил Лапшин.

— Проверю трижды, — ответил Алексей.

Второй пилот, которого капитан называл Колей, усмехнулся, не отрываясь от карты.

— Тогда уж четыре, — сказал Николай. — Вдруг первые три раза ошибёшься.

— А ты не лезь под руку, и всё будет хорошо, — ответил бортмеханик.

Лапшин не прервал их. Он снова посмотрел на фотографии площадки.

— Мне нужен запас полосы, — сказал капитан уже разведчикам. — Не вылизывайте её до состояния аэродрома, но всё, что может сломать стойку, убрать.

Штурмин придвинул снимок.

— Вот эти кусты лучше не рубить, — сказал Алексей. — Их можно связать и пригнуть перед посадкой. Пусть хоть так чем пеньки.

Лапшин взглянул на него.

— На транспортниках летали? — спросил капитан.

— Нет, — ответил Штурмин. — А вот искать самолёты на земле приходилось.

— Тогда землю оставим вам, а самолёт мне, — сказал Лапшин.

— Разумно, — Алексей усмехнулся.

После совещания экипаж показал группе грузовой отсек, аварийные выходы и места, где будут закреплены пленные. Копытин потребовал переставить ящики с минами подальше от канистр и баков форсажа.

— Детонаторы лежат отдельно, — сказал бортмеханик.

— Потому они пока и не взорвались, — ответил Виктор. — Перенесите к правому борту.

Лапшин кивнул Алексею.

— Лёша, переставь, — попросил капитан.

— Сделаем, — ответил бортмеханик.

Сулакшин тем временем проверял станции. Каждый аппарат работал в диапазоне, выбранном для связи в лесу и пересечённой местности, имел несколько заранее настроенных каналов и трёхваттный передатчик. Полуметровые складные антенны типа Куликова в походном положении лежали вдоль корпуса и не цеплялись за ветки или дверные проёмы.

Семён прошёл вдоль группы, проверяя гарнитуры и батареи.

— Основной канал — три, — сказал связист. — Резервный четыре и один. Антенну поднимать полностью только на земле, в самолёте не трогать.

Тихонов нажал кнопку передачи.

— «Первый», проверка, — произнёс майор.

Восканян ответил первым, затем Ласкин, Копытин, Гарсиа и Горелова.

— «Седьмой» слышит хорошо, — доложил Штурмин.

— У всех нормально, — сказал Сулакшин. — Запасные батареи у всех в боковом кармашке ранца.

К вечеру пришло уточнение по колонне. В охранение Гота входили четыре мотоцикла, два бронеавтомобиля типа Ганомаг, танк Т-3 и грузовик с пехотой. Генеральский «Хорьх» должен был идти в середине между двумя штабными мерседесами.

Тихонов собрал группу у хвоста самолёта.

— С этого момента задачу вне группы не обсуждать, — сказал майор. — Если самолёт сядет вынужденно на немецкой территории, опытное снаряжение и документы уничтожаются. Гота живым немцам не оставляем.

— Понятно, Степан Григорьевич, — ответил Ласкин.

Остальные подтвердили короткими кивками.

Линию фронта пересекали ночью.

«Ли–2» шёл низко, обходя известные позиции немецких зенитчиков. В грузовом отсеке было темно. Лишь возле кабины тускло светилась закрытая синей крышкой лампа. Люди сидели вдоль бортов, придерживая оружие и ящики при каждой воздушной яме.

Перед посадкой ожил динамик внутренней связи.

— Через пять минут садимся, — предупредил, перекрикивая рёв моторов Лапшин. — Держитесь крепче. Полоса не подарок.

Тихонов поднял руку. Группа проверила ремни и крепления.

Самолёт сделал широкий разворот. Внизу появились три тусклые точки, затем ещё две обозначили начало площадки.

Колёса ударились о землю. «Ли–2» подскочил, снова сел и понёсся по неровной степи, стуча колёсами шасси словно по стиральной доске. В грузовом отсеке загремели ящики. Борис плечом прижал к борту коробку с пулемётными лентами, а Копытин удержал ногой один из зарядов.

Самолёт остановился у самой балки и сразу распахнули двери.

Разведчики выскочили наружу и разошлись по охранению. Затем выгрузили мины, маскировочные сети, канистры и боеприпасы. «Ли–2» откатили ближе к кустарнику, после чего начали закрывать сетями и сухой травой.

Лапшин выбрался из кабины и обошёл машину вместе с Колей и Лёшей. Второй пилот проверял стойки, бортмеханик осматривал мотогондолы и соединения системы форсирования. Разговаривали они негромко, без командного тона.

— Коля, левую стойку видел? — спросил Лапшин.

— Видел, Павел Сергеевич, — ответил второй пилот. — Целая. Только грязью забило.

— Лёша, трубки не потекли?

— Сухие, — сообщил бортмеханик. — Перед взлётом ещё раз гляну и если что подожму.

— Хорошо, — сказал Лапшин.

К рассвету самолёт с ближайшей гряды выглядел неровным продолжением склона. Если знать точное место, можно было различить прямую линию крыла, но случайный наблюдатель вряд ли задержал бы на ней взгляд.

Тихонов оставил у машины разведчиков прикрытия, после чего повёл группу к дороге.

До места засады было около двенадцати километров. Шли по дну балки, затем бегом пересекли открытый участок и снова скрылись в сухом русле. Пленных на обратном пути придётся вести быстрее обычного, поэтому Тихонов не позволял расходовать силы без необходимости.

Участок дороги выбрали заранее, но окончательно позиции определили уже на месте.

Полотно огибало низкий бугор и проходило между редкими кустами и глубокой балкой. На повороте машины должны были снизить скорость, а дальше дорога поднималась, и хвост колонны на несколько секунд скрывался от головных машин.

Копытин осмотрел местность через бинокль.

— Первую ставим здесь, — сказал Виктор, показывая на кусты. — До дороги восемнадцать метров. Вторая — выше, напротив танка. Там шестнадцать-семнадцать.

— Подходит, — ответил Штурмин. — Главное, чтобы поток пришёлся почти перпендикулярно борту.

Копытин посмотрел на противоположный склон.

— Ударное ядро поставим там. Получится около девяноста метров.

— Тоже нормально, — сказал Алексей. — Только направление перепроверь.

— Сам догадался, — сухо ответил Виктор.

Направленные мины установили в стороне от дороги, там, где немецкие сапёры не стали бы искать крупные заряды. Корпус каждой ориентировали по деревянной рамке, проверяли сектор поражения, затем надёжно закрепляли и маскировали сухой травой.

В увеличенном противотранспортном варианте перед зарядом лежали одинаковые тяжёлые элементы из твёрдого сплава. На расстоянии до двадцати метров их плотный поток должен был пробить тонкую броню немецкого бронеавтомобиля, а при удачном угле — и борт лёгкого танка.

Мину с ударным ядром Копытин поставил дальше от дороги. Металлическая облицовка после подрыва сминалась в один плотный поражающий элемент и летела на сто пятьдесят метров сметая на своём пути даже не слишком толстую броню.

Провода вывели в два отдельных укрытия. Головные заряды передали Штурмину, хвостовую мину и противопехотные оставил за собой Копытин.

Ласкин оборудовал позицию у края балки. Восканян ушёл на соседний бугор, откуда просматривал дорогу на несколько километров. Гарсиа лёг ближе к предполагаемому месту остановки «Хорьха». Горелова осталась рядом с Тихоновым и группой захвата.

Сулакшин развернул антенну и связался с самолётом.

— «Берег», здесь «Волк», — передал Семён. — Позиция занята.

— «Волк», здесь «Берег», — ответил радист прикрытия. — Пять на пять[2]. На площадке спокойно.

— Эс — Ка[3], — сказал Сулакшин.

Группа замерла.

Первую проверку дороги немцы провели вскоре после рассвета.

Появились двое сапёров с щупами и унтер-офицер. Они шли медленно, внимательно осматривая полотно, обочины и водоотводные канавы. Один несколько раз заходил в кусты, но искал свежую землю, следы подхода к дороге и провода у самой обочины.

До первой направленной мины он не дошёл около десяти метров.

Штурмин наблюдал за ним через щель между стеблями. Сапёр работал добросовестно. Он проверил подозрительную впадину, осмотрел старую колею и даже расковырял землю возле высохшего куста. Но заряд, поставленный далеко в стороне дороги, не укладывался в привычную схему.

Через час приехали два мотоцикла с коляской. Сапёр — фкельдфебель осмотрел поворот, отправил солдата в балку и дождался его возвращения. Немец прошёл почти рядом с позицией Ласкина, однако пулемёт лежал под тонкой сетью, засыпанной сухой травой, а Борис не шевельнулся.

Третья проверка состоялась ближе к полудню. Лёгкий бронеавтомобиль привёз отделение пехоты. Солдаты плотной гребёнкой прочесали кусты у дороги, спустились в балку и обошли поворот. Один обнаружил старый след сапога и позвал унтер-офицера.

Тихонов лежал в двадцати метрах, держа руку на автомате.

Унтер осмотрел след, посмотрел на едва различимое стадо далеко в степи и отмахнулся. Через несколько минут солдаты вернулись к машине.

До появления колонны прошло ещё больше четырёх часов.

Солнце поднялось высоко. Воздух в балке почти не двигался, сухая земля отдавала накопленным теплом. Люди меняли положение только тогда, когда окончательно затекали руки или ноги.

Первым колонну заметил Восканян.

— «Первый», здесь «Второй», — негромко передал Сарик. — Пыль на дороге. Дистанция четыре.

— «Второй», наблюдать, — ответил Тихонов.

Через несколько минут Восканян снова вышел на связь.

— Два мотоцикла. Ганомаг, танк — тройка, три легковые машины, грузовик и ещё один Ганомаг. Средний автомобиль похож на «Хорьх».

— Объект видишь? — спросил майор.

— Запыление. Видимость плохая, — ответил снайпер.

Тихонов передал команду готовиться, и группа подобралась в готовности к бою.

Первые мотоциклы прошли поворот. В коляске одного стоял пулемёт. Немцы смотрели по сторонам, но ехали быстро. Участок считался проверенным.

Следом появился бронеавтомобиль, за ним двигался танк, поднявший плотную пыль. Средний «Хорьх» шёл между двумя легковыми мерседесами.

— «Первый», объект в средней машине, справа сзади, — сообщил Восканян.

— Принял, — ответил Тихонов.

Колонна входила в поворот.

Штурмин держал перед собой взрывную машинку с двумя кнопками под защитными скобами. Он смотрел не на бронеавтомобиль, а на его переднее колесо и сухой куст у края дороги, выбранный в качестве отметки. Когда колесо дошло до куста, Алексей нажал первую кнопку.

Направленная мина ударила бронеавтомобилю в борт. Десятки тяжёлых элементов прошили корпус насквозь вместе с сидевшими там солдатами. Машину развернуло, она съехала передними колёсами в канаву и остановилась почти поперёк дороги.

Танк успел продвинуться ещё на несколько метров, когда Штурмин нажал вторую кнопку.

Второй заряд сработал почти перпендикулярно борту. Ударное ядро пробило броню и расплескалось по боевому отделению осколками, мгновенно убив экипаж. Танк дёрнулся, развернулся на одной гусенице, замер и из щелей повалил дым.

Почти одновременно с противоположного склона донеслись ещё взрывы.

Вторая мина, установленная на случай ещё одного танка в колонне, метнула ударное ядро, которое пересекло дорогу и буквально разорвало бронемашину пополам. Та замерла дымящейся кучей металла, перегородив отход.

— Атака! — приказал Тихонов.

Ласкин ударил по грузовику с охраной уже побитому осколками направленной мины. Первая очередь прошла по кабине, вторая — над бортом кузова. Уцелевшие солдаты начали выпрыгивать с противоположной стороны, но там их уже «снимал» Восканян. Затем Сарик снял пулемётчика на мотоцикле и водителя первой легковой машины. Автомобиль врезался в повреждённый танк.

— Захват, вперёд! — приказал Тихонов.

Гарсиа и Штурмин выбрались из укрытия.

До штабной машины было меньше семидесяти метров. Алексей бежал пригнувшись, не тратя время на стрельбу по плохо видимым целям. Слева работал пулемёт Ласкина, справа коротко хлопала винтовка Восканяна. Немцы отвечали беспорядочно, ещё не понимая, откуда нанесён основной удар и что вообще происходит.

Охранник у передней дверцы «Хорьха» успел выхватить пистолет, но развернуться к нападавшему полностью не успел.

Штурмин не остановился. Он ударил стволом автомата по кисти, рванув руку вверх, и ударил в немца правым локтем в голову так что у того хрустнула шея. Охранника отбросило на крыло машины, откуда он свалился на землю, глядя остекленелыми глазами в небо.

Второй немец выскочил с противоположной стороны. Гарсиа встретил его у дверцы. Короткий удар ножа пришёлся ссбоку под челюсть, после чего Энрико отбил оседающего противника в сторону, освобождая проход.

Адъютант внутри салона ещё тянулся к пистолету, когда Алексей рванул заднюю дверцу, ткнув немца стволом автомата в висок и выдернул наружу. Тот упал на колени, не потеряв сознания, но на несколько секунд перестав понимать происходящее.

Гот сидел справа на заднем сиденье.

Генерал был в полевом мундире и фуражке. После взрывов лицо побледнело, однако он не пригнулся и не попытался спрятаться на полу а правая рука тянулась к пистолету в кобуре.

Штурмин направил ствол ему в грудь.

— Руки на спинку переднего сиденья, господин генерал, — приказал Алексей по-немецки. — Медленно.

Гот посмотрел сначала на него, затем на горящий бронеавтомобиль.

— Кто вы? — спросил генерал.

— Конь в шинели. Руки!

Гот подчинился.

Гарсиа открыл вторую заднюю дверцу. Сидевший рядом адъютант, как ему казалось резко вскинул пистолет но Энрико ударил его в солнечное сплетение и выбросил из машины.

Тихонов подбежал через несколько секунд.

— Он, что-ли? — спросил майор.

— Да он, конечно, командир. — ответил Штурмин.

Тихонов забрал из салона кожаный портфель, планшет, карту в футляре и несколько папок. Под передним сиденьем нашлась опечатанная сумка из прорезиненной ткани, а в багажнике пара ящиков с документами.

— Отходим через минуту.

Горелова подошла к Готу и быстро осмотрела его. На щеке генерала алела ссадина, губа оказалась рассечена о край сиденья, но серьёзных ранений Катерина не обнаружила.

— Идти сможет, — доложила она Тихонову. — Только оглушён.

— Я не нуждаюсь в помощи, — произнёс Гот.

— Тогда идите сами, — ответила Горелова на вполне приличном немецком.

Ласкин продолжал держать охрану за грузовиком. Немцы попытались обойти колонну через балку, но Копытин подорвал оставленную там противопехотную направленную мину. Плотный поток осколков прошёл вдоль поднявшейся цепи, и движение прекратилось.

— «Первый», слева подходят ещё пятеро, — передал Восканян. — До дороги сто метров.

— Задержать и отходить, — приказал Тихонов.

— Принял, — ответил Сарик.

Штурмин надел на Гота наручники и вывел его из машины. Гарсиа занялся двумя адъютантами. Водитель получил лёгкое ранение в плечо, но оставался на ногах. Горелова наложила ему повязку поверх мундира и подтолкнула вслед за остальными.

Тихонов сложил документы в три мешка.

— Борис, двадцать секунд! — приказал майор. — Виктор, готовь отсечку!

— Готово, Степан Григорьевич, — ответил Копытин.

Тяжело двигаясь, группа покинула место боя.

Ласкин выпустил последнюю очередь и сменил позицию. Восканян отступил с бугра, продолжая наблюдать за дорогой. Когда оба вышли за склон, Копытин подорвал заряды у съезда.

Земля обрушилась на полотно. Оставленная у канавы мина ударила по первым мотоциклистам, появившимся со стороны ближайшего гарнизона. Один мотоцикл перевернулся, второй вылетел с дороги. Остальные немцы залегли и открыли огонь по пустому склону.

Первые два километра прошли быстро.

Гот не сопротивлялся, но двигался медленнее группы. Один из адъютантов несколько раз пытался остановиться, ссылаясь на повреждённую ногу. Гарсиа некоторое время наблюдал за его походкой.

— Вы хромаете то на правую, то на левую ногу, — сказал Энрико по-немецки. — Идите нормально. А то останетесь здесь. — И адъютант словно по волшебству исцелился, перестав хромать.

Сулакшин поддерживал связь с самолётом.

— «Берег», здесь «Волк», — передал Семён. — Струна. Как меня понял, Струна. Выходим к вам.

— «Волк», здесь «Берег», — ответил радист. — Струну принял. Площадка чиста. На востоке слышны моторы.

— Двигатели по повторной команде, — приказал Тихонов.

— Принял, — ответил радист.

Над степью появился немецкий разведывательный самолёт. Он прошёл далеко к северу, затем развернулся и вернулся на меньшей высоте.

Группа залегла в сухой балке. Пленных уложили между кустами и накрыли маскировочной сетью. Самолёт прошёл в стороне, но лётчик явно осматривал дороги и низины.

Гот лежал рядом со Штурминым.

— Вы не партизаны, — тихо сказал генерал по-немецки.

— Лежите спокойно, — ответил Алексей. — У меня к европейцам огромный счёт и не нужно теребить этот мешок.

— Советское специальное подразделение? — продолжил Гот.

Штурмин не ответил.

Самолёт ушёл на восток.

— Продолжаем движение, — приказал Тихонов.

Последние километры до площадки пришлось идти почти бегом. За спиной уже слышались моторы. Немецкие подразделения перекрывали дороги и прочёсывали балки, однако точного направления отхода пока не знали.

Восканян остался сзади и передал через несколько минут.

— «Первый», вижу две машины и мотоциклы. Идут по соседней балке. До нас около двух километров.

— Не вступать в бой, — приказал Тихонов. — Отходи к самолёту.

— Принял, — ответил Сарик.

Маскировочные сети начали снимать ещё до появления группы.

«Русский Дуглас» стоял в конце площадки. Бортмеханик проверял трубопроводы форсажа, Коля находился у левого двигателя, а Лапшин ждал возле открытой двери.

— Запускайте! — крикнул Тихонов. — Немцы рядом!

— Лёша, в кабину! — позвал Лапшин. — Коля, левый запускай первым!

Экипаж занял места.

Двигатели начали проворачиваться. Сначала ожил левый, выбросив из патрубков тёмный дым, затем запустился правый, подняв сухую траву и пыль плотным воздушным потоком.

Ласкин первым поднялся на борт и принял мешки с документами. За ним вошёл Сулакшин. Гарсиа затолкнул внутрь адъютантов и водителя. Горелова усадила их вдоль борта, проверила повязку раненого и закрепила ремнями.

Гот поднялся по ступенькам сам, а у двери он оглянулся на степь.

— Вы посадили самолёт ради одного пленного? — спросил генерал.

— Проходите, — ответил Штурмин.

Восканян прибежал последним из дальнего охранения.

— Немцы вышли на гряду, — доложил Сарик Тихонову. — До них меньше километра.

— Все на борт! — приказал майор.

Дверь закрылась.

Лапшин вывел двигатели на взлётный режим. Самолёт тронулся, развернулся у края площадки и остановился носом по ветру.

В грузовом отсеке из динамика послышались голоса экипажа.

— Лёша, смесь готова? — спросил Лапшин.

— Насосы включены, давление есть, — ответил бортмеханик. — Можно подавать.

— Коля, держи направление, — сказал капитан.

— Держу, Павел Сергеевич, — ответил второй пилот.

— Смесь пошла, — доложил Лёша. — Оба двигателя ровно.

Гул моторов изменился, стал тяжелее и плотнее. Лапшин поднял наддув.

— Поехали, — сказал капитан.

«Ли–2» начал разбег.

Сначала самолёт двигался медленно, тяжело переваливаясь на неровностях, затем скорость стала расти. Стойки шасси глухо били по земле. В грузовом отсеке пленные прижимались к борту, а Ласкин удерживал один из мешков с документами ногой.

С края балки ударил немецкий пулемёт. Пули прошли позади самолёта, подняв цепочку пыли. Разведчики прикрытия ответили с верхней турели, выкосив торопливых немцев а до конца полосы оставалось всё меньше.

— Скорость? — спросил Лапшин.

— Сто пять, — ответил Коля. — Сто десять.

Колёса ударились о последнюю кочку. «Ли–2» подскочил, снова коснулся земли и через несколько секунд окончательно оторвался.

Самолёт шёл настолько низко, что колёса почти задевали верхушки кустов. Лапшин не убирал шасси, разгоняя машину у земли.

— Температура растёт, — предупредил бортмеханик.

— Ещё немного, Лёша, — ответил капитан. — Набираем скорость.

— Давление масла нормальное. Смесь держится.

Когда скорость стала достаточной, «Ли–2» начал медленно набирать высоту.

— Уменьшай подачу, — сказал Лапшин.

— Уменьшаю, — ответил бортмеханик.

Через минуту форсаж отключили полностью. Двигатели перешли на обычный режим, а самолёт лёг на северо-восточный курс.

В грузовом отсеке никто не говорил.

Гот сидел между адъютантами. Ссадина на щеке снова начала кровить, и Горелова молча протянула ему салфетку.

— Благодарю, — сказал генерал.

Катерина проверила его пульс.

— Голова кружится? — спросила она.

— Нет, — ответил Гот.

— Тошнит?

— Нет.

— Тогда сидите спокойно, — сказала Горелова и перешла к раненому водителю.

Через двадцать минут Сулакшин вышел на связь с советской стороной.

— «Клён», здесь «Борт двадцать семь», — передал связист. — Маршрут четыре, повторяю, маршрут четыре. Погода солнечная.

Ответ пришёл не сразу. Помехи усиливались, голос дежурного несколько раз пропадал.

— «Борт двадцать семь», повторите позывной и контрольную группу, — потребовала наземная станция.

Сулакшин повторил данные.

— Подтверждение ожидайте, — ответил дежурный.

Лапшин услышал переговоры через внутреннюю связь.

— Миша, следи за эфиром, — сказал капитан своему радисту. — Они опять бумаги ищут.

— Слежу, Павел Сергеевич, — ответил Миша.

Через несколько минут второй пилот заметил истребители.

— Слева два самолёта, — сообщил Коля. — Идут на сближение.

Лапшин посмотрел в боковое стекло.

— «Яки», — определил капитан.

Истребители подошли сзади и заняли позицию для атаки.

— Миша, вызывай их, — сказал Лапшин.

— Уже вызываю, — ответил радист.

Первый «Як» прошёл слева, показывая крылья. Лапшин покачал самолёт и передал условленный сигнал опознавания.

Истребитель отвернул, набрал высоту и снова зашёл сзади.

— Не поняли, — сказал Коля.

Трассы прошли ниже правого крыла.

Грузовой отсек сразу пришёл в движение. Гарсиа прижал одного адъютанта к полу, Ласкин навалился на Гота, Горелова удержала раненого водителя. Тихонов добрался до станции Сулакшина.

— Семён, аварийный код! — приказал майор.

— Передаю, Степан Григорьевич, — ответил связист.

Он повторил контрольную фразу на основном и резервном каналах.

Второй заход истребители начали с двух сторон.

— Коля, вниз! — приказал Лапшин.

«Ли–2» тяжело завалился вправо и пошёл к земле. Пленные сорвались с мест и покатились по полу. Ласкин поймал Гота за воротник и удержал от удара о борт.

— «Клён», я «Борт двадцать семь»! — передавал Сулакшин. — Везём особо важного пленного! Прекратить огонь!

Связь наконец ожила.

— «Борт двадцать семь», вас понял, — торопливо ответил наземный оператор. — Истребителям передана команда. Сохраняйте курс.

Первый «Як» прошёл рядом, покачал крыльями и отвернул. Второй занял место за хвостом «Ли–2».

— Коля, выравнивай, — сказал Лапшин.

— Выравниваю, — ответил второй пилот.

— Лёша, что с двигателями?

— Оба ровно. Давление в норме, масло в норме.

Горелова проверила пленных. У Гота оказалась рассечена губа, один из адъютантов ударился плечом, однако серьёзных повреждений никто не получил.

Тихонов сел рядом с Сулакшиным.

— Семён, в рапорте укажешь время первого запроса, все переданные коды и момент открытия огня, — сказал майор. — Пусть их там вые@ут, и высушат.

— Запомнил, командир, — ответил связист.

После этого полёт прошёл спокойно.

На передовом аэродроме их ждали автомобили, врачи и усиленная охрана. «Ли–2» ещё катился по полосе, когда к месту остановки побежали люди.

Дверь открыли сразу.

Сначала вывели адъютантов и водителя. Их приняли сотрудники военной контрразведки и врачи. Затем появился Гот.

Генерал остановился на верхней ступеньке, посмотрел на советские самолёты и стоявших возле них людей, после чего медленно спустился.

К нему подошёл генерал-майор с переводчиком.

— Назовите себя, — потребовал советский генерал.

— Генерал-полковник Герман Гот, командующий Четвёртой танковой армией, — ответил пленный.

Переводчик передал его слова.

Генерал-майор посмотрел на Тихонова.

— Документы? — спросил он.

Майор поднял два мешка и кожаный портфель.

— Оперативные карты, распоряжения, рабочие записи штаба и документы из машин сопровождения, товарищ генерал-майор, — доложил Тихонов.

— Потери?

— У группы потерь нет. Пленные получили лёгкие повреждения при захвате и во время обстрела нашими истребителями.

Генерал-майор повернул голову к Лапшину.

— Своими? — переспросил он.

— Два «Яка», товарищ генерал-майор, — ответил капитан. — Один успел дать очередь.

— Разберёмся, — сказал генерал-майор. — Пленного немедленно в штаб. Документы туда же. Группе медицинский осмотр, горячую еду и отдых. Майор Тихонов, предварительный доклад через час.

— Есть, товарищ генерал-майор, — ответил Степан Григорьевич.

Когда Гота увели, техники осмотрели правое крыло «Ли–2». На нижней обшивке нашли две пробоины. Одна пуля прошла навылет, вторая застряла в силовом элементе рядом с топливным баком.

Лапшин постучал пальцем по рваному краю металла.

— Ещё немного правее — попали бы в бак, — сказал капитан.

— Вы вовремя ушли вниз, — ответил Штурмин.

Лапшин кивнул и повернулся к экипажу.

— Лёша, Коля, гляньте, что там с крылом. И трубки проверьте на всякий случай.

— Сейчас посмотрим, командир, — ответил бортмеханик.

Николай уже обходил законцовку крыла, разглядывая обшивку снизу.

Тихонов подошёл к Штурмину с портфелем Гота в руке.

— Алексей, идём, — сказал майор. — Нас ждут в штабе.

Штурмин поправил ремень автомата и пошёл следом.

[1] Сверхсрочно.

[2] Пять на пять — Громкость отличная разборчивость отличная.

[3] Связи конец. Произносится чтобы принимающий абонент не ждал реплики.

Глава 2

Две Ставки.

Сталин. Волынское.

12 сентября 1942.

В течение ночи на 12 сентября наши войска вели бои с противником западнее и юго-западнее Сталинграда, в районе Моздок, а также на Волховском участке фронта в районе Синявино. На других фронтах существенных изменении не произошло.

Сосредоточенным огнём нескольких батарей, уничтожена группа танков 4 армии фашистов готовящаяся к удару по нашим позициям, сожжены бензовозы и машины с боеприпасами.

Из сводки Информбюро за 12 сентября 1942 года.

Последствия

Подтверждение личности пленного поступило в Генеральный штаб ещё до рассвета. Один из офицеров разведки знавший Гота ещё до войны точно подтвердил это.

Вместе с ним советская группа доставила документы, захваченные в штабной машине командующего Четвёртой танковой армией. Среди них находились рабочие карты, сведения о состоянии нескольких соединений, порядке снабжения и взаимодействии с войсками Паулюса, и многое другое, что Гот планировал использовать в работе на новом месте.

Документы немедленно передали в Разведывательное управление, а для их обработки выделили штатных переводчиков и оперативных работников, хорошо знавших структуру германских сухопутных войск. В первую очередь разбирали материалы последних дней, которые ещё могли повлиять на положение под Сталинградом.

К полуночи стало ясно, что бумаги Гота не содержат полного плана наступления, однако содержат косвенные сведения, подтверждавшие данные полученные ранее фронтовой и воздушной разведкой. Немцы стягивали артиллерию, боеприпасы и штурмовые части к нескольким участкам западнее и юго-западнее города. По времени движения колонн и распоряжениям тыловых служб можно было предположить, что крупный удар начнётся утром тринадцатого сентября.

Часть районов сосредоточения уже была известна командованию Сталинградского фронта, а документы Гота позволили уточнить значение нескольких целей и отделить места обычного движения войск от участков, где противник готовил наступление.

Василевский ознакомился с первыми результатами обработки и сразу связался по ВЧ-связи с командованием фронта.

— Сведения пока предварительные, — предупредил Александр Михайлович. — Используйте только то, что подтверждается вашими наблюдениями. Особое внимание — артиллерийским позициям, пунктам управления и районам сосредоточения штурмовых частей.

— Подготовку уже ведём, — ответил Ерёменко. — По нескольким участкам данные совпадают полностью. Артиллерия ждёт уточнённых координат.

— Не растягивайте удар по всей полосе, — распорядился Василевский. — Сводите огонь батарей по тем целям, которые противник не успеет быстро заменить. Остальное продолжать наблюдать.

Перед рассветом на немецкие позиции обрушился огонь советской артиллерии. Почти одновременно по вскрытым районам сосредоточения ударила штурмовая и бомбардировочная авиация, включая тяжёлые бомбардировщики ДБ.

Полностью остановить наступление противника не удалось. Немцы уже вывели часть подразделений ближе к исходным рубежам и успели рассредоточить некоторые батареи. Однако десятки артиллерийских позиций были подавлены, а на дорогах творился настоящий ад и месиво из горящих и разбитых машин. Несколько полевых узлов связи и штабов замолчали в первые минуты удара, наводя дополнительного шороху.

Подразделения, которые должны были начать выдвижение одновременно, получали приказы с задержкой и от того создавали неразбериху на дорогах и недоформирование ударных соединений. Одни пошли вперёд после артиллерийской подготовки одной батареи вместо пяти, другие остались ждать восстановления связи, третьи начали наступление, не зная, что соседние части ещё не вышли на исходные позиции.

К середине дня немецкие войска всё же начали наступление, но общего слитного удара, рассчитанного на быстрый прорыв к Волге и расчленение обороны города, не получилось. На отдельных участках противник продвинулся, однако движение развивалось разрозненно, с остановками и вынужденным изменением задач.

В Москве первые донесения принимали постоянно и постоянно корректировали ответные удары. Срыв вражеского наступления не означал, что угроза миновала. Немцы сохраняли превосходство на ряде направлений, а их командование уже восстанавливало управление.

Ближе к вечеру Василевского вызвали на Ближнюю дачу.

Сталин находился в рабочем кабинете. На столе лежали карта Сталинграда, сводка фронта и короткая справка о пленении Гота.

— Насколько серьёзно сорвано немецкое наступление? — спросил Сталин после приветствия.

— Первоначальный замысел нарушен полностью, товарищ Сталин, — ответил Василевский. — Противник начал позже и не смог одновременно ввести все подготовленные силы. Мы смогли нанести ему критические поражения в составе атакующих сил и причинить потери в артиллерии, а также нарушить связь между несколькими штабами. Но считать наступление сорванным окончательно нельзя. Немцы продолжают давить на город и к завтрашнему дню постараются восстановить управление.

Сталин посмотрел на карту.

— Значит, мы выиграли время.

— Да, — подтвердил Василевский. — Несколько часов, возможно сутки на отдельных участках. Для Сталинграда сейчас и для нас это имеет огромное, и местами решающее значение.

— Документы Гота дали цели?

— Они подтвердили часть того, что уже обнаружила фронтовая разведка, и помогли определить, какие районы имеют первоочередное значение. Без проверки по другим источникам их не использовали.

Сталин перевёл взгляд на справку.

— Личность пленного установлена окончательно?

— Сомнений нет. Генерал-полковник Герман Гот, командующий Четвёртой танковой армией. Состояние позволяет вести допрос.

— Что он говорит?

— Первый допрос только начался. Пока отвечает на общие вопросы и старается преуменьшить значение захваченных документов. Его показания проверяют по тем сведениям, которыми мы уже располагаем.

Сталин отложил справку.

— Как его отсутствие скажется на армии?

— Немцы конечно быстро назначат замену, — ответил Василевский. — Начальник штаба уже принял временное командование. Рассчитывать на длительное расстройство Четвёртой танковой армии нельзя. Но в сочетании с сегодняшним ударом потеря командующего усилит неразбериху. Штабу придётся восстанавливать перечень захваченных документов, менять порядок связи и проверять людей, знавших о поездке.

— Они конечно поймут, что мы заранее знали о наступлении, — произнёс Сталин.

— Поймут, — согласился Василевский. — Но не будут знать, откуда именно поступили сведения. Воздушная разведка, пленные, радиоперехват, документы Гота или агентура. Если немцы начнут проверять сразу все возможные каналы, это дополнительно осложнит работу их штабов.

Сталин несколько секунд рассматривал южный участок карты.

— Что в бумагах по резервам?

Василевский подошёл к столу.

— Есть данные о состоянии подвижных соединений Четвёртой танковой армии, ремонте машин, запасах горючего и дорогах, которыми пользуется тыл. Абсолютно полной картины нет, но для оценки южного фланга немецкой группировки более чем достаточно. Штаб гота планировал задержаться на месте куда они ехали и с собой взяли много рабочих материалов.

Он указал на район, занятый румынскими войсками.

— Если мы перейдём к подготовке контрнаступления, противник постарается использовать немецкие танковые части для закрытия прорыва. Теперь мы лучше представляем, сколько машин он сможет собрать и как быстро перебросить их с юга.

— Вы уже определили направления ударов? — спросил Сталин.

— Пока прорабатываем варианты, товарищ Сталин. Наиболее уязвимы фланги, прикрытые союзниками Германии. Но для операции недостаточно найти слабое место. Нужно скрытно сосредоточить силы, создать превосходство на участках прорыва и обеспечить подвижные соединения горючим и боеприпасами.

— Наступление должно закончиться окружением, а не очередным выталкиванием немцев с нескольких позиций, — сказал Сталин.

— Из этого и исходим, — ответил Василевский, кивнув. — Если прорыв удастся, нельзя потом вязнуть у каждого населённого пункта. Подвижные части должны идти навстречу друг другу, резать дороги и не дать армии Паулюса спокойно отойти или получать снабжение.

— Если Гитлер вообще разрешит ей отходить, — заметил Сталин.

— На это рассчитывать не стоит. Может разрешить, может запретить, но замысел операции от его решения зависеть не должен. Если кольцо замкнём и удержим, долго они там всё равно не протянут.

Сталин снова посмотрел на карту.

— Хорошо. Сведения Гота используйте, пока они полезны, но весь план под них не перестраивайте. Через несколько дней часть этих документов устареет, а войска останутся на месте.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— С пленением когда хотите выступить?

— После первичной обработки документов и первых допросов. Думаю, через три-четыре дня. Немцы уже знают, что Гот исчез, но пока не понимают, жив ли он и что именно оказалось у нас. Пусть ещё немного понервничают.

— Тогда подготовьте сообщение. Фамилию, должность, сам факт захвата и документы. Людей, которые его взяли, естественно, не называть.

— Проведём через Генеральный штаб и передадим в Совинформбюро как результат операции фронтовой разведки, — ответил Василевский.

Сталин отложил лист с материалами по Готу и вернулся к сводке фронта, но почти сразу снова поднял глаза.

— Кто его брал?

— Особая разведывательная группа майора Тихонова.

— Потери были?

— Нет. Гота и документы доставили полностью.

Сталин помолчал, ещё раз посмотрел на лежавшую перед ним папку.

— Представления к наградам готовьте. Тихонова, остальных людей группы и экипаж самолёта оценить по тому, что сделали.

Василевский помедлил.

— При возвращении самолёт едва не атаковали наши истребители. Предупреждение о его прохождении не успело дойти до полка. Один лётчик открыл огонь и прекратил атаку только после опознавания.

Сталин нахмурился.

— Люди пострадали?

— Нет. Самолёт получил несколько пробоин.

— Разобраться, где задержалось сообщение, — сказал Сталин. — Не следует искать виноватого среди первых попавшихся дежурных. Если порядок оповещения позволяет своим истребителям стрелять по самолёту с особо важным пленным, исправлять нужно порядок.

— Будет сделано.

Совещание продолжалось ещё около часа. Василевский доложил о положении в городе, расходе резервов и необходимости усиления переправ через Волгу. К пленению Гота больше не возвращались.

Ночью в Генеральном штабе продолжили сопоставлять немецкие документы с донесениями фронтов и результатами воздушной разведки. Подтверждённые сведения передавали командованию без указания источника, в виде директивных распоряжений.

Отдельная группа готовила вопросы для дальнейших допросов Гота.

Гитлер

Ставка «Вервольф», Винницкая область

13 сентября 1942 года.

К вечеру стало окончательно ясно, что наступление на Сталинград развивается совсем не так, как предусматривалось составленным в штабе Шестой армии планом.

Советская артиллерия открыла огонь буквально за час до начала немецкой артиллерийской подготовки. Удар оказался неравномерным: некоторые позиции русские даже не пытались подавить, зато по нескольким районам сосредоточения, пунктам управления и батареям тяжёлой артиллерии били с такой точностью, что объяснить это обычной стрельбой по площадям было трудно.

На дорогах загорелись машины с боеприпасами, узлы связи прекратили работу почти одновременно. Несколько штурмовых подразделений потеряли командиров ещё до выхода на исходные рубежи. Артиллерийская подготовка началась с опозданием и меньшим числом орудий, чем планировалось, а дивизии вступали в бой неодновременно, временами не зная, что происходит на соседних участках.

Наступление не остановилось. Немецкие части всё же пошли вперёд и на отдельных направлениях сумели вклиниться в оборону, однако рассчитанного единого удара не получилось. Вместо быстрого прорыва начались тяжёлые разрозненные бои, в которых штабы уже к полудню были вынуждены менять задачи и перебрасывать резервы, предназначенные для развития первоначального успеха.

Почти одновременно с последними дневными донесениями из-под Сталинграда в ставку поступило подтверждение из штаба Четвёртой танковой армии.

Генерал-полковника Германа Гота среди погибших не нашли.

Не обнаружили и сопровождавших его офицеров. Из штабной машины исчезли рабочие карты и документы, которые командующий взял с собой в поездку. Следы от места разгрома колонны уходили к участку ровной степи, где нашли отпечатки колёс двухмоторного самолёта.

Совещание назначили на восемнадцать часов.

В оперативном зале собрались Кейтель, Йодль, Гальдер, Геринг, Гиммлер, Геббельс, Риббентроп и Канарис. Борман занимал место справа от кресла Гитлера. Перед начальником Партийной канцелярии лежали копии фронтовых донесений, первые сообщения из штаба Четвёртой танковой армии и записи разговоров с руководителями нескольких ведомств, сделанные ещё до начала совещания.

Борман не собирался оставлять последствия случившегося военным. Исчезновение командующего армией, провал начала наступления, стоившего Германиии огромного числа ресурсов, возможная утечка сведений и неизбежная реакция союзников затрагивали не только фронт, но и всю систему управления рейхом. Он уже отметил, какие распоряжения должны пройти через Партийную канцелярию, какие сведения нельзя допустить в печать, и кто попытается использовать расследование для сведения ведомственных счётов.

Гитлер вошёл быстро, не отвечая на приветствия.

Он бросил на стол последнюю сводку, замер у карты Восточного фронта и несколько секунд смотрел на нанесённые поверх неё красным карандашом отметки советских ударов.

— Русские знали, — произнёс Гитлер, взмахнув рукой. — Никто не ответил. — Они знали, где находятся наши батареи, пункты управления и штурмовые части, — продолжил Гитлер, повышая голос, и тыкая карандашом в карту, оставляя неряшливые следы. — Они захватили командующего танковой армией вместе с его документами и открыли огонь до начала наступления, нарушили связь, расстроили ввод дивизий в бой, и. Я хочу услышать, каким образом противник узнаёт наши решения раньше, чем их успевают выполнить германские войска.

Гальдер повернулся к присутствующим.

— Пока нет оснований считать, что русские располагали полным планом наступления, мой фюрер, — ответил начальник Генерального штаба сухопутных войск. — Они нанесли точные удары по нескольким важным целям, но значительная часть исходных районов обстрелу не подверглась. Некоторые батареи и штабы противник вообще не обнаружил.

Гитлер повернулся к нему.

— Вы хотите представить случившееся удачным совпадением?

— Конечно нет, мой фюрер, — спокойно произнёс Гальдер. — Русские получили достаточно сведений, чтобы нарушить начало операции. Но это не доказывает, что у них находился сами материалы по наступлению. Подготовку такого масштаба невозможно скрыть полностью. К исходным рубежам двигались артиллерия, боеприпасы, горючее, инженерные части, санитарные подразделения и резервы. Противник мог установить часть районов сосредоточения наблюдением и воздушной разведкой.

— И время удара он тоже определил наблюдением? — спросил Гитлер.

— Возможно, по совокупности признаков, — ответил Гальдер. — Усиление радиообмена, движение транспорта, пристрелка артиллерии, захваченные пленные. Кроме того, нельзя исключать утечку из одного из штабов.

— Нельзя исключать, — повторил Гитлер. — Это выражение сегодня, по-видимому, заменяет вам ответ.

Он резко повернулся к Канарису.

— Теперь объясняйте вы, адмирал. Почему военная разведка не обнаружила, что русские знают о наступлении? И почему она позволила им захватить генерал-полковника Гота в нашем тылу?

Канарис поднялся, не торопясь открывать папку.

— Потому что пока нет доказательств, что сведения о наступлении и маршруте Гота поступили из одного источника, мой фюрер, — ответил начальник абвера.

— Я спрашиваю не о доказательствах! — выкрикнул Гитлер переходя на крик. — Я спрашиваю о провале!!!

— Чтобы найти виновных, необходимо сначала понять, что именно произошло, — выдержав его взгляд, произнёс Канарис. — Подготовка наступления была известна не одному штабу. Приказы и предварительные распоряжения проходили через армии, корпуса, дивизии, артиллерийские соединения и части люфтваффе. Сведения о времени готовности получали тыловые и транспортные службы. Даже без агента противник мог вскрыть значительную часть подготовки по движению войск.

— Русские ударили не по дорогам вообще, а по конкретным батареям и пунктам управления, — заметил Йодль. — Даже колонны на марше и места сосреботочения сил и техники оказались под ударом.

— Именно поэтому утечку следует считать одной из основных версий, — согласился Канарис. — Но источник мог находиться в штабе армии, корпусе, соединении артиллерии, службе связи или среди союзных войск. Нельзя назначить виновного до того, как будут сопоставлены сведения, доступные каждому из этих уровней.

Риббентроп нахмурился.

— Вы имеете в виду румынские части?

— Я имею в виду всех, кто получил доступ к подготовительным распоряжениям, — ответил Канарис. — В том числе германские штабы, люфтваффе, транспортные службы и гражданский персонал. Если заранее решить, что сведения пришли от румын, настоящий источник останется нетронутым.

— Очень удобная позиция, — произнёс Борман. — Подозревать всех означает не возлагать ответственность ни на кого.

Канарис повернулся к нему.

— Возложить ответственность можно быстро и просто, а вот найти источник значительно труднее.

— Речь не о назначении виновного, — неторопливо произнёс Борман, глухим негромким голосом. — Речь о порядке расследования. — он поднял тяжёлый взгляд на Канариса. — Армия не может проверять сама себя, абвер — ограничиваться только своими материалами, а Служба безопасности — вести отдельную охоту среди населения. Если сведения о наступлении и поездке Гота прошли через один канал, три независимых расследования его не обнаружат.

Гальдер нахмурился.

— Офицеров, ведущих операцию под Сталинградом, нельзя отрывать от работы ради бесконечных допросов.

— Никто не предлагает прекратить управление войсками, — возразил Борман. — Но и позволить штабам самостоятельно определять, какие сведения следует передать следствию, а какие можно скрыть под видом служебной необходимости, я не намерен.

Гиммлер поправил очки, и несколько неприязненно взглянул ла Бормана.

— Служба безопасности может немедленно провести проверку в штабах, узлах связи и тыловых учреждениях, — сказал рейхсфюрер СС. — Людей для этого достаточно.

— Ваши люди уже готовятся блокировать населённые пункты возле места нападения на Гота, — произнёс Канарис. — Если начать с массовых арестов, возможные связные поймут, что их ищут, и уничтожат всё, что может вывести нас на советскую сеть.

— При правильном оцеплении они не успеют ничего уничтожить, — ответил Гиммлер.

— Вы задержите сотни крестьян, — возразил Канарис. — Большинство из них ничего не знает. Если среди них есть человек, помогавший советской группе, он нужен нам как выход на следующих участников, а не как ещё один труп возле дороги.

— Абвер слишком часто сохраняет людей для наблюдения и слишком редко получает результат, — холодно заметил Гиммлер.

— Довольно! — закричал Гитлер, стуча по столу. — Довольно! — Он бил кулаком по столу так, что карандаши сдвинулись к краю. — Русские расстроили наступление на Сталинград и увезли командующего армией, а вы спорите о том, кому принадлежит право допрашивать крестьян?!!

Гитлер рывком повернулся к Канарису.

— Что установлено о нападении?

Канарис раскрыл папку.

— Колонна Гота имела серьёзное охранение, мой фюрер, — доложил он. — В её составе находились танк, две бронемашины, мотоциклисты и грузовик с солдатами. Нападавшие не могли рассчитывать на лёгкий захват.

— Однако захватили, — резко сказал Гитлер, отбросив в сторону карандаш который всё ещё сжимал в руке.

— Да. Первый удар пришёлся по бронированной технике. Почти одновременно были атакованы мотоциклисты и грузовики с охраной. Колонна потеряла возможность двигаться и развернуть солдат для организованного сопротивления. После короткого боя русские захватили штабную машину и отошли.

— Сколько их было? — спросил Йодль.

— Точно установить невозможно, — ответил Канарис. — Судя по следам и продолжительности боя, немного. Это была не партизанская рота и не крупный десант. Действовала хорошо подготовленная группа, заранее распределившая цели.

— Чем они остановили танк и бронемашину? — спросил Геринг.

— Заключения специалистов ещё нет, — произнёс Канарис. — Технику осматривают. До завершения работы нельзя достоверно утверждать ни тип применённого оружия, ни расстояние, с которого наносился удар.

— То есть вы не знаете ни численности, ни вооружения, ни принадлежности группы, — сказал Гитлер.

— Пока нет, мой фюрер. Но мы знаем, что нападавшие располагали точными сведениями о движении колонны. Они выбрали подходящий участок дороги, подготовили отход и улетели самолётом.

— Откуда им стало известно о поездке?

— Это пока устанавливается, — ответил Канарис. — Маршрут проходил через район, где стояли регулировочные посты и тыловые подразделения. Русские могли заметить подготовку проезда, могли получить сведения из штаба или службы связи. Наконец, они могли наблюдать непосредственно за пунктом, куда направлялся Гот, и уже оттуда вывести группу на колонну.

— Опять «могли», — раздражённо бросил Гитлер. — Вы перечисляете мне половину армии. Штаб, связисты, регулировщики, тыл! Получается, русский агент может встать возле любой дороги и через час знать, куда едет командующий?

Канарис выдержал его взгляд.

— Получается, что мы пока не знаем, откуда произошла утечка, — спокойно ответил Канарис. — Можно арестовать офицера связи, дежурного по штабу или кого-нибудь из регулировщиков и через сутки представить виновного. Только это ничего нам не даст, если русские получили сведения совсем в другом месте.

Гитлер раздражённо провёл ладонью по столу.

— Тогда не хватайте первого, кто попадётся. Проверить всех, кто знал о поездке Гота, и тех, кто мог увидеть её подготовку. Я хочу понять, где именно русские получили сведения.

Гиммлер кивнул.

— Начнём со штаба и службы связи. Затем проверим людей на маршруте и местную администрацию.

— И без шума, пока не будет чего предъявить, — сказал Канарис. — Если среди них действительно есть источник, массовые аресты только предупредят его.

Гиммлер посмотрел на адмирала, но спорить при Гитлере не стал.

— Хорошо. Что вам ещё нужно? — спросил Гитлер.

— Материалы самой армии, — ответил Канарис. — Радиоперехваты, журналы связи, донесения постов, всё, по чему можно восстановить последние перемещения штаба Гота. И сведения Люфтваффе по советской активности в этом районе. Иначе мы увидим только ту часть картины, которая уже попала в Абвер.

Гитлер повернулся к Кейтелю.

— Обеспечьте. Пусть ему передадут всё, что относится к этому делу.

— Да, мой фюрер.

— И посмотрите одновременно, не связан ли этот провал с утечкой по наступлению, — добавил Гитлер, снова обращаясь к Канарису. — Я не хочу через месяц узнать, что русские дважды воспользовались одним и тем же человеком, а мы дважды расследовали разные дела.

Кейтель кивнул.

Борман, до этого молча делавший пометки, поднял голову.

— Тогда я зафиксирую распоряжение отдельно, чтобы ведомства не начали выяснять между собой, кто кому обязан передавать материалы. Промежуточные выводы Канариса и Гиммлера будут сведены в один доклад для вас.

— Хорошо, — сказал Гитлер. — И никаких трёх папок с тремя разными версиями одного и того же. Я хочу получить ответ, а не переписку.

Канарис посмотрел на Бормана.

— В материалах Абвера содержатся сведения об агентуре. Их нельзя распространять между ведомствами.

— Распространять их никто не позволит, — ответил Борман. — Вы сами определите сотрудников, которым необходим доступ. Но ссылаться на тайну для отказа в сопоставлении сведений больше не получится.

Гитлер кивнул.

— Канарис будет отвечать за результат. Гиммлер даст ему необходимых специалистов. Гальдер обеспечит доступ в военные штабы. Геринг передаст всё, что связано с полётами и воздушным наблюдением.

Геринг недовольно выпрямился.

— Люфтваффе уже проводит проверку, мой фюрер. Самолёт шёл низко и мог быть принят за одну из наших транспортных машин. В районе постоянно происходят перемещения авиации.

— Постоянно? — переспросил Йодль. — По представленным журналам в нужный промежуток времени там не должно было находиться ни одного немецкого транспортного самолёта.

Геринг повернулся к нему.

— Журналы составляются на основании плановых полётов. На фронте происходят отклонения, аварийные посадки и изменения маршрутов.

— Поэтому неопознанный самолёт и должен был вызвать проверку, — сказал Канарис. — Особенно в районе расположения армейских штабов.

— В момент его появления ещё никто не знал о нападении на Гота, — возразил Геринг.

— Потому что нападавшие нарушили связь, — ответил Канарис. — Первый доклад поступил после того, как уцелевшие солдаты добрались до ближайшего поста.

Гитлер резко повернулся к Герингу.

— Утром русские бомбят подготовленные позиции под Сталинградом, вечером их самолёт садится в нашем тылу и увозит германского генерал-полковника. Мне неинтересно, почему каждый отдельный наблюдатель не смог ничего сделать. Установите маршрут самолёта и найдите каждый пост, который его видел или слышал.

— Будет исполнено, мой фюрер, — ответил Геринг.

— Все материалы передать Канарису, — добавил Гитлер.

Борман записал и это распоряжение.

— Контроль срока беру на себя, — произнёс он. — Отчёты люфтваффе, армии и Службы безопасности должны поступить одновременно, чтобы ни одно ведомство не строило выводы без учёта остальных.

Гитлер снова обратился к Гальдеру:

— Что находилось в машине Гота?

— Точный перечень восстанавливается, мой фюрер, — ответил начальник Генерального штаба. — В поездку он брал рабочие карты и материалы последних совещаний. Среди них могли находиться сведения о состоянии соединений Четвёртой танковой армии, ремонте техники, снабжении горючим и взаимодействии с Шестой армией и общие директивные материалы.

— Могли находиться?

— Отдельной описи не составляли. Штаб армии устанавливает состав документов по копиям и записям офицеров.

— Значит, мы даже не знаем, что именно русские получили?

— Полностью — пока нет.

Гитлер подошёл к карте южного участка фронта.

— Все пункты управления, склады и маршруты, которые могли быть нанесены на карты Гота, изменить.

Гальдер покачал головой.

— Одновременно это сделать невозможно. Массовое перемещение штабов, ремонтных подразделений и складов в разгар боёв окончательно нарушит управление Четвёртой танковой армией. Кроме того, такие действия покажут русским, какие из захваченных сведений были точными.

— Вы предлагаете оставить всё на месте?

— Я предлагаю немедленно изменить позывные и порядок связи, подготовить новые пункты управления, сменить маршруты переброски подвижных резервов и усилить охрану объектов. Перемещать в первую очередь то, что противник способен атаковать немедленно.

Йодль поддержал начальника Генерального штаба:

— К утру можно восстановить предполагаемый перечень документов и определить меры по каждому объекту. Беспорядочное движение сейчас принесёт больше вреда, чем утрата самих бумаг.

Гитлер несколько секунд смотрел на них, затем резко кивнул.

— К утру представить точный план. Что переносится, что меняет связь, что получает дополнительную охрану. Никаких общих рассуждений.

— Будет исполнено, мой фюрер, — ответил Кейтель.

Гитлер перевёл взгляд на отметки возле Сталинграда.

— А наступление?

Гальдер провёл пальцем по карте.

— Части продолжают бой, но первоначальный план нарушен. Несколько дивизий понесли потери до выхода на исходные рубежи, артиллерийская поддержка оказалась слабее расчётной, управление восстанавливается. Восстановить и реализовать первоначальный замысел невозможно.

— Сталинград должен быть взят!

— Для продолжения организованного наступления потребуется перераспределить задачи, подтянуть дополнительные резервы и восстановить связь, — ответил Гальдер. — Иначе войска будут снова вводиться в бой по частям.

— Русские уже знают прежние направления, — произнёс Гитлер. — Измените их.

— Условия местности и положение дивизий ограничивают выбор, — сказал Гальдер. — В разрушенном городе нельзя перенести направление удара одним движением карандаша. Подразделения привязаны к дорогам, оврагам и переправам.

Лицо Гитлера побледнело, губы сжались в узкую полоску.

— Германская армия снова объясняет мне, почему приказ невозможно выполнить?!!

— Я объясняю, что нужно сделать для его выполнения, — ответил Гальдер. — После сегодняшнего советского удара нельзя вести войска так, будто ничего не произошло.

Несколько секунд в бункере стояла тишина.

Борман наблюдал за Гитлером, не вмешиваясь. Конфликт между фюрером и начальником Генерального штаба давно перестал быть спором по отдельным операциям. Гальдер всё чаще говорил о возможностях армии, когда Гитлер требовал результата, и каждое такое возражение сокращало оставшееся ему время на должности.

— Представьте новый порядок действий утром, — наконец произнёс Гитлер. — Наступление не прекращать. Я не приму ещё одного доклада, в котором русский успех объясняется погодой, местностью или задержкой снабжения.

— План будет представлен, — ответил Гальдер.

Геббельс раскрыл блокнот.

— Если русские действительно захватили Гота живым, они объявят об этом в ближайшие дни, мой фюрер, — сказал министр пропаганды. — Скорее всего, свяжут пленение командующего армией с сегодняшними боями и представят оба события как доказательство перелома под Сталинградом.

— Пока они молчат, Гот временно не исполняет обязанности по состоянию здоровья, — распорядился Гитлер. — Никаких сообщений о нападении.

— После появления самого Гота по радио отрицание станет бессмысленным, — заметил Геббельс. — Тогда следует признать исчезновение колонны, но поставить под сомнение ценность захваченных документов и достоверность любых его заявлений.

— Подготовьте оба варианта, — приказал Гитлер. — Ни одного сообщения без моего разрешения.

Борман повернулся к Геббельсу.

— Все указания партийным руководителям и центральным ведомствам пройдут через Партийную канцелярию. До официального сообщения распространение любых сведений о Готе будет считаться разглашением военной тайны.

— Разумеется, — ответил Геббельс.

Риббентроп заговорил следом:

— В Бухаресте и Риме уже знают, что наступление началось с серьёзными трудностями. Если к этому добавится пленение командующего Четвёртой танковой армией, союзники потребуют объяснений.

— Союзники получат только сведения, необходимые для выполнения их задач, — отрезал Гитлер. — Антонеску и Муссолини не будут обсуждать со мной действия германского командования.

— Министерство иностранных дел получит отдельное указание, — произнёс Борман, делая пометку.

Гитлер снова посмотрел на Канариса.

— Как вы намерены искать людей, которые захватили Гота?

— Начать с источника сведений, — ответил адмирал. — Необходимо установить, кто знал о движении колонны, какие линии связи использовались, и кто мог наблюдать за штабом или дорогой. Одновременно следует проверить возможную помощь на месте посадки самолёта: транспорт, горючее, продовольствие, укрытие.

— Вы уже сказали, что массовые аресты помешают поиску.

— Поэтому сначала наблюдение и скрытая проверка. Арестовывать следует тогда, когда человек выведет нас на других участников.

Гиммлер сдержанно произнёс:

— Служба безопасности выполнит этот порядок, если абвер будет своевременно передавать данные.

— Передавать будете взаимно, — сказал Борман. — Ни одно ведомство не получит права удерживать результаты у себя до окончания собственного расследования.

Гитлер нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Мне нужны не только источники. Мне нужны исполнители.

— Для их поиска придётся определить, каким образом советские разведывательные группы получают задачи, документы и самолёты, — объяснил Канарис. — Люди, захватившие Гота, не останутся в районе нападения. Искать их там бессмысленно. Необходимо выйти на структуру, которая их перебрасывает и обеспечивает.

— Сколько времени?

— Назвать срок невозможно.

Гитлер вновь сорвался на крик:

— Вы всё время требуете времени! Но пока вы собираете сведения, русские наносят следующий удар!

Канарис не повысил голоса.

— К завтрашнему вечеру я представлю разбор нападения и план розыска. Но обещать, что конкретная группа будет найдена к определённому дню, значит обманывать вас.

— Тогда заставьте их появиться, — сказал Гитлер. — Создайте цель, которую они захотят захватить.

Канарис ненадолго задумался.

— Это возможно. Им можно передать сведения о поездке старшего командующего или перемещении важного штаба и подготовить засаду. Но сведения должны пройти по каналу, которому русские доверяют. Слишком очевидная утечка только предупредит их.

Кейтель нахмурился.

— Использовать настоящего генерала как приманку нельзя.

— Настоящий генерал не обязателен, — ответил Канарис. — Но колонна, охрана, движение связи и весь порядок подготовки должны выглядеть убедительно.

— Разработайте операцию, — приказал Гитлер. — Не вместо расследования, а одновременно с ним. Первый план представить через неделю.

— Да, мой фюрер.

Гитлер выпрямился и обвёл собравшихся взглядом.

— Тихонова и его людей брать живыми, если это вообще возможно. Мне нужны не их трупы, а ответы: кто сообщил им маршрут Гота, кто готовил операцию, кто дал самолёт и обеспечил связь. После допроса с ними разберутся. Если взять живыми нельзя — уничтожить всех и представить подтверждение, чтобы через неделю мне снова не доложили, что эта группа исчезла.

Канарис коротко кивнул.

— Для этого придётся свести всё, что уже известно армии, Абверу и полиции. Иначе мы снова будем искать одних и тех же людей тремя разными способами.

— Вот и сведите, — ответил Гитлер. — Вы отвечаете за поиск самой группы и подготовку захвата. Гиммлер проверяет возможные источники утечки и даёт людей, если они вам понадобятся. Кейтель обеспечит доступ к армейским материалам, Геринг — к тому, что есть у Люфтваффе.

Борман, до этого молча записывавший распоряжения, поднял голову.

— Я оформлю это сегодня и прослежу, чтобы ведомства получили одинаковые указания. Доклады по расследованию и розыску будут собираться для вас вместе, а не поступать каждый по отдельности.

— Хорошо, — сказал Гитлер. — И предупредите всех: если кто-нибудь решит придержать сведения, чтобы прикрыть собственную ошибку, я буду считать это помощью русским.

После этих слов никто уже не пытался что-либо уточнять.

Совещание закончилось далеко за девять вечера.

Кейтель, Йодль и Гальдер остались с Гитлером обсуждать новый порядок действий под Сталинградом. Борман также не покинул бункер: ему предстояло немедленно оформить принятые решения, определить круг допущенных к расследованию лиц и проследить, чтобы распоряжения ушли в армию, люфтваффе, Службу безопасности и гражданскую администрацию ещё до полуночи.

Канариса в коридоре ждали два офицера абвера.

Адмирал передал старшему лист с перечнем штабов, служб связи и регулировочных постов, которые могли располагать сведениями о движении колонны Гота.

— Поднимите всё, что связано с подготовкой советского удара под Сталинградом, — распорядился Канарис. — Отдельно соберите сведения о нападении на колонну. Сравните круг людей, имевших доступ к обоим видам информации.

— Искать одну сеть? — спросил офицер.

— Искать совпадения, — ответил Канарис. — Нельзя заранее решать, что русские получили всё от одного человека. Но если один и тот же узел связи, штаб или офицер появляется в обоих делах, начинать следует с него.

— А исполнители?

Канарис посмотрел на закрывшуюся дверь оперативного бункера.

— Пока мы не знаем о них ничего, кроме того, что они хорошо подготовлены и уже ушли. Не придумывайте им фамилий и не приписывайте чудо — оружие. Ищите тех, кто сообщил им маршрут, вывел самолёт к месту посадки и обеспечил возвращение через фронт.

Офицеры ушли выполнять приказ.

Канарис направился в узел связи. До утра ему предстояло остановить бессистемные аресты возле места нападения, получить материалы из штабов Шестой и Четвёртой танковой армий и подготовить единый доклад, который одновременно прочитают Гитлер, Борман и Гиммлер.

Глава 3

Доблестные солдаты Вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине, ведут с большевистскими ордами тяжёлые бои, освобождая жизненное пространство для истинных арийцев. Но война не мешает нашим солдатам радоваться жизни, получая письма от родных, отдыхая в полевых банях и восстанавливаясь в лазаретах.

Рядом с ними их боевые соратники из других стран Третьего Рейха, вступивших в святой поход против недочеловеков. Румынские, Норвежские, Финские, Французские и Итальянские дивизии воюют на Восточном фронте, чтобы приблизить час всеобщей победы над русскими, сметя их с лица Земли.

Фелькише Беобахтер 20 сентября 1942.

Награждение провели в Генеральном штабе ранним утром, без оркестра и журналистов почти в «рабочем режиме». Группу провели через внутренний двор, подняли на второй этаж и построили в небольшом зале, где у стены висела карта южного участка фронта, а на длинном столе лежали папка с представлениями и наградные коробки.

Степан Григорьевич стоял первым, в выглаженном кителе и начищенных сапогах. За ним выстроились остальные офицеры группы — подтянутые, выбритые и всё равно не похожие на людей из тыла. Война словно намертво впаялась не только в лица, но и в том, как каждый ещё при входе успел отметить расположение входов, окна и стоявших у стены караульных.

Василевский вошёл в сопровождении одного офицера оперативного управления, остановился перед строем и не стал тратить время на длинную речь.

— Верховное Главнокомандование рассмотрело результаты операции «Ветер», — произнёс Александр Михайлович. — Обстоятельства захвата командующего немецкой танковой армией разглашению не подлежат, однако секретность не уменьшает её значения. Правительство оценило вашу работу по достоинству.

Первым награду получил Тихонов. Он выслушал приказ, ответил положенным «служу Советскому Союзу» и вернулся в строй с таким видом, словно ему вручили не орден, а новое распоряжение.

Следом вызвали Алексея.

Он остановился перед Василевским и снова испытал знакомое недоумение. В самой операции не было ничего особо сложного. Дорога, охрана, несколько минут боя и самолёт, который нельзя было заставлять ждать. Награды появлялись потом, когда всё уже закончилось и случившемуся придавали окончательную форму, но некоторое недоумение оставляли, в основном дисбалансом между сложностью работы, как её оценивал сам Алексей и оценкой руководства.

После него ордена получили остальные. Семён принял коробку осторожно, будто внутри лежала радиолампа, Виктор невольно проверил взглядом защёлку, Энрико улыбнулся, но вовремя промолчал. У Катерины едва заметно дрогнула щека, а Борис, вернувшись на место, тихо сказал Сарику:

— Матери бы показать.

— Покажешь, — ответил Восканян.

Закончив награждение, Василевский закрыл папку.

— Группе предоставляется четырнадцать суток отдыха, — распорядился начальник Генерального штаба. — Майор Тихонов останется. Остальные свободны.

Степан Григорьевич вывел людей в коридор и вернулся в зал. Через десять минут он появился снова и коротко приказал ехать в расположение.

К обеду выяснилось, что отдых уже расписан не хуже очередной операции.

Катерину и Семёна отправляли в пансионат «Волга», Сарика — к родственникам на Урал, Виктора — в дом отдыха при санатории инженерных войск, причём начальство отдельно предупредили не пускать его к мастерским и складам без сопровождения, а Энрико и Бориса распределили по домам отдыха где-то в тылу.

Алексей оставался в учебном центре.

— Почему я никуда не еду? — спросил он у Тихонова.

— Потому что через три дня в доме отдыха ты начнёшь искать занятие, через пять поссоришься с начальником, а к концу недели найдёшь поблизости полигон, — ответил Степан Григорьевич. — Здесь хотя бы понятно, где тебя искать.

— Предвзятое, и ошибочное мнение, о ранимом, чутком и нежном человеке, товарищ майор.

— Комик. — Он положил на стол распоряжение. — Так. После отпуска тебя и Семёна на несколько дней затребует Управление связи для отчёта. Наши станции уже переданы в институт. Специалисты разберутся с ними, а от вас потребуются сведения по практической эксплуатации.

— Нас включают в комиссию? — спросил Алексей.

— Нет конечно. — Командир фыркнул. — Вы не радиоинженеры и не конструкторы. Вас вызовут как людей, которые использовали аппаратуру в бою.

Это устраивало Алексея гораздо больше прежних бесконечных обсуждений, где десяток ведомств одновременно пытался решить, кто будет отвечать за одну застёжку.

Первые два дня он действительно отдыхал: спал, ел и почти не выходил из комнаты. На третий сон отпустил, а вместе с ним вернулось ощущение, что тело, в котором он теперь жил, всё ещё далеко от прежних кондиций.

Деревенский парень был крепким, сильным и выносливым, но тяжёлая работа не давала той растяжки, подвижности и сложной координации, которую Алексей вырабатывал годами. Память сохраняла движения целиком, а новое тело выполняло их с задержками, иной длиной шага и непривычным центром тяжести. Попытка повторить всё сразу закончилась бы надрывом мышцы или связки.

Поэтому он начал осторожно: растяжка, равновесие, падения, перекаты, медленные переходы из одного положения в другое. Никакой скорости и резких рывков. За две недели тело не стало прежним, но перестало сопротивляться каждому сложному движению, а Алексей наконец понял его действительные пределы и то как следует дальше развиваться.

Тихонов обнаружил занятия на четвёртый день, посмотрел, как Штурмин медленно отрабатывает переход на колено, и ограничился одним предупреждением:

— Если начнёшь хромать, отдых продолжишь в медсанчасти.

— Понял, Степан Григорьевич, — ответил Алексей.

— И без геройства. Связкам твоя сила воли безразлична.

Остаток отпуска прошёл спокойно.

Семён вернулся из пансионата выспавшимся и недовольным тем, что Катерина не позволила ему проверить местный радиоузел. Зато он привёз подробный отчёт по станциям: фактическую дальность, расход питания, повреждения, влияние сырости и случаи отказов. Отдельно отметил качество удержания частоты — за все выходы ни одному бойцу не пришлось остаться без связи.

Через два дня после окончания отпуска за Тихоновым, Штурминым и Сулакшиным пришла машина Управления связи.

Научно-исследовательский институт связи Красной армии располагался за высоким забором с часовыми у ворот. В лабораторном корпусе пахло нагретым лаком, канифолью и металлом. На столах стояли измерительные приборы, под стеклянными колпаками светились лампы, а вдоль стен тянулись шкафы с деталями.

Радиостанции группы уже разобрали и изучили. Рядом лежали перечерченная схема, таблицы измерений и трофейный «Телефункен» со снятой крышкой. Специалисты не ждали, что прибывший лейтенант станет объяснять им основы радиотехники, а провели исслежования плат и контактов на изломы, а саму радиостанцию на стабильность параметров.

Группу встретили инженер-полковник Павел Сергеевич Руденко, представлявший Управление связи, и начальник лаборатории Николай Петрович Мельников.

— Предварительную работу мы закончили, — сообщил Руденко после представления. — Электрическая часть понятна. Нам требуется определить, какие свойства обязательно сохранить при переходе к серийной конструкции.

Мельников развернул лист с уже выписанными характеристиками.

— Рабочие частоты около тридцати мегагерц, мощность передатчика примерно пять ватт, четыре — пять фиксированных каналов и бесподстроечная связь, — перечислил начальник лаборатории. — Дальность?

— Гарантированно не меньше трёх километров, — ответил командир группы. — На открытой местности — пять. Меньшая дальность для нашей работы недостаточна.

— Опытные образцы пять километров обеспечивают, — сказал Мельников. — В лесу и застройке конечно будет хуже, но пять ватт позволяют поставить требование в три километра как обязательное.

— Годится, — подтвердил Тихонов.

— Настройка оператору не нужна вообще, — добавил Алексей. — Перед выходом назначается канал. Боец включает станцию, выбирает его и нажимает тангенту для передачи.

— Это уже записано как обязательное условие, — ответил Мельников. — Наружных органов подстройки вообще не будет.

Сулакшин передал отчёт по эксплуатации, специалисты уточнили продолжительность работы от батареи, порядок ношения и слабые места креплений. Разговор занял меньше часа: инженеры уже знали, что именно предстоит переделать, и не собирались превращать боевых офицеров в участников конструкторского совещания.

Главная трудность была очевидна. Десять станций группы собирали вручную, подбирая детали и доводя каждый аппарат отдельно практически до совершенства. Институту предстояло добиться тех же характеристик на серийных отечественных комплектующих, без индивидуальной подгонки каждого экземпляра.

— Первый лабораторный макет серии будет больше и тяжелее, — сказал Мельников. — На нём проверим устойчивость генераторов, выходную мощность и питание. После этого займёмся носимым корпусом.

— Размер макета значения не имеет, — ответил Тихонов. — Но на испытания группа должна получить станцию, которую человек носит постоянно, не занимая рук.

— Именно так и записано, — подтвердил Руденко. — Товарища Сулакшина вызовем при проверке питания и гарнитуры, а товарища Штурмина — когда появится компоновка носимого образца. Постоянно держать их в институте необходимости нет.

— Все вызовы через меня, — напомнил Степан Григорьевич.

— Разумеется, товарищ майор.

Перед уходом Алексей остановился возле разобранной станции. Несколько недель назад её собирали в небольшой мастерской, перематывая катушки и подбирая каждую лампу. Теперь аппарат лежал среди схем и отечественных деталей, а специалисты уже не доказывали, что такая связь возможна. Они решали, как получить те же четыре канала, пять ватт и требуемую дальность не в десяти, а в сотнях одинаковых экземпляров.

— Через десять дней будет первый макет, — сообщил Мельников.

— Три километра? — спросил Алексей.

— Сначала стол, приборы и пять ватт, — ответил Николай Петрович. — Потом три километра. После них пойдём за пятью.

Через четыре дня после поездки в институт Алексея вызвали к телефону. Звонила Целиковская.

— Лёша, ты сегодня свободен? — спросила Людмила.

— Если для тебя то разумеется, — ответил Алексей.

— А для Орловой и Александрова? — Людмила рассмеялась. — Григорий Васильевич прислал машину и велел передать, чтобы ты не забыл тетрадь.

— Почему он уверен, что в ней что-то есть?

— Потому что Любовь Петровна уверена. В шесть пожалуйста будь готов.

Дача Александрова стояла среди начинавшего желтеть сада. После дневного дождя дорожки оставались мокрыми, с крыши мерно капала вода в подставленную бочку, а из распахнутого окна гостиной доносились звуки рояля и голоса.

Когда Алексей вошёл в гостиную, Целиковская первой заметила небольшой свёрток у него под мышкой.

— Это тоже ноты? — спросила Людмила.

— Нет. Это тебе.

Он протянул ей завёрнутую в бумагу жестяную банку. Людмила развернула её, прочитала надпись и недоверчиво посмотрела на Алексея.

— Настоящий кофе?

— Арабика.

— Лёша, где ты её достал?

— В нашей организации встречаются люди, которые бывают в разных местах. — Он пожал плечами.

— И ты потратил такую редкость на меня?

— Нет, Люда. Я её для тебя и доставал.

Целиковская прижала банку к груди и быстро поцеловала его в щёку, не обращая внимания на улыбку Орловой.

— Теперь новые песни можешь не показывать, — сказала Людмила. — Я всё равно тебя прощу.

Кроме хозяев и Целиковской, там находились Александр Наумович Цфасман и Константин Симонов, а перед ним лежала толстая папка, перевязанная тесёмкой.

— Вот человек, из-за которого редакция постепенно превращается в почтовое отделение, — сказал Константин Михайлович после знакомства.

— Жалобы поступают? — спросил Алексей.

— Требования, — ответил Симонов со смешком, развязывая папку. — С фронта просят ноты. Из госпиталей спрашивают, где можно услышать песни ещё раз. Рабочие одного завода требуют сообщить, когда будет следующая. А в Москве уже спорят, существуете ли вы вообще.

— Некоторые считают, что за фамилией Штурмина скрывается несколько композиторов, — добавила Орлова. — Другие уверены, что вы украли неизвестный архив. Третьи обижены тем, что вы ни у кого не учились.

— Я уже вщзволнован, — заметил Алексей.

— В творческой среде всегда серьёзно относятся к чужому успеху, — произнёс Цфасман словно извиняясь. — Особенно если публика не спросила разрешения, прежде чем запомнить мелодию.

Александров кивнул на тетрадь.

— Вы обещали новые песни.

— Не вам, Григорий Васильевич.

— Тем хуже. Значит, придётся слушать без предварительной договорённости.

Цфасман уже открыл крышку рояля. Алексей сел на табурет, перелистнул несколько страниц и начал без вступления.

— Остался дом за дымкою степною,

Не скоро я к нему вернусь обратно.

Ты только будь, пожалуйста, со мною.

товарищ Правда

Цфасман, собиравшийся подхватить мелодию, в четыре руки не стал играть замерев, Симонов опустил руку на папку и больше не двигался до конца песни.

Когда Алексей убрал руки с клавиш, в комнате несколько секунд сохранялась тишина.

— Повтори последний куплет, — попросил Симонов.

Алексей повторил. Константин Михайлович выслушал и медленно кивнул.

— Вот это сейчас нужно, — сказал Симонов. — Вот это. Без плаката и без крика. Ровно мощно словно танковая атака.

— Мужской голос, — произнёс Цфасман глядя куда-то в пространство. — Оркестр небольшой. И никаких труб в начале, иначе всё испортим. Только струнная группа.

— Я её петь не стану, — сказала Орлова. — Здесь нужен человек, которому верят ещё до первой строки.

— Название? — спросил Александров.

— «Товарищ Правда», — ответил Алексей.

Цфасман записал его над нотами.

Вторую песню Алексей начал тише:

— С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре…

Целиковская, стоявшая у окна, отвернулась к саду. Орлова слушала неподвижно, положив ладони на спинку кресла. Симонов смотрел в стол, а к середине второго куплета снял очки и провёл пальцами по переносице.

Последний аккорд затих, и Александров мелко перекрестился.

— Господи боже. Это настоящее чудо…

— Её нельзя отдавать торжественному певцу, — первым сказал Цфасман. — Споёт громко — убьёт.

— Нужен мужской голос, почти без нажима, и можно вообще несильный. Вот Марик Бернес отлично споёт, — согласилась Орлова.

Симонов надел очки.

— После этой песни каждый вспомнит своё, — произнёс Константин Михайлович. — И спорить с ней никто не станет.

Александров прошёл к окну и вернулся.

— Она могла бы стать главной темой фильма о разведчике, — сказал Григорий Васильевич. — Не песни в фильме, а всего фильма.

— Сначала снимите обещанную картину для Люды, — напомнил Алексей.

— Одно другому не мешает, — ответил Александров.

Третью песню Алексей намеренно начал сразу, не оставляя времени для дальнейшего обсуждения.

— Непогода нынче в моде, непогода, непогода…

Орлова улыбнулась уже на первой строке. Цфасман мгновенно подхватил ритм, а на припеве Любовь Петровна встала рядом с роялем и запела вместе с Алексеем. Со второго раза она изменила несколько ударений, и песня сразу зазвучала так, словно была написана именно для неё.

Когда закончили, Целиковская первой глубоко выдохнула.

— Вот теперь можно дышать, — сказала Людмила.

— Эту возьмут сразу, — решил Цфасман. — Её достаточно один раз передать по радио.

— И сразу найдутся люди, которые объявят её несвоевременной, — ворчливо заметил Симонов.

— Разумеется, — согласилась Орлова. — Особенно те, кто сам не написал ничего, кроме докладной записки.

Все присутствующие рассмеялись.

Александров бережно собрал исписанные листы, понимая цену каждого

— Какая пойдёт первой? — спросил Григорий Васильевич.

— «Непогода» проще, — ответил Цфасман. — Для «Товарища Правды» нужно найти голос. А вот «Родину» торопить нельзя. Это надо обдумать.

Симонов раскрыл папку вынул несколько писем и подал их Штурмину.

Одно пришло из госпиталя, другое — от рабочих оборонного завода, третье прислала фронтовая концертная бригада. Алексей прочитал их и вернул.

— После очерка писем стало больше? — спросил Штурмин.

— Намного, — ответил Симонов. — Но фамилия пока живёт отдельно от человека. Фотографии не было, поэтому на улице вас узнавать не станут. В редакциях, театрах и на студиях другое дело. Там уже пытаются выяснить, кто первым сможет вас пригласить.

— И кто первым объяснит, почему песни написаны неправильно, — добавил Цфасман.

— Это тоже, — согласился Симонов. — Одних раздражает язык, других музыка, третьих — то, что молодой фронтовой лейтенант появился неизвестно откуда и сразу принёс несколько готовых песен самого высокого класса. Но публике эта возня безразлична. Она уже решила вопрос без них.

— Какой вопрос? — спросил Алексей.

— Нужны ей эти песни или нет, — ответил Симонов с улыбкой.

Целиковская села рядом с Алексеем.

— На «Мосфильме» говорят, что Александров держит у себя неизвестного автора, — сообщила Людмила. — В театре уверены, что тебя придумала Любовь Петровна. А одна актриса доказывала мне, что мужчина, написавший «Цветные сны», должен быть лет на двадцать старше.

— Не разочаровывай её, — попросил Алексей.

— Уже разочаровала, — ответила Целиковская со смехом.

Орлова перебрала ноты.

— Объявлять фамилию будем? — спросила Любовь Петровна.

Алексей посмотрел на Симонова.

— Фамилия уже известна, — ответил Константин Михайлович. — Но никакой кампании вокруг автора не будет. Без фотографии, интервью и подробностей службы. Песни могут идти своим путём.

— Меня это устраивает, — сказал Алексей.

Цфасман забрал ноты «Непогоды» и «Товарища Правды». Листы с «Родиной» остались у Александрова.

Цфасман и Симонов уехали далеко за полночь. Александров сложил ноты в папку, Орлова велела приготовить гостевую комнату и повернулась к Алексею с Людмилой.

— Оставайтесь здесь, — предложила Любовь Петровна. — Ночью по Москве ездить незачем.

Целиковская посмотрела на Алексея, и что-то такое уловив, кивнула.

— Мы лучше поедем ко мне, — сказала Людмила. — Машина всё равно ждёт.

— Как знаете, — ответила Орлова. — Только кофе весь сразу не выпейте иначе не уснёте совсем.

— Постараемся, — пообещал Алексей.

По дороге Целиковская держала банку на коленях, словно боялась, что редкий подарок исчезнет. В её квартире она первым делом поставила воду, достала маленькую ручную мельницу и открыла крышку.

Комната сразу наполнилась запахом, которого Алексей в этой жизни ещё не чувствовал.

— Вот теперь вечер закончен правильно, — сказала Людмила.

Через два дня после возвращения от Александрова Степан Григорьевич вызвал Алексея к себе и протянул ему сложенный вчетверо лист.

— Разведупр согласовал опытную работу с электроламповым заводом, — сообщил Тихонов. — Двенадцать комплектов для группы. Завод обязан выделить специалистов и изготовить образцы, но всё, чего нет в этой бумаге, придётся согласовывать отдельно.

Алексей просмотрел предписание. Кроме лампы и самого фонаря в нём значились крепление на оружии и дополнительная рукоять под левую руку.

— Достаточно, Степан Григорьевич, — сказал Штурмин.

— Постарайся на этот раз не заказать вместе с фонарём новый завод.

— Обойдёмся одним цехом.

Московский электроламповый завод встретил его грузовиками у проходной и длинным кирпичным корпусом, над которым висел желтоватый дым. Документ Разведупра проверяли долго, после чего Алексея провели к директору, где уже ждали главный инженер, начальники вакуумного цеха и опытовой лаборатории.

На столе лежал обычный армейский фонарь с жестяным корпусом и круглым стеклом.

— Такой не подходит? — спросил главный инженер Корнеев.

— Не подходит, — ответил Алексей. — Слабый свет, хрупкий корпус, стекло вообще отвратительное, плюс случайно включается. Держать его приходится рукой, а в этой руке должно быть оружие.

Штурмин развернул лист с наброском. Рисовал он без размеров, обозначив только взаимное расположение деталей: цилиндрический корпус под стволом, отражатель, подвижную оптическую часть, крепление и отдельно вертикальную рукоять.

— Начнём с лампы, — предложил начальник лаборатории Матвей Ильич Савельев. — Какую мощность вы хотите получить из такого размера?

— Значительно большую, чем даёт обычная лампа при том же расходе энергии, — ответил Алексей. — Вольфрамовую нить нужно разогреть сильнее, чтобы свет стал более белым уйдя как можно дальше от красного спектра. В обычной колбе она быстро испарится, стекло почернеет, а нить перегорит.

— Это известно, — сухо заметил Савельев. — Поэтому температуру и ограничивают.

— Ограничивают, если в колбе вакуум или инертный газ, — сказал Алексей. — Добавьте немного йода или брома, как добавляете в радиолампы, для увеличения времени работы накальной нити.

Начальник лаборатории посмотрел на него внимательнее.

— А в качестве геттера?

— Нет. Геттер у вас поглощает остаточные газы и поддерживает вакуум. Здесь вакуума быть не должно. Нужна маленькая жаростойкая колба с инертным газом под давлением и совсем небольшим количеством йода. Испарившийся вольфрам соединяется с ним у стенки, возвращается к горячей нити и там снова осаждается.

Савельев взял карандаш.

— Обратимая реакция?

— Да. Стекло не чернеет, потери вольфрама уменьшаются, нить можно держать горячее.

— Обычное стекло такой температуры не выдержит, — сказал Корнеев.

— Нужно кварцевое или другое жаростойкое стекло, — ответил Алексей. — Колба должна быть небольшой, иначе цикл не пойдёт как следует.

— Сколько йода? — спросил Савельев.

— Не знаю, — честно признался Штурмин. — Очень мало. Дозу, давление газа и температуру придётся подбирать опытным путём. Я знаю принцип, а не заводскую технологию.

Такой ответ специалистам понравился больше, чем попытка диктовать им состав по памяти. Савельев сделал несколько пометок и отложил карандаш.

— С вольфрамом, откачкой и герметизацией мы работаем, — произнёс начальник лаборатории. — Йод немного усложнит процесс, но сделаем. Для начала несколько колб с разными дозами размерами и из разного стекла.

— Одновременно проверьте их на удар и вибрацию, — попросил Алексей. — Фонарь будет стоять на автомате или участвовать в серьёзных переделках. Кстати стекло внешнее тоже максимально прочное.

Корнеев придвинул к себе рисунок корпуса.

— Почему фрезерованный алюминий? Штампованный корпус легче и дешевле.

— Фрезерованный корпус на порядки прочнее, хорошо отводит тепло и позволяет точно посадить отражатель, стекло и механизм фокусировки. Когда конструкция заработает, можно думать о штамповке или отливке. Оптико-механический завод вроде уже льёт алюминий.

Главный инженер провёл пальцем вдоль нарисованного цилиндра.

— Регулировать луч как собираетесь?

— Отражатель должен смещаться относительно нити вращением переднего кольца, — объяснил Штурмин. — В одном положении получится широкое пятно для помещения, в другом — узкий дальний луч. Но перед отражателем нужна диафрагма из нескольких перекрывающихся шторок, чтобы убирать боковую засветку.

— Тонкие лепестки после нескольких выстрелов разболтаются, — возразил Корнеев.

— Значит, сделайте их не как в фотоаппарате, — ответил Алексей. — Четыре прочные стальные шторки с коротким ходом. Полная плавность не нужна. Нужны несколько устойчивых положений.

Корнеев кивнул и перерисовал узел уже по-своему.

— Выключатель где?

— На корпусе в виде кольца, — сказал Алексей. — Простого торчащего ползунка не надо: он включится от ветки, ремня или при падении. Боец должен сначала утопить клавишу, а потом повернуть кольцо. Одним ударом такое движение не выполнить.

— Для короткого включения понадобится возвратная пружина, — заметил Корнеев. — Нажал — свет есть, отпустил — погас. Дополнительным движением можно зафиксировать постоянный свет.

— Именно так.

Алексей показал нижнюю часть рисунка.

— Фонарь должен иметь крепление для установки под стволом, но крепить его к самому стволу нельзя. На цевье автомата нужен отдельный нижний прилив с направляющей. На него надевается общий блок: впереди фонарь, сзади рукоять. Снятие — одним поперечным замком, без отвёртки.

— Рукоять только для удержания? — спросил Корнеев.

— В ней можно разместить часть батарейного блока и выключатель. Главное, чтобы она не была слишком толстой. Левая рука должна нормально удерживать автомат и управлять светом, не меняя хвата.

Главный инженер ещё раз посмотрел на рисунок.

— Сам автомат у нас будет?

— Один образец привезут после того, как вы подготовите деревянный макет крепления. До этого размеры получите от оружейников.

Директор завода, до сих пор почти не вмешивавшийся, перелистнул предписание Разведупра.

— Сроки здесь не указаны, — заметил он.

— Войсковые испытания желательно начать через месяц, — ответил Алексей. — Но плохая лампа через неделю нам не нужна.

Савельев поднялся.

— Первые колбы попробуем сделать за две недели. Если кварц и йод не преподнесут сюрпризов.

— Преподнесут, — сказал Корнеев. — Зато корпус успеем подготовить раньше.

Директор подписал внутреннее распоряжение и передал его главному инженеру.

Когда Алексей уходил, на столе уже лежали два новых листа. Савельев рассчитывал режимы нити и варианты наполнения колбы, а Корнеев делил корпус фонаря на узлы, отделяя оптическую часть от крепления и полой рукояти.

Обычный армейский фонарь так и остался лежать у края стола. К нему больше никто не возвращался.

Через три недели Алексея снова вызвали на электроламповый завод.

На этот раз в кабинете директора его не задерживали. Корнеев встретил Штурмина у проходной и повёл прямо в лабораторный корпус, где уже ждали Савельев и двое инженеров, занимавшихся корпусом и креплением.

Первый законченный фонарь лежал на рабочем столе рядом с разобранным автоматом.

Фрезерованный корпус из алюминиевого сплава получился немного длиннее первоначального наброска, зато прочным и аккуратным. Переднее кольцо меняло фокусировку, отдельный рычажок управлял четырьмя стальными шторками, а кольцо сзади позволяло включать свет коротким нажатием или фиксировать его для постоянной работы. Блок крепился под цевьём и снимался после поворота поперечного замка.

— Крепление выдержало тысячу выстрелов, — сообщил Корнеев. — После испытаний точка света ушла меньше чем на ладонь на расстоянии ста метров.

— Шторки? — спросил Алексей.

— Не разболтались, — ответил главный инженер. — Хотя технолог до сих пор считает, что они лишние.

— Потому что они лишние, — отозвался стоявший рядом инженер. — Но работают.

Савельев выключил верхний свет, а Корнеев нажал клавишу.

Узкий белый луч ударил в противоположную стену, высветив на штукатурке неровности, которых при обычном освещении почти не было видно. Главный инженер повернул переднее кольцо, и пятно стало шире, залив большую часть помещения. Затем прикрыл шторки, оставив вытянутый прямоугольник света.

— Лампа отработала уже сорок семь часов, — сказал Савельев. — Колба пока чистая, нить держится. Световой поток почти вдвое выше, чем у обычной лампы той же потребляемой мощности.

— Запасные сделали? — спросил Алексей.

— Шесть штук, — ответил начальник лаборатории. — Три уже сожгли на подборе режима.

Корнеев включил верхний свет и снял фонарь с автомата.

— Есть ещё кое-что, — сказал главный инженер.

Он открыл дверь в соседнюю комнату.

На отдельном столе стояла небольшая деревянная коробка из светлой фанеры, с металлическими уголками и двумя защёлками. На крышке чёрной краской было выведено:

ФОНАРЬ «ШТУРМ»

Ниже стоял номер:

КОМПЛЕКТ № 1

Алексей остановился.

— «Штурм»? — переспросил он.

— Коротко и по делу, — ответил Корнеев.

— Случайное совпадение?

— Разумеется, — совершенно серьёзно сказал главный инженер. — Никто даже не заметил, что фамилия автора идеи начинается почти так же.

Директор завода, до этого стоявший у окна, не выдержал и усмехнулся.

— В документах он пока проходит как опытный малогабаритный фонарь с регулируемым световым потоком, — объяснил директор. — Но на коробке такое не напишешь. Название предложили в лаборатории.

Корнеев откинул крышку.

Внутри, в вырезанных гнёздах, лежали фонарь, съёмная рукоять, оружейное крепление, две запасные лампы, две большие круглые батарейки, ремень и сложенная вчетверо инструкция. Внутреннюю поверхность коробки обили серым войлоком.

— Это ваш экземпляр, — сказал директор. — За идею и за то, что не пытались объяснить нашим инженерам, как пользоваться токарным станком.

— Я не заказывал подарочного комплекта, — заметил Алексей.

— Поэтому он и подарок, — ответил Корнеев. — К тому же нам нужен человек, который проверит изделие не на стенде, а в настоящей работе.

Алексей поднял фонарь. Без оружейного крепления он превращался в удобный ручной прибор с короткой рукоятью и ремешком. Вес чувствовался, но по сравнению с обычным армейским фонарём разница в яркости была несопоставимой.

— Спасибо, — сказал Штурмин. — Действительно хорошая работа.

— Обязательно запишите это в отзыве, — попросил технолог. — Желательно крупными буквами.

Коробку погрузили в машину вместе с двумя боевыми образцами для дальнейших испытаний.

В учебном центре Алексей отнёс её к Тихонову. Степан Григорьевич сначала прочитал надпись на крышке, затем посмотрел на Штурмина.

— Ты сам название придумал? — спросил майор.

— Заводские инженеры.

— Верю с трудом.

— Я предлагал назвать «Опытный малогабаритный фонарь номер один», но они отказались.

Тихонов открыл коробку.

Он не стал сразу устанавливать фонарь на автомат. Взял ручную рукоять, защёлкнул её на корпусе и попросил выключить свет. Алексей погасил лампу.

Степан Григорьевич нажал клавишу.

Луч пробил комнату от стены до стены. Тихонов несколько раз изменил фокусировку, прикрыл шторки, направил свет на карту, затем на дальний угол.

— Сколько таких существует? — спросил он.

— Этот и ещё два боевых образца. Завод готовит десять для группы.

— Подарочная коробка только одна?

— Пока да.

Тихонов включил свет и снова посмотрел на комплект.

— Закажем ещё.

— Для группы коробки не нужны, — заметил Алексей.

— Не для группы.

Степан Григорьевич положил фонарь на место, закрыл крышку, и поднял раскрытую пятерню, и стал загибать пальцы.

— Начальник Разведупра, Василевский, командующий фронтом, возможно, ещё несколько человек. Такой подарок не отправят в шкаф после вручения. Им будут пользоваться, его покажут другим, а потом спросят, почему подобного фонаря нет в снабжении.

— Завод опытную партию ещё не закончил.

— Тем лучше. Пока начальство заинтересуется, инженеры успеют исправить недостатки.

Тихонов вызвал дежурного и приказал соединить его с Управлением разведки.

— Сколько комплектов заказывать? — спросил Алексей.

Степан Григорьевич задумался.

— Для начала два десятка. Без оружейных рукоятей, но с обычной ручной, запасными лампами и двумя батарейками. Коробки такие же, только дерево можно взять попроще.

— На каждой будет написано «Штурм».

— Вот это мне как раз нравится, — ответил Тихонов. — Запоминается.

Он снова провёл ладонью по крышке.

— А первый комплект оставь себе. Заслужил.

Глава 4

Борьба свирепая, как никогда. В полуразрушенном городе русские продолжают отбивать непрерывные немецкие атаки… Советские войска медленно продвигаются вперёд, несмотря на фашистские контратаки. На окраинах Сталинграда идут кровопролитные бои. Немцы смогли захватить некоторые дома и оттуда обстреливают русских военных… Немецкие танки пытались вбить клин в российскую линию обороны на кавказской линии, но все атаки были отбиты с тяжёлыми потерями для врага. Русские упорно сражаются на побережье Чёрного моря, к востоку от Новороссийска, чтобы остановить немецкий натиск в направлении порта Туапсе'.

12 октября1942 года Associated Press

К концу октября завод передал группе первые десять фонарей, а институт связи — первую серийную партию радиостанций, собранных уже не вручную, а по единой документации в цеху.

Корпуса станций стали немного крупнее опытных, зато более прочными и с более удобными органами управления. На передней панели находились выключатель, пятипозиционный переключатель каналов и гнездо для подключения гарнитуры. Ни шкалы, ни ручки настройки не было.

Семён проверял их два дня, после чего заставил каждого, заменить питание, присоединить гарнитуру и снова собрать всё. Ошибиться было почти негде, но он всё равно добивался, чтобы нужные действия выполнялись в темноте и на ощупь.

Фонари осваивали вместе с новыми «ППС-42». Чернёный алюминиевый корпус крепился под глушителем перед рукоятью удержания, а кольцо включения управлялось указательным пальцем левой руки. Короткое нажатие давало свет только до тех пор, пока боец удерживал клавишу; дополнительное движение фиксировало постоянное включение, а конструкция не позволяла фонарю загореться от ремня, ветки или удара о стену.

Первое ночное занятие провели в учебном посёлке. Виктор заранее установил внутри нескольких домов учебные мины, где вместо поражающего элемента находился мел, а небольшой пороховой заряд выбрасывал белое облако в заданном секторе. Тот, на чьей форме оставались следы, считался раненым или убитым.

Группа вошла в посёлок двумя тройками. Разговаривали только по радиостанциям, используя позывные. Связь держалась чисто: Семён заранее распределил каналы, и ни одному человеку не пришлось останавливаться, искать частоту или крутить настройку.

Первую мину Сарик заметил по едва различимой перемене в мусоре у двери. Вторую пропустили.

В коридоре хлопнул пороховой заряд, и Бориса с Энрико окатило мелом от груди до колен. Борис замер, посмотрел на белую гимнастёрку и молча опустил автомат.

— Оба выбыли, — объявил Виктор, появляясь из соседней комнаты. — В настоящем доме разговаривать уже было бы некому.

— Слишком хорошо спрятал, — сказал Борис.

— Немцы тоже будут стараться, — ответил Копытин.

На следующем проходе фонари включали только короткими вспышками. Узкий луч успевал выхватить лестницу, дверной проём или тёмный угол и сразу гас. При необходимости переднее кольцо разворачивали, расширяя световое пятно почти на всю комнату. Шторки позволяли убрать лишнюю засветку снизу и по сторонам, не выдавая положение стрелка отражением от ближайших стен.

На третий день Тихонов усложнил задачу. Часть станций перевели на запасной канал, в домах переставили перегородки, а Виктору разрешили менять расположение учебных мин между заходами.

К концу занятия гимнастёрки оставались чистыми у всех.

— Принимаю, — сказал Степан Григорьевич, осмотрев людей. — Станции закрепляются за бойцами. Фонари после каждого занятия сдавать Семёну на проверку питания, оружейные крепления осматривает Виктор.

На столе в помещении дежурного лежали стопкой два десятка деревянных коробок, доставленных с электролампового завода. На каждой чёрным трафаретом было выведено:

Фонарь «ШТУРМ» а ниже указывался номер комплекта.

Внутри лежали сам фонарь, запасная лампа, два элемента питания, ремень и короткая инструкция. Оружейные крепления в подарочный набор не включали.

Тихонов открыл несколько коробок, проверил комплектность и передал дежурному список адресатов и один из фонарей предназначался начальнику Генерального штаба.

Седьмого ноября парада на Красной площади не было. С утра по радио передали приказ Верховного Главнокомандующего, газеты вышли с праздничными заголовками, но Москва жила по военному времени: затемнение, патрули, грузовики на улицах и постоянные сообщения со Сталинградского фронта.

Вечером на Ближней даче собрались высшие руководители страны. За столом находились Молотов, Берия, Микоян, Щербаков и Василевский. Позднее должны были приехать Александров, Орлова, Целиковская и Цфасман с десятком музыкантов, приглашённые для небольшого концерта.

Александр Михайлович привёз с собой коробку из полированного красного дерева.

— Это что у вас? — спросил Сталин, заметив её у стены.

— Подарок к празднику, товарищ Сталин, — ответил Василевский. — От Генерального штаба.

— Оружие?

— Фонарь.

Сталин посмотрел на него с сомнением, но коробку велел подать.

На крышке бронзовыми накладными буквами написано:

Фонарь «ШТУРМ» комплект № 1. Естественно Василевский не стал бы дарить Сталину изделие под номером два, и в мастерских Москвы, быстро сделали подарочную коробку из красного дерева и инкрустированной надписью из бронзовых букв.

Иосиф Виссарионович откинул защёлки. Внутри, в гнёздах из серого войлока, лежали фонарь, запасные лампы, батареи и ремень.

— Серьёзная упаковка для фонаря, — заметил Сталин.

— Сам фонарь тоже необычный, товарищ Сталин, — ответил Василевский.

Он присоединил батареи и показал выключатель. В комнате погасили верхний свет.

Яркий режущий глаза белый луч лёг на дальнюю стену. Василевский повернул переднее кольцо, и пятно расширилось, осветив почти весь конец комнаты, затем прикрыл шторки, оставив на стене ровный прямоугольник.

Сталин взял фонарь, несколько раз включил его коротким нажатием и проверил кольцо фокусировки.

— Далеко светит? — спросил Иосиф Виссарионович.

— На открытом месте уверенно освещает цель на ста метрах, — ответил Василевский. — Корпус выдерживает удары и дождь. Есть вариант с креплением на автомат.

— Уже выпускают?

— Пока опытная партия. Электроламповый завод готовит документацию для производства.

Сталин ещё раз направил луч в дальний угол.

— Чья конструкция?

— Лейтенанта Алексея Штурмина, товарищ Сталин. Офицера специальной разведывательной группы.

— Штурмин, — повторил Сталин и посмотрел на надпись на крышке. — Поэтому «Штурм»?

— Название дали заводские инженеры, — с усмешкой ответил Василевский. — Утверждают, что совпадение случайное.

Сталин тоже усмехнулся и положил фонарь обратно в коробку.

— Это хорошее, правильное совпадение.

После ужина перешли в соседнюю комнату где уже поставили стулья для небольшого концерта. Цфасман сел за рояль, его музыканты сели чуть в стороне, Александров встал на место ведущего, а Орлова и Целиковская расположились по обе стороны от него.

Первой исполнили новую песню, которую Цфасман переложил на два женских голоса. Орлова шагнула чуть вперёд.

— Остался дом за дымкою степною…

Целиковская вступила следом. Пели негромко, без форсирования голосом, но разговоры в зале прекратились уже после первых строк. Щербаков отложил папиросу, Молотов снял очки и протёр их, хотя стёкла оставались чистыми, а Сталин крепко сжал трубку.

Когда песня закончилась, Сталин некоторое время молчал, глядя куда-то в пол.

— Как называется? — Отрывисто спросил Иосиф Виссарионович.

— «Товарищ Правда», — ответил Александров.

— Новая?

— Совсем новая, товарищ Сталин. — Ответил Цфасман, и кивнул. Увидев, что вопросов больше не последует начал короткое вступление ко второй песне. Теперь пела Целиковская:

— С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре… — Пела тоже негромко, душевно, но очень пронзительно.

Орлова вступила во втором куплете, поддерживая мелодию вторым голосом. Сталин слушал, слегка наклонив голову, Берия не отводил глаз от певиц, а Василевский смотрел на рояль, словно пытался вспомнить, где уже слышал эту музыку.

После последнего аккорда в комнате снова стало тихо.

— Кто это написал? — спросил Сталин.

Александров посмотрел на Орлову, затем ответил:

— Слова и музыка лейтенанта Алексея Штурмина, товарищ Сталин. Обеих песен.

— Штурмин? — переспросил Иосиф Виссарионович, удивлённо подняв брови. — Я уже сегодня слышал эту фамилию, — и повернулся к Василевскому.

— Да, товарищ Сталин, это тот же человек, — подтвердил Александр Михайлович.

— Фонарь и песни?

— Не только, — ответил Василевский. — Он награждён двумя орденами Ленина, орденом Красного знамени и Красной Звезды, служит в группе майора Тихонова. Несколько его технических предложений по боевому снаряжению и технике сейчас проверяются Управлением связи и профильными специалистами, но уже понятно, что всё будем внедрять для всех разведгрупп генштаба, а может и для всех фронтовых групп.

Сталин посмотрел на Александрова.

— Вы с ним знакомы?

— Знаком, товарищ Сталин, — ответил Григорий Васильевич. — И чрезвычайно горд этим знакомством. Товарищ Штурмин принёс нам уже несколько песен.

— Откуда лейтенант умеет писать музыку?

— Этого он не объясняет, — признался Александров, разведя руками. — Но пишет замечательно.

— Это мы слышали.

Иосиф Виссарионович вернулся к столу и открыл коробку с фонарём. Несколько секунд рассматривал лежавший внутри комплект, затем закрыл крышку.

— Эти песни готовят для радио? — спросил Сталин.

— «Товарищ Правду» можно записывать сразу, товарищ Сталин — ответил Цфасман. — Для второй песни требуется окончательная оркестровка.

— Подготовьте, — распорядился Сталин. — Людям сейчас нужны хорошие песни.

Он посмотрел на Василевского.

— А вы завтра принесите мне материалы на этого Штурмина. Наградные представления и последние рапорты его командира.

— Будет сделано, товарищ Сталин, — ответил Александр Михайлович.

Концерт продолжился, но фамилия молодого лейтенанта уже была записана на листе в блокноте Поскрёбышева рядом с короткой пометкой: «Группа Тихонова. Технические предложения. Песни».

Копия материалов на Штурмина легла на стол Берии через два дня после праздничного вечера на Ближней даче.

Папка оказалась толще, чем он ожидал. К ней приложили наградные представления, выписки из оперативных донесений, заключение проверки НКВД, несколько справок Генерального штаба и отдельный перечень технических предложений, уже переданных различным управлениям и институтам.

Лаврентий Павлович начал с биографии.

Крестьянская семья, обычная школа, призыв, штрафная рота. Ничего, что могло объяснить дальнейшее. За несколько месяцев войны молодой красноармеец успел пройти путь от красноармейца — штрафника до офицера специальной группы Генерального штаба и получить два ордена Ленина, орден Красного Знамени и орден Красной Звезды.

Берия отложил первый лист и взял наградные представления.

Штурмин в одиночку ушёл за линию фронта, уничтожил штаб немецкой моторизованной группы и принёс документы, по которым авиация накрыла артиллерию и штаб танковой группы. Потом были бои в Сталинграде, уничтожение немецкой специальной группы, служба у Тихонова и захват командующего танковой армией генерала Гота.

Лаврентий Павлович перечитал последнее представление дважды. В нём не было привычных преувеличений. Майор Тихонов писал сухо, указывал время, расстояния, состав охраны и действия каждого участника.

Следом шли технические предложения.

Новые мины, малые радиостанции с бесподстроечной связью, прибор снижения громкости выстрела для автоматического оружия, мощный ручной фонарь с йодной лампой. Некоторые идеи уже работали, остальные проходили испытания.

Последними в папке лежали тексты песен и краткая справка Комитета по делам искусств, подтверждающие что такие песни никем не литовались.

Берия закрыл папку и снял пенсне.

Ни один отдельный факт не выглядел невозможным. Хороший солдат мог оказаться талантливым разведчиком. Увлечение техникой объясняло одну или две полезные идеи. Музыкальный слух тоже не являлся преступлением, хотя серьёзные знания в медицине, снайперском деле, рукопашном и ножевом бое уже вываливались даже из подобного гипотетического конструкта.

А всё вместе уже представляло собой такую странную и дикую смесь, что хотелось ущипнуть себя дабы убедиться, что это не сон.

Особенно мало дала первая проверка. Дознаватель подробно расспрашивал Штурмина после первых боёв, сверял биографию, пытался установить источник его навыков и не добился ничего. Штурмин не путался, не придумывал лишнего и не старался убедить проверяющих в собственной невиновности. На вопросы о подготовке отвечал уклончиво, происхождение навыков не объяснял, угроз не боялся.

И Берия потребовал организовать беседу, чтобы лично разобраться в деле.

Через час секретарь вернулся с ответом, что лейтенант Штурмин числился за специальной группой Генерального штаба РККА и все вызовы, и контакты с ним проходят через майора Тихонова и начальника Генерального штаба.

Лаврентий Павлович распорядился повторить запрос но на этот раз ответ пришёл лично от Василевского. Александр Михайлович вежливо сообщил, что оснований для изъятия офицера из учебного процесса не представлено. Если НКВД располагает сведениями о преступлении или государственной измене, материалы следует направить начальнику Генерального штаба для доклада Верховному Главнокомандующему и в соответствующий отдел военной контрразведки.

Берия прочитал ответ и больше запросов не посылал.

Приказать доставить лейтенанта он мог. Однако группа Тихонова подчинялась непосредственно Генеральному штабу, а её операции докладывались Сталину как верховному Главнокомандующему. Превращать любопытство в ведомственный спор, который уже к вечеру окажется на разборе у Верховного, Лаврентий Павлович не собирался.

Оставалось познакомиться с Штурминым без официального вызова.

Повод нашёлся быстро.

В распоряжении Комитета по делам кинематографии находилась американская музыкальная картина «Серенада Солнечной долины», полученная для внутреннего просмотра. В советский прокат её ещё не выпускали, перевод не закончили, но копию уже несколько раз показывали руководителям студий и отдельным представителям творческой среды.

Берия распорядился устроить ещё один просмотр в небольшом зале Дома кино в Гнездниковском переулке. В список приглашённых включили Александрова, Орлову, Цфасманa и Целиковскую, которой разрешили привести одного гостя и Лаврентий Павлович не сомневался, кого она выберет.

Людмила позвонила Алексею в учебный центр и начала разговор без приветствия:

— Лёша, в четверг показывают американскую музыкальную комедию. Закрытый просмотр, мест почти нет. Ты идёшь со мной?

— Это приглашение или приказ? — спросил Алексей.

— Приказ я бы передала через твоего майора, Людмила рассмеялась.

— Тогда иду.

— Форма необязательна, — добавила Целиковская. — Но другого костюма, как я понимаю, у тебя всё равно нет.

— Наблюдательная.

— Милый, я актриса. Людмила весело расхохоталась.

К началу просмотра в Гнездниковском переулке уже стемнело. Машина остановилась у высокого дома, перед входом в который стояли несколько автомобилей и дежурил милиционер. Людмила предъявила приглашение, и их пропустили внутрь.

Алексей пришёл в выходном кителе, со всеми орденами. Два ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда на груди молодого лейтенанта привлекали внимание сильнее, чем знакомство с Целиковской. В фойе несколько человек обернулись ему вслед, а один из работников студии даже задержался у двери, пытаясь понять, откуда у совсем молодого офицера такой набор наград.

— Надо было надеть повседневную форму, — тихо сказал Алексей.

— Тогда все решили бы, что я привела в Дом кино случайного знакомого, — ответила Людмила. — А теперь хотя бы понимают, что расспрашивать тебя о службе не стоит.

В зале собралось около сорока человек. Александров с Орловой сидели в первом ряду, Цфасман устроился ближе к проходу. Людмила и Алексей заняли места немного позади.

Копия была без дубляжа, а переводчик сидел в зале с микрофоном. Уже в первых музыкальных сценах Алексей понял, почему картину решили показать Александрову и Цфасману. Оркестр Гленна Миллера звучал даже через не лучшие динамики зала так, что зрители переставали следить за переводом. Некоторые мелодии Алексей помнил, хотя в прошлой жизни видел фильм лишь однажды.

Английский язык он естественно знал отлично, и никакого дискомфорта при просмотре не чувствовал, поясняя в некоторые моменты игру слов или сложные обороты.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, чтобы шёпотом прокомментировать игру актёров. Кинематографисты смеялись в нужных местах, но при музыкальных номерах становились серьёзными, отмечая движение камеры, монтаж и работу массовки.

После просмотра приглашённых не отпустили сразу. В фойе объявили, что Дом кино устраивает в «Арагви» небольшой ужин для режиссёров, артистов и музыкантов, участвовавших в обсуждении американской картины.

— Пойдём? — спросила Целиковская.

— После двух часов музыки меня должны хотя бы покормить, — ответил Алексей.

До ресторана добирались несколькими машинами. За длинным столом в отдельной части зала разместились Александров, Орлова, Цфасман, Целиковская, несколько режиссёров, операторов и работников Комитета по делам кинематографии. Алексей оказался между Людмилой и пожилым художником, который почти сразу вступил в спор о том, можно ли построить на студии каток, подобный показанному в фильме.

Обсуждение шло шумно. Цфасман хвалил оркестр Гленна Миллера, Александров разбирал движение камеры, а один из операторов доказывал, что половину увиденного невозможно повторить на отечественной плёнке.

— Невозможно — значит, пока не умеем, — возразил Григорий Васильевич.

— Или не имеем нужного оборудования, — добавил оператор.

— Оборудование не заставит артистов двигаться в кадре так, будто они не считали шаги две недели, — заметил Цфасман.

Алексей слушал, почти не вмешиваясь. Его присутствие за столом уже никого не удивляло: Целиковская представила его как автора нескольких новых песен, а орденские планки на кителе заранее отбивали желание расспрашивать о службе.

Горячее ещё не принесли, когда у входа в зал возникло движение. Несколько человек поднялись, другие обернулись к двери. Через минуту к столу подошёл Берия в тёмном гражданском костюме, а рядом с ним шла высокая черноволосая женщина в строгом вечернем платье.

Алексей узнал обоих. Фотографии Нино Теймуразовны встречались реже, чем снимки её мужа, но лицо он помнил хорошо.

Лаврентий Павлович поздоровался с Александровым и Орловой, обменялся несколькими словами с представителем Комитета, после чего оглядел длинный стол.

— Не помешаем? — спросил Берия. — Увидели знакомые лица и решили узнать, что здесь так горячо обсуждают.

— Американскую музыкальную картину, Лаврентий Павлович, — ответил Александров без тени смущения. — Посмотрели сегодня «Серенаду Солнечной долины», и сразу же возник спор о самой концепции музыкальных фильмов.

Для супругов немедленно освободили два места. Берия оказался напротив Штурмина, а Нино Теймуразовна села рядом с Целиковской. Официанты поставили дополнительные приборы с такой быстротой, словно заранее знали, сколько гостей появится.

— Людмила Васильевна, рада вас видеть, — произнесла Нино Теймуразовна.

— Добрый вечер, Нино Теймуразовна, — Чуть скованно ответила Целиковская, но быстро взяла себя в руки.

Берия посмотрел на сидевшего рядом с ней офицера.

— А вашего спутника я не знаю.

— Лейтенант Алексей Иванович Штурмин, — представила его Людмила. — Автор песен, о которых сейчас столько говорят.

Алексей поднялся.

— Добрый вечер, товарищ народный комиссар. — Он коротко поклонился. — Нино Теймуразовна, — он снова склонил голову.

— Садитесь, Алексей Иванович, — предложил Берия. — Здесь всё-таки банкет, а не официальный приём. Можете обращаться ко мне по имени-отчеству.

Он говорил так, будто услышал фамилию Штурмина впервые, но Алексей понимал, что случайными здесь не были ни сам просмотр, ни два освободившихся места, однако причин показывать это не видел.

Нино Теймуразовна скользнула взглядом по орденам на его кителе, задержалась на лице и спокойно спросила:

— Людмила Васильевна сказала, что во время фильма вы помогали ей с переводом. Вы хорошо знаете английский?

— Достаточно для разговора и чтения, — ответил Алексей.

— Где изучали? — Спросила она по-английски.

— До войны. — Алексей тоже перешёл на английский. — То здесь то там.

Ответ ничего не объяснял, но Нино Теймуразовна не стала уточнять. Лишь посмотрела на мужа, словно отметила для себя первый пункт.

— Картина вам понравилась? — спросил Берия.

— Музыка и постановка номеров почти безупречны, — ответил Алексей. — А сюжет довольно простой, если не сказать примитивный.

— Наши товарищи утверждают, что подобное кино у нас снять невозможно, — сказал Александров.

— Не все утверждают, — вмешался Цфасман. — Я считаю, что возможно. При условии, что мне дадут оркестр и не потребуют записать его за одну смену, — добавил он.

За столом засмеялись.

— А как вы думаете, чему нам следовало бы у них поучиться? — спросил Берия, снова обращаясь к Алексею.

Целиковская повернулась к Штурмину. Нино Теймуразовна заметила её движение, но сама продолжала смотреть на молодого лейтенанта, считывая малейшие колебания лицевых мышц.

— Если вообще, то организации работы, — ответил Алексей. — А в конкретной сфере, репетициям, записи музыки, движению камеры, и подчинению всего кадра единому ритму. Ну и конечно тому, как они используют пространство.

— Поясните? — попросил Берия.

— У нас музыкальный фильм так и остаётся театром, только снятым на плёнку, — сказал Штурмин. — Герои разговаривают в комнате, затем останавливаются и исполняют песню. Номер заканчивается, и действие продолжается.

— А у американцев? — спросил Лаврентий Павлович.

— У них сценой может стать всё вокруг. Гостиница, вокзал, каток, лестница, улица. Песня начинается в помещении, выходит вместе с героем наружу, её подхватывают другие люди. В ритме песни движутся автомобили, трамваи, толпа, меняется свет. Город перестаёт быть фоном и становится тканью музыкального номера.

Александров отложил вилку.

— Вы раньше об этом не говорили, — с лёгкой обидой заметил Григорий Васильевич.

— Раньше мы обсуждали отдельные песни, а не структуру фильма, — ответил Алексей.

— На московской улице такое не снимешь, — возразил оператор. — Люди будут смотреть в камеру, движение остановится, да и улицу никто не позволит перекрыть.

— Значит, часть улицы строят в павильоне, — сказал Штурмин. — Остальное снимают на месте и соединяют монтажом. Или перекрывают настоящий участок на несколько часов, заполнив его массовкой и актёрами. Способ можно найти. Сначала нужно понять, что песня в кино не должна стоять на месте.

— Вы это где-нибудь видели? — неожиданно спросила Нино Теймуразовна.

Алексей посмотрел на неё.

— Именно так — нет.

— Но рассказываете очень уверенно, — заметила Нино Теймуразовна.

— Потому что кино к этому всё равно придёт. Фильм не концерт с ведущим и номерами — вставками. Ему вообще вредит рваность, если конечно она не часть замысла.

На этот раз она задержала на нём взгляд дольше, словно услышала не предположение, а случайно вырвавшееся воспоминание.

— Вы называете это музыкальным театром? — спросил Берия.

— В кино используют другое название — мюзикл, — ответил Алексей.

— И чем же мюзикл отличается от музыкальной комедии?

— Тем, что музыка там не украшение и не перерыв между сценами, — объяснил Штурмин. — Она сама продолжает действие. Герой может начать песню в квартире, спуститься по лестнице, выйти на улицу, проехать через город, а за это время история продвинется дальше.

— Нашим кинематографистам есть чему поучиться у Голливуда? — спросил Берия.

— Конечно, — спокойно подтвердил Алексей.

За столом на мгновение стало тише.

— Даже так? — уточнил Лаврентий Павлович.

— Мы учимся у иностранцев, если они сделали что-то удачно, — ответил Штурмин. — Кино ничем не отличается. Учиться не значит копировать всё подряд.

Берия улыбнулся.

— Хороший ответ.

Целиковская, до этого державшая бокал обеими руками, немного расслабилась. Нино Теймуразовна перевела взгляд с неё на Алексея и едва заметно улыбнулась.

Разговор снова стал общим. Александров начал спорить с оператором о съёмке на улице Горького, Цфасман потребовал сначала решить, кто напишет музыку для подобной сцены, а Орлова заявила, что никакой город не спасёт фильм, если артист не умеет двигаться.

Берия некоторое время участвовал в обсуждении, затем словно между делом повернулся к Алексею.

— Судя по наградам, кино занимает не главную часть вашей жизни.

— Не главную, Лаврентий Павлович. — согласился Штурмин. — Война всё-таки то, что я умею лучше всего.

— Два ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда это подтверждают, — произнёс Берия.

— Я служу там, где награды обычно получают за достаточно определённые вещи, — ответил Алексей.

— В Генеральном штабе?

— В специальной группе Генерального штаба.

— И чем занимается группа?

— Об этом лучше спросить моего командира.

— Даже мне не расскажете? — мягко спросил Берия.

— Я не знаю, какие сведения вам разрешено получать непосредственно от меня, Лаврентий Павлович, — ответил Штурмин. — У меня есть прямой приказ обсуждать службу только с разрешения командира.

Берия несколько секунд смотрел на него через пенсне.

— Правильно, — произнёс Лаврентий Павлович. — Приказы следует выполнять независимо от того, с кем разговариваешь.

Алексей кивнул и спокойно вернулся к еде.

Нино Теймуразовна положила вилку. Она успела заметить, как напряглась Целиковская, когда муж заговорил о службе, и как сам Штурмин даже не изменил позы. Он не старался показать храбрость и не наслаждался собственной дерзостью. Для него граница действительно существовала, и должность собеседника ничего в ней не меняла.

После этого Берия к службе не возвращался. Они ещё говорили о джазе, кино и песнях Штурмина. Нино Теймуразовна почти не вмешивалась, но слушала внимательно. Один раз Цфасман выстучал пальцами по столу ритм из фильма, Алексей сразу подхватил его, добавив вторую партию, и Нино Теймуразовна безошибочно продолжила рисунок.

— Вы играете? — спросил Алексей.

— Когда-то училась, — ответила она с улыбкой. — Но достаточно, чтобы услышать человека, который держит в голове сразу несколько ритмов.

— Я думал, мы просто стучим по столу.

— Вы многое называете проще, чем оно есть, Алексей Иванович, — заметила Нино Теймуразовна. — Не упрощаете, а словно маскируете за словесными конструкциями истинную сложность.

Примерно через час Берия поднялся.

— Благодарю за общество, товарищи, — сказал Лаврентий Павлович. — Было интересно.

Нино Теймуразовна тепло попрощалась с Орловой и Целиковской, затем протянула руку Алексею.

— Надеюсь ещё услышать ваши песни, — сказала она.

— Уверен, что товарищ Александров с меня живого не слезет, — ответил Штурминс улыбкой.

Берия пожал ему руку.

— И, возможно, увидим фильм, в котором московская улица станет сценой.

— Для этого нашим режиссёрам сначала придётся научиться держать такт, — ответил Алексей.

— Насколько я понимаю, с этим у вас затруднений нет, — произнёс Берия.

Супруги ушли так же непринуждённо, как появились. Лишь после их выхода двое мужчин за дальним столиком одновременно поднялись и направились следом.

Целиковская дождалась, пока дверь закроется.

— Они ведь пришли из-за тебя, — тихо сказала Людмила.

— Скорее всего, — спокойно ответил Алексей. — Но ситуация такова что взять меня они не смогут даже если очень захотят. Вот и ходят кругами.

— А ты разговаривал с Берией так, будто он директор киностудии.

— Мы обсуждали кино. В этой части разговора его должность ничего не меняла. Да и вообще пока ничего не меняет.

На другом конце стола Александров уже требовал у Цфасмана представить музыкальный номер, который начинается на Белорусском вокзале и заканчивается у Кремля.

В машине Нино Теймуразовна молчала до тех пор, пока ресторан не остался далеко позади.

Берия снял пенсне, протёр стёкла и посмотрел на жену.

— Ну? — спросил Лаврентий Павлович.

— Что «ну»? — отозвалась Нино.

— Ты весь вечер его изучала.

— А ты устроил просмотр, банкет и случайно оставленное место за столом, чтобы я могла его изучить. — Нино негромко рассмеялась.

— Мне было интересно твоё мнение. — Берия замолчал в ожидании ответа. Нино обладала невероятной почти дьявольской чувствительностью и нюхом на всякие внутренние движения души. За время их знакомства и брака она пару раз вскрыла двух реальных агентов, причём буквально по паре десятков фраз, и одного карьериста, уже таскавшего информацию на сторону. Он дал почитать ей копии материалов на Штурмина и теперь ждал её заключения, потому что сам отчаялся понять что вообще происходит.

— Нет, Лаврентий, — спокойно возразила Нино. — Тебе хотелось, чтобы я объяснила, кто он такой. — Она лукаво улыбнулась. — И самое забавное. Что он совершенно не скрывается. Ну на моём уровне. Не играет, не заигрывает и не беспокоится.

Берия надел пенсне.

— И кто же?

Нино Теймуразовна посмотрела в тёмное окно, в котором отражался салон автомобиля.

— Он не шпион, Лавр.

— Уверена?

— Шпион старался бы понравиться тебе или хотя бы понять, какой ответ ты хочешь услышать. Он катит перед собой некую искусственную личность, а Штурмин был готов говорить на любые темы, спокойно, свободно и остановил тебя лишь там, где проходила граница секретности.

— Это может быть хорошей подготовкой, — заметил Берия.

— Сомнительно, но, может. Но он не играл храброго человека. Он вообще не думал о храбрости.

— Значит, глуп?

— Наоборот очень умён, — ответила Нино. — И намного опытнее, чем выглядит.

Берия повернул голову.

— Ему немногим больше двадцати.

— Его лицу — да. Но не знаниям и повадкам. Он говорит на чистом английском как англичанин, чуть сплёвывая слова, но буквально, чуть словно получил образование в Кембридже.

— А что значит опытнее?

— Взгляд. Терпение. То, как он разговаривает с людьми. Молодой человек с такими наградами хоть немного ждёт восхищения, либо наоборот бравирует лёгкостью их получения и всем видом старается доказать, что награды ничего для него не значат. Этот не делает ни того, ни другого.

Лаврентий Павлович некоторое время молчал.

— Да, в материалах то же ощущение, — признался он. — Будто биография принадлежит одному человеку, а поступки другому.

— Не двум людям, Лавр, — возразила Нино. — Одному, но оказавшемуся не на своём месте.

— В каком смысле?

— Ты заметил, как он говорил о музыкальном фильме?

— Он предложил использовать улицу вместо сцены.

— Он не предлагал, — сказала Нино. — Он вспоминал.

Берия усмехнулся.

— Фильм, которого не видел?

— Именно. Когда человек фантазирует, он ищет слова, проверяет реакцию окружающих, добавляет подробности на ходу. Штурмин объяснял устройство вещи, которую хорошо знает. Павильон, настоящая улица, монтаж, движение толпы. Он не придумывал способ. Он выбирал из уже известных ему способов.

— Откуда известных?

— Не знаю.

— Очень удобный ответ.

— Другого у меня нет, — произнесла Нино. — Но твои документы говорят о том же. Мины, радиостанции, фонарь, оружие, песни. Он не занимается наукой и не пытается становиться главным конструктором. Просто приносит готовый принцип и отдаёт его людям, способным изготовить нужную ему вещь.

— И что это тебе напоминает?

Нино Теймуразовна на несколько секунд задумалась.

— Робинзона.

Берия посмотрел на неё с недоумением.

— Потерпевшего кораблекрушение?

— Отчасти, но больше человека, выброшенного в чужую среду, — пояснила Нино. — У него нет привычных вещей, поэтому он делает их заново из того, что находит вокруг. Не всегда сам. Иногда только объясняет, что ему нужно. Связь, оружие, свет. Даже музыка.

— Интересный остров ты ему выбрала.

— Островом для него стало наше время.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — ответила Нино. — Поэтому и говорю только тебе.

Берия снова снял пенсне.

— Допустим, это сравнение. Насколько такой человек опасен?

— Для немцев — очень.

— А для нас?

Нино повернулась к мужу.

— Пока вы позволяете ему работать — нет.

— А если попытаться узнать всё?

— Тогда он закроется. Ты уже видел, как легко он это делает.

— Закрытых людей можно открыть.

— Можно, — согласилась Нино. — Только ты знаешь что останется от часов, если их открывать молотком и зубилом.

Лаврентий Павлович провёл большим пальцем по оправе пенсне.

— Ты решила, что он тебе нравится?

— Я решила, что ты собирался на него надавить.

— Не собирался.

— Конечно же собирался, — уверенно сказала Нино. — Просто пока не решил с чего начать.

Берия улыбнулся.

— Возможно.

— Не трогай его, Лаврентий. Наблюдай, читай рапорты, принимай то, что он отдаёт сам. Если он действительно Робинзон, он будет строить и менять наш мир.

— Например, город, который поёт и танцует?

— Например, оружие, после которого город останется цел, — ответила Нино.

Машина свернула к их дому. Берия некоторое время смотрел вперёд, затем постучал пальцами по перегородке, и толстое стекло опустилось вниз.

— Завтра положите мне последние материалы по испытаниям изделий Штурмина, — распорядился Лаврентий Павлович. — Но никаких дополнительных запросов и проверок. Только официальные документы Генерального штаба.

Нино Теймуразовна ничего не сказала. Лишь снова посмотрела в окно, где на тёмном стекле отражалось удовлетворённое лицо её мужа.

Глава 5

В хуторе Аверин Ляпического сельсовета, Калачевского района Сталинградской области фашистскими извергами было арестовано 17 человек подростков, в возрасте от 8 до 15 лет, по подозрению в краже папирос из посылки одного немецкого солдата. Днем подростков выводили на улицу и публично избивали плетьми. В течение 7 дней им совершенно не давали ни пищи, ни воды 7 ноября 1942 года фашисты над безвинными юношами учинили кровавую и злодейскую расправу, расстреляв 10 юношей:

1. Егоров Василий Васильевич, 1927 года рождения.

2. Егоров Николай Васильевич, 1930 года рождения.

3. Ерин Василий Данилович, 1928 года рождения.

4. Тимонин Аксентий Филиппович, 1927 года рождения.

5. Манжин Платон Семенович, 1932 года рождения,

6. Назаркин Никифор Андреевич, 1929 года рождения,

7. Головков Константин Васильевич, 1927 года рождения.

8. Сафонов Емельян Иванович, 1930 года рождения,

9. Маланин Иван Михайлович, 1931 года рождения,

10. Ю. Тимонин Тимофей Филлипович, 1930 года рождения.

29 октября. Оперативная сводка Штаба партизанского движения на Сталинградском фронте, направленная начальнику Центрального штаба партизанского движения.

Отряд, которого не было

Степан Григорьевич собрал группу в учебном классе сразу после завтрака. На стене уже висела карта западнее Рославля, на столе лежали фотографии, несколько листов с машинописным текстом и немецкая листовка, отпечатанная на плохой серой бумаге.

Кроме Тихонова, в помещении находились полковник Разведывательного управления Генерального штаба и представитель Центрального штаба партизанского движения.

— В районе Сосновки около месяца действует отряд, называющий себя «Красным бором», — начал полковник. — Двадцать восемь или тридцать человек. Командир использует имя Клим. Утверждает, что направлен с Большой земли и подчинён штабу Западного фронта.

— А на самом деле? — спросил Тихонов.

— На самом деле отряд создан Абвером, — ответил полковник. — Первые подозрения появились после того, как арестовали две семьи, помогавшие им продуктами. Потом исчез связной настоящего партизанского отряда. Ещё через неделю немцы разгромили лесную базу, о которой знали только трое местных и люди Клима.

Представитель партизанского штаба разложил фотографии.

На одной был снят высокий бородатый мужчина в полушубке и советской фуражке. За поясом у него висел немецкий пистолет, на груди темнел орден Красного Знамени.

— Орден чужой, — сказал представитель штаба. — Настоящий владелец погиб под Ельней. Клим — бывший старший лейтенант Павел Сивцов. В плен попал прошлой осенью, согласился работать на немцев. Под его началом несколько уголовников, бывшие полицаи и пленные, купившие жизнь службой. Но часть людей, вероятно, обманута. Они уверены, что действительно попали в советский отряд.

На второй фотографии стоял человек в ватнике и шапке-ушанке. Лицо было простым, незапоминающимся.

— Обер-лейтенант службы безопасности Карл Беккер, — продолжил представитель штаба. — Хорошо говорит по-русски, до войны жил в Риге. В отряде называется Николаем Петровичем, работает радистом и якобы представляет Большую землю. Фактически руководит всей операцией.

— Откуда фотографии? — спросил Алексей.

— Один из людей Клима попытался уйти, — ответил полковник. — Его перехватили настоящие партизаны. Он не знал всей картины, но рассказал достаточно. Позднее наш связной наблюдал лагерь и подтвердил присутствие Беккера.

Полковник показал карандашом на карте лесной массив.

Лагерь находился в заброшенном лесничестве между двумя деревнями. В трёх километрах проходила просёлочная дорога, которой пользовался немецкий гарнизон. Ещё дальше лежало поле довоенного аэроклуба — заросшее по краям, но достаточно ровное для посадки транспортного самолёта.

— Завтра Клим ждёт связного настоящей партизанской бригады, — сообщил полковник. — Связного должны привести местные подпольщики. Немцы хотят через него выйти на штаб бригады.

— Связной предупреждён? — спросил Тихонов.

— Его перехватили наши люди. На встречу пойдёте вы.

Полковник передал Тихонову сложенный лист.

— Пароль и ответ настоящие. Клим знает только, что прибудут два представителя с Большой земли и проверят его радиостанцию. Штурмин и Тихонов входят в лагерь. Остальные занимают позиции вокруг. Задача — захватить Беккера, Сивцова, радиостанцию, шифры и документацию. Людей, не знавших, кому служат, по возможности сохранить.

— Немецкая поддержка? — спросил Сулакшин.

— В двенадцати километрах охранная рота, — ответил представитель партизанского штаба. — В обычных условиях она в лагере не появляется. Связь с ней поддерживает Беккер дважды в сутки. Вечерний сеанс в двадцать два часа, утренний — в шесть.

— Значит, работать нужно между сеансами, — сказал Тихонов.

— Именно.

Полковник положил на карту ещё одну фотографию. На ней было видно поле, окружённое низким кустарником.

— Это площадка для вывоза. После выброски ваш самолёт пересечёт линию фронта в обратную сторону и сядет на передовом аэродроме. Там экипаж будет ждать сигнала. Кружить над немецким тылом несколько часов никто не собирается. После выполнения задачи вы выходите к полю, проверяете его, затем передаёте условный сигнал. Радиограмма поступит на аэродром подскока, самолёт вылетит за вами.

— Сколько времени от сигнала до подхода? — спросил Тихонов.

— От пятидесяти минут до часа, если погода не изменится.

— Обозначение площадки? — спросил Семён.

— Три фонаря в форме буквы «Т», — ответил полковник. — Включаете только после того, как услышите самолёт. Перед посадкой экипаж даст две короткие вспышки бортовым огнём. Вы отвечаете одной длинной.

Алексей посмотрел на поле. От лагеря до него было около девяти километров. Расстояние небольшое, если идти налегке, и довольно серьёзное, если вести пленных и нести немецкую радиостанцию.

— Настоящие партизаны будут рядом? — спросил он.

— Группа капитана Федорчука займёт лес восточнее лагеря, — ответил представитель штаба. — В бой без вашего сигнала не вступает. После захвата лагеря Федорчук заберёт тех, кого вы не повезёте самолётом.

— Кого вывозим обязательно? — спросил Тихонов.

— Беккера и Сивцова. Если один погибнет, доставить тело и документы. Радиостанцию, шифры, списки агентуры и личные дела. Остальное передадите партизанам.

Полковник оглядел людей.

— Вступать в открытый бой с немецкой ротой запрещено. Если гарнизон подойдёт раньше времени, отрываетесь и уходите к запасной точке. Самолёт в этом случае не вызываете.

— Сколько времени на подготовку? — спросил Тихонов.

— Вылет сегодня в двадцать три тридцать.

Оставшуюся часть дня потратили на снаряжение и повторение плана.

Алексей и Тихонов получили старые полушубки, потёртые ремни и автоматы без заметных заводских номеров. Ордена и документы остались в учебном центре. На груди у Штурмина появилась выцветшая красноармейская звёздочка, на рукаве — след от когда-то отпоротой нашивки.

Остальные шли в обычном снаряжении группы, но поверх разгрузок надели ватники. Новые радиостанции разместили под одеждой. Провод ларингофона уходил за ворот, капсюль закрывала шапка.

Семён нёс, кроме личной станции, коротковолновую радиостанцию для связи с аэродромом, Виктор взял мины направленного действия, несколько малых зарядов и инструменты. Катерина уложила медикаменты с расчётом не только на своих, но и на людей из ложного отряда.

— Тридцать человек, — заметил Борис, проверяя диски к пулемёту. — Даже если половина обманута, другая половина всё равно может стрелять.

— Поэтому мы не начинаем с пулемёта, — ответил Тихонов. — Алексей и я заходим в лагерь. Семён блокирует радио. Виктор перекрывает дорогу. Сарик держит внешнюю охрану. Энрико и Борис работают по баракам. Катерина остаётся между лагерем и точкой сбора.

— А если Клим решит проверить нас до входа? — спросил Энрико.

— Тогда задерживаем его на месте и начинаем раньше, — ответил Тихонов.

Алексей ещё раз прочитал пароль.

— «Откуда ветер?» — произнёс он.

— «От старой мельницы», — ответил Тихонов.

— После этого он спросит фамилию представителя.

— Скажем, что фамилии в лесу не нужны.

— Не понравится ему такой ответ.

— Поэтому ты и пойдёшь со мной.

К девяти вечера группа была готова.

Перед выходом на аэродром Тихонов задержал людей у двери.

— Задача сложнее обычного налёта, — сказал Степан Григорьевич. — Перед нами будут не только враги. Некоторые из людей Клима могли поверить ему или попасть в лагерь, не имея другого выхода. Пока человек не взялся за оружие, не гасим. Бьём только по тем, кто сопротивляется.

«Ли-2» стоял на краю аэродрома с работающим правым двигателем. Под крылом двигались техники, в открытой двери грузового отсека виднелся бортмеханик. Парашюты уже лежали внутри.

Командир экипажа, капитан в меховой куртке, встретил Тихонова у трапа.

— Выброска в ноль сорок, — сказал лётчик. — Высота четыреста. После вас ухожу на восток, пересекаю фронт и сажусь на аэродроме подскока, ждём команду на подбор.

— Сколько сможете ждать? — спросил Тихонов.

— До рассвета. После четырёх погода начнёт портиться. Если получим запрос позже, садиться придётся при низкой облачности.

— Площадку видели?

— На довоенной карте. Семьсот метров ровного поля, подход с юго-востока свободный. Но карту рисовали до войны. Окончательное решение о посадке приму на месте.

— Если поле не подойдёт?

— Пройду над вами, дам красную ракету и уйду.

Лётчик говорил спокойно, не обещая невозможного.

Группа поднялась в самолёт. Люди разместились вдоль бортов, проверили карабины и подтянули ремни парашютов. Плотные мешки из прорезиненного брезента с металлическим складывающимися верхом пока лежали сложенными у ног Семёна: обратно они должны были вернуться уже наполненными.

Самолёт вырулил на полосу. Двигатели набрали обороты, корпус задрожал, затем земля ушла вниз.

Первые полчаса летели без света. Через щели в дверях сквозил холодный воздух. Борис сидел напротив Алексея, придерживая пулемёт между коленями. Энрико закрыл глаза, но не спал. Катерина снова проверяла ремни медицинской сумки, хотя делала это уже перед посадкой в машину.

Бортмеханик появился из кабины и поднял растопыренную пятерню.

До выброски оставалось пять минут.

Люди встали. Самолёт снизился, его начало бросать в сыром осеннем воздухе. За дверью была сплошная темнота, в которой иногда проступали белёсые пятна облаков.

Загорелась красная лампа.

Тихонов стоял первым. За ним Алексей, Энрико, Виктор, Семён, Катерина, Сарик и Борис. Красная лампа погасла. Вспыхнула зелёная и командир шагнул в дверь.

Алексей пошёл следом.

Воздух ударил в лицо, самолёт мгновенно оказался далеко вверху, затем раскрылся парашют. Рывок дёрнул плечи. Под ногами лежал тёмный лес, пересечённый узкой полосой поля.

Он приземлился на мягкую землю, упал на бок, быстро освободился от подвесной системы и стащил купол в кусты.

В капсюле раздался голос Тихонова:

— Первый на земле.

Один за другим откликнулись остальные.

Через десять минут группа собралась у края поля. Оба контейнера нашли. Парашюты спрятали в заросшей канаве и завалили ветками.

Высоко над ними ещё слышался уходящий самолёт. Гул постепенно смещался на восток, к линии фронта.

Тихонов сверился с компасом.

— До встречи с проводником четыре километра. Выдвигаемся.

Проводник ждал в старой углежогной яме. Невысокий мужчина в овчинном полушубке поднялся из темноты лишь после того, как Тихонов назвал условную фразу.

— Федорчук людей расставил, — сообщил проводник. — Лагерь на месте. Днём Клим отправил троих в деревню за мукой. Вернулись все. Беккер вечером проводил связь.

— Новые люди появились? — спросил Тихонов.

— Двое. Парни из окруженцев. Поверили, что нашли настоящих.

— Оружие им дали?

— Винтовки без патронов. Сказали, выдадут после проверки.

Проводник провёл группу через лес к заброшенной просеке. За ней находилось лесничество: два жилых дома, сарай, баня и несколько землянок. Между деревьями висели маскировочные сети. У одного дома горел закрытый щитком фонарь.

Лагерь внешне выглядел убедительно. На верёвке сушились гимнастёрки, у дерева стоял «Максим», на стене сарая темнела красная звезда, вырезанная из фанеры. Даже часовые носили смешанную советскую форму.

Но настоящий партизанский лагерь не стал бы держать людей в одном месте так открыто и не оставил бы к дороге вытоптанную тропу, по которой мог пройти взвод.

— Они не боятся немцев, — тихо сказал Сарик.

— Потому что немцы знают, где они сидят, — ответил Алексей.

Группа разошлась по позициям.

Восканян ушёл к дороге. Копытин пополз к телефонному проводу, проложенному от лагеря в сторону деревни. Семён занялся поиском антенны. Борис и Энрико легли напротив землянок. Катерина осталась в лесу рядом с проводником.

Тихонов и Алексей вышли на тропу.

Часовой заметил их метров за тридцать.

— Стой! — крикнул он. — Кто идёт?

— Свои, — ответил Тихонов.

— Откуда ветер?

— От старой мельницы.

Часовой помедлил.

— Стойте на месте.

Он свистнул дважды и из-за дома появились ещё двое вооружённых людей. Один держал немецкий автомат, второй — винтовку.

— Оружие на плечо, — приказал первый. — Руки держать на виду.

Тихонов подчинился. Алексей сделал то же самое.

Их провели между домами к бывшей конторе лесничества.

Люди в лагере смотрели настороженно. Алексей насчитал двадцать пять человек. Часть сидела у костра, несколько спали в землянках. Двое молодых парней без ремней и подсумков носили воду — вероятно, те самые окруженцы.

В доме их ждали Клим и Беккер.

Сивцов оказался крупнее, чем на фотографии. Борода скрывала нижнюю часть лица, на гимнастёрке висел чужой орден. Беккер сидел за столом, одетый в ватник, но немецкую выправку не могла скрыть даже сутулая поза.

— Кто такие? — спросил Сивцов.

— Представители штаба, — ответил Тихонов.

— Документы?

— Документов не привезли.

— Тогда я не понимаю, зачем вы здесь.

— Проверить отряд, связь и сведения, которые вы передавали через областной центр, — сказал Тихонов. — После проверки получите дальнейшую задачу.

Сивцов посмотрел на Беккера.

— Фамилия представителя? — спросил Клим.

— В лесу фамилии не нужны.

— У нас свои порядки.

— Поэтому нас и прислали.

Сивцов положил ладонь на стол. До пистолета оставалось несколько сантиметров.

Беккер заговорил впервые:

— Товарищ командир, у людей должен быть второй знак подтверждения.

По-русски он говорил чисто, однако обращение прозвучало слишком правильно, словно заранее заученная фраза.

— Второй знак получите после проверки радиостанции, — ответил Алексей. — Где она?

Беккер посмотрел на него.

— Вы радист?

— Я буду решать, кто из нас радист.

— Ваше лицо мне знакомо, — произнёс немец.

— Значит, вы слишком долго смотрите на мужчин.

Сивцов нахмурился.

— Обыскать их, — приказал он.

Алексей услышал в капсюле два коротких щелчка. Семён нашёл радиостанцию.

Тихонов опустил правую руку к ремню.

— Работаем, — спокойно сказал Степан Григорьевич и свет в доме погас.

Копытин перерезал провод от генератора, и весь лагерь одновременно провалился в темноту.

Алексей шагнул в сторону, пропуская руку Сивцова, ударил его локтем в висок и повалил на стол. Тихонов выбил пистолет у Беккера и прижал немца к стене.

Снаружи заработали бесшумные автоматы.

Короткие очереди почти терялись в шуме леса. Борис и Энрико сняли людей, стоявших у входов в землянки. Сарик не позволил часовому у дороги добраться до подвешенного к дереву куска рельса.

— Оружие на землю! — крикнул Алексей по-русски. — Немцы вас использовали! Командир работает на гестапо!

Несколько человек замерли. Один из приближённых Сивцова вскинул автомат и дал очередь в сторону леса. Ответный выстрел Восканяна сбил его с ног.

Другой попытался бросить гранату, но Энрико оказался рядом раньше. Он перехватил руку, ударил человека лицом о стену сарая и вывернул кисть. Граната упала в грязь, не успев покинуть ладонь.

— Лежать! — приказал Гарсиа. — Кто поднимет оружие, останется здесь!

Беккер рванулся к окну, но Тихонов ударил его рукоятью пистолета по затылку, немец обмяк, и Степан Григорьевич опустил его на пол.

Сивцов сопротивлялся дольше. Он сбросил Алексея со стола, выхватил нож и попытался ударить снизу. Штурмин отвёл клинок предплечьем, сломал захват и дважды ударил коленом в живот. Клим согнулся. Алексей вывернул ему руку и прижал лицом к доскам.

— Дёрнешься ещё раз — оставлю без руки, — предупредил Штурмин и Сивцов замер.

Во дворе продолжали кричать, но стрельба почти прекратилась.

Семён вышел из соседнего дома с небольшой немецкой радиостанцией и папкой под мышкой.

— Радио взял, — доложил Сулакшин. — Шифры здесь. В комнате ещё шкаф с бумагами.

— Собирай всё, — приказал Тихонов. Алексей вывел Сивцова на крыльцо.

Люди ложного отряда лежали на земле или стояли у стены с поднятыми руками. Шестеро были убиты, трое ранены. Остальные не сопротивлялись. Двое новых окруженцев по-прежнему держали пустые винтовки и не понимали, что происходит.

— Ваш Клим служит немцам, — сказал Алексей. — Радист — офицер немецкой службы безопасности. Те, кто знал об этом и помогал им, ответят. Остальные сейчас сложат оружие и дождутся настоящих партизан.

— Врёт! — закричал Сивцов. — Они провокаторы! Немцы идут за ними!

Тихонов быстро обыскал и вытащил из кармана Беккера немецкое удостоверение подняв его так, чтобы видели ближайшие люди.

— Прочитать умеете? — спросил Степан Григорьевич. — Здесь его настоящее имя и служба.

Один из мужчин у стены шагнул вперёд.

— Клим сказал, Николай Петрович из Москвы, — произнёс он. — Он говорил, что рация получена с самолёта.

— Самолёт действительно был немецкий, — ответил Семён. — И связь он держал с немецкой охранной ротой.

Из леса появились партизаны Федорчука.

Они вошли в лагерь цепью, с оружием наготове. Капитан Федорчук осмотрел пленных, коротко поговорил с Тихоновым и приказал своим людям разделить людей Сивцова.

Тех, на кого уже имелись сведения, связали. Остальных разоружили и отвели в сторону для проверки.

Катерина занялась ранеными. Одного из людей Клима спасти было нельзя, двум она перевязала раны и передала партизанскому врачу.

Семён и Виктор вынесли из радиорубки два мешка документов. В них находились списки местных жителей, донесения о настоящих партизанских отрядах, немецкие задания и карточки людей, которых предполагалось завербовать или арестовать.

— Есть утренний план, — сказал Сулакшин, показывая Тихонову лист. — В шесть Беккер должен подтвердить получение связного. После этого немецкая рота выходит к лагерю и ждёт приказа.

Тихонов посмотрел на часы. Было без четверти четыре.

— До точки девять километров, — сказал Степан Григорьевич. — Выдвигаемся сейчас.

Федорчук забирал лагерь и остальных пленных. Группа повела с собой только Беккера и Сивцова. Немца привели в чувство, связали руки за спиной и заставили идти. Клим держался на ногах хуже, но страх перед партизанами быстро вернул ему силы.

Копытин оставил у дороги две мины направленного действия. Первую вдоль дороги а вторую установил у поворота, откуда немецкие машины могли выйти к полю.

— Если рота пойдёт прямо, первая задержит, — сказал Виктор. — Вторая заставит свернуть в лес.

— Не увлекайся, — предупредил Тихонов.

— Уже закончил.

Радиограмму отправили на ходу, и когда вышли к полю, им оставалось лишь минут двадцать до подхода транспорта.

Сарик и Алексей проверили посадочную полосу. Земля в низинах размокла после дождей, но в основном оставалась достаточно твёрдой. На северном краю лежало несколько поваленных деревьев, не мешавших заходу с юго-востока.

Пленных положили в канаву под охраной Энрико. Катерина осмотрела Беккера. У немца была рассечена кожа на затылке, но серьёзного повреждения она не нашла.

— Лететь сможет, — сказала Горелова.

— Я никуда с вами не полечу, — произнёс Беккер по-немецки.

— Если я захочу, будешь руками махать, летя параллельным курсом, — ответил Алексей. — Но внутри всё-таки удобнее.

Немец посмотрел на него чуть ошалелым взглядом.

— Штурмин? — сказал Беккер. — Я видел вашу карточку.

— А я ваше удостоверение. Знакомство состоялось, теперь мы почти родственники.

Минут через пять со стороны лагеря донёсся далёкий взрыв. Через минуту последовал второй.

— О, немчики засуетились, — сказал Копытин.

Сарик лежал у южного края поля и наблюдал за дорогой.

— Машина остановилась у первого поворота, — сообщил Восканян по радио. — Вторая ушла в сторону леса. Людей около двадцати.

— До нас дойдут? — спросил Тихонов.

— Минут через пятнадцать.

Самолёта пока не было слышно.

Борис установил пулемёт у кромки кустарника. Копытин занял позицию возле дороги. Алексей и Тихонов распределили людей по обеим сторонам поля.

Сумерки начинали сменяться серым предрассветным светом. Это ухудшало положение: самолёту становилось легче найти площадку, но и немцам — увидеть людей на ней.

Первый немец появился между деревьями через двенадцать минут. За ним шли остальные, растянувшись вдоль дороги. Они двигались осторожно после двух взрывов и несколько раз останавливались.

Сарик снял переднего, когда тот приблизился к полю.

Борис дал короткую очередь по остальным. Немцы легли в канаву и открыли огонь по кустарнику.

— Самолёт! — сообщил Семён.

Сначала гул почти терялся за стрельбой, затем стал отчётливее. «Ли-2» подходил с востока, держась низко над лесом.

— Фонари! — приказал Тихонов.

Семён, Катерина и Энрико выставили три «Штурма» в форме буквы «Т». Шторки ограничивали свет, и узкие белые лучи были хорошо заметны сверху, не освещая само поле.

Самолёт вышел из-за леса. Бортовые огни мигнули дважды.

Семён ответил одной длинной вспышкой.

«Ли-2» прошёл над площадкой, не снижаясь, затем лёг в пологий разворот. Экипажу требовалось осмотреть поле, определить направление ветра и убедиться, что на полосе нет ям, поваленных деревьев или людей.

— Собирай, — приказал Тихонов.

Энрико и Катерина сразу погасили свои фонари и побежали к канаве. Семён оставил средний луч ещё на несколько секунд, пока самолёт заканчивал разворот, затем поднял «Штурм» и убрал его под куртку.

— Все три у меня, — доложил Сулакшин, укладывая фонари рядом с радиостанцией.

— Борис, прижми дорогу, — приказал Тихонов. — Виктор, ставь дым.

Копытин бросил две дымовые шашки у западной кромки поля. Ветер потянул дым поперёк дороги, закрывая группу от немцев, но не мешая заходу с юго-востока.

Самолёт появился над деревьями уже на посадочном курсе. Посадочные огни вспыхнули в последний момент. Колёса ударились о землю, машина подпрыгнула, снова коснулась поля и покатилась к северному краю.

Боковая дверь открылась ещё до полной остановки.

— Пленных в самолёт! — приказал Тихонов.

Энрико и Алексей подняли Беккера. Сивцова повели Борис и Катерина. Семён забросил в грузовой отсек радиостанцию, затем передал бортмеханику мешки с документами и три собранных фонаря. Виктор поднялся следом, придерживая оружие и сумку с инструментами.

Немцы попробовали выйти из дыма.

Сарик дал длинную очередь над дорогой и заставил их снова лечь. Тихонов и Алексей отходили последними.

— Все? — крикнул бортмеханик.

— Все! — ответил Степан Григорьевич.

Дверь закрылась. Двигатели взревели, самолёт развернулся и побежал по неровному полю. У северного края он оторвался от земли, прошёл над кустами и начал набирать высоту.

Немцы стреляли вслед, но расстояние быстро росло.

В грузовом отсеке никто не разговаривал. Беккер лежал у борта со связанными руками. Сивцов сидел на полу, опустив голову. Семён придерживал ногами мешки с добычей, Катерина проверяла царапину на щеке Бориса, появившуюся от острой ветки.

Тихонов прошёл в кабину и вернулся через несколько минут.

— Идём сейчас на аэродром подскока, — сообщил Степан Григорьевич. — Там заправка, затем домой.

Глава 6

Новый германский министр юстиции, палач фон Тирак с невиданной жестокостью подавляет малейшее проявление недовольства в стране. Ежедневно гитлеровская судебная машина выносит тысячи жестоких приговоров тем, кто выражает недовольство войной и фашистским режимом. Только за первую половину октября суды Мюнхена вынесли более 200 каторжных приговоров «за неверие в победу Германии». В Гамбурге за последнее время арестовано и брошено в тюрьмы и концентрационные лагери более 600 рабочих.

Из сводки СовИнформБюро от 30 октября

Имена

Беккера и Сивцова доставили в Москву порознь.

Сивцова увезли сразу после посадки. Бывший советский офицер, добровольно перешедший к немцам и возглавивший ложный партизанский отряд, целиком относился к ведению НКВД. Вместе с ним государственная безопасность получила списки местных агентов, доносчиков и жителей, уже переданных немцам.

С Беккером оказалось сложнее.

Он был офицером немецкой службы безопасности СД, занимался агентурой на оккупированной территории, поддерживал связь с охранной ротой СС и одновременно собирал сведения о советских партизанах и разведывательных группах. НКВД видел в нём организатора провокаций и будущего обвиняемого по делу о карательной деятельности. Разведывательное управление Генерального штаба интересовало другое: кому он докладывал, какие немецкие подразделения работали против группы Тихонова и насколько далеко противник продвинулся в установлении её состава, и вообще всё что можно узнать о деятельности СД на территории страны.

Пленного разместили на охраняемом объекте военной разведки на окраине Москвы. Беккера осмотрел врач, ему обработали рассечённый затылок, дали поесть и позволили поспать четыре часа.

За это время в соседнем корпусе начался спор о том, кто будет задавать первые вопросы.

Старший майор государственной безопасности Бурцев прибыл с распоряжением о передаче пленного НКВД. Полковник Разведывательного управления Генерального штаба Сазонов встретил его в небольшом кабинете, где на столе уже лежали радиожурналы Беккера, его удостоверение, шифровальные таблицы и несколько папок, вывезенных из лагеря.

— Карл Беккер является сотрудником германской службы безопасности, — сказал Бурцев, положив своё распоряжение на стол. — Он создавал агентурные узлы на нашей территории и участвовал в захвате советских граждан. Оснований оставлять его у вас нет.

— Основание находится перед вами, товарищ старший майор, — Равнодушно ответил Сазонов, указав на немецкие документы. — Беккер получал задания не только от службы безопасности. Через него проходили материалы Абвера по специальным группам Генерального штаба.

— Материалы Абвера можно изучать и в НКВД.

— Можно, — согласился Сазонов. — Но пока вы будете выводить его на подпольные связи, он поймёт, что нас интересует, и закроется на военной части.

— Вы полагаете, наши следователи не умеют разделять вопросы?

— Я полагаю, что у нас разные приоритеты. Вам нужны люди Сивцова в деревнях. Мне нужно знать, кто сейчас идёт по следу моих офицеров, и структуры сетей в нашей армейской среде.

Бурцев придвинул к себе один из радиожурналов.

— Ваших офицеров искали через советских граждан, которых вербовали, пытали и убивали. Не надо делить эту работу на вашу и нашу.

— Я её не делю, — ответил Сазонов. — Я определяю порядок.

— Порядок устанавливается не вами.

Сидевший за спиной офицер, молча передал Сазонову документ и полковник протянул его Бурцеву не читая.

Распоряжение Василевского занимало половину страницы. Первичную выемку сведений по немецкой разведывательной деятельности проводила военная контрразведка. Вопросы, касавшиеся операций против Генерального штаба, задавали представители военной разведки, но НКВД получал полный доступ к протоколам и мог одновременно работать по агентурной сети, ложным партизанским формированиям и преступлениям на оккупированной территории. Передача Беккера в полное ведение государственной безопасности откладывалась до завершения всех следственно-оперативных действий по линии РККА.

Бурцев вернул лист.

— Полного ведения вам всё равно не дадут, — сказал Бурцев.

— Да кто бы нам запретил, а? — ответил Сазонов с усмешкой. — Наши люди сделали всю работу, и тут прилетает доблестное НКВД, на горячее. Так что пока мы из него всё не вытащим, даже не надейтесь. Ну максимум вставить свои вопросы в план допроса, и посидеть рядом без права голоса.

На этом спор закончился, потому как армия действительно могла упереться и тогда никакого Беккера Комиссариат Внутренних Дел не увидел бы и в помине.

Первый допрос Беккера проводил подполковник Юрий Николаевич Карелин. До войны он несколько лет работал за границей, свободно говорил по-немецки и умел отличать профессионального разведчика от человека, которого наскоро научили держать лицо. Рядом сидел Бурцев. Протокол вели два сотрудника — по одному от каждого ведомства, но вопросы задавал только представитель контрразведки.

Переводчик находился у стены, но почти не вмешивался.

Беккера ввели без наручников. Он сел, осмотрел стол и присутствующих, после чего задержал взгляд на собственной радиотетради.

— Ваше имя, звание и должность, — спросил Карелин.

— Карл Фридрих Беккер, оберст-лейтенант, — ответил пленный. — Сотрудник гражданской администрации.

— Легенду можно пропустить, — спокойно сказал Карелин. — Ваше удостоверение сотрудника службы безопасности лежит передо мной.

Беккер посмотрел на документ, но промолчал.

— Давайте уточним позиции. Вы руководили радиосвязью ложного партизанского отряда Сивцова, — продолжил Карелин. — Передавали сведения в Рославль, получали задания от охранной полиции и поддерживали отдельный канал с немецкой военной разведкой.

— Я был советником при местном формировании, — ответил Беккер. — Его внутренние дела меня не касались.

Бурцев раскрыл папку.

— А вот гражданин Сивцов очень подробно рассказал, кто именно выбирал людей для арестов, — сообщил старший майор. — Он также объяснил, кто передавал немцам сведения, полученные от связных настоящих партизан, и таким образом участвовал в карательных акциях против советских людей.

На лице Беккера ничего не изменилось, но внутренне он напрягся. Каратели шли совсем по другим процедурам и уцелеть в этом коридоре было практически невозможно.

— Сивцов спасает свою жизнь, — произнёс немец. — Он скажет всё, что вы потребуете.

— Жизнь он уже не спасёт, — ответил Бурцев. — Может только уточнить меру собственной вины, и способ перехода с этого света на тот.

Карелин вынул из папки лист с несколькими строками немецкого текста.

— А вот запись от двадцать второго октября, — сказал подполковник. — «Материалы по объектам Т. и Ш. направлены капитану Кольбергу. Особую ценность представляют средства связи и бесшумное оружие». Кто такой капитан Кольберг?

— Не знаю.

— Тогда почему запись сделана вашей рукой?

— Я переписывал поступавшие распоряжения.

— Не понимая содержания?

— Я не обязан был знать всех адресатов.

Карелин отложил лист.

Первые два часа ушли на биографию, службу и порядок связи. Беккер признавал только то, что подтверждалось документами, и старательно уменьшал собственную роль. Он представлял себя техническим сотрудником, подчинявшимся нескольким начальникам и не имевшим доступа к общему плану.

Его не били и не лишали воды. Карелин не повышал голоса и не угрожал. Немца раз за разом возвращали к датам, позывным и фамилиям. Там, где он менял формулировку, один из сотрудников ставил пометку на полях.

После короткого перерыва Карелин принёс новый протокол.

— Сивцов назвал Кольберга, — сообщил подполковник. — Гауптман Абвера. Дважды приезжал в лагерь, осматривал людей, забрал троих для специальной подготовки. Вы присутствовали при обеих встречах.

— Сивцов мог видеть немецкого офицера, — ответил Беккер. — Это не означает, что я знал его фамилию.

— Фамилию он услышал от вас.

— Значит, лжёт.

Карелин перевернул страницу.

— Он также рассказал, что вы были недовольны появлением людей Кольберга. Вы считали, что Абвер забирает ваши материалы и не делится своими.

Беккер впервые посмотрел не на Карелина, а на Бурцева.

— Вы быстро разговорили Сивцова.

— Не было никакой необходимости. Он заговорил сам, — ответил старший майор. — Ему очень хотелось доказать, что главным был не он, и кстати ему это удалось.

Карелин придвинул к пленному радиожурнал.

— Ваш вечерний сеанс двадцать шестого октября. Получена команда подготовить ночлег для четырёх человек. На следующий день прибывают Кольберг, фельдфебель Рот и двое русских агентов. Через шесть часов они уезжают. После их отъезда вы передаёте: «Данные по Тихонову подтверждены частично. По Штурмину подтверждение повторное». Это тоже техническая переписка, смысла которой вы не понимали?

Беккер ничего не ответил.

— Мы уже знаем, что существует специальная команда, — продолжил Карелин. — Нам нужны её состав, задача и район работы. Молчанием вы не скроете сам факт. Вы только позволите Кольбергу представить ваше исчезновение как собственную удачу.

— Почему удачу? — спросил Беккер, вскинув голову.

Карелин не ответил сразу.

— Потому что вы взяты живым вместе с документами, — сказал подполковник. — Отряд уничтожен, канал вскрыт. Абвер получит возможность заявить, что операция службы безопасности провалилась, а его люди предупреждали вас о русской группе.

— Кольберг не предупреждал.

— Тем легче ему будет это написать.

Беккер посмотрел на радиожурнал. Неприязнь между немецкими ведомствами оказалась заметнее страха перед советским пленом. Карелин увидел это ещё по первым ответам и теперь не торопился.

— Кольберг забирал ваших агентов? — спросил подполковник.

— Он считал их неподготовленными.

— А вы считали его людей авантюристами.

— Большинство из них и были авантюристами.

Карелин не изменил выражения лица.

— Сколько человек в его команде?

Беккер понял, что ответил, и замолчал.

— Вы уже признали знакомство с подразделением, — заметил Бурцев. — Возвращаться назад поздно.

— Я ничего не признал.

— Тогда запишем, что гауптман Кольберг командовал людьми, которых вы считали авантюристами, — сказал Карелин. — Продолжим с численности.

Немец откинулся на спинку стула.

— Постоянный состав — двенадцать человек, — произнёс Беккер через силу. — Остальных придают по необходимости.

Сотрудники у стены начали писать быстрее.

— Подчинение? — спросил Карелин.

— Абвер Второй.

— Диверсионная работа?

— Диверсии, захват людей, проникновение в тыл, использование советской формы.

— Наименование?

— В переписке — особая группа Кольберга. Иногда «группа Т».

— Что означает буква?

— Тихонов.

Карелин выдержал короткую паузу, ещё раз посмотрел в протокол и спросил:

— Имя и звание известны?

— Майор Тихонов. С именем хуже: в материалах проходили разные варианты, поэтому надёжными пока считаются только фамилия и звание, — ответил Беккер. — Фамилия впервые появилась в показаниях пленного штабного писаря и одного офицера связи. Оба видели распоряжения об обеспечении транспортом группы майора Тихонова, а после захвата генерала Гота она уже несколько раз встречалась в докладах.

Карелин перелистнул страницу.

— А Штурмин?

Беккер поднял глаза.

— Лейтенант Алексей Штурмин. Написание фамилии пришлось уточнять довольно долго, но теперь сомнений почти нет. Он проходил по нескольким делам ещё до операции с Готом. Молодой офицер, хорошо говорит по-немецки, был в штрафной части под Сталинградом, после чего оказался в специальной группе. Награждён. В донесениях неоднократно отмечалось необычное оружие и мины, которыми пользовались он и люди Тихонова.

— Фотография, нормальное описание внешности?

— Подтверждённой фотографии нет. Описаний несколько, но они заметно расходятся, поэтому ориентировку по лицу я бы надёжной не считал.

Карелин некоторое время молча просматривал следующий лист.

— По остальным что-нибудь есть?

— Немного. В одном донесении упоминался связист по фамилии Сулакшин, но второго подтверждения мы не получили. Остальные пока проходят по приметам, специальностям и возможным позывным. Полного состава группы у нас нет.

— Поэтому Кольберга и послали?

— В том числе. Его группе поставили задачу установить состав подразделения Тихонова и, если представится возможность, взять образцы их радиостанций, оружия и мин. Офицеров желательно захватывать живыми.

— Кого именно?

— Тихонова и Штурмина.

— Приоритет одинаковый?

— Нет.

— Кто важнее?

Беккер не ответил.

Бурцев закрыл лежавшую перед ним папку.

— Этот вопрос всё равно будет задан снова, — предупредил старший майор. — И рано или поздно вы сломаетесь. Скорее рано, чем поздно, потому как уже поняли, что выйти отсюда сможете либо ногами вперёд, либо сдав всё что знаете, что слышали и что сами поняли. Поэтому я предлагаю вам не доводить до ситуации, когда вы сломаетесь, а начать сотрудничать.

— Штурмин, — произнёс Беккер. — Его считают источником технических новинок. Кольберг должен был взять его живым. Если это невозможно — уничтожить. Тихонов нужен для установления структуры и подчинения группы.

— Где сейчас Кольберг? — спросил Карелин.

— Точно не знаю. Последний раз находился в Смоленске.

— Базы?

— Основная — при одной из абверкоманд. Есть два передовых пункта. Один под Оршей, другой перемещается вместе со штабом армейского соединения.

— Русская агентура?

— Кольберг забрал троих из нашего отряда. Ещё несколько человек проходили подготовку отдельно.

— Задачи этих агентов?

— Выдавать себя за окруженцев, партизанских связных и сотрудников фронтовых штабов. Один должен был искать сведения об авиации, используемой группой Тихонова. Другой — устанавливать фамилии технических специалистов, с которыми общается Штурмин.

— Москва? — быстро спросил Бурцев.

Беккер покачал головой.

— Не мой уровень.

— Кольберг мог направить людей в Москву?

— Мог поставить такую задачу, но выполнить её без старой агентуры почти невозможно. Его люди работали ближе к фронту.

— А служба безопасности?

— В Москве существовали другие каналы. Я их не знал.

Бурцев отметил ответ, но развивать тему не стал. Она относилась уже к следующему этапу.

Допрос продолжался ещё два часа. Беккер назвал фельдфебеля Рота, переводчика Ганса Мертена и двух русских агентов, которых знал под фамилиями Лобанов и Чернецов. Уточнил способы связи, несколько позывных и признаки донесений группы Кольберга. Часть сведений требовала проверки, однако общая картина складывалась.

После окончания Беккера увели в камеру.

Карелин дождался, пока дверь закроется, и повернулся к Бурцеву.

— Сивцов действительно назвал Кольберга? — спросил подполковник.

— Назвал немецкого капитана без фамилии, — ответил Бурцев. — Остальное мы предположили по журналу.

— Беккер решил, что Сивцов успел рассказать больше.

— Вполне понятно почему. Он слишком низко его ценил.

Сазонов вошёл в комнату, когда сотрудники уже сверяли обе копии протокола.

— Главное? — спросил полковник.

— Против группы действует специальная команда Абвера, — доложил Карелин. — Двенадцать человек постоянного состава, командир — гауптман Кольберг. Работают через ложные партизанские формирования, захваченных военнослужащих и агентуру в штабах. Фамилии Тихонова и Штурмина установлены. Штурмина приказано взять живым из-за технических разработок.

— Остальные?

— Сулакшин упоминался один раз, без подтверждения.

Сазонов медленно прошёл к столу.

— Кольберг знает, что Беккер захвачен?

— Пока нет, — ответил Карелин. — Утренний сеанс связи не состоялся. Когда немцы найдут пустой лагерь, пленных и следы самолёта — поймут.

Бурцев поднял один из протоколов.

— Теперь Беккер нужен нам. У него остаются люди в деревнях, контакты полиции и каналы службы безопасности.

— Первичный допрос не закончен, — возразил Сазонов.

— По вашей линии он дал достаточно для начала проверки.

— Для начала — да. Для завершения — нет.

— Полковник, распоряжение Василевского не даёт вам права держать его бесконечно.

— А ваше распоряжение вообще не даёт вам никаких прав кроме как постоять в стороне, покуривая невзатяг.

Карелин продолжал читать протокол, не вмешиваясь. Спор уже не касался метода работы. Каждое ведомство получило подтверждение своей правоты и теперь хотело забрать источник целиком.

Сазонов остановился первым.

— Предлагаю следующий порядок, — сказал полковник. — До полудня наши специалисты составляют перечень уточняющих вопросов по Кольбергу. После перерыва проводим второй допрос. Вечером вы начинаете работу по агентуре и ложным отрядам. Все протоколы в двух экземплярах.

— Беккер остаётся здесь? — спросил Бурцев.

— Ещё дней пять, пока всё не уточним. Дальше отдаём его вам, и хоть через мясорубку его пропустите.

— А документы его отряда?

— Копии.

— Радиожурналы Беккера?

— Точно также. Оригиналы остаются в Генштабе а вы получите фотокопии.

— Оригиналы могут понадобиться для экспертизы.

— Тогда ваш эксперт приедет сюда.

Бурцев убрал протокол в папку.

— Вы тяжёлые люди, товарищ полковник.

— Удивительно, но у нас точно такое же мнение о государственной безопасности.

К утру первые сведения уже ушли в Генеральный штаб.

На отдельной карте отметили Смоленск, Оршу и два предполагаемых передовых пункта Абвера. Фамилии Кольберга, Рота и Мертена проверяли по прежним донесениям. Радиослужба получила позывные и время возможных сеансов. Центральному штабу партизанского движения передали предупреждение о новых ложных отрядах, но без упоминания группы Тихонова.

Василевский принял Сазонова и Тихонова ближе к полудню.

Степан Григорьевич прочитал краткую справку, а на сообщении о собственной фамилии задержался взглядом лишь на несколько секунд.

— Источник надёжный? — спросил Тихонов.

— Основные сведения подтверждаются документами, — ответил Сазонов. — Беккер мог ошибаться в численности группы или местонахождении Кольберга, но специальная команда существует.

— Фотографий у них нет?

— Пока нет.

— Описание Штурмина?

— Несколько разных. Надёжно знают возрастную группу, немецкий язык, звание и фамилию.

— Обо мне?

— Майор Тихонов, командир специальной группы Генерального штаба. Имя-отчество не установлено.

Тихонов вернул справку.

— Значит, пока они знают меньше, чем думают.

— Этого достаточно, чтобы ставить ловушки, — сказал Василевский.

— Достаточно, — согласился Степан Григорьевич.

Начальник Генерального штаба указал на карту.

— Группу из работы не выводим. Режим охраны учебного центра усиливать открыто тоже не будем. Иначе подтвердим противнику, что он попал в цель.

— Какие меры разрешены? — спросил Тихонов.

— Все перемещения только по разовым документам, — ответил Василевский. — Старые легенды закрыть, машины и маршруты менять как можно чаще. Все запросы на ваших людей проверять через Разведывательное управление, даже если бумага пришла из другого главного управления.

— Понял.

— Штурмину сообщить обязательно, — продолжил Василевский. — Но без немецких оценок его значения. Достаточно сказать, что фамилия подтверждена и поставлена задача захвата.

Сазонов раскрыл блокнот.

— Есть ещё предложение. Можно дать Кольбергу направление, которое он захочет проверить. Показать, будто группа Тихонова переброшена на другой фронт.

— Хорошо, но пока рано, — решил Василевский. — Сначала установите его передовые пункты. Игра должна привести нас к человеку, а не просто увести его в сторону.

— Будет сделано, товарищ генерал-полковник, — ответил Сазонов.

В учебный центр Тихонов вернулся после обеда.

Он собрал группу в классе, дождался, пока закроют дверь, и положил перед собой один лист.

— Беккер заговорил, — сообщил Степан Григорьевич. — Против нас работает специальная команда Абвера. Командир — гауптман Кольберг. Используют ложные партизанские отряды, окруженцев, пленных и людей, способных попасть в штабные учреждения.

Никто не перебил.

— Две фамилии противник считает установленными, — продолжил Тихонов. — Мою и Алексея. Семёна упоминали один раз, но подтверждения у них нет. Фотографий нет, точного описания тоже.

— Задача? — спросил Алексей.

— Тебя и меня желательно взять живыми, — ответил Степан Григорьевич. — Остальных установить, захватить или уничтожить. Отдельно интересуются станциями, автоматами и минами.

— Значит, ложные отряды — система, — произнёс Семён.

— Система, — подтвердил Тихонов. — Поэтому позывные сменим, все выходы с территории через дежурного.

— Понял, Степан Григорьевич, — ответил Штурмин.

— Контакты с заводами и институтами только по заранее подтверждённому списку, — продолжил Тихонов. — Любой человек, который сошлётся на Генеральный штаб, Разведупр или моё распоряжение, проверяется отдельно. Даже если его сопровождает полковник с настоящими документами.

— А если сопровождает генерал? — спросил Борис.

— Да хоть маршал, — ответил Степан Григорьевич и обвёл взглядом сидевших за столом. — Всем повышенная осторожность особенно в части новых контактов.

Тихонов вычеркнул из списка старые позывные, вписал рядом новые и передал лист Семёну.

— Заменишь таблицы связи во всех комплектах, — распорядился Степан Григорьевич. — Старые экземпляры соберёшь и принесёшь мне.

— Понял, — ответил Семён, забирая бумаги.

В Разведывательном управлении к этому времени закончили разбирать первый протокол допроса Беккера. На полях появились уточняющие вопросы, а фамилию Кольберга вынесли на отдельный лист вместе с должностью, приметами и известными связями.

Копия показаний Сивцова уже находилась в НКВД. Там сверяли названные им адреса и готовили ордера на арест. Сотрудничество двух ведомств по-прежнему оставалось вынужденным, однако сведения Беккера и Сивцова совпали в главном.

Фамилия гауптмана Кольберга в обоих протоколах была подчёркнута дважды.

Глава 7

Приказ по Ставке Верхового главнокомандования.

1 Переименовать Сталинградский фронт (1-го формирования) в Донской фронт.

2 Преобразовать Юго-Восточный фронт, в Сталинградский фронт (2-го формирования).

Председатель ГКО Сталин.

Несколько дней.

Немцы входили в город намного медленнее, чем рассчитывали.

Это было заметно не только по стрелкам на штабных картах. На переднем крае задержку измеряли иначе: успели ли вынести раненого, перенести пулемёт, подтащить патроны или пробить проход в соседний подвал до того, как из пыли после артиллерийского налёта появится немецкая пехота.

Небольшую фабрику у южных кварталов, получившую народное название «Штурминская» оставили вечером двенадцатого октября.

Отходили через проломы в стенах, под прикрытием пары фланговых пулемётов. Раненых выносили на плащ-палатках, Сапёры заложили в фугас остатки боеприпасов, которые нельзя было забрать, а последним со второго этажа спустился красноармеец с обожжённым лицом. Он полосонул по передовой группе несколькими очередями из дегтяря, выпрыгнул через разбитое окно, подвернул ногу, но всё же добрался до своих: двое бойцов соседнего отделения вернулись за ним и помогли перейти улицу.

Немцы заняли фабрику только через три часа после отхода Красной Армии.

Ещё месяц назад штурмовая группа вошла бы вслед за отходившими. Подтянула бы артиллерию, ввела пехоту через проломы в стенах, заняла верхние этажи и начала давить дальше, не давая защитникам закрепиться.

Теперь сначала обстреляли пустые окна, затем отправили разведку, а когда передовые солдаты «обнаружили» пару оставленных фугасов, с ящиками заполненными болтами и гайками, по фабрике снова ударили миномёты. Пулемёты долго прошивали облака пыли и проломы, хотя советские бойцы к тому времени уже занимали подвалы и дворы следующего квартала.

Эта медлительность не остановила немецкое продвижение, но давала защитникам время. Иногда минуты, иногда часы, а на отдельных участках — дни.

В штабе 6-й армии задержки называли проверкой местности и уточнением обстановки.

Паулюс слушал доклад начальника штаба стоя у карты. В соседнем помещении непрерывно звонили телефоны, курьеры приносили донесения, офицеры оперативного отдела переносили на схему новые рубежи. Пахло табачным дымом, угольной гарью и эрзац-кофе.

На карте Сталинград ещё сохранял привычный вид. Улицы, заводские районы, железнодорожные ветки и кварталы были обозначены ровными линиями. Только разноцветные отметки продвижения становились всё короче, а пометок о необходимости дополнительной разведки появлялось всё больше.

— Командиры дивизий снова просят не выдвигать передовые пункты управления до полной проверки районов, — доложил генерал Артур Шмидт. — Ссылаются на гибель Рейнгарда и похищение Гота. Формулировки разные, но причина одна: они не доверяют охране штабной зоны.

— Штаб не может командовать наступлением из глубокого тыла, — раздражённо произнёс Паулюс.

— Они этого не предлагают, господин генерал, — ответил Шмидт. — Но требуют сапёров, дополнительные подразделения полевой жандармерии и проверки каждого нового помещения. И всё это занимает время.

После гибели Рейнгарда меры безопасности усилили, однако по-настоящему положение изменилось после исчезновения Гота.

Даже генерала можно заменить. Немецкая армия не зависела от одного человека, каким бы высоким ни было его звание. Опаснее оказалось другое. Командующего захватили не в окружённом штабе и не во время прорыва, а на дороге, которую заранее проверили и считали безопасной.

Штабная зона перестала казаться отделённой от фронта и хоть сколь-нибудь безопасной.

Теперь перед каждым выездом проверяли маршрут, машины сопровождали усиленные конвои, совещания переносили, если сапёры не успевали осмотреть здание. Командиры чаще посылали вместо себя офицеров связи, а важные документы делили между несколькими автомобилями.

Каждая такая мера была разумной, но вместе они, накладываясь друг на друга невероятно замедляли работу.

— Сапёрные подразделения требуют все, — продолжил Шмидт. — Они проверяют дороги, подвалы, чердаки, сараи, водопропускные трубы и отдельные здания, где предполагается разместить штаб. Полевой жандармерии тоже не хватает. Частично привлекают местную полицию, но доверия к ней мало.

— Русские пленные что-нибудь сообщили?

— Ничего надёжного или неизвестного нам. После нескольких наводящих вопросов они быстро понимают, какую историю от них хотят услышать. Теперь каждый второй рассказывает о неизвестных русских диверсантах, которых якобы видел лично.

Паулюс подошёл ближе к карте.

— Что происходит на южном участке?

Шмидт отложил один лист и взял другой.

— Продвижение продолжается, но медленнее расчётного. После оставления фабрики русские закрепились в домах на окраинах. Русские держат подвалы, верхние этажи и дворы, — продолжил Шмидт. — Несколько штурмовых групп попали под огонь из соседних домов уже после того, как считали улицу занятой. На подходах ставят мины а танки не могут пройти через часть завалов, да ещё и артиллерия нередко обрабатывает здания, из которых противник успел отойти.

— Авиация? — спросил Паулюс.

— Работает по заявкам корпусов. Но русские пережидают налёт в глубоких подвалах, а потом возвращаются на прежние позиции или переходят в соседний дом.

Паулюс посмотрел на карту. На ней кварталы выглядели ровными прямоугольниками, хотя в донесениях каждый из них распадался на подвалы, дворы, проломы и отдельные огневые точки. Танки застревали на заваленных улицах, пехота теряла соседние отделения за первой же стеной, а пулемёты русских обнаруживали себя только тогда, когда по штурмовой группе уже открывали огонь.

— Передайте командующим корпусами, — распорядился Паулюс. — Передовые пункты управления держать ближе к частям. Охрану усилить, но не задерживать из-за неё каждый выезд. После занятия дома сразу вести разведку дальше и подтягивать пехоту. Нельзя давать русским всю ночь на устройство нового рубежа.

Шмидт записал распоряжение.

— Какие будут указания по материалам штаба Гота?

Паулюс помолчал.

— Всё, что могло быть ему известно, считать раскрытым. Маршруты, сроки, порядок взаимодействия и связь с соседями пересмотреть. Полностью менять систему не будем, иначе сами остановим армию. Важные решения подтверждать по второму каналу. На совещания приглашать только необходимых офицеров. Количество документов в машинах сократить.

— Это тоже замедлит работу, — заметил Шмидт.

— Куда уж больше. — С сарказмом воскликнул генерал.

За стенами штаба глухо ударила артиллерия, но телефоны продолжали звонить, связные входили и выходили, офицеры склонялись над картами. Армия сохраняла управление и продолжала наступление, но теперь между приказом и его исполнением всё чаще появлялись дополнительные проверки.

Советская разведка заметила это раньше, чем фронтовое командование смогло оценить результат.

В штаб Сталинградского фронта из Москвы поступила краткая справка. В ней не назывались участники захвата Гота и не сообщались подробности операции. Генеральный штаб передавал только то, что требовалось фронту: часть немецких маршрутов и сроков следовало считать утратившей силу, поскольку противник менял систему управления и усиливал охрану штабов.

Эти сведения совпадали с данными перехвата и наблюдения.

Немецкие командиры реже появлялись на переднем крае, а колонны управления двигались только с усиленным сопровождением. Районы для новых штабов дольше проверяли сапёры, приказы запаздывали, а атаки иногда начинались позже намеченного времени.

Генерал-полковник Андрей Иванович Ерёменко стоял у карты вместе с начальником штаба фронта генерал-майором Георгием Фёдоровичем Захаровым. Никита Сергеевич Хрущёв сидел у края стола, просматривая донесения политотдела фронта. Рядом ждали распоряжений начальник инженерной службы и несколько офицеров оперативного отдела.

Доклад об оставлении фабрики передал штаб 62-й армии.

— Чуйкова соединяют, — сообщил связист.

Ерёменко взял трубку.

Голос командующего 62-й армией доносился сквозь треск и посторонние шумы.

— Фабрику удерживать больше было нечем, Андрей Иванович, — доложил Василий Иванович Чуйков. — Стены разбиты, верхние этажи простреливаются, подвалы частично завалены. Я приказал отвести людей. Пулемёты и раненых вынесли, а всю взрывчатку что не смогли унести уложили в фугас-ловушку.

— Немцы заняли объект через несколько часов, — сказал Ерёменко. — Почему так долго?

— Проверяли каждый пролом. Дважды били по пустому корпусу, потом ждали сапёров, а когда приехал танк, и таки поймал фугас, опять отступили. Наши за это время заняли следующий квартал и начали пробивать проходы через стены.

— Сколько выиграли?

— На этом участке — сутки. Если подвезут боеприпасы и дадут сапёров, к утру немцы получат не один дом, а связанную оборону из нескольких зданий.

Ерёменко посмотрел на Захарова.

— Сапёрные команды сможете дать?

Начальник инженерной службы открыл планшет.

— Семь сегодня к полуночи. Ещё три утром. Придётся снять людей с пары танкоопасных участков и частично с переправ.

— Снимайте, но переправы не оголять.

Ерёменко снова обратился к Чуйкову:

— Контратаку ради возврата фабрики не проводить. Закрепляйтесь в кварталах. Артиллерийские заявки дать по подходам и местам сосредоточения, а не по самим корпусам.

— Понял, Андрей Иванович.

К разговору подключился начальник штаба 62-й армии Николай Иванович Крылов.

— Нам нужны инженерные заряды, инструмент и кабель. В старой застройке можно провести роты через подвалы и дворы, почти не выходя на улицу. Если сделаем проходы ночью, немцам придётся искать каждый новый огневой рубеж.

— Заявку передавайте немедленно, — ответил Ерёменко. — Что с левым флангом?

— С Шумиловым согласовываем. В полевых условиях ровной линии не получится, но разрывов между армиями не оставим.

После разговора с Чуйковым соединились со штабом 64-й армии.

Шумилов подтвердил, что немцы на южном участке тоже действуют осторожнее. Броню без пехоты вперёд не выдвигали, пехота ждала артиллерийской подготовки, сапёры проверяли даже те дороги, по которым части проходили накануне.

— Мне нужно заранее знать, где заканчивается оборона Чуйкова, — сказал Михаил Степанович. — Иначе ночью немцы найдут проход между армиями.

— Схему стыка получите через штаб фронта, — ответил Ерёменко. — Артиллерию привязывайте не к фасадам, а к дворам и перекрёсткам, через которые они могут пройти.

Захаров положил трубку и вернулся к карте.

— Если их осторожность сохранится, мы получим ещё несколько дней, — сказал он. — На отдельных участках, возможно, больше.

— Эти дни ещё нужно использовать, — ответил Ерёменко. — Одной задержкой немцев город не удержать.

На карте отметили районы, где требовалось пробить внутренние проходы между домами, оборудовать запасные позиции, перенести склады боеприпасов и усилить связь. Сапёрам предстояло работать ночью. Артиллеристы должны были заново привязать огонь к улицам и дворам. На переправах меняли порядок доставки грузов: сначала патроны, мины, вода, кабель и медицинское имущество, затем всё остальное.

— Авиация на связи, — сообщил офицер.

Голос командующего 8-й воздушной армией Тимофея Тимофеевича Хрюкина пробивался с перебоями.

— Самолётов мало, Андрей Иванович, — сказал он после того, как выслушал задачу. — Штурмовикам требуется прикрытие, аэродромы работают на пределе.

— Нам не нужны удары по уже занятым развалинам, — ответил Ерёменко. — Немцы теперь дольше собираются перед атакой. Ищите точки сбора техники во дворах, дороги подвоза и скопления штурмовых групп.

— Если разведка даст цели до рассвета, утром отработаем.

— Даст.

Хрюкин помолчал, затем добавил:

— Усиленная охрана штабов тоже создаёт цели. Автомобилей становится больше, колонны идут плотнее. Если обнаружим движение командного состава, ударим.

— Действуйте по обстановке. Основная задача — сорвать атаки в городе.

После окончания разговора Захаров передал распоряжения оперативному отделу.

Хрущёв закрыл блокнот.

— Сведения о немецком генерале в части давать? — спросил он.

— Только в общем виде, — ответил Ерёменко. — Сказать, что наша разведка действует в немецком тылу, и похитила генерала, а противник теперь усилил охрану штабов и вообще осоторожничает.

— Дадим как материал для бесед, а не для газет, — уточнил Хрущёв.

— Именно. И разумеется без обещаний, что диверсанты выиграют войну вместо пехоты.

Офицер политуправления записал указание.

— Солдат должен понимать, почему немец стал медленнее, — сказал Захаров. — Но ещё важнее объяснить, что делать с этим временем.

— Это ему объяснит командир, — ответил Ерёменко. — Политработник пусть не мешает.

К полуночи требовалось отправить в армии новые распоряжения. На смену офицерам связи уже вызывали сапёрных командиров. Те ждали в коридоре с планшетами и схемами городских кварталов.

— Пускайте, — приказал Захаров.

Никто не складывал выигранное время в запас и не заносил отдельной строкой в сводки. Оно уходило ночными рейсами через Волгу, тратилось дополнительными койками на левом берегу, превращалось в ящики с боеприпасами, эвакуацию детей и стариков, в орудия, которые успевали поставить на позиции раньше следующей немецкой атаки.

За каждый час промедления, начавшегося по воле одного сержанта, немцы расплачивались пехотой, снарядами и горючим, тогда как на советской стороне то же самое время старались использовать до последней минуты. Пока штурмовые группы стреляли по пустым окнам, сапёры проверяли очередной дом, а артиллерия снова перемалывала стены, на берегу Волги разгружали баржи, вывозили из города раненых и подвозили обратно людей, оружие и боеприпасы. На левом берегу разворачивали дополнительные госпитальные отделения, пополняли склады, ремонтировали машины и готовили площадки для авиации, поэтому каждая задержка наступающих, даже самая небольшая, понемногу превращалась в дополнительную возможность для тех, кто удерживал город.

Особенно хорошо работал страх перед новыми минными ловушками. Немцы уже знали, что за обычной грудой кирпича может оказаться фугас со стальным ломом, а может не оказаться ничего, но проверять всё равно приходилось, потому что один раз ошибиться было достаточно. Из-за этого продвижение замедлялось даже там, где сопротивление оказывалось слабым: сапёров ждали, подозрительные подвалы обходили, простреливали проёмы, проверяли лестницы и только затем двигались дальше. За это время через Волгу успевали переправить ещё несколько машин с ранеными или закончить разгрузку очередной баржи, а если очередную атаку удавалось задержать до утра, госпитали получали несколько лишних часов на сортировку поступивших, подготовку операционных и отправку в тыл тех, кого уже можно было перевозить.

Для раненых эти часы редко выглядели чем-то значительным на карте или в сводке, но именно они часто решали, успеет ли человек попасть на операционный стол до того, как начнутся осложнения, найдётся ли для него кровь и будет ли свободное место там, где за ним смогут нормально следить после операции. Поэтому каждая задержка немецких частей работала не только на оборону очередной улицы, но и на тех, кого к этому времени уже успели вынести из-под огня.

Никто из врачей не знал фамилии Штурмина. Они не знали, почему немецкие штабы стали осторожнее, кто убил Рейнгарда и каким образом исчез Гот. До них доходили только последствия: в некоторые дни раненых привозили не сплошным потоком, а с короткими промежутками, позволявшими вымыть пол, сменить простыни, подготовить инструменты и поспать хотя бы два часа.

Даже два часа имели значение.

Одновременно с ранеными через Волгу продолжали вывозить гражданских.

К середине октября в городе ещё оставались тысячи людей. Кто-то не успел уйти раньше, кто-то отказался бросать дом, кто-то надеялся переждать бои в подвале. Многие работали на заводах, переправах, складах и в госпиталях до тех пор, пока их район не оказывался непосредственно в полосе боя.

Эвакуацию проводили ночью.

Днём немецкая авиация следила за рекой, и любая крупная цель быстро привлекала самолёты. После наступления темноты к берегу выводили группы женщин, детей и стариков. Они шли по разбитым улицам, через дворы и проходы, которые знали проводники. Вещей разрешали брать немного. Чаще всего люди несли узлы с одеждой, документы, одеяла и посуду. У некоторых всё имущество помещалось в наволочке или детском чемодане.

На подходе к переправе людей ненадолго останавливали.

Военные грузы шли в город. Раненые и гражданские — обратно. Потоки пересекались у самого берега, где в темноте ругались регулировщики, ревели двигатели, стучали о настил колёса орудий и санитары просили освободить проход для носилок.

Посадку начинали только после команды.

Детей сажали первыми. Маленьких передавали с рук на руки, старшим приказывали держаться за соседей и не вставать во время движения. Женщины укрывали их одеялами. Стариков размещали ближе к бортам, оставляя середину для носилок.

Иногда судно отходило, не приняв всех.

Тогда оставшиеся ждали следующего рейса, сидя под берегом, в траншеях и укрытиях. После близких разрывов дети плакали, взрослые прижимали их к себе и старались не смотреть на воду, где горели обломки разбитых лодок.

Дополнительная ночь означала ещё несколько рейсов и сотни спасённых людей.

Пока немцы осторожничали, армейцы успевали вывезти семьи из соседних кварталов. Пока их передовая разведка проверяла дорогу, по которой уже прошли советские части, проводники выводили из подвалов стариков. Пока немецкие сапёры искали мины в оставленном корпусе, к берегу шли дети из разрушенной школы, превращённой сначала в общежитие, затем в перевязочный пункт.

На левом берегу эвакуированных принимали представители районных властей, санитарные команды и военные. Людей пересчитывали, отправляли в сёла, временные общежития и дальше на восток. Потерявшихся детей записывали отдельно. У них спрашивали фамилии, прежние адреса, имена родителей и места работы взрослых.

Ответы часто получались неполными.

Ребёнок мог помнить имя матери, но не знать фамилии. Мог назвать улицу, которой уже не существовало, или завод, где работал отец, не зная номера цеха. Эти сведения записывали всё равно. Потом их сверяли со списками госпиталей, эвакуированных предприятий, воинских частей и детских учреждений.

Некоторых родственников находили через несколько дней. Других искали месяцами.

В город в это же время шёл обратный груз.

Боеприпасы, продовольствие, медикаменты, сапёрное имущество, телефонный кабель, аккумуляторы, запасные части, оружие и тяжёлая техника.

К реке танки подходили ночью своим ходом, стараясь не задерживаться на открытых местах. Двигатели глушили заранее, затем машины вели к погрузке по одной. Механики-водители сидели внутри, готовые немедленно завести мотор, если начнётся налёт или судно придётся срочно отводить от берега.

Переправа танка требовала гораздо больше времени, чем перевозка пехоты.

Нужно было проверить настил, правильно поставить машину, закрепить её, распределить вес и оставить возможность выгрузки на другом берегу. Любая ошибка грозила потерей не только танка, но и парома. Работали без лишнего света. Команды передавали голосом, жестами и короткими лучами закрытых фонарей.

На одном из рейсов в город отправили два «Т-34».

Первый танк прошёл на паром без затруднений. У второго начала буксовать правая гусеница. Доски под ней затрещали, машина сместилась, и несколько человек бросились подкладывать под траки толстые брусья.

— Не газуй! — крикнул старший погрузки механику-водителю. — На первой, понемногу!

Двигатель работал на малых оборотах. Танк медленно продвинулся вперёд и замер возле указанной отметки.

Его закрепляли почти двадцать минут.

Рядом ждали артиллерийские тягачи и несколько грузовиков. В кузовах лежали ящики с выстрелами, мины, противотанковые гранаты и диски к ручным пулемётам. Люди торопились, но никто не пытался выгнать танк на паром быстрее, чем позволял настил.

Потерять двадцать минут при погрузке было допустимо, но потерять плавсредство которых адски не хватало — нет.

На другом участке переправляли артиллерию.

Сначала на баржу закатили сорокапятимиллиметровые противотанковые пушки. Следом поставили несколько полковых орудий и миномёты. Тяжёлые системы перевозили реже и только после подготовки причала. Там, где не хватало тягачей, расчёты снимали часть имущества, закатывали орудия вручную и втягивали с помощью лебёдок.

Боеприпасы шли отдельно.

На западном берегу имущество сразу растаскивали по подразделениям согласно подписанным заявкам, а орудия либо ставили на прямую наводку в проломах между домами, либо прятали во дворах, или ночью протаскивали через завалы к заранее подготовленным позициям.

Каждое доставленное орудие меняло тактику обороны квартала, образуя дополнительную точку устойчивости.

Без него пехота могла только пропустить немецкий танк ближе и пытаться подбить гранатами или бутылками, но с пушкой появлялась возможность держать улицу, перекрёсток или проход между разрушенными зданиями.

Даже несколько выстрелов могли сорвать атаку. Пока немцы засекали пушку, вызывали артиллерию и подтягивали пехоту в обход, расчёт либо менял позицию, либо успевал подбить ещё одну машину.

Танков в городе было мало, поэтому крупными группами их почти не применяли. Машины держали в заводских корпусах, за уцелевшими стенами и в укрытиях у берега. Они выходили на прямую наводку, поддерживали короткие контратаки, били из засад и отходили прежде, чем немцы успевали пристреляться. За день один и тот же танк мог сменить несколько позиций.

Для такой работы требовались горючее, боеприпасы и постоянный ремонт. Через Волгу переправляли запасные траки и катки, детали двигателей, инструмент и сварочные аппараты. Повреждённые машины вытаскивали из-под огня и чинили в заводских цехах. Ремонтники меняли пробитые узлы, переставляли исправные детали с безнадёжно разбитых танков и возвращали технику в строй, иногда за одну ночь.

Выигранные Штурминской фабрикой дни в итоге давали возможность не только доставить новый танк, но и вернуть в строй старый.

На переправах никто не знал, что задержка немецкого наступления частично началась с действий одного человека. Для грузчиков существовали только ведомости и очередность грузов. Для комендантов переправ — уровень воды, наличие судов, время до рассвета и вероятность налёта. Для механиков — состояние двигателя и настила. Для санитаров — число носилок.

Но результат складывался именно из этого.

Штурмин убил Рейнгарда, и немецкие командиры стали осторожнее выдвигать штабы. Его группа захватила Гота, и проверка дорог из необходимой меры превратилась в постоянное требование и превращало любой выезд в скачки с оркестром. Немецкие приказы проходили дольше, командиры реже приезжали на передовую, а сапёров начали вызывать туда, где прежде обходились охраной и их этих часов складывались дни а из дней дополнительные рейсы, тоннокилометры, и более плотная оборона.

Одна баржа привезла боеприпасы. Другая — два орудия и расчёты. Паром доставил танки. На обратном пути вывезли раненых. Следующей ночью переправили детей и женщин из квартала, который утром уже оказался под обстрелом.

Кто-то на левом берегу получал операцию вовремя, а кто-то в городе занимал дом с полным боекомплектом, а не с последними патронами, кто-то успевал вывести семью до того, как улицу перерезала немецкая пехота.

Связь тоже требовала времени.

Катушки кабеля доставляли вместе с боеприпасами. Связисты разматывали провод через подвалы, траншеи и дворы, прятали его под кирпичом, подвешивали на уцелевших стенах и прокладывали по дну неглубоких канав. После каждого обстрела линии рвались, люди выходили искать повреждение, соединяли концы и снова возвращали командирам возможность управлять ротами и батальонами.

Если связь успевали провести ночью, утренняя атака встречала уже не несколько разрозненных групп, а слаженная оборона участка.

Командир знал, где находится сосед, артиллерист получал координаты, резерв мог пройти через дворы к нужному дому, а санитарный пункт заранее готовился принимать раненых именно с того участка, где ожидался удар.

Воду перевозили в бочках, канистрах и молочных бидонах.

В разрушенных кварталах исправные колодцы с помповыми колонками встречались редко, водопровод не работал, а подходы к реке часто находились под атакой с воздуха и обстрелами дальнобойной артиллерии. Без воды люди не могли долго держать позицию, готовить пищу, промывать раны и охлаждать пулемёты.

Несколько грузовиков с бидонами, успевших проскочить ночью, означали ещё один день обороны.

На складах западного берега имущество не задерживали, сразу распределяя по заявкам. Конечно командиры требовали больше, чем могли получить. Артиллеристам не хватало снарядов, пехоте — гранат и патронов, сапёрам — взрывчатки, медикам — перевязочного материала и медикаментов. Никто не получал всего необходимого, но выигранные дни позволяли доставить хотя бы часть.

Этой части иногда хватало.

В одном квартале противотанковая пушка, переправленная ночью, утром подбила головной танк и перекрыла улицу. В другом сапёры получили тол и обрушили стену в тот момент, когда за ней собиралась немецкая штурмовая группа. В третьем доставленный кабель позволил вызвать огонь по двору, где немцы готовились к атаке.

Ни одно из этих событий само по себе не могло изменить положение на фронте, но из таких небольших выигрышей складывалась возможность удерживать город: вывезти раненых, перебросить пополнение, доставить боеприпасы и подтянуть орудия туда, где они были нужнее всего.

Немцы тоже не теряли времени. Подтягивали артиллерию, пополняли штурмовые группы, ремонтировали повреждённую технику, готовили новые атаки. Несколько лишних часов не делали противника слабее и не отменяли его превосходства в людях, орудиях и авиации на отдельных участках.

Поэтому в штабе фронта эти часы считали не передышкой, а временем, которое требовалось использовать до конца.

Ерёменко каждый день требовал докладывать не только об удержанных и оставленных кварталах. Его интересовало, сколько людей удалось переправить через Волгу, сколько боеприпасов доставили за ночь, куда направили раненых, какие части получили пополнение и сколько орудий успели перевезти на правый берег.

Чуйков столь же внимательно следил за тем, что происходило внутри самой обороны: где между домами пробиты проходы, какие подвалы можно использовать как укрытия, где ещё есть вода, какие линии связи работают, а какие приходится восстанавливать под огнём.

Дом, удержанный ещё несколько часов, позволял укрепить соседний. Ночная переправа давала утром новые ящики патронов и несколько орудий. Вывезенные раненые освобождали места в переполненных медпунктах. В Сталинграде теперь имело значение и это.

Батальон держал здание, чтобы сапёры успели укрепить квартал, квартал удерживал улицу, чтобы ночью прошёл транспорт. Переправа работала, чтобы утром в городе появились патроны, орудия и люди, госпитали принимали раненых, освобождая санитарные пункты на западном берегу. Эвакуация гражданских уменьшала число тех, кого требовалось кормить и спасать под огнём.

Так время двигалось по всей обороне, переходя от одного человека к другому.

Штурмин никогда не увидел большей части того, что произошло благодаря его операциям. Не знал фамилий раненых, доставленных в госпитали на несколько часов раньше. Не видел детей, вывезенных с берега ночью. Не мог знать, какой именно танк успели переправить до рассвета и из какого двора на следующий день открыла огонь доставленная пушка.

На войне результат редко оставался рядом с человеком, который его создал.

Он словно низовой пожар разбегался по штабам, дорогам, госпиталям, переправам и передовым позициям, превращаясь в действия людей, никогда не встречавшихся друг с другом.

К вечеру тринадцатого октября немцы заняли ещё несколько зданий возле фабрики.

Они продвинулись вперёд, но не застали советские подразделения в движении. За ночь кварталы успели подготовить. В стенах появились проходы, пулемёты перенесли на фланги, кабель спрятали в подвалах, а во дворе за разбитой котельной поставили противотанковую пушку, доставленную последним рейсом.

Когда немецкий танк вышел к перекрёстку, расчёт подпустил его ближе и выстрелил в борт.

Машина остановилась и вспыхнула, загородив дорогу остальным.

Немецкая пехота сразу залегла, но из соседнего дома по ней ударил пулемёт а артиллерийский наблюдатель передал координаты, и через несколько минут по подходам легли первые разрывы.

Штурм пришлось начинать заново, и ещё одна задержка появилась там, где на немецкой карте уже должен был стоять синий знак занятого квартала.

Глава 8

На территории временно оккупированной Белорусской ССР в городе Брест полицейскими подразделениями, состоявшими из немцев, а также предателей из украинцев было полностью ликвидировано местное гетто. Всего за год с небольшим в нём погибло около двадцати тысяч человек.

Из сводки штаба партизанского движения за 17 октября 1942 года.

Фон Вейхс

После захвата Гота немецкие штабы не остановились, но начали двигаться в разы медленнее.

Командующие реже ездили привычными маршрутами, совещания переносили при малейшем подозрении, штабные машины выпускали из ворот по одной и с разными промежутками, а перед колоннами теперь всё чаще появлялись сапёры и полевая жандармерия. Офицеры связи меняли автомобили, пакеты передавали через промежуточные пункты, телефонные линии дублировали, и здания, где ещё недавно неделями спокойно размещались штабы, могли опустеть за несколько часов после одного тревожного донесения.

В 6-й армии эти меры уже начинали мешать работе. Паулюс требовал ускорить бои за Сталинград, дивизии просили боеприпасы, сапёров и пополнение, группа армий постоянно запрашивала сведения о флангах, а обычная поездка командира корпуса на совещание теперь могла растянуться на несколько часов.

Шмидт докладывал об очередной задержке, стоя у карты.

— Командир корпуса отказался ехать через Калач, пока дорогу не проверят повторно. Передовая машина обнаружила провод в канаве.

— Мина? — спросил Паулюс.

— Старый полевой телефонный кабель, герр командующий.

Паулюс медленно поднял глаза.

— Они задержали командира корпуса из-за собственного кабеля⁈

— После Гота никто не хочет первым объяснять, почему не остановился перед подозрительным проводом.

Паулюс ничего не ответил, подписал распоряжение, приказал прислать на совещание другого представителя и снова повернулся к карте Сталинграда.

Главное командование группы армий «Б» находилось далеко от переднего края, в Старобельске, и управлять оттуда войсками, растянутыми от Воронежа до Сталинграда, становилось всё труднее. Доклады шли через несколько узлов связи, представители армий тратили часы на дорогу, а полученные сведения иногда успевали устареть ещё до того, как попадали на стол командующему.

В начале ноября генерал-полковник Максимилиан фон Вейхс распорядился подготовить передовой командный пункт ближе к Калачу, где можно было собирать представителей 6-й, 4-й танковой армии, румынских соединений и авиации, не заставляя каждого из них добираться до Старобельска.

Место выбрали западнее Калача, возле старой машинно-тракторной станции. До войны там ремонтировали тракторы и хранили горючее, теперь немцы восстановили два кирпичных корпуса, поставили несколько деревянных бараков и огородили территорию.

Снаружи всё выглядело как обычная ремонтная база вермахта. Во дворе стояли грузовики с поднятыми капотами, возле забора лежали старые гусеницы и колёса, рядом с мастерской дымила кузница, днём по территории ходили люди в грязных рабочих комбинезонах и таскали ящики с запчастями. Возле дороги висела табличка с номером ремонтной роты.

Основные помещения находились ниже. Под мастерскими усилили перекрытия, проложили телефонные линии и вентиляцию, в бывшем складе оборудовали узел связи, спрятав антенны в кронах деревьев. Генератор поставили в глубокой яме и вывели выхлоп через длинную трубу к оврагу. Штабные машины должны были останавливаться в разных дворах, после чего офицеры проходили к командному пункту пешком.

Даже зенитные орудия вынесли в сторону, прикрыв ими одновременно дорогу, переправу и несколько складов, чтобы батарея не указывала на штаб при первом же просмотре аэрофотоснимков.

От случайного взгляда маскировка защищала хорошо, но несколько снимков, наложенных один на другой, показали совсем другую картину.

Первый кадр сделал экипаж разведывательного самолёта, фотографировавший переправы через Дон. Ремонтная база попала на край снимка и ничем не выделялась. Мастерские, грузовики, сараи, цистерна — обычное тыловое хозяйство.

Через три дня она снова оказалась в кадре. Машины во дворе стояли уже иначе, появилась легковая машина штабного типа, тщательно закрытая брезентом, от одного из корпусов к дороге тянулась свежая полоса засыпанной земли, а возле оврага возник наблюдательный пост, совершенно не нужный обычной ремонтной роте.

Дешифровальщик отметил объект карандашом.

Почти одновременно пришло сообщение местного источника о том, что повреждённую технику на базе почти не ремонтировали. Грузовики приезжали своим ходом и через несколько часов уходили обратно, легковые машины иногда высаживали пассажиров до ворот, а продовольствие поступало в количестве, значительно превышавшем численность людей, которых удавалось увидеть снаружи.

После этого заинтересовались радиообменом в этой точке.

Новый немецкий узел в районе Калача работал короткими сеансами, часто менял частоты и не совпадал ни с одной известной дивизионной или тыловой сеткой частот и сеансов. Несколько перехваченных сообщений связывали его одновременно со штабом 6-й армии и командованием 4-й танковой.

По отдельности каждый признак ещё можно было объяснить. Вместе их оказалось достаточно, чтобы материалы передали в Разведывательное управление Генерального штаба.

Павел Сергеевич Руденко просмотрел снимки, справку агентуры, радиообмен и приказал наложить на карту маршруты штабных автомобилей, замеченных за последние десять дней.

К вечеру вокруг ремонтной базы сошлось несколько карандашных линий. Машины не шли к ней прямо, часть сворачивала заранее, часть на несколько часов исчезала на вспомогательных дорогах, однако после таких перемещений радиоузел возле мастерских почти всегда начинал работать активнее.

Руденко вызвал офицера авиационной разведки.

— Что здесь?

Майор несколько секунд изучал снимки.

— Узел управления. Возможно, запасной командный пункт армии.

— Почему не склад со связью?

— Склад не меняет режим работы после прибытия трёх легковых машин. И шесть телефонных линий в разные стороны возле склада тоже обычно не закапывают.

— Снять крупнее сможете?

— Сможем. Только тогда немцы поймут, что место нас заинтересовало. Сейчас база попадает на снимки как часть района. Если пройдём прямо над ней, они либо усилят маскировку, либо переедут.

Руденко ещё раз посмотрел на фотографию.

— Тогда больше не летайте.

Через час материалы лежали у Василевского.

Начальник Генерального штаба отдельно просмотрел донесение источника, сверил время движения машин с работой радиостанции и только после этого спросил:

— Какой уровень?

— Не ниже армии. Есть основания считать, что это передовой пункт группы армий «Б».

— Вейхс там бывает?

— Постоянно нет. Основной штаб остаётся в Старобельске. Но если здесь собирают командующих армиями, он должен появляться лично.

— Когда?

— Пока не знаем.

Василевский положил снимок рядом с картой.

— Бомбить пустые мастерские не будем. Нужно наблюдение с земли.

— Предлагаю группу Тихонова, — сказал Руденко. — После Гота других кандидатов на такую работу у меня нет.

Василевский поднял глаза.

— Они четыре дня как вернулись.

— Потерь и раненых нет. Штурмовать им ничего не придётся.

— И не позволять. Их задача — найти объект, подтвердить Вейхса и вызвать авиацию. Восемь человек не должны воевать со штабом группы армий.

— Так и поставим.

— Самолёты подготовить заранее. Не после сигнала начинать искать полк, экипажи и боекомплект.

— Две девятки «Пе-2». Следом можно дать штурмовики.

— Хорошо. Только через штаб фронта настоящую причину удара не проводить. Для остальных — обычная работа авиации по цели, обнаруженной разведкой. Кто даёт координаты, должны знать несколько человек.

Руденко сделал запись.

— Если Вейхс не появится?

— Пусть наблюдают, сколько смогут. Увидят другого крупного начальника — запросят решение. Без подтверждения цель не трогать.

Тихонова вызвали после ужина. Вместе с ним приехал Сулакшин, поскольку вся операция зависела от того, сумеет ли группа вовремя вызвать авиацию и не выдать себя раньше срока.

На столе лежали карта Калача и три аэрофотоснимка, сделанные под большими углами. Руденко показал два кирпичных корпуса, двор, свежую полосу кабельной траншеи и предполагаемое расположение подземной части.

— Передовой командный пункт. Скорее всего, группа армий «Б». Ваша задача — установить устройство объекта и дождаться Вейхса.

— Захват? — спросил Тихонов.

— Нет. Увидели, подтвердили, вызвали авиацию и ушли.

Офицер авиации передал несколько фотографий фон Вейхса.

— Основной удар — полк «Пе-2», двадцать машин. Если погода позволит, следом пройдут «Ил-2» и добьют машины и всё, что останется на поверхности. Самолёты будут ждать в готовности. После вашей радиограммы им потребуется около сорока минут.

— Как обозначать?

— Два красных дыма с противоположных сторон объекта.

Тихонов посмотрел на снимок.

— Значит, к самой базе придётся подойти близко.

— Иначе бомбардировщики могут накрыть соседние склады.

Сулакшин просмотрел таблицу связи.

— После передачи остаёмся в эфире?

— Получаете подтверждение и сворачиваетесь. Смотреть, как работает авиация, никто не остаётся.

Руденко помолчал и добавил:

— И особенно проследите, чтобы Штурмин понял: внутрь не входить, документы не брать и генералов по подвалам не искать.

Тихонов едва заметно усмехнулся.

— Это придётся объяснить отдельно.

На подготовку ушёл следующий день. Пулемёт не брали: если дело дойдёт до большого боя, операция уже провалена. Каждый нёс «ППС» с прибором беспламенной бесшумной стрельбы, пистолет, гранаты и запас патронов. Борис Ласкин взял часть груза радиостанции, Копытин — дымовые шашки и несколько мин на отход, Восканян — винтовку. Катерина сократила медицинскую укладку до необходимого минимума.

Перед выездом Руденко привёз новые сведения.

— Утром к объекту пришли дополнительные радиостанции, бронемашины и два танка. В районе Старобельска отмечено движение нескольких штабных автомобилей. Возможно, готовится большое совещание.

— Тогда поспешим, — сказал Тихонов.

На аэродроме их ждал «Ли-2». Самолёт доставил группу ближе к фронту, после чего армейская разведка на грузовике довезла их до участка перехода. Последние километры ехали без света, пропуская колонны с боеприпасами и тягачи с орудиями.

Линию фронта пересекли по руслу высохшего ручья. Артиллерия работала редко, над степью время от времени поднимались немецкие осветительные ракеты, но до глубоких оврагов их свет почти не доставал.

К рассвету группа уже лежала севернее дороги на Калач.

Днём отоспались в заброшенной кошаре, ночью обошли город по балкам, пересекли железнодорожную ветку и к утру добрались до района старой машинно-тракторной станции.

Снаружи она действительно выглядела почти безупречно.

Во дворе стояли грузовики, возле одного автомобиля двое солдат возились под поднятым капотом, из кузницы тянулся дым, у сарая лежали снятые колёса. Несколько человек в рабочих комбинезонах таскали детали между корпусами.

Но уже за первый час Алексей насчитал слишком много охраны.

Часовой сидел на чердаке крайнего здания и наблюдал не за двором, а за дорогой. Ещё один пост находился возле оврага с генератором. Патруль из трёх человек регулярно обходил внешние подступы, а у въезда находились две замаскированные пулемётные точки.

Сулакшин отполз к заросшей канаве и вернулся минут через сорок.

— От стенки ремцеха кабели уходят в землю. Пять линий точно, возможно, больше. Грунт свежий.

— Куда?

— К Калачу, на запад, на юг и к полевому узлу за оврагом.

Тихонов ещё раз посмотрел на мастерские.

— Значит, место нашли. Теперь нужен хозяин.

Группа разошлась вокруг объекта. Восканян занял высоту западнее дороги, Копытин проверил северный овраг и будущий маршрут отхода, Алексей с Гарсиа нашли подходы к точкам постановки дымов. Сулакшин остался с радиостанцией в низине, Катерина рядом с ним, Борис прикрывал дорогу.

Первый день ничего не дал.

Приезжали связисты, санитарная машина, несколько офицеров, но через час все уехали.

Ночью пришлось сменить позиции. Немецкий патруль дважды заходил в посадку, и одному из солдат удалось пройти от Восканяна меньше чем в десяти шагах.

Солдат остановился, закурил и несколько минут смотрел в темноту. Сарик даже не повёл винтовкой: исчезнувший часовой поднял бы тревогу раньше, чем на объекте появился нужный человек.

Утром девятнадцатого ноября на северо-западе заговорила артиллерия.

Сначала пришёл далёкий гул, затем земля под локтями начала непрерывно дрожать. Во двор базы выбежали офицеры, связисты потянулись к подземным помещениям, грузовики стали освобождать проезд. Через двадцать минут с западной стороны подошли первые штабные машины.

— Наши начали, — тихо сказал Борис.

— Дорогу смотри, — ответил Тихонов.

К девяти утра движение заметно усилилось. Через Калач шли грузовики, санитарные машины и подразделения связи. Несколько автомобилей свернули к базе, но Вейхса среди прибывших не было.

Восканян сообщил о колонне в десять семнадцать.

— Третий Первому. С запада четыре легковые, машина связи, броневики и танк. До объекта около двух километров.

Тихонов поднял бинокль.

Возле ворот уже собиралась охрана. Из здания мастерской вышли старшие офицеры, солдаты торопливо убрали с проезда грузовик, который весь предыдущий день изображал неисправность.

Колонна показалась из-за подъёма. Впереди шли бронеавтомобиль и танк, за ними несколько легковых машин, автомобиль связи и ещё один броневик.

Машины остановились в разных местах двора.

Из второй легковой вышел высокий худощавый генерал в серой шинели. Офицеры возле мастерской подтянулись, и несколько секунд лицо прибывшего было хорошо видно в профиль.

Тихонов передал бинокль Алексею.

Штурмин сравнил человека с фотографиями. Высокий лоб, вытянутое лицо, короткие седые волосы, характерный наклон головы во время разговора.

— Он, — сказал Алексей.

Тихонов продолжал наблюдать ещё несколько секунд.

Вейхс переговорил с встречавшими его офицерами и вместе с ними вошёл в центральный корпус. Следом прошли не меньше десятка человек, двери закрылись, машины начали убирать под навесы.

— Пятый, давай «Гром».

Сулакшин развернул антенну, сверил частоту и передал ключом условную группу цифр, дождался ответа и отбил ещё две «квитанции». Ответ пришёл почти сразу.

— Гром принят. Поднимаются.

— Сворачивайся. Остальным приготовиться.

Следующие полчаса тянулись особенно медленно.

На базу успели прибыть автобус со штабными офицерами, две машины с румынскими флажками и ещё один автомобиль связи. Во дворе стало тесно, телефонисты бегали между зданиями, возле навеса заработал второй генератор.

А потом с востока пришёл гул моторов.

— Пошли, — приказал Тихонов.

Алексей и Гарсиа двинулись раздельно. Штурмин использовал канаву, где лежали телефонные кабели, Энрико двигался южнее вдоль старой ограды машинного двора. Ближайшие посты находились меньше чем в трёхстах метрах.

Самолётов ещё не было видно.

Алексей поставил шашку возле развилки, запустил замедлитель и сразу начал отходить. С южной стороны почти одновременно поднялся первый густой столб красного дыма, через несколько секунд загорелся второй.

На базе мгновенно поднялась тревога.

Часовой у ворот закричал, солдаты схватились за оружие, пулемёт начали разворачивать к северной канаве.

— Всем отход! — передал Тихонов.

Первые «Пе-2» появились над районом уже тогда, когда Алексей спускался по склону к оврагу. Позади затрещал пулемёт, очередь прошла выше и срезала сухие стебли впереди. Штурмин скатился на дно канавы, пробежал несколько десятков метров пригнувшись и встретил Гарсиа у поваленного забора.

— Цел?

— Да. Пошли.

Они успели добежать до северного оврага, когда над головами нарастил вой моторов.

Первый взрыв ударил где-то за спиной настолько тяжело, что земля под ногами качнулась. Следом пришёл второй, третий, несколько разрывов слились в один грохот, по склону осыпалась сухая земля.

Никто не остановился.

Группа уже уходила на север, когда над ними прошли «Ил-2». Через несколько секунд сзади ударили реактивные снаряды и заработали авиационные пушки. Дым над ремонтной базой поднялся настолько высоко, что его было видно даже из следующей балки.

Тихонов оглянулся один раз.

Центральной мастерской уже не было, над двором поднимались несколько столбов дыма, горели машины. Остальное можно было узнать позже.

— Быстрее. Сейчас сюда стянут всё, что есть возле Калача.

Немцы действительно перекрыли дороги очень быстро. К городу пошли машины полевой жандармерии, пожарные команды, санитарный транспорт и подразделения охраны, над районом появилась авиация.

Разведчики не пытались идти к Дону напрямую. Копытин вёл группу по оврагам и балкам, обходя дороги, поэтому до темноты удалось пройти всего несколько километров.

На северо-западе продолжала работать артиллерия.

Ночью неподалёку прошла немецкая колонна. Грузовики двигались без света и почти вплотную друг к другу. В кузовах сидели усталые солдаты, среди них попадались раненые, следом тащили две противотанковые пушки. Последняя машина заглохла на подъёме, её быстро столкнули в сторону, чтобы не задерживать остальных.

Утром появились румыны.

Они шли небольшими группами, иногда без оружия и почти всегда без строя. Один отряд занял хутор, через который должна была пройти группа, но спустя два часа снялся и ушёл, даже не выставив нормального охранения.

— Фронт прорвали, — сказал Тихонов.

— Наши? — спросила Катерина.

— Если бы немцы наступали, эти бежали бы в другую сторону.

К вечеру дорога к Дону оказалась забита транспортом. На восток двигались штабные машины, тягачи, грузовики и повозки, несколько колонн пытались разойтись на одном перекрёстке, офицеры кричали друг на друга и разворачивали машины в разные стороны.

Группа переждала движение в камышах возле небольшой протоки.

На следующий день Калач уже слышал бой с запада.

Тяжёлые орудия били всё ближе, над степью стояли чёрные столбы дыма. Мимо прошли несколько немецких танков, затем санитарная колонна и пехота, которую полевой жандарм пытался остановить возле развилки. Люди обошли его и продолжили движение.

Тихонов развернул карту.

Первоначальный путь к своей линии больше не имел смысла. Фронт двигался навстречу.

— Пойдём на северо-запад. Если наступление идёт на Калач, там и встретим наших.

— А если немцы ударят навстречу? — спросил Борис.

— Тогда узнаем раньше, чем хотелось бы.

Ночью прошли ещё около пятнадцати километров, один раз пропустили танковую колонну, двигавшуюся слишком далеко, чтобы различить знаки на броне.

Перед рассветом Восканян остановил людей у края посадки.

— Техника с запада.

Все залегли.

Сначала появились два мотоцикла, затем танк с десантом на броне, следом ещё несколько машин и грузовики с пехотой.

На башнях были красные звёзды.

Тихонов достал белую ткань, привязал к автомату и один вышел к дороге.

Десант заметил его сразу. Башня повернулась, несколько автоматов направились в его сторону.

— Свои! Разведка!

Танк остановился метрах в двадцати. С брони спрыгнул капитан в чёрном комбинезоне.

— Документы!

Тихонов медленно достал удостоверение и специальный пропуск. Капитан прочитал их в свете фары, посмотрел на людей, выходивших из посадки, и вернул.

— Откуда идёте?

— От Калача.

— Через немецкий тыл?

— Разведка. — Тихонов пожал плечами.

Капитан усмехнулся.

— Тогда вовремя вышли. Мы к мосту идём. За нами корпус.

— Когда начали?

Танкист удивлённо посмотрел на него.

— Девятнадцатого. Юго-Западный фронт прорвал румын, теперь идём замыкать кольцо. Вы там совсем без связи сидели?

— Почти.

— Забирайтесь. До штаба корпуса довезём.

Разведчики разместились на двух танках. Сулакшин прижал к себе радиостанцию, Катерина устроилась за башней, Борис наконец снял с плеч тяжёлый мешок.

Колонна снова тронулась.

Мимо проходили «Т–34», тягачи, грузовики с пехотой, орудия. Над Калачом поднимался дым, а где-то под ним теперь лежали остатки передового штаба группы армий «Б».

Танки шли к мосту через Дон.

В кабинете, где проходило заседание ГКО, находились Молотов, Ворошилов, Маленков, Берия, Микоян и Вознесенский. Василевский стоял возле карты с папкой последних донесений, доставленных менее часа назад.

— Кольцо замкнули? — спросил Сталин.

— Полностью, товарищ Сталин. Войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов соединились в районе Советского. Калач и мост через Дон у нас. Передовые части уже разворачиваются на внешний фронт.

— Немцы пытаются выходить?

— Пока отдельными группами. Общего приказа нет. Паулюс просит разрешения оставить Сталинград, германское командование решения не приняло.

Сталин провёл трубкой вдоль красной линии на карте.

— Сколько окружили?

Василевский раскрыл папку.

— Пока получается не меньше трёхсот восьмидесяти тысяч. После уточнения тылов, аэродромных частей и остатков румын число может перейти за четыреста.

Молотов поднял глаза.

— Ждали меньше.

— Значительно меньше, — согласился Василевский. — Первоначально считали главным образом боевые части в самом Сталинграде. В кольцо попали армейские тылы, связь, зенитчики, строители, аэродромное обслуживание и части, которые откатились с флангов.

— Ошиблись неплохо, — заметил Сталин.

— Для результата хорошо. Для ликвидации хуже. Потребуется больше артиллерии, боеприпасов и времени.

Ворошилов наклонился над картой.

— Внешний фронт успеем создать? Немцы резервы потянут.

— Уже выводим части на Чир. На некоторых участках идём быстрее расчёта. Западнее Дона противник пока не успел собрать серьёзный заслон.

Сталин посмотрел на Василевского.

— Вейхс?

— Его передовой пункт уничтожили утром девятнадцатого, практически одновременно с началом нашей артподготовки. Вместе со штабом. По имеющимся данным, там находились начальник штаба группы армий, оперативный отдел, связисты и представители нескольких подчинённых соединений.

Берия поднял голову.

— Сам Вейхс подтверждён?

— Официально немцы о его гибели пока не сообщили. Но после налёта он ни разу не появился ни в радиообмене, ни в служебной переписке. Несколько пленных штабных офицеров считают его погибшим.

— Что уничтожение штаба дало нам по времени? — спросил Сталин.

Василевский подошёл ближе к карте.

— Сутки точно. Возможно, несколько больше, но это уже трудно отделить от общего разгрома румынских флангов. Самое важное — они запоздали у Калача. Подвижные части начали стягивать поздно, переправу заранее не прикрыли, приказ уничтожить мост пришёл, когда наши уже подходили к городу.

— А если бы Вейхс остался на месте?

— Мог раньше потребовать отвода подвижных частей к Дону, поставить заслон у Калача и вовремя взорвать мост. Операцию это вряд ли сорвало бы, но соединение фронтов задержалось бы. За лишние сутки несколько дивизий и часть тылов вполне могли выйти из будущего кольца. Кроме того, под удар попали несколько десятков высших офицеров. Командиры дивизий, начальники штабов, и другие важные фигуры.

Сталин некоторое время смотрел на карту.

— Значит, удар пришёлся вовремя.

— Очень вовремя, товарищ Сталин. Днём раньше самого Вейхса там ещё могло не быть. Днём позже штаб уже получил бы первые сведения о наступлении и начал рассредоточиваться.

Микоян перелистнул лежавшую перед ним справку.

— Как нашли?

— Первоначально воздушная разведка, радиоперехват и агентурные сведения. Но приезд Вейхса подтвердили с земли непосредственно перед налётом.

Сталин поднял глаза.

— Кто?

— Группа Тихонова.

Сталин на мгновение задержал на Василевском взгляд.

— Опять волкодавы? — Верховный усмехнулся.

— Они, товарищ Сталин.

Берия молча сделал пометку.

— Потери? — спросил Сталин.

— Нет. После обозначения объекта группа ушла на север и через несколько суток вышла навстречу танковому корпусу, наступавшему на Калач. Сейчас возвращаются.

Ворошилов посмотрел на список участников операции.

— Для восьми человек работа серьёзная.

— Они не одни её сделали, — заметил Маленков. — Основной результат дала авиация.

— Авиация дала удар, — ответил Василевский. — Но без наземного подтверждения мы не знали бы, сидит Вейхс в этом штабе или нет. Бомбить пустой объект Генеральный штаб не собирался.

Сталин кивнул.

— И правильно. Каждый сделал своё.

Он постучал трубкой о край пепельницы.

— Наградные листы готовятся?

— Да, товарищ Сталин.

— На каждого отдельно. Без одинаковых формулировок про мужество и отвагу. Что конкретно делал человек и от чего зависел результат. По Тихонову представить особо. По остальным смотреть прежние награды и вклад в операцию.

— Будет сделано.

— Саму операцию не оглашать. О Вейхсе до немецкого сообщения молчать. В сводке — отметьте уничтожение крупного штаба авиацией.

Молотов сделал отметку.

— Когда будут окончательные данные по кольцу?

— Через двое-трое суток. Сейчас уточняют состав частей, аэродромы, склады, количество исправной техники.

Сталин положил трубку.

— Уточняйте. Четыреста тысяч — это не только большая победа. Это четыреста тысяч человек, которых ещё надо заставить сложить оружие.

— Генеральный штаб уже готовит предложения по ликвидации окружённой группировки, — ответил Василевский.

— Готовьте. И Тихонову после возвращения дать людям несколько дней нормального отдыха. Наградные листы положите завтра.

Василевский кивнул и свернул одну из карт.

Затем перешли к подвозу горючего к Калачу, организации движения через захваченный мост и переброске артиллерии на внешний фронт окружения.

В ставке фюрера

Доклад из группы армий «Б» поступил в ставку поздно вечером.

К этому времени уже не оставалось сомнений, что передовой командный пункт под Калачом уничтожен полностью. От мастерских, служивших прикрытием, остались лишь воронки. Подземные помещения обрушились. Сапёры, направленные к объекту после налёта, смогли расчистить только один из боковых входов и извлечь несколько тел.

Максимилиана фон Вейхса так и не нашли. Его смерть установили по косвенным признакам, личным вещам и показаниям уцелевшего водителя, которого ударной волной выбросило из машины ещё во дворе.

Вместе с командующим погибли начальник штаба, офицеры оперативного отдела, начальник связи, командиры нескольких дивизий, начальники штабов 6-й и 4-й танковой армий, представители румынского командования и почти весь персонал передового командного пункта.

Удар пришёлся утром девятнадцатого ноября, когда на северном фланге уже началась советская артиллерийская подготовка, и эта деталь изменила весь разговор.

У большой карты стояли Гитлер, Кейтель, Йодль и Цейтцлер. Немного в стороне находился генерал-полковник Ганс Ешоннек, представлявший командование Люфтваффе. Канариса и Шелленберга вызвали отдельно после того, как в донесениях несколько раз появилось упоминание русской специальной группы.

Гитлер дочитал последнюю страницу и бросил лист на стол, и снял очки.

— Они знали, — произнёс он. — Русские знали, где находится Вейхс, знали время его прибытия и нанесли удар точно в момент начала наступления.

— Да, совпадение исключено, мой фюрер, — с кивком подтвердил Кейтель. — Цель обозначили с земли. Лётчики шли к конкретному объекту.

— Значит, внутри нашего тыла находилась русская группа, — сказал Гитлер. — Она свободно подошла к штабу командующего группой армий, вызвала авиацию и ушла.

Кейтель промолчал.

Йодль придвинул к себе карту южного крыла.

— Гибель штаба объясняет потерю управления в первые часы русского наступления, — произнёс начальник штаба оперативного руководства ОКВ. — Приказы из Старобельска запаздывали. Часть соединений получила распоряжение удерживать позиции, часть — отходить к Дону, некоторые штабы вообще не получили подтверждённых указаний.

Цейтцлер резко поднял голову.

— Она объясняет задержку управления, но не сам прорыв, — возразил начальник Генерального штаба сухопутных войск. — Румынские армии были слишком слабы, а резервы находились далеко. Мы предупреждали об этом.

— Сейчас речь не о прежних предупреждениях! — Оборвал его Кейтель. — Русские лишили всё южное крыло единого командования именно тогда, когда оно было необходимо.

— И поэтому румынские дивизии перестали существовать за несколько часов? — спросил Цейтцлер. — Не следует приписывать восьми диверсантам силу нескольких советских фронтов.

Гитлер повернулся к нему.

— Восьми?

Цейтцлер понял, что сказал лишнее, но отступать было поздно.

— По сведениям военной разведки, ядро группы состоит примерно из восьми человек, мой фюрер. Командует майор Тихонов.

— Тихонов, — повторил Гитлер. — Это имя ведь уже было в материалах?

Канарис раскрыл принесённую папку.

— Да, мой фюрер. Майор Тихонов предположительно командует специальным подразделением русского Генерального штаба. Группа действует небольшим составом, использует немецкую форму, бесшумное оружие, новые мины и радиостанции для связи внутри группы.

— Предположительно?!! — переспросил Гитлер. — После похищения командующего танковой армией и уничтожения штаба группы армий вы всё ещё говорите «предположительно»?!! — Он вскочил, потрясая кулаками.

— Фамилия подтверждена из нескольких источников, — ответил Канарис. — Полного состава у нас пока нет.

Шелленберг положил рядом свою папку.

— Службе безопасности известны две фамилии, мой фюрер. Тихонов и лейтенант Штурмин. Именно Штурмина связывают с большинством новых технических средств группы.

Гитлер медленно повернул голову.

— Штурмин. Тот русский, за которого уже назначали награду?

— Да, мой фюрер, — подтвердил Шелленберг негромким вкрадчивым голосом. — В материалах встречались разные варианты написания фамилии, но теперь сомнений почти нет.

— Почти, — с раздражением произнёс Гитлер. — У вас всегда остаётся это проклятое «почти».

Никто не ответил.

Гитлер подошёл к карте. Красные карандашные линии советского наступления сходились у Калача. Внутри кольца оставались 6-я армия, части 4-й танковой армии, румынские соединения, аэродромы, склады и тылы.

— Сначала они убили Рейнгарда, — сказал Гитлер. — Затем похитили Гота. Теперь уничтожили Вейхса и его штаб в день русского наступления. И вы хотите убедить меня, что это три не связанные между собой случайности?

— Нет, мой фюрер, — ответил Кейтель. — Очевидно, речь идёт о последовательной операции против высшего командования южного крыла.

Эта формулировка устраивала почти всех присутствующих.

Для ОКВ[1] уничтожение штаба Вейхса объясняло, почему приказы запаздывали и противоречили друг другу.

Для ОКХ[2] похищение Гота объясняло, почему 4-я танковая армия не смогла быстро собрать подвижные соединения и ударить по советским танковым корпусам у Калача.

Для Люфтваффе исчезновение единого наземного командования объясняло поздние и постоянно менявшиеся заявки на воздушную поддержку.

Абвер мог утверждать, что столкнулся не с обычной советской разведкой, а с исключительным подразделением, которому заранее выделили авиацию и агентурные возможности нескольких фронтов.

РСХА же получало основание потребовать новые полномочия, людей и доступ ко всем материалам армии.

Даже Гитлеру эта версия была выгоднее признания того, что советское наступление оказалось подготовлено лучше немецкой обороны.

— Что мог сделать Гот, если бы находился на месте? — спросил Гитлер.

Цейтцлер ответил сразу:

— Он знал 4-ю танковую армию, её штабы, дороги, состояние корпусов и возможности каждого соединения. Он мог быстрее собрать уцелевшие подвижные части южнее Сталинграда и организовать удар к Калачу либо хотя бы удержать переправы.

— Мог предотвратить окружение? — уточнил Гитлер.

Цейтцлер помедлил.

— Полностью — не уверен, мой фюрер. Но мог задержать соединение русских фронтов и вывести из будущего кольца часть войск.

Кейтель посмотрел на карту.

— Теперь Гот мог бы возглавить и деблокирование, — добавил он. — Он уже командовал войсками на этом направлении и знал Паулюса, состав армии и местность. Манштейну приходится создавать новую группу армий практически с нуля, используя разбитые штабы и соединения, потерявшие связь.

Гитлер резко повернулся к Канарису.

— Где ваш человек, которому поручили эту группу?

— Гауптман Кольберг разворачивает специальную команду в районе Смоленска, — ответил Канарис. — Он уже получил установленные фамилии и сведения о возможных связях русских с заводами и институтами.

— Смоленск? — переспросил Гитлер. — Русские уничтожают моё командование под Сталинградом, а ваш человек сидит в Смоленске?

— Его первоначальной задачей было установить состав группы и источники её технического снабжения, — объяснил Канарис. — Для переброски на юг требовалось подтверждение.

— Вот вам подтверждение!

Гитлер ударил ладонью по карте, сломав карандаш, который держал в кулаке.

Стакан у края стола подпрыгнул. Половинки карандаша скатился на пол, но никто не наклонился его поднять.

— Они сорвали управление группой армий, захватили мост через Дон и окружили четверть миллиона человек! — продолжил Гитлер. — Они заранее убрали Гота, который мог организовать подвижные силы, а затем убили Вейхса в первый час наступления! Это не разведывательная группа. Это оружие русского Генерального штаба, направленное против командования рейха!!!

— Советское наступление готовилось силами нескольких фронтов, — осторожно заметил Цейтцлер. — Не следует считать, что уничтожение одного штаба являлось его главной причиной.

— Главной причиной успеха, — поправил Йодль. — Не самого наступления.

Цейтцлер посмотрел на него, но спорить не стал.

Йодль продолжил:

— Русские всё равно атаковали бы. Однако без потери Вейхса мы получили бы связное управление в первые часы, более быстрый отход с флангов и своевременный приказ по флангам. Без исчезновения Гота у нас сохранился бы опытный командующий танковой армией, способный немедленно собрать ударную группу. Две операции создали условия, при которых советский план сработал лучше, чем рассчитывали сами русские.

— Именно, — сказал Кейтель. — Они обезглавили направление перед наступлением.

Ешоннек воспользовался возможностью отвести удар от Люфтваффе.

— Воздушные части получали противоречивые заявки, мой фюрер. Одни штабы требовали ударов по советским переправам, другие — прикрытия румын, третьи — немедленной защиты Калача. После гибели Вейхса никто не определил единый приоритет.

— Значит, виноват мёртвый штаб? — спросил Цейтцлер.

— Виноваты русские, которые его уничтожили, — ответил Ешоннек.

Шелленберг заговорил, не дожидаясь прямого вопроса:

— РСХА предупреждало, что Штурмин и Тихонов должны рассматриваться как цели особой важности. Однако армейские службы не предоставляли нам материалы полностью и часто считали наши сведения преувеличенными.

Канарис повернулся к нему.

— Ваши люди получили копии всего, что было подтверждено.

— После похищения Гота — с опозданием, — возразил Шелленберг. — А до этого Абвер называл сообщения о Штурмине фронтовыми слухами.

— Потому что половина сообщений действительно являлась слухами.

— Ну, вот теперь один из этих слухов уничтожил Вейхса.

Гитлер поднял руку.

Оба замолчали.

— Мне безразлично, кто из вас первым не поверил в их азиатскую изворотливость, — сказал он. — Я хочу знать, что будет сделано сейчас.

Канарис ответил первым:

— Команда Кольберга будет немедленно переброшена на южное направление. Ей передадут людей, знакомых с русской формой, порядками штабов и радиосвязью. Главная задача — установить маршрут возвращения группы Тихонова и её базу.

— Недостаточно, — заявил Шелленберг. — РСХА создаст собственную группу. Мы задействуем агентуру среди военнопленных, местной полиции и железнодорожных служащих. Все упоминания фамилий Тихонова и Штурмина будут поступать напрямую в Берлин.

— Две группы снова начнут мешать друг другу, — заметил Йодль.

— Тогда подчините их одному руководителю, — потребовал Гитлер.

Канарис и Шелленберг одновременно посмотрели на него, однако ни один не предложил кандидатуру.

— Материалы объединить, — продолжил Гитлер. — Кольберг отвечает за полевую операцию. Служба безопасности даёт агентуру и право проводить аресты. Армия предоставляет транспорт, документы и доступ к штабам. Любой офицер, который откажется сотрудничать, будет отвечать лично передо мной.

— Будет исполнено, мой фюрер, — сказал Кейтель.

— Тихонова взять живым, — распорядился Гитлер. — Он должен рассказать, кто отдаёт приказы и как русские выбирают цели.

— А Штурмин? — спросил Шелленберг.

Гитлер посмотрел на лежавшую перед ним справку.

— Если возможно — тоже живым. Если нет, уничтожить вместе со всей группой. За подтверждённую смерть каждого назначить отдельное вознаграждение. За захват Тихонова или Штурмина живыми — сумму увеличить в десять раз.

Канарис сделал пометку.

Цейтцлер оставался у карты. Его больше интересовали не русские разведчики, а разрыв между окружённой 6-й армией и частями, которые Манштейн только начинал собирать для её освобождения.

— Решение по Паулюсу требуется сейчас, — напомнил он. — Если 6-я армия должна выходить, приказ необходимо отдать до того, как она израсходует горючее.

Гитлер обернулся.

— 6-я армия останется в Сталинграде.

— Без немедленной помощи она не сможет удерживаться долго, — возразил Цейтцлер.

— Манштейн прорвёт кольцо.

— Для этого ему нужны танковые соединения и командующий, знающий их состояние. Гота нет.

— Назначит другого.

— Другому потребуется время.

— Тогда Манштейну нужно будет действовать быстрее, — отрезал Гитлер.

Кейтель поспешно кивнул.

— Генерал уже получил приказ сформировать группу армий «Дон».

— Передайте ему, — продолжил Гитлер, — что отсутствие Гота не может служить оправданием. Он получит всё, что возможно собрать.

Цейтцлер ничего не ответил. Формулировка была знакомой: дать всё возможное означало не назвать ни одной конкретной дивизии, которой действительно можно было распорядиться.

Гитлер снова посмотрел на папки Канариса и Шелленберга.

— Русские считают, что нашли способ выигрывать войну убийством командиров, — произнёс он. — Они ошибаются. Найдите эту группу. Найдите и уничтожьте её, и весь их успех под Сталинградом окажется последним.

Присутствующие подтвердили приказ.

Никто не сказал, что советское наступление готовили сотни штабов, тысячи орудий и больше миллиона солдат. В докладах следующего дня гибель Вейхса и похищение Гота уже заняли место рядом с прорывом румынского фронта, потерей Калача и окружением 6-й армии.

Через несколько суток в немецких документах группа майора Тихонова перестала быть одной из причин катастрофы.

Она стала главной.

[1] Oberkommando der Wehrmacht — Координация действий всех вооружённых сил Германии

[2] Oberkommando des Heeres — Верховное командование сухопутными силами.

Глава 9

Германское верховное командование по указанию Гитлера начало создавать ударные группировки в районах Котельниково и Тормосина для деблокирования окружённых под Сталинградом войск. План получил кодовое название «Зимняя гроза». Для его усиления из Франции и с других участков фронта перебрасывается неустановленное количество танковых и пехотных дивизий.

5 декабря 1942 года. Из разведсводки Оперативного управления Генштаба.

Хозяйка детства

В начале декабря «Мосфильм» всё ещё оставался в эвакуации, однако московская студия понемногу оживала: работал один большой павильон, вернулась часть осветителей, декораторов и звуковиков, открыли костюмерную, монтажную и несколько комнат, в которых, как казалось, было холоднее, чем на улице. Значительная часть оборудования находилась в Алма-Ате, поэтому недостающие приборы собирали из того, что осталось в Москве, привезли с других студий или изготовили прямо на месте; кабели тяжёлыми чёрными петлями лежали на полу, старые прожекторы гудели и грели воздух возле себя так, что рядом можно было расстегнуть ватник, зато в нескольких шагах от освещённой декорации изо рта снова шёл пар.

Здесь снимали «Хозяйку детства» — музыкальный фильм, посвящённый детям в эвакуации.

Алексей приехал после обеда, когда работа уже шла вовсю. У проходной проверили документы, сверили фамилию с оставленной дирекцией запиской и только после этого пропустили на территорию; молодой старший лейтенант в расстёгнутой шинели и полушерстяной форме, с хорошо видимой Золотой Звездой и орденами, вызвал у дежурного, пожалуй, больше вопросов, чем имя автора песен, но расспрашивать военного о службе тот, естественно, не стал.

До павильона Штурмина проводила помощница режиссёра — невысокая женщина в мужском ватнике, с карандашом за ухом и стопкой исписанных листов, которую она успевала одновременно прижимать локтем к боку и время от времени перелистывать на ходу.

— Григорий Васильевич просил провести вас сразу на площадку, только, пожалуйста, тихо, — предупредила она, быстро шагая по гулкому коридору. — У нас сейчас запись под фонограмму детей из детского дома.

Алексей несколько удивился и, прежде чем они дошли до тяжёлой двери павильона, успел спросить:

— А дети действительно из детского дома или только по сценарию?

— Почти все настоящие. Двое самых маленьких заболели, их заменили детьми сотрудников, а остальных привезли из-под Москвы. Они уже неделю здесь, но к прожекторам до сих пор не привыкли.

Она с трудом потянула тяжёлую створку, и, войдя внутрь, они сразу оказались словно в другом мире — в ночном корпусе детского дома, построенном посреди огромного московского павильона.

Декорация изображала общую спальню. Три ряда железных кроватей уходили к бутафорским окнам, за которыми синела зимняя темнота; на тумбочках стояли жестяные кружки, простые деревянные игрушки и аккуратно сложенная детская одежда. Между кроватями оставили широкий проход для камеры на тяжёлом чугунном основании, а рассеянный свет выставили так, чтобы после обработки лица детей едва проступали из полутьмы и белые края подушек казались почти единственными светлыми пятнами. Над площадкой висели микрофоны, у стены замер оператор, рядом с камерой сидел Александров, а Цфасман устроился возле рояля, хотя музыка уже была записана и инструмент требовался теперь только для того, чтобы точно держать ритм.

На кроватях лежали дети — не переодетые для сцены маленькие актёры, а воспитанники подмосковного детского дома, слишком хорошо знавшие, как выглядит общая спальня, и привезшие с собой немногое из того, что у них сохранилось. Александров разрешил часть настоящих вещей оставить в кадре, и именно они придавали декорации то, чего не сумел бы придумать самый старательный художник-постановщик.

Над одной подушкой на тумбочке была приколота фотография мужчины в железнодорожной тужурке и фуражке, на соседней кровати стояла вырезанная из старого снимка голова женщины. У девочки лет восьми под рукой лежал сложенный вчетверо лист с карандашным домом, возле которого держались за руки четыре фигурки, а над каждой неровными буквами было написано: «Папа», «мама», «бабушка», «Серёжка». Другой мальчик положил рядом с подушкой половину фотографии военного; рваный край проходил через плечо мужчины так, словно вторая часть снимка исчезла вместе с прежней жизнью.

Алексей остановился у входа, и помощница режиссёра, коснувшись пальцем губ, оставила его возле стены.

— Приготовились, — негромко распорядился Александров.

Площадка сразу замерла. Застрекотала камера, перед объективом выскочила женщина с хлопушкой, быстро назвала ночную сцену и номер дубля, ударила створками и тут же исчезла за декорацией, освобождая кадр.

В дальнем конце спальни с лёгким скрипом открылась дверь, и вошла Орлова.

На ней было простое тёмное платье с белым воротником и короткий жакет, волосы собрали без привычной сложной причёски, а грима оставили ровно столько, сколько требовал свет. От знакомого зрителям образа кинозвезды почти ничего не осталось; двигалась Любовь Петровна тоже непривычно тихо, словно действительно боялась разбудить спящих детей, а не изображала это перед камерой.

Заиграло вступление «Ветра перемен», Орлова медленно пошла между кроватями, и камера двинулась перед ней, оставляя в кадре то её лицо, то спящих ребят. Возле одной девочки она задержалась, подтянула сползшее с худых плеч одеяло, у следующей кровати поправила сбившуюся подушку, а заметив рядом с мальчиком фотографию, лежавшую изображением вниз, подняла снимок и поставила его на тумбочку.

Детям объяснили, что во время съёмки они должны спать, но выполнить простое на словах требование оказалось труднее, чем ожидали взрослые. Один мальчик всё время следил за Орловой из-под ресниц, а девочка с рисунком дома вообще открыла глаза и смотрела прямо на неё, совершенно забыв и об Александрове, и о камере. Любовь Петровна не сбилась, присела возле кровати, разгладила помятый лист и положила его рядом так, чтобы девочка могла дотянуться рукой.

Пела она негромко, почти без той уверенной сценической манеры, к которой привык Алексей, и от этого происходящее в павильоне постепенно переставало походить на съёмку. Осветители замерли у приборов, не переговариваясь, помощники Александрова тоже затихли, а дети уже почти не старались изображать сон и просто смотрели, как Любовь Петровна идёт между кроватями, поправляя одеяла и фотографии.

У последней кровати она снова задержалась, затем подошла к окну и остановилась. Музыка закончилась, но Александров не сразу подал команду, позволив камере ещё несколько секунд работать в тишине.

— Стоп, снято, — наконец произнёс он.

И тут вся сцена мгновенно рассыпалась. Только что в полутёмной спальне лежали воспитанники, старательно изображавшие сон, а через секунду кровати уже опустели: дети бросились к Орловой, окружили её со всех сторон, хватаясь за руки, платье и рукава жакета, самые маленькие молча прижимались к ней, старшие заговорили все сразу, пытаясь выяснить, действительно ли она поправляла именно их одеяло, видела ли фотографию и придёт ли завтра снова.

Орлова оказалась посреди этой толпы словно кошка, внезапно облепленная десятком найденных на улице котят. Одной рукой она обнимала маленькую девочку, другой удерживала мальчика, настойчиво показывавшего ей фотографию, и пыталась отвечать каждому, хотя отдельные слова в общем гомоне уже почти не разбирались.

Александров детей не торопил. Оператор отошёл от камеры, звуковики начали возиться с кабелями и микрофонами, но никто даже не пытался силой освобождать Орлову.

Она сама первой заметила Алексея. Лицо Любови Петровны сразу изменилось — сначала появилось удивление, затем радость, и она громко позвала детей:

— Подождите, у нас сегодня ещё один гость.

Ребята постепенно затихли и повернулись к двери.

Штурмин стоял возле края декорации, не понимая, следует ли входить самому или ждать, пока его позовёт Александров. От софитов в павильоне было жарко, поэтому шинель он давно снял и пристроил на вбитый в стену гвоздь; на фоне работников студии в ватниках и свитерах полушерстяная военная форма выделяла его и без всяких представлений, а следом дети заметили Золотую Звезду.

— Это Алексей Иванович Штурмин, — сказала Орлова, приглашая его подойти. — Он написал песни для нашей картины, и ту, которую вы сейчас слышали, тоже.

Несколько детей посмотрели на него с уважением, но без особого потрясения: люди, сочинявшие песни, в их представлении, вероятно, вполне могли ходить в военной форме, молча стоять возле дверей и носить на груди ордена.

Тогда один из мальчиков постарше ткнул пальцем в Золотую Звезду и выпалил:

— Он Герой Советского Союза!

После этих слов всякий порядок закончился.

Дети оставили Орлову и окружили Алексея. Кто-то вцепился в рукав гимнастёрки, кто-то пытался рассмотреть ордена, двое спорили, настоящая ли Звезда, а маленькая девочка с рисунком просто встала перед ним и, задрав голову, стала внимательно разглядывать.

Первым заговорил мальчик в шерстяной безрукавке:

— Вы лётчик?

Алексей отрицательно покачал головой и объяснил, что он пехотный офицер, после чего другой ребёнок тут же захотел знать, за что тогда дали Звезду.

— За выполненную работу.

— Какую?

— Военную.

Первый мальчик прищурился и с явным пониманием уточнил:

— Секретную?

— Секретную.

Этого ему оказалось вполне достаточно. Секретная военная работа объясняла всё сразу и, что ещё важнее, позволяла немедленно придумывать любые подробности самостоятельно.

Высокий худой подросток некоторое время рассматривал Алексея, затем спросил совсем другим тоном:

— Вы много немцев убили?

Орлова с тревогой посмотрела на Штурмина, но тот ответил спокойно:

— Много.

— А страшно было?

— Иногда.

Подросток нахмурился, будто такой ответ несколько нарушал привычную картину.

— Героям тоже страшно?

— Герои не отдельная порода людей, — Алексей говорил совершенно буднично, словно объяснял, зачем зимой носят рукавицы. — Страшно бывает всем. Просто человек всё равно делает то, что нужно.

Подросток задумался и отступил на полшага, освобождая место остальным. Тут же посыпались новые вопросы — когда Алексей сочиняет песни, пишет ли их между боями, правда ли Любовь Петровна поёт лучше него и почему он сам сегодня не хочет выступить. Штурмин отвечал без всякой торжественности, признавая, что Орлова действительно поёт намного лучше, а песни иногда появляются ночью, в поезде или между делами, когда нормальные люди занимаются чем-нибудь более полезным.

Маленький мальчик немедленно потребовал, чтобы он всё-таки спел, но Алексей показал на Орлову:

— Сегодня работает Любовь Петровна, а я пришёл слушать. У каждого должна быть своя работа.

Девочка с рисунком всё это время оставалась рядом. Наконец она прижала лист к груди обеими руками и тихо сказала:

— Это моя семья.

Алексей присел перед ней, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Я вижу.

Она развернула лист и по очереди показала на фигурки.

— Папа, мама, бабушка и Серёжка. Серёжка — это я. Меня сначала Серёжкой звали, потому что папа мальчика ждал, потом стали Серой, а вообще я Серафима.

— Хорошее имя.

Девочка на мгновение улыбнулась, но сразу снова стала серьёзной.

— Бабушка умерла. Про папу написали, что пропал, а мама потерялась, когда нас везли. Она меня ищет?

В павильоне сразу стало тише. Даже дети, стоявшие сзади, перестали перебивать.

Алексей не отвёл взгляда и не стал придумывать ответ, который понравился бы ребёнку.

— Не знаю, Серафима. Может, ищет, а может, просто не знает, в каком ты детском доме. У воспитательницы остались её фамилия и прежний адрес?

— Записаны.

— Тогда это уже много. Запросы отправляют, списки сверяют, людей иногда находят не сразу, а через несколько месяцев.

Серафима всё ещё смотрела ему в лицо.

— А вы можете найти?

Алексей помолчал, прежде чем ответить.

— Сам я поиском семей не занимаюсь, и обещать, что обязательно найду маму, не стану. Но могу взять ваши данные и попросить проверить, куда уже отправляли запросы и не появилось ли ответа.

— Правда?

— Правда. Только быстро может не получиться.

Девочка серьёзно кивнула, принимая условия так же, как приняла бы их взрослая женщина, затем сложила рисунок и протянула Алексею.

— Возьмите.

— Рисунок должен остаться у тебя. Мне хватит фамилии, адреса и названия детского дома.

— А как вы не забудете?

Штурмин достал из кармана маленький блокнот и карандаш.

— Я запишу.

Этого оказалось достаточно, чтобы разговор мгновенно перестал быть разговором с одной Серафимой. Пропавшие родственники были почти у каждого: один ждал отца из госпиталя, но не знал, из какого именно, у другого мать осталась под Вязьмой, девочка лет десяти хранила письмо старшего брата, отправленное за три месяца до его исчезновения, а самый маленький мальчик даже не помнил фамилий родителей и знал только, что отца звали Мишей, а мать носила красный платок.

Алексей не обещал разыскать всех и именно поэтому дети продолжали ему верить. Он записывал то, что действительно имело смысл: фамилии, адреса, номера частей, последние даты писем, а там, где сведений не было совсем, честно говорил, что одного имени недостаточно.

Тот самый подросток, который первым спросил про убитых немцев, долго стоял в стороне, а затем всё-таки подошёл.

— А если папа погиб, вы мне скажете? — Глаза малыша смотрели так строго что Алексей даже не подумал соврать.

— Если получу точный ответ — скажу.

Мальчик нахмурился.

— Взрослые обычно говорят, что надо надеяться.

— Надеяться можно и без вранья.

Подросток внимательно посмотрел на него, а затем назвал фамилию отца.

Через несколько минут возле Штурмина уже образовалась настоящая очередь. Помощница режиссёра принесла большой лист бумаги, Цфасман отдал свой карандаш, Орлова начала помогать записывать сведения, чтобы дети не толкались, а Александров терпел происходящее значительно дольше, чем позволял съёмочный график, и только потом взглянул на часы.

— Товарищи артисты, через десять минут третий дубль. Кто сейчас не вернётся в кровать, тому придётся лежать здесь до настоящей ночи.

Мальчик в безрукавке тут же заметил:

— Мы и так лежим.

— Зато сейчас вам за это ещё дают обед, — невозмутимо ответил режиссёр. — Пользуйтесь случаем.

Дети начали расходиться, хотя несколько человек продолжали держаться возле Алексея, а Серафима и вовсе ухватила его за два пальца.

— Вы останетесь, пока мы снимем?

— Останусь конечно.

— А где будете стоять?

— Вон там. — Алексей показал рукой. Там, я в кадр не попаду.

Она подумала и показала на камеру.

— Сядьте возле неё. Я тогда глаза закрою.

— Договорились.

Алексей устроился на низком ящике рядом с оператором, оставив раскрытый блокнот на колене. Дети снова улеглись, Орлова вернулась к двери, осветители поправили свет, кровать, случайно сдвинутую во время общего столпотворения, вернули на место, а камеру откатили к исходной отметке. Серафима положила рисунок возле подушки, посмотрела на Штурмина и только после этого закрыла глаза.

— Тишина в павильоне. Приготовились.

Снова зазвучала музыка, Орлова вошла в спальню и пошла между кроватями, поправляя одеяла, подушки и фотографии. На этот раз дети лежали совершенно спокойно, никто не смотрел на камеру и не пытался подсматривать из-под ресниц.

Когда музыка закончилась, Александров снова выдержал несколько секунд тишины, а затем удовлетворённо кивнул:

— Стоп, снято. Этот оставляем.

Дети мгновенно вскочили, но теперь прежде всего посмотрели на ящик возле камеры, проверяя, не ушёл ли старший лейтенант. Алексей оставался на месте и дописывал последний адрес.

После съёмки детей повели обедать. Уходили они неохотно, по нескольку раз оборачиваясь и напоминая фамилии, адреса и номера частей, которые Алексей уже записал. Серафима последней поднялась с кровати, спрятала рисунок под кофту и лишь затем позволила воспитательнице взять себя за руку.

— Не потеряйте блокнот, — строго предупредила она.

Алексей показал его девочке.

— Он у меня служебный. Такие блокноты терять нельзя.

— А если немец отнимет?

Штурмин задумчиво посмотрел на неё.

— Тогда у немца появятся значительно более серьёзные проблемы, чем чужой блокнот.

Серафима несколько секунд обдумывала сказанное, решила, что ответ её устраивает, и побежала догонять остальных.

Александров проводил детей взглядом, дождался, пока дверь павильона закроется, и только после этого повернулся к Штурмину.

— Теперь можно показать вам студию, хотя показывать пока особенно нечего. Большая часть людей и оборудования всё ещё в Алма-Ате, а те, кто остался здесь, изо всех сил пытаются доказать, что и без первой половины способны снимать кино.

Алексей оглянулся на декорацию, где рабочие уже переставляли свет.

— Судя по тому, что я видел, доказывают вполне убедительно.

— Это вы смету не видели, — заметил Александров.

Орлова сняла жакет и накинула на плечи пальто, не уходя переодеваться окончательно, Цфасман закрыл крышку рояля, передал ноты помощнику и присоединился к ним. Людмила Целиковская приехала к самому окончанию съёмки и теперь стояла возле камеры, о чём-то разговаривая с девочкой-хлопушкой; увидев Алексея, она подняла руку.

— Я успела к экскурсии или только к ужину?

— К театру, — ответил Александров. — Экскурсия займёт минут двадцать, иначе мы опоздаем.

Людмила оглянулась в сторону выхода и довольно кивнула.

— Значит, к первому звонку всё-таки успела.

Они вышли из павильона, и Александров, верный обещанию, не стал превращать прогулку по студии в лекцию. Провёл гостей через пустующий съёмочный корпус, показал склад декораций, где под брезентом стояли фрагменты дворцов, коммунальных квартир, ресторанов и железнодорожных вокзалов, изготовленных ещё для довоенных картин; за одной дверью лежали две бутафорские колонны, прислонённые к стене рядом с деревянной пушкой, а в соседнем помещении хранились телефонные аппараты, сабли, чиновничьи портфели и немецкие каски, часть которых уже успела побывать в нескольких фильмах.

Заметив, что Алексей рассматривает одну из них, Александров усмехнулся:

— Эта каска погибала у меня трижды. Один раз ещё в гражданскую войну и два раза в нынешнюю. Крепкая артистка.

— После настоящего фронта её можно будет снимать без грима, — ответил Алексей.

Дальше находилась небольшая монтажная, где за столом под единственной яркой лампой две женщины просматривали плёнку, задерживая отдельные кадры пальцами в хлопчатых перчатках. На стене висели куски негатива, записи продолжительности сцен и карандашные пометки, в углу топилась печка, но возле окна всё равно лежал тонкий слой инея.

— Вот здесь картина перестаёт быть тем, что мы сняли, и становится тем, что увидит зритель, — объяснил Александров.

Орлова, заглянув через плечо одной из монтажниц, тут же добавила:

— А иногда наоборот. Сняли хорошо, а после монтажа ищешь, куда всё исчезло.

— Любовь Петровна до сих пор не простила мне три секунды из «Цирка», — пояснил режиссёр.

— Четыре с половиной, — поправила она с выражением строгой учительницы.

Алексей не стал вмешиваться в явно давний спор супругов, тем более что его уже заинтересовало соседнее помещение, где звуковики испытывали аппаратуру, собранную из нескольких разных установок. На столах лежали громоздкие ламповые усилители, мотки кабеля, коробки с лампами и разобранный микрофон, а один из инженеров, узнав Цфасмана, сразу принялся объяснять, почему запись оркестра на старой плёнке опять даёт посторонний шум.

Александр Наумович выслушал его с серьёзным видом.

— Если шум попадает в ритм, объявим его ударным инструментом.

Инженер печально покачал головой.

— Так он каждый раз попадает в другое место!

— Тогда это джаз! — Со смехом произнёс музыкант.

В костюмерной пахло тканью, пылью и нафталином. Орлова показала Алексею несколько платьев, подготовленных для «Хозяйки детства», но задерживаться никто не стал: до театра ещё предстояло доехать по вечерней Москве, а времени оставалось немного.

У проходной их ждали две машины. Алексей сел вместе с Людмилой и Цфасманом, Александров с Орловой поехали впереди. На улицах уже темнело, окна домов закрывали светомаскировкой, фонари горели редко, и за стеклом город выглядел гораздо строже, чем днём; несколько раз машину останавливали у постов, документы Александрова узнавали быстро, удостоверение Штурмина читали внимательнее, неизменно задерживая взгляд на Золотой Звезде.

После очередной проверки Людмила оглядела Алексея и заметила:

— Григорий Васильевич после театра хочет увезти всех во Внуково.

Алексей повернулся к ней.

— Об этом он почему-то забыл мне сообщить.

— Потому что знает: ты сразу начнёшь объяснять про распорядок, разрешение командира и государственные интересы.

— Разрешение у меня до завтра.

— Значит, государственные интересы переживут одну ночь.

Штурмин усмехнулся.

— Возможно, не переживёт майор Тихонов.

— Его тоже приглашали, — сообщила Людмила. — Он отказался но велел вернуть тебя к полудню.

Алексей подозрительно посмотрел на неё.

— Командир именно так и сказал?

— Нет. Он сказал значительно короче и выразительнее. Я перевела на язык, допустимый в приличном обществе.

Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко встретил их прохладой в фойе, толпой у гардероба и смешанным запахом мокрой одежды и недорогой парфюмерии. Зрители не спешили сдавать пальто, потому что в зале оказалось ненамного теплее, чем на улице; многие сидели в верхней одежде, женщины держали на коленях муфты и платки, мужчины перед началом спектакля растирали ладони.

Для Александрова и Орловой оставили несколько мест в директорской ложе, а Алексея посадили между Людмилой и Цфасманом.

Александр Наумович, устраиваясь рядом, наклонился к Штурмину:

— Сделано специально. С одной стороны, у вас будет человек, который знает, что происходит на сцене, с другой — тот, кто будет делать вид, что знает.

— А вы с какой стороны?

Цфасман невозмутимо поправил рукав.

— Я с той, которая потом объяснит, почему оркестр мог сыграть лучше.

Началась увертюра.

«Цыганский барон» не требовал от зрителя настроения, с которым приходилось смотреть военную кинохронику или слушать сводки Совинформбюро. Музыка быстро заполнила зал, люди перестали ёрзать от холода, а довольно скромные декорации уже через несколько минут воспринимались как настоящий двор, усадьба и табор.

Алексей следил не столько за сюжетом, сколько за тем, как сцена организует движение: артисты входили из разных кулис, хор перестраивался почти непрерывно, оркестр подхватывал реплику ещё до того, как она успевала закончиться, и действие не останавливалось всякий раз, когда начинался музыкальный номер. То, о чём он когда-то говорил Берии в «Арагви», здесь существовало давно и вполне естественно, только было ограничено рампой и размерами сцены.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, показывая знакомых артистов, а Цфасман на особенно удачных местах едва заметно двигал пальцами по колену, словно проверял оркестровку на невидимой клавиатуре.

В антракте к Орловой и Александрову сразу подошли знакомые, Алексея представили нескольким артистам театра, и разговор почти сразу перешёл к «Хозяйке детства». Все уже слышали, что Орлова снимается вместе с настоящими воспитанниками детского дома, хотя самого материала ещё никто не видел.

Один из режиссёров театра заметил, что дети способны переиграть любого взрослого, если их не заставлять играть, и Александров с явным удовольствием согласился:

— Сегодня они сначала почти сорвали мне съёмку, а затем сделали дубль лучше, чем я рассчитывал.

Орлова посмотрела на Алексея.

— Потому что у них появился зритель, перед которым они не хотели ошибиться.

Штурмин сделал вид, что всё именно так и задумывалось.

После второго акта зрители аплодировали долго. На несколько минут холод, затемнённые улицы и война совсем недалеко от Москвы перестали занимать всё пространство вокруг; люди стояли возле кресел, вызывали артистов и хлопали до боли в ладонях, не желая расходиться, пока оркестр окончательно не убрал инструменты.

У служебного выхода уже ждали машины.

До Внукова ехали больше часа. За городской чертой дорога стала почти чёрной, снег лежал вдоль обочин неровными серыми полосами, а фары выхватывали из темноты деревья, заборы и редкие встречные грузовики. Александров заранее получил пропуска, поэтому посты задерживали их ненадолго.

Дом стоял в глубине участка. Свет в окнах закрывали плотные шторы, из трубы шёл дым, возле крыльца уже находилось несколько автомобилей, а внутри было тепло и пахло дровами, едой и табаком. Верхнюю одежду свешали на длинную вешалку в передней, способную, как показалось Алексею, вместить весь состав «Мосфильма» вместе с Госкино.

Симонов приехал раньше и разговаривал у камина с невысоким сухощавым мужчиной лет сорока. Рядом стояли два театральных актёра, художник «Мосфильма», военный корреспондент Михаил Булгаков, оператор и женщина из Комитета по делам кинематографии, а Цфасман, едва войдя, сразу обнаружил возле стены рояль и проверил, не успел ли тот расстроиться.

Симонов заметил Штурмина и поднял руку.

— Вот и наш главный виновник.

Алексей, пожимая ему руку, улыбнулся:

— Это не я. Меня заставили.

— Отвечать всё равно вам. Пока хотя бы за то, что здесь все хотят услышать новые песни, а Григорий Васильевич успел их пообещать, даже не спросив автора.

Александров, входивший следом, услышал последнюю фразу и тут же возразил:

— Приходится строить кадр ещё до того, как раздали роли. Это основа режиссуры.

Симонов повернулся к стоявшему рядом сухощавому мужчине.

— Алексей Иванович, познакомьтесь. Борис Павлович Асеев.

Они пожали руки. Асеев был одет в форму инженерно-технического состава, но без той парадной аккуратности, которую обычно наводят перед официальным приёмом; на пальцах остались следы карандаша или графита, хотя перед дорогой он наверняка мыл руки, а взгляд был спокойным, внимательным и совсем не светским.

— Мы с вами, кстати, уже заочно знакомы, — сказал Борис Павлович.

Алексей вопросительно поднял брови.

— По песням?

— По изделиям, которые ваши связисты заставляют делать всё меньше, легче и проще в обращении.

Симонов посмотрел на обоих с живым интересом.

— Чувствую, сейчас начнётся разговор, после которого нас попросят выйти.

Асеев покачал головой.

— Ничего секретного. Я всего лишь знаю, что старший лейтенант Штурмин предъявляет к технике требования, после которых инженеры сначала ругаются, а затем обнаруживают, что он был прав.

— Иногда обнаруживают ещё и то, что я совершенно ничего не понимаю в производстве, — заметил Алексей.

Борис Павлович впервые улыбнулся.

— Это всё равно лучше конструктора, который ничего не понимает в применении.

К столу позвали не сразу. Пока гости грелись возле камина и снимали верхнюю одежду, из кухни одна за другой выходили две женщины, расставляя блюда, графины и бутылки. Александров несколько раз попытался помочь, но его быстро отогнали, потому что он лишь переставлял уже поставленное и мешал пройти.

Стол оказался таким, какого Алексей не ожидал увидеть даже на официальном приёме. На больших блюдах лежала тонко нарезанная осетрина, рядом стояли две невысокие хрустальные чаши с чёрной и красной икрой, окружённые кусочками белого хлеба и сливочным маслом; были заливной судак, копчёный лосось, сельдь с луком, маринованные грибы, огурцы, помидоры из банок, квашеная капуста с мочёной брусникой и несколько салатов, в которых явно не экономили ни на яйцах, ни на мясе.

В центре стоял запечённый гусь с яблоками, рядом разместили холодную телятину, окорок, домашнюю колбасу и большое овальное блюдо с жареной дичью. Картофель подали на двух серебряных блюдах, посыпав укропом и полив растопленным маслом, в глубокой посуде дымились грибы в сметане, отдельно принесли расстегаи с рыбой, пирожки с мясом и капустой, несколько видов сыра и корзины с хлебом, среди которого нашёлся не только привычный чёрный, но и настоящий белый.

Возле стены ждали своей очереди торт, вазочки с вареньем, мёд, орехи, мандарины и яблоки; на подносе стоял кофейник, распространявший по комнате запах настоящей арабики, а рядом — чайник, сливки и доверху наполненная сахарница. С напитками тоже не бедствовали: на столе стояли водка, армянский коньяк, грузинские вина, несколько бутылок шампанского и тёмное стекло домашних настоек.

Богатство стола никто не обсуждал. В этом доме прекрасно знали, откуда появляются специальные пайки, подарки с Кавказа, продукты из закрытых распределителей, присланные из эвакуации банки и добытая неизвестно какими путями дичь; все понимали, что подавляющее большинство москвичей такого ужина не видело уже второй год, но отказываться от еды из показной скромности тоже никто не собирался. Люди приехали сюда после студии, театров, редакций, институтов и фронта, а хозяева просто хотели накормить друзей так, как умели это делать до войны.

Орлова заметила, как Алексей осматривает стол, и сразу предупредила:

— Только не спрашивайте, откуда всё это. Григорий Васильевич всё равно соврёт, а мне потом придётся запоминать его версию.

Александров возмущённо поднял голову.

— Я никогда не вру о продуктах. Они слишком быстро заканчиваются, и ложь легко проверить.

Симонов тут же воспользовался случаем:

— Значит, расскажете правду?

— Конечно. Гусь прибыл из подшефного хозяйства добровольно и с песней, осетрина сама поднялась по Москве-реке, а икру обнаружили в павильоне после особенно удачного дубля.

Асеев посмотрел на бутылки.

— Тогда коньяк, вероятно, пришёл пешком из Армении.

— Его путь покрыт государственной тайной, — совершенно серьёзно ответил Александров.

Рассаживались без старшинства, но и не совсем случайно. Александров занял место с края стола, откуда мог видеть всех гостей и одновременно распоряжаться тем, что происходило на кухне, Орлова села напротив, Алексея устроили между Людмилой и Асеевым, а напротив оказались Симонов и Цфасман.

Когда тарелки были наполнены, Александров поднял рюмку и объявил, что длинных речей сегодня не будет, после чего всё-таки успел предложить выпить за тех, кто работал сегодня, завтра снова пойдёт работать, и отдельно за человека, который пишет для них песни, а затем исчезает куда-то делать то, о чём никто и никогда не узнает.

Орлова дождалась конца и заметила:

— Гриша, это уже начинает походить на длинную речь.

— Тогда выпьем, пока она не стала ещё длиннее.

Гости подняли рюмки. Алексей только пригубил и поставил свою на стол, а Людмила тем временем успела положить ему на тарелку гуся, расстегай и несколько ломтиков окорока.

Штурмин с сомнением посмотрел на эту гору.

— Я, между прочим, сам умею выбирать еду.

— Ты выбираешь как человек, который через пять минут снова собирается на задание, — ответила Целиковская, совершенно не смутившись. — Сегодня у тебя лечебное питание, потому что смотреть страшно: не человек, а моток стальной проволоки, одни жилы и мышцы.

— Если я съем всё, что ты положила, завтра меня придётся нести к Тихонову.

— Григорий Васильевич даст машину.

— Машина у меня и без того служебная.

Людмила удовлетворённо кивнула.

— Тогда вообще не понимаю, о чём мы спорим. Ешь.

Первые полчаса разговор почти целиком вращался вокруг театра. Актёры спорили, можно ли перенести «Цыганского барона» на экран и при этом не получить просто снятый спектакль; Александров доказывал, что для кино действие придётся расширить до настоящих улиц, полей и табора, Цфасман возражал, что на натуре оркестр всё равно останется невидимым и режиссёр неизбежно начнёт обращаться с музыкой как с фоном.

Алексей, до этого спокойно занимавшийся осетриной, заметил:

— Музыка вовсе не обязана показывать, откуда она звучит.

Александров немедленно указал на него вилкой.

— Вот. Наконец здесь появился человек, который понимает кино.

Цфасман даже не повернул головы.

— Он просто понимает, что ему самому не придётся записывать оркестр на ветру.

— Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, — предложил Штурмин.

Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.

— Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.

Алексей невинно пожал плечами.

— Я думал, уже начал.

Людмила тихо рассмеялась.

Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.

Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.

— И правильно, — согласился Симонов. — Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.

Алексей посмотрел на него.

— Это надо политотделам сказать.

— Политотделы меня и без того не любят за советы, — вздохнул Симонов. — Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.

Орлова положила ладонь на край стола и уже серьёзнее сказала:

— Детей нельзя жалеть в кадре так, чтобы они сами становились жалкими. Они этого не заслуживают.

Целиковская сразу вспомнила, что было после дубля.

— Сегодня они, по-моему, жалели вас. Вы ещё снять толком не успели, а они уже побежали спасать Любовь Петровну от одиночества.

Орлова улыбнулась и ничего не ответила.

После ужина часть гостей перешла к камину, остальные остались возле стола. Цфасман сел за рояль, сыграл несколько тактов из только что увиденной оперетты, намеренно изменил ритм и превратил Штрауса почти в блюз, после чего театральные артисты немедленно начали спорить, допустимо ли вообще обращаться с классикой подобным образом.

Асеев воспользовался общим шумом и негромко обратился к Алексею:

— Я видел ваши малые станции.

Штурмин повернулся к нему.

— Серийные?

— Пока предсерийные. Институт прислал заключение: четыре фиксированные частоты, никаких органов настройки у бойца, мощность и дальность для работы группы достаточные. Инженеры, конечно, ругались больше всего именно из-за отсутствия ручек.

Алексей усмехнулся.

— В бою человеку некогда искать свою станцию среди десятка положений. Канал должен включаться одним движением переключателя.

— Вот именно с этим инженеры обычно и спорят. Им кажется, что чем больше ручек и возможностей настройки, тем совершеннее устройство, а человеку, который ползёт по грязи под огнём, почему-то кажется наоборот. Поэтому мне и хотелось с вами поговорить.

Асеев вынул из кармана записную книжку, но раскрывать её не стал.

— Завтра предлагать не буду, после сегодняшнего вечера мы оба будем бесполезны, а вот послезавтра приезжайте в институт. Хочу понять, что ещё требуется группе, кроме уже переданного задания.

Алексей покачал головой.

— Сначала поговорите с майором Тихоновым. Требования группы определяет он.

— Уже поговорил.

— И что сказал Степан Григорьевич?

У Бориса Павловича в глазах мелькнула улыбка.

— Что вы назовёте всё желаемое, он вычеркнет невозможное, а инженеры после этого объяснят, почему нельзя изготовить оставшееся.

Штурмин кивнул.

— Значит, обычный рабочий порядок.

Их тихий разговор заметил Симонов, сидевший напротив.

— Всё-таки секретное. Сначала обещали никого не выгонять, а теперь уже шепчетесь.

Асеев невозмутимо ответил:

— Мы обсуждаем количество ручек.

— На чём?

Борис Павлович посмотрел на него как на дурака.

— На предмете, о котором вам знать необязательно.

Симонов сразу оживился.

— Теперь мне особенно интересно.

— Поэтому и необязательно.

Константин Михайлович поднял ладони, признавая поражение.

Позже Орлова всё-таки попросила Алексея спеть. Он отказался один раз, затем второй, но довольно быстро понял, что Александров заранее договорился с Цфасманом и вся компания тоже прекрасно осведомлена о предстоящем номере, поэтому сопротивление только затягивает неизбежное.

Алексей сел к роялю.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

В комнате стихло уже после первой строки, а ещё через несколько секунд люди просто замерли, слушая песню. Симонов сидел, опустив голову, Асеев смотрел в огонь камина, Булгаков сначала держал бокал в руке, затем поставил его на подоконник и больше не притронулся.

Когда Алексей закончил, никто не заговорил сразу. Александров некоторое время смотрел на Штурмина и первым нарушил тишину.

— В эту картину мы её не поставим.

Людмила повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что для такой песни нужен совсем другой фильм. Не детская история и не музыкальная комедия.

Орлова тихо спросила:

— А какой?

Григорий Васильевич посмотрел на Алексея и после небольшой паузы ответил:

— Тот, который я пока ещё не умею снимать.

Развивать эту мысль никто не стал. Цфасман снова сел за рояль и начал играть что-то негромкое и спокойное, разговоры постепенно возобновились, Орлова принесла чай, и через несколько минут дом снова зажил обычным поздним вечером.

К полуночи часть гостей начала разъезжаться. Театральные артисты торопились к машине, Симонову утром предстояло возвращаться в редакцию, Асееву — в институт. Перед уходом Борис Павлович ещё раз напомнил Алексею время встречи и отдельно попросил, если Александров снова соберёт гостей, не привозить на дачу никаких образцов техники.

Режиссёр, конечно, услышал последнюю фразу.

— Почему это?

Асеев застёгивал шинель и ответил совершенно серьёзно:

— Потому что вы немедленно захотите снять их в кино.

— Если вещь хорошо выглядит в кадре, она уже наполовину принадлежит искусству.

Борис Павлович покачал головой.

— Наши вещи должны прежде всего плохо выглядеть для немецкой разведки.

Симонов, уже натягивая перчатки, заметил:

— Кажется, впервые за вечер Борис Павлович победил в споре окончательно.

Когда дверь за последними гостями закрылась, в доме осталось всего несколько человек: Александров, Орлова, Цфасман, Людмила и Алексей. За окнами лежал тёмный заснеженный участок, в комнатах сразу стало тише, а огонь в камине опустился почти до углей.

Орлова собрала оставленные чашки и, остановившись возле рояля, вспомнила:

— Утром опять дети. Теперь они будут ждать, что Алексей Иванович придёт проверять записи.

— Это всё я передам тем, кто занимается розыском, но на съёмку завтра уже не успею.

Любовь Петровна вздохнула.

— Расстроятся.

— Ну не сидеть же мне возле них всё время?.

Людмила тут же взяла его под руку.

— Мы скажем, что тебя вызвали спасать Родину.

Алексей посмотрел на неё.

— Не говори детям глупостей.

— Тогда скажем правду: тебя вызвал командир.

— Это звучит значительно страшнее.

Александров посмотрел на часы и напомнил, что до полудня обещал вернуть героя командиру, поэтому комнаты готовы, чай выпит и пора наконец прекращать разговоры.

Штурмин усмехнулся.

— А вы говорили, что люди искусства не подчиняются распорядку.

— Люди искусства — нет, — ответил Александров, поднимаясь. — Но вашему командиру я обещал.

Глава 10

Ставка Верховного Главнокомандования.

Директива от 8 декабря 1942 года № 170703

Командующим войсками Волховского и Ленинградского фронтов о задачах по прорыву блокады Ленинграда и подготовке Мгинской операции

8 декабря 1942 г. 22 ч 45 мин

Совместными усилиями Волховского и Ленинградского фронтов разгромить группировку противника в районе Липка, Гайтолово, Московская Дубровка, Шлиссельбург и, таким образом, разбить осаду гор. Ленинград, к исходу января 1943 г. операцию закончить.

Закрепившись прочной обороной на линии р. Мойка, пос. Михайловский, Тортолово, обеспечить коммуникации Ленинградского фронта, после чего войскам дать 10-дневный отдых.

В первой половине февраля месяца 1943 года подготовить и провести операцию по разгрому противника в районе Мги и очищению Кировской жел. дороги с выходом на линию Вороново, Сиголово, Войтолово, Воскресенское.

По окончании Мгинской операции войска перевести на зимние квартиры.

Настоящий приказ довести до командиров полков включительно.

Получение подтвердить. Исполнение донести.

Ставка Верховного Главнокомандования И. СТАЛИН, Г. ЖУКОВ

Вопросы радио.

Через два дня Алексей приехал к Асееву.

Радиоинститут занимал несколько зданий, соединённых переходами, в которых пахло нагретой изоляцией, канифолью, машинным маслом, табаком и мышами от старых деревянных перекрытий. У входа документы проверили дважды, затем дежурный вызвал молодого инженера, и тот повёл Штурмина через коридор, заставленный вдоль стены ящиками с радиолампами, катушками кабеля и полуразобранными корпусами аппаратуры.

Борис Павлович ждал его в лаборатории, одетый в белый, накрахмаленный халат, и сверкая носками начищенных до сверкания ботинок.

На длинных столах стояли генераторы, осциллографы, приёмники и несколько опытных радиостанций в металлических кожухах. У стены на столе дымился паяльник, возле которого инженер в сером халате осторожно менял лампу в сером ящике частотного стенда. В дальнем углу два техника проверяли второй вариант тактической радиостанции, предназначенной для группы Тихонова, и вариант предназначенный для штурмовых подразделений уровня отделение — взвод — рота. Она была намного больше чем разведывательная, с простым кислотным аккумулятором, но вполне укладывающаяся в заспинный формат плоской коробки толщиной в пять сантиметров, высотой в тридцать, и шириной в двадцать, общим весом в три килограмма и шестью каналами.

Асеев пожал Алексею руку и поставил на стол станцию для группы.

— Можете сразу посмотреть, что получилось, — предложил Борис Павлович, выкладывая на стол рацию для разведки. — Корпус ещё заканчиваем, зато схема и внешняя гарнитура уже в окончательном варианте.

Новая станция для разведчиков была даже меньше той, которую Штурмин представлял первоначально. Собранная на миниатюрных радиолампах[1] в прочных бакелитовых корпусах, прямоугольная и чуть вытянутая она хорошо ложилась в руку. Сверху находились переключатель четырёх заранее установленных каналов, ручка громкости, разъёмы гарнитуры и питания.

Алексей несколько раз переключил каналы, пробуя динамику.

— Дальность на открытой местности соответствует ТЗ — около четырёх километров, — сообщил Асеев. — В лесу и в городе зависит от застройки и плотности растительности. Но до пяти дотянем, хотя за каждый дополнительный километр придётся платить повышенным расходом батарей. Но мы параллельно работаем по чувствительности.

— Четырёх уже хватит для большинства выходов, — ответил Алексей. — Пять нужны как гарантия связи на четырёх, а не как постоянная норма, хотя я бы не отказался от кнопки «турбо» кратковременно увеличивающую дальность связи ещё больше.

Асеев посмотрел на него внимательнее.

— Обычно заказчики требуют больше, чем им действительно необходимо.

— Обычный заказчик не таскает заказ на собственном горбу, и не выбирается из окружения охотничьих команд.

Борис Павлович кивнул инженеру. Тот забрал станцию и вернулся к стенду.

— Подполковник Тихонов предупредил, что вы приедете не только ради неё, — сказал Асеев. — Что ещё придумали?

Алексей снял планшет, достал сложенный лист и развернул его на свободном краю стола.

На бумаге не было полноценного технического задания, а только то, что когда-то позже назовут блок-схемой.

— Нужна станция, способная подавить полевую радиосвязь противника на выбранном участке фронта, — сказал Штурмин.

Асеев не стал сразу задавать вопросы. Он придвинул лист, просмотрел пометки и лишь после этого поднял глаза.

— Обычная постановка помех уже применяется, — произнёс Борис Павлович. — Мощный передатчик настраивают на частоту передачи противника и мешают работе станции.

— Это работает, пока немцы не переходят на соседнюю частоту, — ответил Алексей. — Или пока нам заранее известно, где именно они будут работать. Я предлагаю перекрывать не одну частоту, а сразу несколько десятков.

— Широкополосным шумом?

— Нет. Это съест всю мощность. Большая часть энергии уйдёт туда, где в данный момент никто не принимает.

Асеев снова посмотрел на лист.

— Тогда объясняйте.

Алексей взял карандаш.

— Немецкие полевые станции не работают на любой частоте. У каждого типа есть свой диапазон, а внутри него — ограниченный набор рабочих частот. Особенно у подвижных соединений, артиллерии и штабов. Мы сгребаем в кучу трофейные станции, документы, данные радиоперехвата и заранее определяем эти частоты.

Он провёл поперёк линий несколько коротких штрихов.

— После этого передатчик одновременно создаёт узкую помеху на частоте передачи каждой из них. Не заливает весь диапазон, а ставит отдельные помехи именно там, где находятся каналы связи, и даже уже чем сама передача. Получается вроде гребёнки.

Асеев нахмурился.

— Одновременно?

— Одновременно.

— Одним передатчиком?

— Одной установкой. Внутри может быть сколько угодно отдельных генераторов.

Борис Павлович отложил карандаш.

— Сколько именно вы называете десятками?

— Для начала двадцать — тридцать каналов. Потом больше.

— На каждой частоте нужно получить устойчивый сигнал достаточной мощности, — сказал Асеев. — Частоты должны быть стабильными, иначе помеха уйдёт в сторону. Генераторы будут влиять друг на друга а при сложении сигналов появятся дополнительные частоты, которые нам не нужны. Выходной каскад придётся делать линейным, а значит, он будет хуже использовать мощность и сильнее греться.

— Значит, не один выходной каскад, — ответил Алексей. — Разделить установку на несколько блоков. По пять или десять частот на каждый. Отдельные усилители, затем несколько антенн.

— Это уже не одна станция.

— Для расчёта это одна установка.

Асеев прошёл к соседнему столу, взял чистый лист и начал рисовать.

— Допустим, мы ставим набор кварцованных генераторов, — произнёс Борис Павлович. — Каждый работает на своей частоте, сигналы модулируются шумом или звуковым тоном, складываются на малом уровне и затем усиливаются. Но двадцать кварцев, переключатели, лампы, питание, охлаждение — всё это займёт место.

— Установить в грузовике. — Алексей явно не видел никаких трудностей.

— Тогда получится подвижный узел подавления, а не переносная станция. — Возразил директор института.

— Размеры в данном случае не важны, потому что антенны всё равно придётся ставить стационарные, готовя станцию к работе.

Асеев продолжил рисовать.

— Передатчик должен находиться достаточно близко к немецким приёмникам. Иначе их собственные станции окажутся сильнее помехи.

— Насколько близко?

— Зависит от мощности, антенны и диапазона. Для уверенного подавления ротной и батальонной связи — километров пять от переднего края. Штабную связь можно давить дальше, если станция мощная и антенна поставлена правильно.

— Значит, машина подходит ночью, разворачивает антенны маскируется и ждёт приказа.

— После начала работы немцы быстро обнаружат направление на источник помехи, — предупредил Асеев. — Артиллерия или авиация накроют его.

— Направление — ещё не расположение, но и это решаемо. Станция может работать коротко. Пятнадцать — двадцать минут в решающий момент. Перед атакой, при вводе танков, во время прорыва или смены немецких позиций. Затем сворачивается и уходит, а включается другая установка. Три — пять установок смогут подавить всю связь и остаться вне поражения.

Борис Павлович посмотрел на него поверх очков.

— Антенну за пять минут не свернёшь.

— Тогда оставить дешёвую антенну и увести машину.

— В военное время даже проволока не считается дешёвой.

— Машина и расчёт дороже.

Асеев признал это коротким движением головы.

— Какую именно помеху вы хотите передавать? — спросил Борис Павлович. — Обычный тон оператор может попытаться убрать точной настройкой.

— Не тон. Смесь шума, нескольких частот и обрывков речи.

— Чьей речи?

— Неважно. Лучше вообще бессмысленной. Да хоть возьмите носителей какого-нибудь национального языка. Пусть в микрофон читает стихи о Ленине на юкагирском языке. Главное, чтобы человек слышал не ровный гул, а сигнал, похожий на передачу сразу нескольких станций. Тогда он будет пытаться разобрать слова, менять настройку, вызывать корреспондента и терять время.

Асеев медленно провёл карандашом по бумаге.

— Для амплитудной телефонной связи это действительно может быть эффективнее простого шума, — согласился Борис Павлович. — Особенно если помеха немного сильнее полезного сигнала.

— Именно. Нам не нужно сжечь немецкий приёмник. Нужно, чтобы командир танка не услышал приказ повернуть, артиллерист не получил новые координаты, а штаб полка не понял, где находится соседний батальон.

— И одновременно не заглушить собственную связь, — добавил Асеев.

— Наши частоты должны находиться за пределами подавляемых каналов.

— Не всегда получится. Диапазоны пересекаются.

— Тогда перед операцией нашим частям выдают временные частоты, которые установка не трогает.

— Это потребует дисциплины во всём соединении.

— В наступлении всё требует дисциплины. — Алексей развёл руками.

Асеев отошёл к шкафу и достал толстую папку. В ней находились таблицы характеристик трофейных немецких радиостанций. Несколько страниц были покрыты рукописными пометками.

— Немцы используют довольно много типов аппаратуры, — сказал Борис Павлович, раскрывая папку. — Пехота работает в одном диапазоне, танки в другом, дальняя штабная связь — в третьем. Одной установкой всё не перекрыть.

— Тогда можно сделать разные кассеты генераторов и задающих кварцев, — предложил Алексей. — Сегодня машина работает против танковой дивизии, завтра — против пехотной. Меняют блок с частотами, а силовая часть и антенны остаются прежними.

Асеев задержал взгляд на нём.

— Сменный блок?

— Да. Задающие генераторы заранее настраиваются здесь. На фронте их не регулируют. Расчёт получает кассету, вставляет в станцию и работает по группе станций. Огромную кучу полевых радиостанций намного тяжелее перестроить чем одну станцию подавления.

Борис Павлович быстро набросал прямоугольник, внутри которого нарисовал несколько одинаковых модулей.

— Это уже разумнее, — произнёс Асеев. — Кварц, генераторная лампа, небольшой модулятор. Несколько модулей в общей кассете. Сигналы подаются на широкополосный усилитель. Если часть частот меняется, не нужно перестраивать всю установку.

— Кассеты можно готовить по данным радиоперехвата.

— Не здесь, а в специальной мастерской при фронте, — возразил Асеев. — Иначе сведения будут устаревать раньше, чем блоки доедут до войск.

Штурмин посмотрел на схему.

— Начать можно с десяти каналов.

— С восьми, — поправил Асеев. — Два блока по четыре. Так мы сможем использовать уже имеющиеся узлы.

— Восемь мало.

— Восемь реально изготовить и испытать. Двадцать существуют пока только у вас на бумаге.

— Хорошо. Шестнадцать для первого образца.

Асеев вызвал инженера, работавшего возле стенда.

— Лев Николаевич, подойдите, — попросил Борис Павлович. — У нас появилась новая работа.

Инженер подошёл, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на лист.

— Что строим? — спросил он.

— Подвижный передатчик для одновременной постановки помех на нескольких заранее заданных частотах, — объяснил Асеев. — Начнём с шестнадцати каналов. Узкополосные генераторы, общая шумовая модуляция, четыре выходных тракта.

Лев Николаевич ещё раз посмотрел на схему.

— Мощность?

— Пока по пятьсот ватт на тракт, — ответил Асеев. — Потом увидим.

Инженер перевёл взгляд на Алексея.

— А кто это придумал?

— Заказчик, — ответил Борис Павлович. — Поэтому всё неудобное в требованиях можете сразу записывать на него.

— Я думал, заказчики просят дальность, вес и чтобы работало без батарей, — заметил Лев Николаевич.

— Этот просит заглушить немецкую дивизию.

Инженер снова посмотрел на схему.

— Всю?

— Для начала хотя бы её танковый полк, — ответил Алексей.

Лев Николаевич вздохнул, взял лист и ушёл к своему столу.

Асеев собрал остальные бумаги.

— Я направлю предварительное предложение в Наркомат связи и Генеральный штаб, — сказал Борис Павлович. — Без официального задания мы сможем собрать только лабораторный макет.

— Сколько времени?

— Если не отберут людей на другую работу, первый восьмиканальный образец дадим через месяц.

— Долго.

— Тогда привезите мне из будущего готовые лампы, кварцы и подходящий усилитель.

Алексей посмотрел на него.

Асеев замер, затем усмехнулся.

— Шутка, Алексей Иванович. Не надо смотреть так, будто вы действительно знаете, где это взять.

— Я всего лишь подумал, что месяц лучше, чем полгода, потому что к лету сорок третьего, это всё должно быть в войсках, иметь экипажи, и все регламенты для работы.

— Вот и договорились.

От Асеева Алексей уехал не домой.

Серая генштабовская «Эмка» ждала возле проходной. Водитель, услышав новый адрес только кивнул, завёлся и вырулил на дорогу. До Щурова добрались уже после полудня, несколько раз останавливаясь у постов и пропуская войсковые колонны.

Научно-исследовательский полигон стрелкового вооружения занимал большую территорию, отделённую от дороги забором, лесом и несколькими рядами предупреждающих табличек. За проходной начинались мастерские, административные здания, склады, стрельбища и длинные просеки, уходившие между деревьями.

Удостоверение Штурмина дежурный изучил внимательно. Вторую бумагу прочитал дважды.

На листе стояли подписи начальника Генерального штаба и руководителя Разведывательного управления. Предписание требовало обеспечить предъявителю доступ к специалистам, испытательной базе и материалам по противотанковому стрелковому оружию. Отдельной строкой указывалось, что содержание работ разглашению не подлежит, а возникающие возражения следует направлять не предъявителю, а непосредственно в Генеральный штаб.

Дежурный положил лист на стол осторожнее, чем брал.

— Подождите, товарищ старший лейтенант, — попросил он. — Я вызову начальника полигона.

Ждать пришлось двадцать минут.

За Алексеем пришёл инженер-полковник Аркадий Семёнович Осипов, плотный мужчина лет пятидесяти с тяжёлым взглядом и руками заводского мастера. Он представился, ещё раз просмотрел предписание и предложил пройти в кабинет.

— В бумаге сказано, что вам нужны специалисты по противотанковым ружьям, — произнёс Осипов, когда они остались одни. — Что именно вас интересует: испытания, боеприпасы или недостатки серийных образцов?

— Мне нужен образец снайперской винтовки нового типа, — ответил Алексей.

— Разумеется, — без удивления сказал инженер-полковник. — Люди с такими бумагами редко приезжают узнать о недостатках уже существующего.

Штурмин развернул принесённый лист.

На нём был изображён длинный ствол, крупная ствольная коробка, сошки и патрон, большую часть которого занимала вытянутая пуля, с длинным оперённым хвостовиком.

Осипов посмотрел сначала на рисунок, затем на Алексея.

— По размерам похоже на «ПТРС».

— Его и предлагаю взять за основу, — подтвердил Штурмин. — Ствольную коробку, затворную группу, общую компоновку, сошки и устройство приклада. Насколько получится без полной переделки.

— А ствол?

— Гладкий, без нарезов. Канал конический, с постепенным сужением к дульной части.

Осипов поднял взгляд на Алексея.

— Система Герлиха?

— Да.

— Интересно. Инженер вновь уткнулся в чертёж.

Инженер-полковник несколько секунд смотрел на него, затем нажал кнопку звонка.

В кабинет вошёл молодой капитан инженерно-артиллерийской службы.

— Николай Петрович, пригласите Гринёва и Балашова, — распорядился Осипов. — И принесите материалы по немецкому ружью с коническим каналом. Всё, что получили от сто пятого института.

Через несколько минут к ним присоединились два специалиста. Гринёв занимался внутренней баллистикой, а Балашов — боеприпасами. Оба сначала прочитали предписание, после чего перестали спрашивать, почему молодой офицер распоряжается временем полигона.

Осипов положил рисунок посередине стола.

— Товарищ Штурмин предлагает ружьё на базе «ПТРС», но с коническим гладким каналом.

Гринёв сразу подвинул к себе лист.

— Начальный калибр штатный?

— Гильзу хотелось бы оставить существующую, — ответил Алексей. — Производство уже налажено, затвор и магазин рассчитаны под неё.

— Гильзу оставить можно, — заметил Балашов. — Штатную пулю нельзя.

— Штатная мне не нужна. — Он показал на второй лист, где была нарисована пуля, похожая на оперённое веретено.

— Пуля вытянутая, почти на всю полезную длину патрона. Основное тело из бронзы или подходящего бронзового сплава. Вдоль оси головной части можно предусмотреть твёрдый сердечник, снаружи — обжимаемые ведущие пояски, например, из меди.

Балашов рассмотрел рисунок.

— Настоящее оперение в стволе вы сомнёте.

— Не сомнутся, — ответил Алексей. — Они уже гильзы и имеют диаметр чуть меньше канала ствола.

Осипов наконец сел.

— Для какой цели вам всё это требуется? — спросил инженер-полковник. — Против танков такое ружьё долго не проживёт, а твёрдый сердечник потребует как минимум победита, а он строго фондируемый материал.

— Не против танков, — ответил Алексей. — Для стрельбы на очень большую дальность по отдельным важным целям, типа мягкое человеческое тело. Хотелось бы видеть уверенное поражение человека или сквозное пробитие небронированной техники на двух километрах.

Гринёв снял очки и протёр стёкла.

— С открытого прицела?

— Ну нет конечно. Будет оптика не меньше десятикратного увеличения, а может и двадцатикратного. Прицел с раздельными поправками, надёжным креплением и возможностью заранее выставлять дальность.

— На двух километрах вы получите влияние ветра, температуры, плотности воздуха и различий между патронами, — сказал Гринёв. — Даже если разгоните пулю до требуемой скорости.

— Поэтому патроны должны изготавливаться отдельными партиями, — ответил Алексей. — С прецизионным контролем массы пули, гильзы и заряда. Это не массовое оружие для пехотной роты.

— Сколько образцов вам нужно?

— Сначала одно. Если испытания удачные — генштаб согласует размер партии, но полтысячи патронов к первому экземпляру понадобится, потому что уже есть задачи под такое оружие.

Осипов посмотрел на него с заметным облегчением.

— Уже лучше. Я ожидал, что Генеральный штаб потребует немедленно выпустить массовой партией.

— Для пехотного боя оно избыточно. Ружьё тяжёлое, громкое, дорогое и быстро выдаёт позицию. Но иногда цель появляется далеко, подойти к ней невозможно, а оставлять её в живых не следует, нужна вот такая пушка.

Балашов продолжал рассматривать патрон.

— Бронза для всего тела — не лучший выбор, — сказал инженер. — Она тяжёлая, но недостаточно твёрдая для броневой цели и слишком дорогая для простой пули.

— Бронза нужна не ради твёрдости, — пояснил Алексей. — Она хорошо обрабатывается, позволяет сделать тонкое длинное тело не деформирующееся внутри ствола.

— Тогда внутри придётся ставить стальной сердечник, — решил Балашов. — Иначе при встрече с преградой нос разрушится.

— Да и пусть разрушается. После разрушения такой пули, цели уже будет всё равно. Но нужен и вариант без сердечника, для испытания точности. Нам важнее сначала добиться устойчивого и предсказуемого полёта, для составления баллистической таблицы.

Гринёв положил перед собой чистый лист.

— Какая начальная скорость?

— Чем выше, тем лучше, пока не начинается разрушение пули и оружия.

— Это не техническое задание, — сухо заметил специалист.

— Тогда определите её сами расчётами. Базовое требование другое: на двух километрах траектория должна оставаться достаточно настильной, чтобы обученный стрелок мог внести поправку и попасть первым или вторым выстрелом.

— Попадание на двух километрах? — переспросил Осипов.

— Для этого и нужны одинаковые патроны, точный прицел, дальномер и таблицы стрельбы.

— Дальномер тоже изготовить нам?

— Нет. Оптический нам сделают в Красногорске, как и прицел.

Гринёв написал несколько строк и повернул лист к Балашову.

Инженеры некоторое время обсуждали давление, массу снаряда и длину разгона, пока Осипов не постучал карандашом по рисунку и не вернул разговор к ресурсу ствола.

— Сколько вы вообще хотите от него получить, прежде чем придётся менять?

— Пятьсот выстрелов будет отличным результатом, хотя для первого образца мне хватит и двухсот без заметного падения точности, — ответил Алексей. — Этого достаточно, чтобы понять, работает ли сама идея и имеет ли смысл заниматься ею дальше.

Гринёв провёл пальцем вдоль нарисованного профиля ствола и заметил, что конический канал потребует высокой точности изготовления, поскольку износ пойдёт неравномерно, а любая ошибка на переходном участке начнёт деформировать снаряд и быстро испортит кучность.

— Значит, будем считать ствол расходным и менять его в мастерской, потому что разведке Генерального штаба вряд ли понадобится вырабатывать такой ресурс за один выход, — ответил Алексей, не видя в этом особой проблемы.

Осипов придвинул к себе рисунок ПТРС и указал на газоотводную систему, рассчитанную на штатный патрон и совсем другую работу автоматики.

— Тогда первый образец я бы вообще не делал самозарядным, иначе мы начнём одновременно проверять слишком много вещей и потом не поймём, что именно подвело.

— Согласен, поэтому сначала сделаем ручное перезаряжание и обычный затвор, проверим ствол, боеприпас и сам принцип, а уже по результатам полигона решим, нужна ли здесь автоматика вообще.

— Тогда зачем основа «ПТРС»?

— Затвор, способный выдержать такой боеприпас, ствольная коробка, амортизатор отдачи, сошки и знакомое производству устройство. После испытаний можно вернуть автоматику, если она понадобится.

— Вы уже решили, что оружие будет принято, — заметил Балашов.

— Я решил, что, если первый выстрел не попадёт, стрелку понадобится второй.

И инженер не нашёл, что на это ответить.

Осипов провёл ладонью по лицу, затем повернулся к специалистам.

— Гринёв, за три дня дать предварительный расчёт внутренней баллистики. Без окончательных размеров, только оценка давления, длины ствола и возможной скорости. Балашов, подготовьте три варианта снаряда: с обжимаемыми поясами, с хвостовым стабилизатором и комбинированный. Посмотрите, что можно сделать из имеющихся сплавов без вольфрама и победита.

— А оружие? — спросил Балашов.

— Пока сделаем ручное перезаряжание, — решил Осипов. — Ствольную коробку возьмём от «ПТРС», но автоматику не подключаем. Если ствол и патрон покажут требуемую кучность, будем думать дальше.

Он повернулся к Алексею.

— Название у этой затеи имеется?

— Нет.

— Хорошо. Значит, хотя бы на таблички пока не придётся тратить время.

— В документах можно написать «дальнобойное ружьё особого назначения».

— Нельзя, — возразил Осипов. — После такого названия каждый делопроизводитель захочет узнать, для какого именно назначения.

Инженер-полковник взял красный карандаш и написал на рисунке: «Опытная система ДР-1».

— «Дальнобойное ружьё»? — спросил Алексей.

— «Деформация регулируемая», — невозмутимо ответил Осипов. — Если кто-то спросит, скажем, что изучаем износ материалов.

Балашов собрал листы.

— Чудес не бывает, товарищ старший лейтенант, так что готовьтесь к разным сложностям.

— Сегодня мне это уже говорил специалист по радио.

— И что вы ему ответили?

— Что нужен не чудотворец, а инженер.

Осипов усмехнулся.

— Осторожнее с такими ответами. Инженеры злопамятны и всегда могут сделать изделие точно по вашему первоначальному рисунку.

Он забрал грозное предписание, приложил к нему схему Алексея и убрал оба листа в папку.

Штурмин задумался, и решительно подтянул к себе лист бумаги.

— А вот вам ещё задачка, но это уже вне сроков. Сделаете — молодцы, ну а нет, так нет.

Он быстро стал рисовать патрон с запиранием истекающих газов, подвижным поддоном и телескопическим выталкивателем, коротко поясняя суть.

— Это где же такое вы видели? — У Осипова даже чуть запотели очки.

— Самое главное, что я хочу это видеть в своих руках. Если будет у нас такой патрон да хоть для револьвера, десятки, а может сотни разведгрупп вам в ноги поклонятся.

Когда Штурмин вышел из административного здания, на полигоне уже стреляли. За лесом несколько раз тяжело ударило противотанковое ружьё, затем затрещал автомат. Возле мастерской рабочие катили тележку с длинными стальными заготовками.

Алексей сел в машину и положил планшет на колени.

В папке оставалось ещё одно предписание. Оно касалось не оружия и не радио, а авиационного боеприпаса, который должен был пробивать несколько метров железобетона прежде, чем взорваться, и боеприпаса для выковыривания евроинтеграторов из окопов и блиндажей, для чего он согласовал приезд в Главное Инженерное Управление Генштаба, к самому Карбышеву.

[1] Миниатюрные радиолампы выпускались в СССР с 20 годов.

Глава 11

С воодушевлением встретили весть об окружении германских войск под Сталинградом жители Америки. Вести о величайшем сражении в истории войн, стала главной строкой во всех газетах и на радио, и не было в нашей стране человека не желавшего победы русским войскам всей душой.

Архиепископ Бостонский в своём обращении к верующим попросил их молиться за здоровье русских солдат, вставших железной стеной на пути бесноватого маньяка Гитлера и его клики.

Бостон Глоб 29 декабря 1942 года.

В преддверии праздника.

Последние дни декабря в расположении группы отличались от обычных только запахом хвои в столовой и небольшой ёлкой, которую поставили возле сцены. На ветках висели вырезанные из бумаги снежинки, несколько стеклянных шаров, красные звёзды и полоски фольги, оставшиеся от упаковки медицинских препаратов. В остальном распорядок не изменился: подъём в шесть, зарядка, занятия, стрельбы, работа с новой аппаратурой и вечерний разбор.

Алексея вызвали в канцелярию после завтрака.

За столом сидела женщина в петлицах военного финансиста, приехавшая из Генерального штаба. Перед ней лежали несколько ведомостей, конверт и серая сберегательная книжка, обтянутая бумажным пояском с надписанной его фамилией.

— Товарищ старший лейтенант, распишитесь в получении, — попросила она, пододвигая ведомость.

Алексей прочитал строку.

— В получении чего?

— Сберегательной книжки и извещения о поступлениях на ваш счёт, конечно. — Слега возмутилась фининспктор.

— У меня есть счёт?

Женщина закатила глаза к небу.

— Уже почти полгода!

— Я об этом не знал.

— Это заметно, — сухо сказала финансист. — Другой человек хотя бы раз поинтересовался бы, куда перечисляют его авторские гонорары.

— Какие — какие гонорары?

Алексей открыл книжку.

В графах стояли даты, суммы и кто платил. Комитет по делам кинематографии, Всесоюзное управление по охране авторских прав, радиокомитет, концертные организации, издательство, ещё несколько учреждений, названия которых ничего ему не говорили. Одни поступления составляли несколько сотен рублей, другие — несколько тысяч. В конце была выведена общая сумма.

Штурмин перечитал её дважды.

— Пятьдесят восемь тысяч четыреста двадцать рублей?

— Уже больше, — уточнила финансист, тыкнув в его сторону ручкой. — Последнее перечисление ещё не внесено. После него будет шестьдесят одна тысяча триста двадцать рублей сорок три копейки.

— За песни?

— За использование произведений, печать нот, исполнение на радио, в концертах и за работу для Мосфильма. Часть договоров оформляли через товарища Александрова, часть — через Комитет по делам искусств. Налоги удержаны. Подписывайте, и не задерживайте меня, товарищ старший лейтенант.

Алексей перевернул страницу, словно с обратной стороны могло находиться объяснение.

— И всё это время деньги лежали здесь?

— Они не ходят сами по себе, товарищ старший лейтенант. Лежали на счёте.

— Почему мне раньше не сказали?

— Извещения приходили по месту службы, но вас то не было, то сведения о месте службы закрывали, то бумаги возвращали. В конце концов Генеральный штаб распорядился всё собрать и вручить лично.

Финансист протянула ему перо.

— Распишитесь.

Алексей аккуратно расписался и убрал книжку во внутренний карман.

— Деньги можно снять сразу?

— Можно. Но крупную сумму лучше заказывать заранее, или приехать в центральное отделение Госбанка.

— Пока не знаю, сколько понадобится.

— Тогда сначала узнайте, — посоветовала женщина. — Деньги никуда не денутся.

Тихонов находился в инженерном классе, где Семён вместе с двумя специалистами разбирал новую немецкую прыгающую мину.

Командир выслушал Алексея, посмотрел на сберегательную книжку и вернул её владельцу.

— Ну я-то знал, что тебе платят, — сказал командир. — Но конечно не знал, сколько.

— И что с ними делать?

— Это ты у меня спрашиваешь? — Возмущённо спросил командир. — Твои деньги ты и решай!

— Но мне столько не нужно.

Тихонов усмехнулся.

— Люди обычно начинают именно с этой фразы, а через месяц выясняют, что им понадобилась дача, мебель, ковры и пианино.

Алексей сел на край стола.

— Я хочу передать деньги детскому дому. Тому, откуда привозили детей на «Мосфильм».

Подполковник перестал улыбаться.

— Все?

— Не обязательно все. Столько, сколько потребуется.

— Если просто отнесёшь деньги директору, половину времени он потратит на объяснение, откуда они взялись и почему принял их от офицера, — сказал Тихонов. — Потом деньги поступят на счёт учреждения, начнут ходить по управлениям, и к следующему Новому году детский дом, возможно, получит новые табуретки. А если снесёшь в РОНО, то есть опасность что они будут потрачены тоже на очень важные дела, но никак не связанные с детским домом.

— Сто процентов, что табуретки — наименьшая их проблема.

— А что именно, ты знаешь?

— Наверняка продукты, сладости, тёплые вещи, бумага, карандаши, игрушки. Дрова или уголь. Всё, чего у них нет.

Степан Григорьевич некоторое время смотрел на него, затем молча кивнул и подойдя к столу, снял трубку внутреннего телефона.

— Дежурный, соедини Москву, Петровку, тридцать восемь, — приказал Тихонов телефонисту. — Да. Московский уголовный розыск.

Алексей дождался, пока Тихонов назовёт себя, попросит к телефону начальника одного из управлений и коротко объяснит, что ему требуется.

Разговор продолжался несколько минут.

— Нет, не бесплатное изъятие, — уточнил Тихонов. — Деньги есть. Нужно провести всё официально и быстро… Да, тот самый… Нет, он не собирается фотографироваться возле грузовика… Хорошо. Будем через час.

Он положил трубку.

— Собирайся.

— Куда?

— В МУР. Они регулярно берут всяких спекулянтов, а изъятых продуктов столько, что часть скоро начнёт портиться. Всё описано, по уголовным делам необходимые образцы оставлены, остальное ждёт решения о передаче государству.

— Нам отдадут? — Удивился Штурмин.

— Нам продадут по установленной оценке, а затем оформят передачу детскому дому. Если останется что-то, что нельзя реализовать таким порядком, УрРо попробует провести через городской отдел народного образования.

— Быстро придумали.

— Сыскари вообще думают быстро, иначе клиенты разбегутся.

На Петровке их встретил полковник милиции Леонид Матвеевич Жаров, широкоплечий мужчина с серым лицом, воспалёнными от недосыпа глазами и тяжёлой шершавой ладонью. На его столе лежали папки, на стене словно на доске почёта — фотографии разыскиваемых, а в руках список товаров на складе оперативного хранения на семи страницах.

Жаров пожал руку Тихонову, посмотрел на Алексея и задержал взгляд на Золотой Звезде.

— Тот самый автор? — спросил капитан.

— Это не моё, мне подбросили, — ответил Алексей.

— Пойдём, — сказал Жаров со смехом, и двинулся верёд по коридору словно ледокол, заставляя встречных прижиматься к стенам.

Он зашёл в какой-то кабинет, взял из рук Штурмина сберегательную книжку, и передал её сидевшей рядом женщине в гражданском платье.

— Валентина Сергеевна, свяжитесь с районной сберкассой и финотделом, — распорядился капитан. — Деньги списать по заявлению владельца, списание конфиската оформить как реализацию с последующей безвозмездной передачей детскому учреждению. Остаток средств вернуть на счёт.

Женщина просмотрела бумаги.

— Требуется подпись районного финансового отдела, городского отдела народного образования и решение по вещественным доказательствам, — перечислила она.

— Решение по вещдокам уже получили вчера утром, — ответил Жаров. — Гороно я предупредил, а из финансового отдела человек едет на склад.

— Тогда нужен номер детского дома.

Алексей продиктовал номер и район.

Валентина Сергеевна записала.

— Грузополучателем впишем директора учреждения, — сказала она. — Опись составляем в трёх экземплярах.

— В четырёх, — поправил Жаров. — Один товарищу Штурмину.

— А мне зачем? — возразил Алексей.

— Вам, может, и незачем, — ответил капитан. — А мне требуется документ, подтверждающий, что Герой Советского Союза не вывез со склада грузовик продуктов к себе на квартиру.

Тихонов кашлянул, скрывая смех.

— Леонид Матвеевич прав, — сказал подполковник прекращая спор. — Бумагу возьмёшь.

Жаров надел чёрное длиннополое кожаное пальто, с парой почти незаметных дырочек на груди, подвязал пояс, и надел на голову чёрную кожаную же шляпу с широкими полями.

— Поехали выбирать. Пока мы здесь разговариваем, заведующий складом найдёт тысячу причин ничего не отпускать до понедельника.

На улицу вышли вчетвером. Тихонов, Алексей, Жаров и старший оперуполномоченный Кравцов, худой мужчина с длинным носом и привычкой замечать всё вокруг, не поворачивая головы. Возле входа стояла милицейская машина, а за ней ожидал пустой «ЗИС-5» с брезентовым верхом.

— Грузовик зачем сразу пригнали? — спросил Алексей.

— Чтобы заведующий складом оценил серьёзность наших намерений, — ответил Кравцов. — Когда приезжаешь без машины, он уверен, что ты уйдёшь с пустыми руками. Когда с машиной — начинает бояться, что увезёшь склад целиком, и готов откупиться малым.

Склад МУРа находился на окраине Москвы в бывшем торговом пакгаузе. За высоким забором стояли три кирпичных корпуса, охраняемые милицией, причём не с винтовками, а с ППШ, а на вышках стояли парные посты, с пулемётом. Внутри первого корпуса пахло кофе, сахаром, копчёностями, мылом, кожей и отсыревшей упаковочной бумагой.

Товары хранились отдельными островками и возле каждой стояла музейная стойка с карточкой где значился номер дела, перечнем изъятого и датой изъятия.

Там находилось больше продуктов, чем Алексей ожидал увидеть даже после рассказа Жарова.

В одном ряду стояли штабели мешков с сахаром и мукой, в другом — ящики со сгущённым молоком, рыбными и мясными консервами до потолка. На стеллажах в картонных упаковках лежали плитки шоколада, коробки конфет, печенье, пряники, мармелад и халва. Отдельное крыло отведено под залежи копчёных колбас, окороков, масла и сыров, изъятых у работников продовольственной базы, которые несколько месяцев списывали товар как испорченный и продавали его через посредников.

— Скоропортящееся брать не будем, — решил Тихонов. — Пока довезём и оформим, часть пропадёт.

— По такой погоде не пропадёт, — возразил Жаров. — На морозе довезёте. Сыр вон тоже берите. А масло в детском доме пригодится больше, чем здесь.

Заведующий складом, круглый человек в ватнике, шёл рядом с описью и выражением глубокой личной обиды несовершенством мира.

— Эта партия ещё не переоценена, — сообщил он.

— Сейчас переоценят, — ответил Жаров спокойно.

— Так финработник не приехал!

— Ждёт во дворе. — Коротко бросил МУРовец.

— Тогда нужен представитель торговли, — не сдавался хранитель сокровищ.

— В караулке пьёт ваш чай.

Заведующий тяжело вздохнул и больше не сопротивлялся.

Алексей начал с того, что понимал лучше всего — с количества детей. В детском доме числились сто двадцать семь воспитанников и двадцать три взрослых. Значит, требовалось не набрать красивых коробок, которые закончатся за вечер, а обеспечить запас хотя бы на несколько недель.

В грузовик пошли мешки с мукой, крупами и сахаром, и только после этого, ящики шоколада, несколько десятков коробок конфет и карамели, печенье, пряники, халва и мармелад. Затем добавили сгущённое молоко, мясные и рыбные консервы, сыр, масло, копчёную колбасу, крупы, муку и сушёные фрукты.

— Мандаринов нет? — спросил Алексей.

Кравцов указал в дальний угол.

— Есть один ящик. У спекулянта на рынке отобрали. Он продавал поштучно.

Заведующий складом перелистнул опись.

— Мандарины проходят по другому делу.

— Решение по нему тоже есть, — сказал Жаров с лицом палача беспощадного к страданиям кладовщика. — Я проверял.

И ящик тоже отправили в машину.

Во втором корпусе хранились промышленные товары.

Алексей взял детское мыло, зубной порошок, расчёски, нитки, иголки, карандаши, тетради, альбомы для рисования и несколько десятков пачек цветной бумаги. Нашлись шерстяные носки, варежки, шарфы, детские рейтузы и небольшая партия валенок разных размеров.

— Игрушки есть? — спросил Штурмин.

Заведующий со скорбным лицом, повёл их к отдельному стеллажу, где лежали деревянные лошадки, куклы, мячи, наборы кубиков, настольных игр, жестяные автомобили и картонные коробки с ёлочными украшениями. Всё это изъяли у заведующего магазином, который спрятал дефицитный товар и продавал его знакомым за наличные.

— Берём всё детское, — решил Алексей.

Заведующий посмотрел на финансового работника.

— Он понимает, сколько это стоит?

— Может и не понимает, — спокойно ответила женщина, сверяясь с расчётами. — Но средств у него достаточно.

— А грузовика достаточно? — спросил Кравцов, со странной улыбкой. — А то я ещё подгоню.

Большого пятитонного грузовика едва хватило.

Ящики поставили в несколько рядов, промежутки забили мешками и коробками, игрушки разместили сверху, а валенки и одежду уложили возле заднего борта. В конце пришлось закрывать брезент вдвоём, подтягивая ремни через верх.

Финансовый работник вывела итоговую сумму.

— Двадцать три тысячи семьсот восемьдесят рублей, — сообщила она. — Часть товаров идёт по государственной розничной оценке, часть по сниженной из-за повреждённой упаковки. Деньги будут перечислены в доход государства.

— Остальное оставьте на счёте, — сказал Алексей.

Жаров протянул ему акт.

— Читайте.

Штурмин просмотрел четыре страницы с перечнями, подписал каждую и забрал свой экземпляр.

— Теперь можно ехать? — спросил он.

— Теперь можно, — подтвердил капитан. — Но мы с Кравцовым поедем с вами. Передача должна состояться при свидетелях, и оформлена актом.

— Не доверяете?

— А что это такое? — Сыскарь удивлённо поднял брови. — Доверие. Какео смешное слово. Наверное, оно что-то означает. Но если серьёзно, то подобная операция должна быть оформлена по всем правилам и даже более того — ответил Жаров. — Профессиональная привычка. Больше бумаги — чище зад.

До детского дома добрались к сумеркам.

Снег шёл с утра и успел закрыть дорогу ровным белым слоем поверх пробитой колеи. «ЗИС» несколько раз буксовал, а последние двести метров до ворот водитель прошёл на пониженной передаче, стараясь не съехать в канаву.

Первой грузовик увидела девочка, дежурившая возле огромного окна бывшей дворянской усадьбы превращённой в детский дом.

Она закричала так громко, что из здания выбежала воспитательница, решившая, что случился пожар. Следом в коридоре появились дети. Они прижимались к окнам, вставали на подоконники и пытались рассмотреть людей, вышедших из машины.

Алексей узнал Серафиму ещё до того, как она открыла дверь.

Девочка выбежала на крыльцо без пальто, в валенках и шерстяной кофте, и одним прыжком оказалась у него на руках.

— Алексей Иванович приехал! — закричала Серафима с верха, оборачиваясь к остальным. — Я говорила, что он приедет!

Воспитательница вышла на порог.

— Серафима, немедленно внутрь! — потребовала женщина. — Простудишься.

— Я не простужусь, — возразила девочка, но ловко словно белка соскочила с рук и позволила увести себя в тамбур.

Директор детского дома Александра Михайловна Воронцова встретила гостей в кабинете. Она прочитала направление городского отдела народного образования, акт МУРа и опись груза, после чего некоторое время молчала, глядя куда-то во вселенную, и только минут через пять отмерла, сфокусировав взгляд на Тихонове, которого женским чутьём определила как главного в этой странной компании.

— Это всё нам? — тихо спросила директор, едва держа себя в руках, чтобы просто не разреветься от счастья. Да, нормы питания детей выдерживались строго, но в позиции «белки» могло оказаться и соя и каша, а детям для полноценного питания нужно ещё много всего.

— Вам, — ответил Алексей.

— Но здесь на двадцать три тысячи рублей!

— Да, мне уже сообщили.

— Мы не можем просто принять столько продуктов от частного лица.

Жаров положил перед ней бумаги.

— Конечно же можете. Но в данном случае, вы принимаете их не от частного лица, а по акту через городской отдел народного образования. Товар реализован государством, оплачен товарищем Штурминым и передан вашему учреждению. Подпишете опись, поставите печать, затем всё оприходуете.

Александра Михайловна ещё раз посмотрела на цифру.

— У нас всё не поместится…

— Значит, часть разместим в неотапливаемом помещении, — сказал Тихонов. — Продукты на улице не оставим.

Разгружать вышли все взрослые сотрудники детского дома, водитель, милиционеры и старшие воспитанники. Маленьких удержать в здании не удалось. Они толпились в коридоре, прижимались к окнам и сообщали друг другу, что именно увидели.

Когда из кузова вынесли первый ящик с надписью «Красный октябрь», по зданию прошёл гул.

За ним появились коробки с конфетами, мешки, консервы, мандарины, одежда, валенки и игрушки. Дети перестали помещаться возле окон и высыпали на крыльцо, несмотря на окрики воспитателей.

— Назад! — потребовала Александра Михайловна. — Всё получите по списку и порядку!

— Нам не надо всё сразу, — громко сказал мальчик в шерстяной безрукавке, которого Алексей помнил по съёмкам. — Мы только посмотрим.

— Смотреть будете из коридора, Володя, уйди в помещение, — ответила директор.

— Оттуда не видно.

— Значит, увидишь позже.

Володя подчинился, но не ушёл далеко.

Алексей помогал переносить ящики до тех пор, пока Александра Михайловна не остановила его.

— У нас есть рабочие руки, — сказала директор. — А дети ждут вас с тех пор, как вернулись со студии.

В общей комнате уже поставили ёлку. Она была выше той, что стояла в учебном центре, но украшений на ней почти не было: бумажные цепи, несколько выцветших облупленных шаров, фигурка парашютиста и красная звезда на верхушке.

Как только Алексей вошёл, дети окружили его.

Серафима протиснулась первой.

— Маму пока не нашли, — Громко сообщила девочка, по-хозяйски устраиваясь у него на коленях. — Но нашли тётю Зину. Она папина сестра. Она живёт в Горьком и написала, что приедет за мной после Нового года.

— Хорошая новость, — сказал Алексей. — Адрес совпал?

— Да. Она даже написала, что у папы был шрам на подбородке и что я в детстве разбила чашку с синими цветами.

— Значит, действительно тётя.

Серафима кивнула.

— А рисунок я ей пошлю. Потом другой нарисую.

К ним подошёл высокий подросток, с шрамом на щеке.

— И моего папу нашли, — сказал он. — Он был в госпитале под Свердловском. Раненый. Уже написал мне.

— Поздравляю, — ответил Алексей. — Письмо сохрани.

— Я его три раза прочитал и спрятал под матрас.

— Под матрасом могут мыши испортить. Отдай директору, пусть сделает копию или положит в личное дело, а оригинал храни в конверте.

Подросток серьёзно кивнул.

Другим повезло меньше.

Девочка с двумя косами получила официальный ответ о гибели старшего брата. У Володи выяснилось, что мать умерла во время эвакуации, а сведений об отце по-прежнему не было. Совсем маленький мальчик, помнивший только красный материнский платок, так и не смог назвать ни фамилии, ни прежнего адреса.

Нескольких детей уже забрали родственники. За одной девочкой приехала бабушка из Рязани, за двумя братьями — дядя, демобилизованный после ранения. Ещё трое готовились к отъезду после проверки документов.

Остальные продолжали ждать.

— Вы всех записали тогда? — спросил Володя.

— Всех, у кого были сведения, — ответил Алексей.

— А почему одних нашли, других нет?

— Потому что страна большая, люди переезжали, воевали, попадали в госпитали и теряли документы. Иногда ответ приходит через неделю, иногда через год. Иногда не приходит вовсе.

— А если совсем не найдут? — спросила девочка с косами.

Алексей посмотрел на окружавшие его детские лица.

Дети ждали не утешения. После полутора лет войны они уже слишком хорошо отличали правду от слов, которые взрослые произносили, чтобы самим не чувствовать неловкости.

— Родных никто не заменит, — сказал Штурмин. — Ни директор, ни воспитатели, ни Любовь Петровна, ни я. Говорить обратное было бы нечестно. Папа остаётся папой, мама — мамой, даже если человек погиб или пока не найден. — Дети молчали. — Но сирота — это не только тот, у кого нет рядом родителей, — продолжил Алексей. — Сирота — это ещё и человек, за которого некому отвечать. А за вас отвечают. Вас вывезли из-под немцев, кормят, учат, лечат, ищут родных. Для вас шьют одежду, выделяют продукты, строят школы и детские дома. Солдаты на фронте бьют немца не только за свои семьи. Они бьют его и за вас, хотя никогда вас не видели.

Володя посмотрел на ящики, которые продолжали проносить по коридору.

— А грузовик тоже страна прислала? — спросил мальчик.

— Деньги за песни получил я, — ответил Алексей. — Товары отобрали у людей, которые пытались нажиться на войне. Милиция помогла оформить их для детского дома. Получилось потому, что каждый сделал свою часть.

— Значит, вы всё равно нам купили, — решила Серафима.

— Купил. Но один человек не заменит страну.

Алексей обвёл взглядом комнату.

— Советский Союз — это не карта на стене и не слова в газете. Это миллионы людей, которые обязаны помогать друг другу. Пока мы все одна семья — наша страна живёт, а вы не ничьи и не брошенные. Вы её дети. Наши дети. У каждого из вас миллионы взрослых, которые могут стать рядом как отцы и матери, если понадобится. Они не заменят ваших родных, но не позволят вам остаться одним.

— А вы тоже? — спросил маленький мальчик.

— И я тоже, — ответил Алексей.

— Тогда вы приедете ещё?

— Когда смогу.

— Вы в прошлый раз тоже так сказали, — напомнила Серафима. — И приехали.

— Значит, пока я обещания выполняю.

Напряжение исчезло сразу. Дети снова заговорили, потянули Алексея к ёлке, начали рассказывать, кто готовил бумажные украшения и кому доверили звезду. Володя сообщил, что может сам подняться на стремянку и повесить игрушки, но директор почему-то считает его ненадёжным.

К этому времени разгрузку закончили.

Кравцов вошёл в общую комнату с двумя ящиками ёлочных украшений.

— Ну и кто здесь отвечает за художественное оформление? — спросил оперуполномоченный.

Десяток рук поднялся одновременно.

— Понятно, — сказал Кравцов. — Значит, никто. Распределять будет директор.

Следом Жаров внёс ящик с мандаринами.

Дети снова зашумели.

— Это на новогодний стол, — предупредил капитан. — Сейчас не разбирать.

— А понюхать можно? — спросила Серафима.

Жаров посмотрел на директора.

— Понюхать не запрещено, — решил он.

Александра Михайловна открыла ящик. По комнате разошёлся резкий, сладкий, чуть хвойный запах. Дети приблизились, но никто не полез внутрь без разрешения.

Тихонов стоял возле двери и наблюдал за происходящим. Когда Алексей подошёл к нему, подполковник протянул акт передачи.

— Твой экземпляр, — напомнил Степан Григорьевич.

— Оставьте себе.

— Нет. Положишь к сберегательной книжке.

— Зачем?

— Чтобы в следующий раз, когда обнаружишь на счёте деньги, мы знали, куда исчезли предыдущие.

Алексей убрал бумаги в планшет.

— Осталось ещё много.

— Не всё сразу, — предупредил Тихонов.

В общей комнате Кравцов уже руководил детьми, вешавшими на ёлку новые шары. Жаров помогал директору сверять опись, воспитатели уносили продукты в кладовую, а дети разбирали карандаши, цветную бумагу и игрушки, стараясь делать это по очереди и всё равно мешая друг другу.

Серафима сидела за столом и рисовала новый дом и на этот раз возле него стояли не четыре человека, а гораздо больше. Одни были в военной форме, другие — в рабочих фартуках, белых халатах и милицейских шинелях. Над крайними фигурками девочка ещё не успела сделать подписи.

Алексей не стал спрашивать, кого именно она рисует.

До Нового года оставалось два дня.

Глава 12

«ПРОПУСК. Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побеждённую Красную армию и переходит на сторону Германских Вооружённых Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА».

Издательство Отдела пропаганды вермахта ОКВ Основной выпуск листовок OKW/WPr.

Полчаса

К концу декабря Канарис перестал открывать сводки разведывательного отдела сразу после пробуждения.

Он и без бумаг знал, что там написано.

Агенты, переброшенные через линию фронта, исчезали или через несколько недель начинали передавать сообщения, слишком точно соответствовавшие тому, что хотела услышать немецкая сторона. Самолёты сбрасывали радиостанции, деньги, документы и оружие, после чего Москва отвечала на этих же радиостанциях, сообщала о созданных подпольных организациях, просила новых людей и получала их.

Абвер знал о радиоиграх.

Не знал лишь, где заканчивалась настоящая агентура и начиналась игра советской контрразведки, что напрочь обнуляло действительно работающую агентуру.

Сведения о резервах Красной армии приходили с опозданием, а направления будущих ударов определялись тогда, когда танковые корпуса уже входили в прорыв. Местные источники сообщали о передвижении дивизий, но не замечали армий. Донесения о слабости русских поступали одновременно с известиями о появлении новых соединений, вооружённых людьми, техникой и боеприпасами, которых, согласно предыдущим расчётам, у Советского Союза не должно было остаться.

На юге произошло всё самое худшее.

Сначала исчез Гот. Затем русская группа уничтожила Вейхса вместе с передовым штабом. После этого советские танки прорвались к Калачу, взяли мост и замкнули кольцо вокруг 6-й армии.

В ставке фюрера удобное объяснение уже нашли.

Виновата русская специальная группа. Она похитила Гота, способного организовать танковые силы на южном участке. Она убила Вейхса в первые часы наступления. Она сорвала управление группой армий и позволила русским завершить окружение раньше, чем немецкое командование успело понять происходящее.

Версия была преувеличенной, но оттого не становилась менее удобной.

Генералы ссылались на гибель Вейхса, Люфтваффе — на противоречивые заявки с земли, армейские штабы — на отсутствие единого командования, а РСХА — на неспособность Абвера обнаружить восемь русских диверсантов.

Сам Канарис понимал, что Сталинград окружили не Тихонов и Штурмин. Это сделали три советских фронта, тысячи орудий, танковые корпуса и армии, подготовленные там, где немецкая разведка их не увидела.

Но объяснять это Гитлеру становилось опасно.

После очередного совещания Кейтель задержал Канариса в коридоре.

— Фюрер требует результата, — предупредил он.

— Результаты разведывательной работы не всегда можно предъявить в виде пленного русского офицера, — ответил Канарис.

— Тогда предъявите мёртвого, Вильгельм! — С раздражением сказал Кейтель. — Тихонова, Штурмина или любого человека, которого можно связать с их группой.

— Их местонахождение нам неизвестно.

— А это и есть ваша работа, адмирал, с издёвкой в голосе произнёс Кейтель, и развернувшись словно на плацу, ушёл, громко бухая подошвами сапог.

Канарис остался в коридоре, где часовые у дверей смотрели прямо перед собой, делая вид, что ничего не слышали.

В тот вечер он решил пойти дальше, чем позволяла разумная разведывательная операция.

Целью он назначил Сталина.

Сведения о ближней даче у Волынского собирались очень давно. Абвер располагал довоенными планами района, показаниями эмигрантов, старыми картами, данными воздушной разведки и сообщениями московской агентуры. Точное устройство внутреннего периметра оставалось неизвестным, но дороги, внешние посты, линии связи и расположение служебных зданий удалось установить. И на Новый год Сталин должен был находиться там.

Он редко участвовал в публичных празднованиях, не любил многолюдных приёмов и предпочитал работать на даче, вызывая к себе членов правительства и военных. Разведка не могла назвать точный состав гостей, зато была уверена в главном: в ночь на первое января Сталин не останется в Кремле.

План Канариса предусматривал одновременную работу трёх групп «Бранденбурга» и приданных специалистов.

Первая должна была атаковать внешний пост и открыть дорогу машинам. Вторая — перерезать связь, захватить служебный корпус и помешать переброске резервной охраны. Третья составляла ударное ядро и должна была прорваться к дому.

Людей отобрали из тех, кто говорил по-русски, носил советскую форму раньше и умел пользоваться советским оружием. Им выдали подлинные документы, добытые у пленных, пропуска московских частей НКВД, автоматы «ППШ», ручные пулемёты и несколько автомобилей советского производства. Абвер предоставил радистов, подрывников и проводников из числа бывших советских граждан.

Шелленберг потребовал включить в операцию своего человека, и рейдом назначили командовать оберштурмфюрера резерва СС Отто Скорцени не имевшего опыта командования столь крупныой операцией, но обладавшего качествами, которые понравились представителям РСХА: решительностью, физической силой, инженерной подготовкой и уверенностью, не всегда опиравшейся на расчёт.

Канарис тоже согласился назначить его командиром ударной группы.

Если операция удастся, Абвер получит результат, способный перекрыть Сталинград. Если провалится, рядом с военными разведчиками окажется офицер СС, и Шелленберг не сможет полностью переложить ответственность на Канариса.

На последнем совещании уже перед самой операцией, в разведцентре группы армий Центр, Скорцени стоял возле карты Волынского и внимательно изучал маршруты.

Шрам на его левой щеке становился заметнее, когда он сжимал челюсти.

— Мы должны захватить Сталина живым? — спросил офицер СС.

— Только если появится возможность, — ответил ркуоводитель Абвера 3 Франц Эккард фон Бентивиньи. — Однако главная задача — исключить его дальнейшее участие в войне.

— Значит, допускается уничтожение здания?

— После подтверждения, что он внутри.

Скорцени указал на внутренний периметр.

— Если русские успеют увести его в убежище, обычных зарядов не хватит.

— Для вскрытия входов вам передадут усиленные заряды, — сообщил начальник второго отдела Абвера. — Но времени на осаду не будет. Через двадцать минут после начала боя к Волынскому пойдут войска НКВД.

— Тогда дом нужно брать за десять, — решил Скорцени.

— Вы должны добраться до него за десять, — поправил Бенивиньи. — На всё остальное останется столько времени, сколько даст противник.

Офицер СС посмотрел на адмирала.

— Русская группа Тихонова находится в Москве?

— Возможно.

— Её привлекут к защите Сталина?

— Если русские узнают об операции заранее, до дачи вы не доедете.

— Значит, не узнают.

Генерал ничего не ответил.

Приказ на начало операции передали тридцатого декабря.

Он прошёл через отдел Шелленберга, потому что одной из групп требовалось подтверждение московского источника о нахождении Сталина на даче. Сотрудник шестого управления РСХА, полковник Штейнглиц имевший доступ к части переписки, увидел условную фразу, которую ему приказали запомнить ещё осенью, а через несколько минут короткое сообщение с одноразового передатчика в руинах разрушенного дома ушло в эфир тридцать первого числа, и было принято радиоцентром.

На его передачу потребовалось меньше десяти секунд.

В Москве сообщение приняли в двадцать два часа семь минут тридцать первого декабря.

Дежурный радист сверил подпись, вызвал начальника смены и повторил приём. Через четыре минуты текст лежал у человека, имевшего право открыть пакет с указанием источника.

Ещё через три минуты позвонили в Генеральный штаб.

Руденко прочитал радиограмму дважды.

В ней было всего несколько строк:

«Операция против объекта Волынское. Три группы, советская форма и транспорт. Руководитель ударной части — офицер СС Скорцени. Расчётное время атаки — двадцать три сорок. Сталин подтверждён на объекте».

До назначенного времени оставалось двадцать шесть минут.

Павел Сергеевич поднял трубку прямой связи.

— Тревога группе Тихонова, — приказал Руденко. — Полная боевая готовность. Выезд немедленно. Машины вести к Волынскому.

Следующий звонок ушёл начальнику охраны дачи.

Третий — в Наркомат внутренних дел.

После этого Руденко позвонил Василевскому.

В расположении группы год ещё не начался.

В столовой накрыли стол, поставили ёлку и даже нашли несколько бутылок шампанского, но группа оставалась в своих комнатах. Тихонов разрешил собраться к половине двенадцатого, предупредив, что утром подъём переносится всего на час.

Сигнал тревоги прозвучал в двадцать три четырнадцать и через минуту коридор наполнился шагами.

Алексей застёгивал ватную куртку уже на ходу. Пистолет находился в кобуре, «ППС» лежал в оружейной комнате вместе с магазинами и остальным снаряжением. Сарик спустился первым, следом появились Энрико и Борис. Катерина несла медицинскую сумку. Семён уже проверял основную радиостанцию.

Тихонов вошёл в оружейную с листом в руке.

— Немецкий десант идёт на ближнюю дачу Сталина, — сообщил Степан Григорьевич. — Три группы, часть в форме НКВД. До предполагаемого нападения двадцать минут.

Вопросов никто не задал.

Борис снял со стойки «ДП» и взял две сумки с дисками. Виктор открыл ящик с боевыми минами направленного действия. Семён распределил малые станции, проверяя канал одним поворотом переключателя.

— Транспорт у ворот, — сказал Тихонов. — Две легковые и грузовик. Едем без остановок.

— Схема объекта есть? — спросил Алексей.

— Получим на месте.

— Скорцени кто такой? — спросил Энрико.

— Офицер СС, командует ударной группой, — ответил Степан Григорьевич. — Если окажется в пределах досягаемости, желательно взять живым. Но сначала не дать им пройти к дому.

Через четыре минуты машины покинули центр.

Ехали быстро, с включёнными фарами и беспрерывно воющим клаксоном на головной машине. Посты предупреждали по телефону, однако дважды дорогу всё равно приходилось освобождать на месте. Сотрудники НКВД поднимали шлагбаумы, едва успевая проверить номер пропуска.

Алексей сидел рядом с Тихоновым и держал автомат между коленями.

— Если немцы носят нашу форму, имеют документы и маршруты, они попытаются пройти через ворота, — сказал Штурмин.

— Одна группа наверняка пройдёт через ворота, — согласился Степан Григорьевич. — Остальные полезут через лес, пока охрана смотрит на дорогу.

— Значит, мины ставим не у въезда.

— Но на главном направлении к внутреннему забору.

До Волынского добрались в двадцать три тридцать две.

У внешнего поста уже стояли грузовики охранных частей НКВД. Солдаты занимали позиции вдоль дороги, пулемётчики устраивались за снежными валами, офицеры проверяли документы у каждого прибывающего автомобиля.

Тихонова встретил Николай Сидорович Власик.

Он был без шинели, в меховой шапке и форменном кителе, словно выбежал из дома сразу после звонка.

— Сталин где? — спросил Тихонов.

— В основном здании, — ответил Власик. — Уговорить и перевести в убежище пока не удалось. Иосиф Виссарионович требует сначала объяснить, насколько достоверны сведения.

— Достоверны настолько, что мы приехали с минами, — сказал Степан Григорьевич. — Повторите ему именно так.

Власик посмотрел на ящики, которые бойцы снимали с грузовика.

— Откуда ждёте удар?

— С нескольких направлений, — ответил Тихонов. — Основной прорыв скорее всего пойдёт через лес к западной части внутреннего периметра. Ворота атакуют для отвлечения.

— Почему западная?

— Там дорога ближе всего подходит к ограде, а деревья скрывают людей от постов. Покажите схему.

Карту развернули на капоте.

Тихонов распределил группу за минуту.

Борис с пулемётом оставался возле служебного корпуса, прикрывая дорогу к дому. Сарик занял чердак караульного здания. Семён разворачивал связь рядом с командным пунктом охраны. Катерина переходила к санитарному помещению. Энрико и Алексей вместе с Виктором ушли к западному периметру ставить мины, а сам Тихонов остался между внутренними воротами и домом, сохраняя возможность перебросить людей.

— Все посты предупредить, что форма НКВД ничего не значит, — приказал Степан Григорьевич. — Без проверки никого внутрь. Даже если приедет Берия.

Власик коротко кивнул офицеру охраны.

До нападения, указанного агентом, оставалось шесть минут.

Алексей, Виктор и Энрико бежали вдоль внутреннего забора. Снег мешал, под ним попадались корни и старые ветки. На внешнем рубеже уже слышались команды, лязг затворов и работа автомобильных двигателей.

Место выбрали возле неглубокой балки, тянувшейся от леса к ограде. Здесь нападавшие могли укрыться от наблюдения и выйти прямо к участку, за которым начиналась короткая дорога к дому.

Виктор поставил первую мину между двумя деревьями, направив сектор поражения вдоль балки. Алексей протянул провод к укрытию. Энрико устанавливал вторую, перекрывавшую пространство перед забором.

— Третью не успеем, — сказал Копытин.

— Ставь ближе к пролому, — приказал Алексей. — Они будут подрывать ограду здесь.

Со стороны главных ворот раздалась автоматная очередь.

Сразу следом хлопнула граната а над деревьями взвилась красная ракета.

— Начали, — сказал Энрико.

На западном участке пока было тихо.

За воротами стреляли часто. Работал ручной пулемёт, затем несколько очередей прозвучали уже внутри внешнего периметра. Немцы использовали советское оружие, и по звуку невозможно было определить, где свои.

В малой станции появился голос Тихонова.

— Первый всем. На главном въезде бой. Одна машина прорвалась через ворота. Западной группе закончить постановку и занять позиции.

Виктор подключил третью мину.

— Готово.

Они отошли к внутренней стороне ограды.

Через несколько секунд в лесу негромко треснула ветка.

Потом ещё одна.

Люди двигались по балке быстро и почти без команд. Алексей различал тёмные фигуры между деревьями, но не стрелял. До мин оставалось больше сотни метров.

Немцы подошли к внешнему забору с той стороны, где охранный пост уже молчал.

Двое подняли свёрнутую лестницу. Другие несли заряды. На белом снегу форма казалась советской: полушубки, шапки, плащ-палатки поверх снаряжения. Один человек даже имел на рукаве повязку патруля войск НКВД.

Алексей насчитал двадцать три фигуры.

За ними шли ещё люди.

— Пропускаем первую часть, — тихо сказал Штурмин.

Энрико держал руку на подрывной машинке.

Немцы сняли убитого часового с прохода, подтащили заряд и закрепили его у основания забора. Несколько человек залегли, прикрывая подрывников.

Взрыв выбил участок ограды.

Через пролом пошла первая группа.

Алексей ждал, пока большая часть людей окажется в балке между двумя минами. Передние уже приближались к внутреннему ограждению, задние продолжали проходить через пролом.

— Первая, — приказал он.

Энрико нажал рукоять.

Мина ударила вдоль балки плотным потоком осколков.

Людей в середине группы бросило на снег. Передние развернулись, не понимая, откуда пришёл удар. Несколько автоматчиков открыли огонь по деревьям.

— Вторая, — сказал Алексей.

Второй взрыв накрыл тех, кто остался у внешнего забора.

После этого заговорили автоматы.

Алексей стрелял короткими очередями, выбирая людей, пытавшихся подняться и выйти из балки. Энрико бил по пролому. Виктор сместился правее и отсекал тех, кто пробовал уйти в лес.

Немцы ответили быстро.

Пули прошили доски внутреннего ограждения, ударили в деревья и снег. Один из диверсантов бросил гранату, но она не долетела и взорвалась возле забора.

Третья мина оставалась у внутреннего периметра.

Алексей увидел, как из балки поднялись семь или восемь человек. Они не пытались отступать. Один нёс длинный подрывной заряд, остальные шли вокруг него, стреляя на ходу.

— Пропусти ближе, — приказал Штурмин.

Передний немец упал от очереди Виктора. Второй поднял заряд и продолжил движение.

До внутреннего забора оставалось двадцать метров.

— Сейчас, — сказал Алексей.

Третья мина сработала почти в упор.

Снег перед оградой взметнулся вместе с телами и обломками оружия. Заряд упал, но не взорвался.

На западном направлении стрельба оборвалась.

Из леса продолжали доноситься отдельные выстрелы, однако организованного движения больше не было.

— Первый, западная группа, — передал Алексей. — Прорыв остановлен. До тридцати человек. Проверяем остатки.

Ответ Тихонова пришёл сразу:

— Не задерживаться. У дома вторая группа. Борис ведёт бой. Всем к служебному корпусу.

Они побежали обратно.

У главных ворот немецкая группа добилась большего.

Первый автомобиль подошёл с правильными документами и условным сигналом. Когда офицер охраны потребовал открыть задний борт, водитель выстрелил ему в лицо. Из кузова выпрыгнули люди в форме НКВД.

Два поста уничтожили за несколько секунд.

Вторая машина протаранила повреждённые ворота, третья остановилась поперёк дороги, перекрыв подход резерву. Немцы заняли караульное помещение и огнём отрезали часть охраны от внутреннего периметра.

Одновременно подрывники перерезали телефонные линии и вывели из строя распределительный щит. Свет на территории погас.

Резервное питание включилось не сразу.

За эти несколько минут ударная группа Скорцени прошла почти половину расстояния до дома.

Борис остановил её у служебного корпуса.

Ласкин лежал за низкой кирпичной стеной и бил из «ДП» по дороге. Первый диск он опустошил за несколько длинных очередей, не позволяя немцам перебежать открытый участок. Рядом работали двое охранников с винтовками и судя по повадкам, каждая пуля находила цель.

Ответная очередь ударила в стену. Один из охранников дёрнулся и осел, прижав руку к шее. Второй попытался оттащить его, но получил пулю в плечо.

Борис сменил диск.

— Санитар! — крикнул Ласкин.

Катерина появилась из-за угла почти сразу. Она вытащила раненого за стену, зажала повреждённую артерию и приказала второму бойцу держать повязку.

— Не отпускай, пока не сменю! — потребовала Горелова.

— Понял, — ответил охранник.

У внутренней дороги взорвалась граната.

Бориса осыпало кирпичной крошкой. Он пригнулся, затем снова поднял пулемёт.

Сарик стрелял с чердака караульного здания. В темноте он выбирал цели по вспышкам и движению на снегу. После каждого выстрела менял положение, потому что немцы быстро определили окно и начали бить по нему из автоматов.

Тихонов собрал возле дома всё, что оставалось от ближайшего резерва охраны.

— Внутрь никого не пускать, — приказал Степан Григорьевич. — Двери держать закрытыми. Если пройдут к крыльцу, стрелять из окон второго рубежа.

Власик появился рядом с автоматом в руках.

— Сталин в убежище, — сообщил Николай Сидорович. — Ушёл после первого взрыва.

— Сколько людей внутри?

— Девять охранников и дежурная смена. Остальные здесь.

— Тогда дом пока не трогаем. Основной удар идёт к служебному корпусу.

— Там проход к кухне.

— Поэтому они туда и лезут.

В этот момент немецкая группа бросилась вперёд.

Двое прикрывали дымовыми гранатами. Остальные двигались вдоль деревьев, используя тени и стоявшие машины. Впереди шёл высокий офицер в советском полушубке, но с немецким автоматом в руках.

Борис открыл огонь.

Пулемётная очередь уложила двух человек, а остальные рассыпались, ответили и заставили Ласкина снова уйти за стену.

Несколько немцев дошли до служебного корпуса. Один бросил заряд к двери. Взрыв сорвал створку и оглушил находившихся внутри охранников.

Скорцени первым вошёл в пролом.

Он не знал точного устройства здания. По плану служебный коридор должен был вести к кухне, а оттуда — в главный дом. В действительности между корпусами оставался открытый двор, перекрытый вторым постом охраны.

Немцы вышли к этому двору и попали под огонь с двух сторон.

Дежурная смена НКВД стреляла из окон. Люди Тихонова били от внутренней дороги. Первые ряды ударной группы легли на снег, но задние продолжали давить вперёд.

Скорцени развернул людей к хозяйственной пристройке, пытаясь обойти двор.

Там его встретили Алексей, Энрико и Виктор.

Штурмин увидел высокого мужчину раньше, чем тот заметил их. Лицо различить было трудно, зато манера держаться выдавала командира: он показывал направления, отправлял людей вперёд и сам не прятался за ними.

— Командир впереди, — сказал Алексей.

Энрико дал очередь по ближайшим немцам, Виктор бросил гранату за угол пристройки, и взрыв остановил обход. Скорцени отшатнулся, но устоял и открыл огонь. Пули прошли над головой Алексея, одна ударила Энрико в автомат и выбила оружие из рук.

Гарсиа упал, перекатился за поленницу и выхватил пистолет.

— Цел? — спросил Штурмин.

— Рука цела, автомат нет, — ответил Энрико.

К ним пытались прорваться трое немцев.

Алексей снял первого, Виктор уложил второго, а третий добежал до поленницы, и Энрико выстрелил ему в лицо почти в упор.

Скорцени понял, что проход закрыт, и повернул назад.

В этот момент Борис снова открыл огонь от служебного корпуса.

Ударная группа оказалась между двумя огнями. Часть немцев попыталась отойти к воротам, другие залегли возле машин, продолжая стрелять по дому.

Тихонов передал по радио:

— Всем постам: главный объект — группа у хозяйственного двора. Выход к воротам не перекрывать полностью. Пусть отходят в один проход.

Алексей понял замысел.

Немцев выдавливали с территории по дороге, где их могли встретить прибывающие части НКВД. Оставлять противнику несколько направлений отхода было опаснее, чем дать один контролируемый коридор.

Скорцени тоже увидел открытый путь.

Он собрал возле себя пятерых уцелевших и повёл их к боковой дороге. Двигались быстро, прикрывая друг друга. Один остался у машины и вёл огонь до тех пор, пока Борис не прошил укрытие длинной очередью.

— Командир уходит, — сообщил Алексей.

— Брать живым, если получится, — приказал Тихонов. — За пределы внутреннего периметра не гнаться.

Штурмин пошёл наперерез.

Он увидел короткую дорожку между хозяйственными зданиями, которую запомнил на схеме у ворот. Энрико остался с Виктором, а Алексей перебежал двор, прошёл за сараем и вышел к боковой аллее раньше немцев.

Скорцени появился через несколько секунд.

Рядом с ним оставались трое.

Алексей выстрелил первому в грудь. Второй успел развернуть автомат, но получил очередь в живот. Третий упал за деревом и начал стрелять вслепую.

Скорцени бросился к канаве.

Штурмин поймал его в прицел и выстрелил один раз.

Пуля ударила в бедро. Офицер СС упал, перевернулся и попытался поднять автомат. Алексей подбежал, наступил на оружие и направил ствол ему в лицо.

— Не двигаться, — приказал Штурмин по-немецки.

Скорцени посмотрел на него снизу вверх.

На левой щеке шёл старый шрам. Кровь быстро пропитывала штанину, но рана не выглядела смертельной.

— Вы говорите по-немецки, — сказал Скорцени.

— И ещё на пяти языках. — Произнёс Алексей, вдавливая ствол в лоб фашиста.

Немец медленно вынул оружие двумя пальцами и положил на снег.

За деревом продолжал стрелять последний диверсант. Энрико обошёл его со стороны канавы и закончил бой двумя выстрелами.

К ним подбежали бойцы НКВД.

Один поднял автомат, намереваясь добить раненого.

— Не стрелять! — приказал Алексей. — Командир группы нужен живым.

Скорцени усмехнулся, несмотря на боль.

— Вы знаете, кто я?

— Пока знаю, что вы командовали нападением.

— Оберштурмфюрер СС Отто Скорцени.

Алексей позвал Катерину по радио.

— Врач к боковой аллее. Пленный с ранением бедра.

Скорцени всмотрелся в его лицо.

— А вы кто?

— Офицер Красной армии.

— Фамилия?

— Узнаете на допросе.

Тихонов подошёл через минуту.

Степан Григорьевич осмотрел пленного, забрал лежавший рядом пистолет и передал его бойцу охраны.

— Это Скорцени? — спросил командир.

— Сам представился, — ответил Алексей с усмешкой. — Редкая птица в наших лесах. Оберштурмфюрер СС.

Скорцени перевёл взгляд с одного офицера на другого, с узнаванием на лице.

— Тьихонов, — произнёс он по-русски с сильным акцентом.

Степан Григорьевич остановился.

— Ты известный человек, командир, — с улыбкой заметил Алексей.

Немец посмотрел на Штурмина.

Понимание пришло быстро.

— Значит, вы Стурмин, — сказал Скорцени уже по-немецки.

— Выходит и я тоже знаменитость, — ответил Алексей.

Катерина опустилась рядом с пленным, разрезала ткань возле раны и наложила жгут выше бедра.

— Кость, похоже, не задета, — сообщила Горелова. — Кровопотеря пока небольшая. Носилки нужны.

— Спасаете меня? — спросил Скорцени.

— Чтобы красиво повесить, — ответила Катерина.

Пленного унесли к санитарному корпусу.

К полуночи организованное сопротивление закончилось.

У внешних ворот ещё стреляли. Несколько немецких диверсантов засели в караульном помещении и отказались сдаваться. Их уничтожили после того, как к воротам подошёл бронеавтомобиль внутренних войск, и крупнокалиберным пулемётом превратил караулку в горку щебня вместе с людьми.

В лесу задержали четверых раненых, ещё двоих взяли возле повреждённого грузовика. Остальные погибли у заборов, на внутренней дороге и возле служебного корпуса.

Из трёх немецких групп к главному дому не прошла ни одна.

Цена оказалась высокой.

На территории дачи погибли семнадцать охранников и бойцов НКВД. Ещё девять человек убили у внешних постов и на линии связи. Раненых разместили в служебных помещениях, на кухне и прямо в коридорах.

Катерина переходила от одного к другому, почти не поднимая головы. Ей помогали два врача, прибывшие с резервом НКВД. Энрико носил раненых. Борис сидел возле стены, меняя повязку на рассечённой кирпичом щеке, и отказывался уходить, пока не пересчитают все диски и оружие.

Сарик спустился с чердака последним.

— На западном участке ещё двое живых, — сообщил Восканян. — Один без сознания, второй просит врача.

— Передай санитарам, — приказал Тихонов.

Власик вышел из главного дома после полуночи.

— Иосиф Виссарионович в порядке, — сообщил Николай Сидорович, поправляя автомат на плече. — Находится в убежище. Требует доклад.

Тихонов посмотрел на двор, где горели две машины, лежали убитые и работали санитарные группы.

— Докладывайте, что нападение отбито, — сказал Степан Григорьевич. — Командир захвачен. Точное число потерь уточняется.

— Он спрашивает, кто остановил прорыв к дому.

— Охрана дачи, прибывшее подкрепление и наша группа.

— Я передам именно так, — ответил Власик.

Возле главных ворот часы показывали двенадцать часов семь минут. Новый год уже наступил, только никто его не заметил.

Алексей стоял у разбитого служебного корпуса и смотрел, как бойцы НКВД выносят тела своих товарищей. На снегу лежали сорванные немецкие знаки различия, советские полушубки, автоматы, документы и заряд, которым диверсанты собирались вскрывать вход в убежище.

Тихонов подошёл к нему.

— Цел? — спросил Степан Григорьевич.

— Да.

— Остальные тоже. У Энрико ушиб кисти, Бориса посекло кирпичом. Своих тяжёлых нет.

— Охране крепко досталось.

— Первый удар приняли они, — сказал Тихонов. — Иначе мы не успели бы поставить мины.

Со стороны санитарного корпуса донёсся голос Скорцени. Он требовал врача и пытался что-то объяснить охране на плохом русском.

— Хороший подарок Генеральному штабу, — заметил Алексей.

— Подарок мог оказаться другим, — ответил Степан Григорьевич.

У ворот остановилась ещё одна колонна из машин и броневиков. Из машин выходили сотрудники НКВД, связисты и офицеры, которым предстояло разбирать нападение по минутам.

Руденко приехал вместе с ними.

Павел Сергеевич выслушал Тихонова, посмотрел на разрушенный корпус и приказал немедленно увезти Скорцени в охраняемый госпиталь. После операции пленного должен был принять совместный допрос Генерального штаба и НКВД.

— Откуда немцы знали расположение постов? — спросил Руденко.

— У них были точные схемы внешней охраны и действующие пропуска, — ответил Степан Григорьевич. — Кто-то сильно помог им в Москве.

— Найдём, — сказал Павел Сергеевич.

Он посмотрел на часы.

— С Новым годом, кстати.

Никто не ответил сразу.

Потом Борис, сидевший возле стены с перевязанной щекой, поднял руку.

— И вас, Павел Сергеевич, — произнёс Ласкин. — Ёлку в центре, наверное, уже без нас разобрали.

— Не разобрали, — сказал Тихонов. — Вернёмся — отметим.

— Сегодня?

— Когда закончим здесь.

Борис с сомнением посмотрел на двор, и покачал головой.

— Значит, не сегодня.

К рассвету пожар потушили, убитых вынесли с территории, раненых отправили в госпитали, оружие и документы нападавших сложили в отдельном помещении под охраной.

В главном доме снова включили свет.

Сталин поднялся из убежища и потребовал к утру представить ему полный доклад: кто подготовил нападение, как немцы добрались до Москвы, сколько людей участвовало и почему сведения пришли только за полчаса.

Отдельным пунктом он приказал сообщить фамилию офицера, захваченного возле внутреннего периметра и в документах НКВД впервые появилось имя Отто Скорцени.

Глава 13

Продолжается не имеющая исторических аналогов битва Германского народа с ордами большевиков на Волге и под Ленинградом. Доблестный вермахт, уничтожает красную заразу тысячами и тысячами, продвигаясь вперёд и всё новые земли навсегда становятся Тысячелетним рейхом.

Все от рядовых до оберофицеров, готовы исполнить свой долг перед Германией и будущими поколениями немцев, наконец закончив вечный спор между недочеловеками и высшими расами.

Wehrmachtbericht — ежедневная радиопередача Верховного командования вермахта, ОКВ от 1 января 1943 года.

Сталин вышел из убежища, когда стрельба у внешних ворот уже прекратилась.

Свет на территории восстановили не полностью. Возле главного дома горели несколько фонарей, служебный корпус освещали автомобильными фарами, а дальняя часть двора оставалась в темноте. По снегу тянулись следы сапог, колёс, пятна крови, и волочившихся тел. У стены лежало оружие нападавших, сложенное отдельно от советского. Рядом стоял часовой НКВД, державший автомат обеими руками, хотя левая была наскоро перевязана поверх рукава.

Сталин остановился на крыльце, внимательно оглядываясь, цепко подмечая все детали.

Власик находился рядом, чуть впереди, возле ступеней стояли два офицера охраны, оба с оружием. Один из них всё ещё тяжело дышал после боя, второй прижимал к боку окровавленную ладонь, но уходить к врачам отказывался.

— Сколько погибло? — отрывисто спросил Сталин.

— Двадцать шесть человек подтверждено, товарищ Сталин, — ответил Власик. — Семнадцать из охраны дачи и НКВД, остальные на внешних постах и линии связи. Число ещё уточняется.

— Раненые где?

— В служебном корпусе, на кухне и в столовой. Тяжёлых готовят к отправке в госпиталь.

Сталин спустился с крыльца.

— Покажите.

Власик хотел возразить, но не стал. Он только приказал двум охранникам идти впереди и сам держался рядом, внимательно глядя на тёмные участки двора.

Первых раненых разместили в столовой служебного корпуса. Столы сдвинули к стенам, на пол постелили одеяла и снятые с кроватей матрасы. Санитары перевязывали людей, ставили шины, разрезали одежду и выносили использованные бинты в ведро у двери. Пахло кровью, йодом, мокрой шерстью и дымом.

При появлении Сталина несколько человек попытались подняться.

— Лежать, — приказал Иосиф Виссарионович, коротко взмахнув рукой.

Раненые подчинились не сразу. Один старший сержант всё же сел, опираясь здоровой рукой о стену.

— Товарищ Сталин, пост удержали, — доложил он.

— Вижу, что удержали, — ответил Сталин. — Фамилия?

— Старший сержант Корнеев, товарищ Сталин.

— Ранение?

— Плечо. Кость цела.

Сталин посмотрел на врача.

— Цела? — спросил он.

— Предварительно да, товарищ Сталин, — ответил врач. — Пуля прошла навылет, крупные сосуды не задеты.

— Лечите.

Он пошёл дальше.

Сталин не произносил речей и не пытался каждому сказать что-то особенное. Спрашивал фамилию, звание, где стоял человек и чем ранен. Одному приказал немедленно лечь после того, как тот начал докладывать стоя. Другому поправил сползшее одеяло, не прерывая разговора с врачом. Возле молодого бойца, потерявшего много крови, задержался дольше, чем у остальных.

— Сколько ему лет? — спросил Сталин.

— Девятнадцать, товарищ Сталин, — ответил санитар.

— Родные есть?

— Мать в Ярославской области.

Сталин повернулся к Власику.

— Запишите.

— Уже составляют списки, товарищ Сталин, — сообщил Николай Сидорович.

— Я сказал записать.

Власик достал блокнот.

Возле дальней двери стоял боец группы Тихонова. Энрико держал повреждённый «ППС» за ремень. Пуля разбила переднюю часть кожуха, погнула крепление фонаря и вырвала кусок металла возле цевья.

Сталин остановился.

— Ваш? — спросил он.

— Мой, товарищ Сталин, — ответил Гарсиа.

— Ранены?

— Ушиб кисти и несколько осколков в руке. Уже перевязали.

— Почему не сдали оружие?

— Вдруг ещё понадобится.

Власик хотел вмешаться, но Сталин едва заметно поднял ладонь.

— Фамилия?

— Гарсиа, Энрико Карлович. Старший лейтенант.

Сталин посмотрел на непривычный автомат.

— Это новое оружие?

— Опытное, товарищ Сталин.

— Работало?

— Пока в него не попали — хорошо.

— Значит, испытание прошло.

Сталин двинулся дальше.

Из соседнего помещения вышла Катерина. На её гимнастёрке и белом переднике были тёмные пятна, рукава закатаны выше локтей. Она несла металлический таз с использованными салфетками и окровавленными зажимами.

Увидев Сталина, Горелова остановилась.

— Товарищ Сталин, здесь идёт операция, — сказала Катерина. — Проход нужно оставить свободным.

Власик резко посмотрел на неё, но Сталин только спросил:

— Кого оперируют?

— Капитана государственной безопасности Крылова. Проникающее ранение живота. Внутреннее кровотечение.

— Врач кто?

— Оперирует старший лейтенант Штурмин. Я ассистирую.

Сталин посмотрел на дверь.

— Штурмин — хирург?

— Учился в медицинском институте, товарищ Сталин, — ответила Катерина. — У него есть опыт полостных операций.

— А у вас?

— Я врач, но самостоятельно таких операций делала мало. А здесь ждать нельзя иначе потеряем раненого.

За дверью кто-то негромко потребовал ещё один зажим.

Катерина сразу повернулась.

— Мне нужно вернуться.

— Идите, — разрешил Сталин.

Она поставила таз на табурет возле стены, взяла со стола чистые перчатки и вошла обратно.

Дверь осталась приоткрытой.

Помещение, прежде служившее небольшой кладовой возле кухни, переоборудовали за несколько минут. Из него вынесли ящики, поставили посредине узкий стол и накрыли его чистыми простынями. На двух лёгких складных штативах стояли небольшие электрические светильники с цилиндрическими кожухами. Один направлял узкий белый луч на операционное поле, второй освещал столик с инструментами.

Светильники питались от батарей, уложенных возле стены. Проводов к общей сети не было.

На другом табурете лежал автомат Штурмина.

Он отличался от обычного «ППС» широким кожухом прибора снижения звука, непривычным креплением оптики и небольшим фонарём под стволом. Рядом лежала разгрузка с магазинами, торчала пистолетная кобура и рукоять ножа. Сам Алексей не успел переодеться полностью. Снял ватник, и оружие, закатал рукава гимнастёрки, поверх надел передник. Разгрузку сбросил рядом перед тем, как мыть руки.

Сталин остановился у двери.

Власик тихо произнёс:

— Товарищ Сталин, лучше пройти дальше. Здесь тесно.

— Подождём, — ответил Сталин.

Алексей не заметил его.

Он стоял справа от раненого и работал спокойно, коротко отдавая распоряжения. Катерина находилась напротив, подавала инструменты и следила за состоянием офицера. У изголовья врач охраны поддерживал эфирный наркоз. Ещё один санитар держал флакон с раствором выше стола.

— Давление? — спросил Штурмин.

— Падает медленнее, — ответила Катерина. — Пульс слабый, но ровнее.

— Ещё зажим.

Горелова вложила инструмент ему в ладонь.

— Источник вижу, — сказал Алексей. — Брыжеечный сосуд. Катя, отсос.

Она переместила металлическую трубку.

Алексей работал быстро, но не суетился. Его движения мало напоминали человека, который полчаса назад стрелял в лесу и ставил мины у ограды. Сейчас он не оглядывался на дверь, не обращал внимания на шум в коридоре и не спрашивал, кто находится рядом.

Сталин смотрел молча.

Его взгляд несколько раз переходил с рук Штурмина на два небольших светильника, затем на оружие и разгрузку возле стены. Всё это находилось рядом, словно было частями одного комплекта: автомат, магазины, медицинские инструменты, радиостанция в раскрытой сумке и переносное освещение.

Власик тоже заметил, куда он смотрит.

— Снаряжение их группы, товарищ Сталин, — негромко объяснил Николай Сидорович. — Эти лампы привезли с собой.

— Для операций?

— Для работы ночью. Осмотр местности, подрывные работы, оказание помощи.

Сталин ничего не ответил.

На столе Алексей наложил перевязку на повреждённый сосуд и попросил убрать кровь. После этого осторожно проверил кишечник, нашёл повреждение и начал обрабатывать края раны.

— Ещё одно отверстие есть? — спросила Катерина.

— Нет. Пуля прошла по касательной, — ответил Штурмин. — Повезло. Держи здесь.

Горелова сместила зажим.

— Будешь резецировать?

— Не нужно. Края жизнеспособные. Ушьём в два ряда.

Врач у изголовья поднял глаза.

— Долго ещё?

— Основное сделали, — ответил Алексей. — Если давление не упадёт, жить будет.

Сталин продолжал стоять у двери.

Только когда Штурмин закончил работу внутри брюшной полости, сменил инструменты и начал послойно ушивать рану, Иосиф Виссарионович отошёл на полшага.

— Теперь можно идти, — произнёс он.

Власик посмотрел на него, но ничего не спросил.

Они прошли в следующее помещение, где лежали ещё шестеро раненых. Один из них был без сознания, двое могли говорить. Сталин снова спросил фамилии и обстоятельства боя, затем вышел во двор.

У служебного корпуса уже выстроили тех, кто оставался на ногах. Охранники дачи, бойцы внутренних войск, сотрудники НКВД и группа Тихонова стояли вперемешку. У многих были перевязаны руки или головы. Борис Ласкин держал «Дядю Петю» за ремень, хотя пулемёт давно следовало сдать оружейникам. Сарик стоял рядом с винтовкой, а Семён не выпускал из рук тангенту радиостанции висевшей за спиной.

Тихонов подошёл к Сталину.

— Товарищ Сталин, подполковник Тихонов, командир специальной группы Генерального штаба, — представился Степан Григорьевич.

— Знаю, — ответил Сталин. — Доложите кратко.

— Нападали тремя группами. Одна атаковала главные ворота, вторая шла через западный участок, третья обеспечивала связь и уничтожение внешних постов. Западную группу накрыли минами. Первую группу остановили возле служебного корпуса. Командир нападения захвачен живым.

— Скорцени?

— Да, товарищ Сталин. Ранен в бедро. Состояние позволяет допрос.

— Кто его взял?

— Старший лейтенант Штурмин.

Сталин посмотрел на строй.

— Где он?

— Оперирует тяжелораненого офицера НКВД.

— Я видел.

Тихонов на мгновение замолчал.

— Он закончит и прибудет для доклада, — сообщил подполковник.

— Не надо его торопить. Жизнь красного командира важнее чем доклад кому бы ни было. Намного важнее.

Сталин прошёл вдоль строя.

Люди пытались стоять ровнее, но он несколько раз останавливался и приказывал раненым сесть на принесённые скамьи. У одного бойца спросил, кто первым обнаружил подрывников. У другого — кто удерживал дорогу возле служебного корпуса. Ласкину задал вопрос о пулемёте.

— Сколько дисков израсходовали? — спросил Сталин.

— Пять, товарищ Сталин, — ответил Борис. — Шестой начал, но немцы уже пошли назад.

— Пулемёт исправен?

— Так точно.

— А вы?

— Тоже.

Сталин посмотрел на повязку на его щеке.

— Это врач решит.

— Врач уже сказала, что царапина.

— Тогда зачем повязка?

Борис не нашёл ответа.

Рядом кто-то едва слышно усмехнулся. Ласкин бросил взгляд в сторону Копытина, но строй не нарушил.

Возле Семёна Сталин остановился дольше.

— Связь работала всё время? — спросил Иосиф Виссарионович.

— Внутри группы — да, товарищ Сталин, — ответил Сулакшин. — Основная сеть охраны пропала после подрыва кабелей. Мы держали свой канал.

— На этих маленьких станциях?

— Да.

— Сколько их было?

— По одной у каждого бойца.

— Немцы слышали?

— Нет, товарищ Сталин. Работали короткими передачами на заранее заданной частоте. Дальность здесь небольшая.

Сталин посмотрел на Тихонова.

— Значит, когда связь охраны исчезла, ваша группа продолжала управляться?

— Так точно.

— Кто сделал станции?

— Опытная партия по нашему заданию. Работали специалисты Наркомата связи и институт Асеева.

— А светильники?

— Тоже опытные. Изначально предназначались для подрывников и медиков.

Сталин вернулся к середине строя.

— Вольно, — приказал он.

Люди немного расслабились, хотя никто не разошёлся.

Иосиф Виссарионович говорил негромко, поэтому во дворе стало совсем тихо.

— Сегодня вы защищали не только этот дом, — сказал Сталин. — Немцы пришли сюда не ради здания и не ради одного человека. Они рассчитывали ударить по управлению страной в момент, когда армия наступает под Сталинградом. Вы не дали им этого сделать.

Он посмотрел на охранников, у которых ещё оставались на форме следы боя.

— Первые посты приняли удар без предупреждения. Многие погибли, но задержали противника. Войска НКВД и охрана не позволили немцам пройти прямо к дому. Группа Генерального штаба успела перекрыть второй путь и уничтожила ударный отряд. Каждый сделал свою часть работы.

Сталин повернулся к Власику.

— Всех погибших представить к наградам посмертно. Раненых и отличившихся — отдельно, с описанием действий каждого. Семьям погибших оказать помощь немедленно, не после переписки между управлениями.

— Будет выполнено, товарищ Сталин, — ответил Власик.

— Списки представить мне к вечеру второго января.

После этого Сталин посмотрел на Тихонова.

— По вашей группе, же наградные листы готовит Генеральный штаб?

— Так точно.

— Передайте товарищу Василевскому, что здесь должно быть отдельное представление. Не присоединять к прежним наградным.

— Понял, товарищ Сталин.

Из служебного корпуса вышла Катерина.

Она сняла окровавленный передник и держала руки перед собой, стараясь ничего не касаться.

— Операция закончена, — доложила Горелова. — Капитан жив. Внутреннее кровотечение остановлено. Сейчас его можно перевозить, но только осторожно.

— Штурмин где? — спросил Сталин.

— Моет руки и проверяет раненого.

— Когда сможет, пусть подойдёт.

Катерина кивнула и уже собиралась вернуться, но Сталин остановил её вопросом:

— Почему оперировал он?

— У него больше практического опыта именно по брюшной хирургии, товарищ Сталин, — ответила Горелова. — Я могла бы начать, если бы его не было. Но у капитана был повреждён сосуд и кишечник. Ошибаться было никак нельзя.

— Откуда у старшего лейтенанта такой опыт?

Катерина посмотрела на Тихонова, затем снова на Сталина.

— Алексей точно учился в медицинском институте и занимался хирургией. Подробности лучше спросить у него.

Тихонов не вмешался.

Через несколько минут Алексей появился в дверях.

Он успел вымыть руки, снять окровавленный передник и накинуть разгрузку, но на рукаве гимнастёрки осталось несколько пятен. Автомат висел на груди, фонарь под стволом был покрыт копотью и грязью.

Алексей подошёл и остановился перед Сталиным.

— Товарищ Сталин, старший лейтенант Штурмин по вашему приказанию прибыл.

— Как раненый?

— Жить будет, если не начнётся воспаление и его нормально довезут до госпиталя, — ответил Алексей. — Кровопотеря серьёзная, но сердце держит.

— Вы уверены?

— В медицине уверенность редко бывает полной. Сейчас состояние стабильное.

Сталин несколько секунд смотрел на него.

— Сколько операций вы сделали раньше?

— Достаточно, чтобы не учиться на капитане Крылове.

Ответ прозвучал прямо, без попытки произвести впечатление.

— Это не число, — заметил Сталин.

— Число ничего вам не объяснит, товарищ Сталин. Были операции проще и сложнее этой.

— Где?

Алексей выдержал короткую паузу и едва заметно улыбнулся.

— До армии.

Сталин не стал продолжать расспрос.

Вместо этого он указал трубкой на автомат.

— Это тот образец, который Генеральный штаб испытывает для вашей группы?

— Да.

— Стреляет тихо?

— Тише обычного автомата. Полностью звук не исчезает, но не даёт направления на выстрел и гасит вспышку.

— Светильник тоже ваш?

— Крепление и сама лампа сделаны по нашим требованиям. Для стрельбы, осмотра помещений и работы ночью.

— А те два прибора в операционной?

— Та же основа, только с другим корпусом и на штативах. Лампы специальные, поэтому батареи расходуются медленнее.

Сталин посмотрел на Тихонова.

— У вас каждый боец умеет пользоваться всем этим?

— Основное снаряжение знает каждый, — ответил командир. — Специализация остаётся. Старший лейтенант Сулакшин отвечает за связь, Старший лейтенант Копытин за подрывное дело, старший лейтенант Горелова за медицину, но при потере одного остальные не должны остаться беспомощными.

— А Штурмин отвечает сразу за всё?

— Он отвечает за то, что ему поручено, — осторожно сказал Тихонов. — Но специалист он уникальный и поэтому тащит несколько направлений. Но не подменяет собой людей а скорее подпирает их, равно как старший лейтенант Гарсиа, подпирает сапёра Копытина.

Алексей едва заметно повернул голову к командиру, но промолчал.

Сталин это заметил.

— Правильный ответ, товарищ подполковник, — произнёс он. — А то складывается впечатление, что старший лейтенант у вас одновременно стрелок, сапёр, врач, конструктор и автор песен.

— Чаще это помогает делу, — ответил Тихонов.

— Верю.

Со стороны ворот подошёл Берия. Он приехал несколько минут назад, успел переговорить с Руденко и теперь направлялся к Сталину в сопровождении двух офицеров НКВД.

— Товарищ Сталин, предварительный осмотр документов, нападавших закончен, — доложил Лаврентий Павлович. — Пропуска подлинные, но выданы людям, погибшим или пропавшим на фронте. Печати настоящие. У немцев были подробные схемы внешнего периметра и графики смены постов.

— Значит, помогали из Москвы, — сказал Сталин.

— Несомненно. Проверка уже началась.

Берия посмотрел на Штурмина, затем на Тихонова.

— Особо хочу поблагодарить группу Генштаба за Скорцени. Его доставят в специальный госпиталь. Охрана отдельная, врачи предупреждены. Как только состояние позволит, начнём допрос.

— Совместно с Генеральным штабом, — напомнил Тихонов.

— Я помню, Степан Григорьевич, — ответил Берия. — После сегодняшней ночи спорить о принадлежности пленного никто не собирается.

Сталин перевёл взгляд с одного на другого.

— Вот и хорошо. Немцы хотели войти в этот дом, а вместо этого привезли нам своего офицера. Следует узнать, кто готовил операцию, кто снабдил их документами и сколько подобных групп ещё находится в стране.

— Сделаем, товарищ Сталин, — ответил Берия.

Из служебного корпуса вынесли носилки с капитаном Крыловым. Его укрыли несколькими одеялами, возле головы шёл врач, придерживая кислородную маску. Катерина сопровождала носилки до санитарной машины.

Сталин проводил их взглядом.

— Старший лейтенант Штурмин, — сказал он.

— Я, товарищ Сталин. — Алексей чуть вытянулся.

— Завтра отдыхать будете?

Алексей бросил короткий взгляд на командира.

— Распорядок определяет командир группы.

— Правильно, — сказал Сталин. — Подполковник, дайте им сутки. Потом представите полный рапорт.

— Есть, товарищ Сталин.

Сталин повернулся к дому.

У крыльца всё ещё стояли двое охранников. Одного успели перевязать, второго сменил резерв. На снегу возле ступеней оставались тёмные пятна, которые никто пока не успел засыпать.

— Власик, — позвал Сталин.

— Я здесь, товарищ Сталин.

— Через час я жду Берию, Василевского, Маленкова и начальника охраны. Хочу услышать, как это три немецкие группы дошли до Волынского.

Он сделал несколько шагов, затем остановился.

— Товарищ Тихонов.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Ваших людей накормить. Не праздничным пайком на бумаге, а горячей едой. И тех, кто остался от охраны, тоже.

— Будет сделано.

Сталин поднялся на крыльцо.

У двери он ещё раз посмотрел во двор, на бойцов, повреждённый служебный корпус и людей, продолжавших носить раненых.

После этого вошёл в дом.

Тихонов повернулся к группе.

— Слышали приказ. Раненых ещё раз показать Катерине, потом в столовую.

— А Новый год? — спросил Борис.

— Он кстати уже наступил, — ответил Степан Григорьевич.

— Я заметил.

— Значит, отметим тем, что дадут.

Алексей снял автомат и внимательно посмотрел на повреждённое крепление фонаря.

— Зацепили, таки, суки. Ладно. Обижаться не будем, но запомним.

На территории дачи снова заработали двигатели. Санитарная машина скрипя снегом медленно двинулась к воротам, следом выруливали автомобили с пленными и телами погибших. В служебном корпусе начали убирать операционную, но два маленьких светильника пока оставались на штативах, освещая пустой стол и инструменты, которые Катерина ещё не успела пересчитать[1].

[1] После операции инструменты всегда пересчитывают, чтобы подтвердить, что ничего не забыто внутри тела.

Глава 14

Сегодня первого января подписана Декларация Объединённых Наций.

Подписание прошло в Вашингтоне, во время Первой Вашингтонской конференции. Документ закрепил объединение усилий государств в борьбе против фашизма.

Со стороны США документ подписал президент Франклин Рузвельт, со стороны Великобритании, премьер Уинстон Черчилль, со стороны СССР, заместитель народного комиссара иностранных дел Максим Литвинов и со стороны Китая Сун Цзывэнь.

От советского информбюро. 1 января 1942 года

В кабинете Берии горела только настольная лампа, оставляя дальнюю стену, шкафы и тяжёлые шторы в полумраке, но на столе, благодаря мощной стосвечовой лампе было светло почти по-дневному, и в этом жёлтом круге теснились принесённые за ночь папки, предварительные донесения по Волынскому, списки убитых и раненых, первые показания пленных, справки по пропавшему транспорту, оружию и документам диверсантов, а немного в стороне, словно, совершенно не относясь ко всему остальному, лежала толстая серая папка с надписью «Робинзон», номером дела оперативной разработки и грифом «Совершенно Секретно!»

Спать Лаврентий Павлович не ложился и уже не собирался, лишь приняв душ в комнате отдыха и сменив рубашку и бельё. После того, как Сталин, выслушав первые доклады, велел собрать к утру всех, кто мог иметь отношение к тому, каким образом немецкие диверсанты смогли пройти через линию фронта, сквозь наблюдательные посты ПВО и ВНОС, добраться до московских тылов, получить документы со свежими секретными отметками, транспорт и почти дойти до резиденции Верховного Главнокомандующего, ночь окончательно превратилась в продолжение рабочего дня. Звонили из управлений, поднимали людей, сверяли фамилии и журналы, вытаскивали из архивов старые доклады, а несколько офицеров уже отправились выяснять, кто именно и на каком основании выдавал документы людям, которых в природе не существовало.

С этим Берия особой сложности не видел. Плохо было другое. Немцы ведь не случайно выбрали Волынское из всех резиденций Верховного, не наугад подобрали форму и не нашли где-нибудь на дороге грузовик, а значит, завтра, когда первые горячие головы начнут объяснять случившееся единичным предательством или разгильдяйством какого-нибудь дежурного капитана, придётся напомнить присутствующим, что Скорцени со своими людьми появился возле дачи не из воздуха. За ним стояла работа разведки, агентуры, людей, готовивших документы и маршруты, а где-то, возможно, и тех, кто обеспечивал всю эту операцию уже здесь, в Москве.

Но до этого разговора оставалось ещё несколько часов, и Берия снова потянул к себе папку Штурмина.

Он затребовал её не сегодня и даже не после Волынского. Ещё после разговора с Нино распорядился, чтобы ему дублировали официальные материалы Генерального штаба по всем предложениям лейтенанта, причём отдельно предупредил не устраивать дополнительных проверок, не тянуть Штурмина на допрос и вообще не лезть туда, где люди нормально работают и без лишнего шума. Тогда решение казалось разумным, хотя и несколько непривычным. Лаврентий Павлович привык сначала разбираться с человеком, а уже потом решать, насколько ему можно доверять, но в случае со Штурминым обычный порядок не работал с самого начала. Личность подтвердили достаточно уверенно, чтобы всерьёз говорить о подмене. Родные, школа, военкомат, документы, медицинские признаки, люди из деревни — отлично знавшие его, и даже врач, штопавший мальчишку после неудачного падения в пруд, однозначно опознал свой шов, всё сходилось. Алексей Штурмин действительно был Алексеем Штурминым. Проблема заключалась в том, что человек с такой биографией никак не мог знать и уметь то, что знал и умел этот самый Алексей Штурмин.

Берия раскрыл папку на закладке почти с середины, попав на старую справку, в которой аккуратный исполнитель ещё несколько месяцев назад пытался разложить странности лейтенанта по ведомственным полочкам. Немецкий язык, явно выходивший далеко за пределы школьного образования, медицина, причём не на уровне санитарного инструктора, а с навыками хирургии, стрелковая подготовка, рукопашный и ножевой бой, сапёрное дело, радиосвязь, тактика диверсионных подразделений, устройство оружия и боеприпасов; музыка, кинематограф и ещё несколько совершенно лишних для фронтового офицера областей, каждая из которых сама по себе могла иметь более или менее правдоподобное объяснение, но все вместе превращали обычное личное дело в какой-то дурной морок.

Раньше именно эта загадка его и занимала. Но теперь Берия смотрел на неё несколько иначе.

Он перелистнул ещё несколько страниц и добрался до первых предложений Штурмина по снаряжению. Разгрузочная система выглядела на бумаге настолько простой, что трудно было понять, почему до подобной вещи не додумались раньше. Не ременно-плечевая система где всё висело на поясе, и лишь поддерживалось плечевыми ремнями, а всё имущество, подсумки, магазины, гранаты, перевязочные средства и прочая мелочевка распределялись по телу так, чтобы боец не таскал всё в вещевом мешке и мог достать необходимое одной рукой. Ничего великого, никаких новых физических принципов и секретных материалов, но после первых же выходов оперативный отдел потребовал такие комплекты для всех групп генштаба, а затем ими заинтересовались другие подразделения разведки и штурмовых частей.

Рядом лежали материалы по радиостанциям. Штурмин, наткнувшись на маленький немецкий приёмопередатчик и сравнив его с тем, чем пользовались наши разведчики, не стал писать трактат о развитии военной радиосвязи и не стал доказывать институту, что знает больше его сотрудников. Он просто потребовал такую же маленькую станцию для каждого бойца группы и, когда ему объяснили, почему это невозможно, вместе с Сулакшиным принялся объяснять, почему без неё невозможно воевать так, как они собираются. В результате сначала появились переделанные аппараты, новые источники питания, несколько заранее настроенных каналов и возможность не искать своих людей в лесу или немецкой деревне после того, как группа разошлась на несколько направлений, а после станции первого этапа, когда инженеры сделали уже вполне приличные аппараты, вызывающие нездоровый ажиотаж у всех тех, кто ходил за линию фронта.

Берия задержался на приложенной фотографии. На ней тогда ещё лейтенант Штурмин стоял в разгрузке, а небольшая радиостанция была закреплена так, чтобы не мешать двигаться, стрелять и ползти.

Дальше шло оружие.

Работа по малошумному автомату начиналась почти так же. Штурмину понадобилось оружие, из которого можно было снять часового или провести короткий бой в помещении, не поднимая на уши весь квартал. Переделка серийного ППС, другой боеприпас, тяжёлая пуля, устройство снижения звука, испытания, замечания оружейников и уже после этого образцы, которыми пользовались люди Тихонова, стали основной продукцией для небольшого завода. Берия читал заключение специалиста, отмечавшего, что предложенное решение нельзя считать окончательным, что потребуется работа конструкторов и патронщиков, но сама постановка задачи признана правильной и опытные образцы показали достаточную эффективность для применения разведывательными и диверсионными подразделениями.

Мелочь, вроде.

Только из таких мелочей постепенно складывалось подразделение, способное делать то, что другим не поручали вовсе.

Следующая папка касалась радиоподавления, и тут речь шла уже не о том, чтобы восемь человек могли переговариваться между собой. Штурмин предложил систему, позволявшую системно обнаруживать работу нужного передатчика, а потом на определённое время лишить противника связи именно там и тогда, где связь становилась частью управления боем. Сейчас радиоинженеры спорили о мощности, устойчивости диапазонов, количестве передатчиков и неизбежном противодействии немцев, но никто уже не спорил о том, нужна ли такая система вообще.

Берия отложил лист и посмотрел на папку.

Пока всё ещё можно было считать набором удачных идей человека, необычайно хорошо знакомого с нуждами разведывательной группы. Даже если предположить, что где-то существовала неизвестная школа, подготовившая специалиста такого уровня, объяснение выглядело натянутым, но хотя бы находилось в пределах человеческих возможностей.

Дальше начиналось гораздо интереснее, но запутывалось окончательно.

Противобункерная бомба.

Лаврентий Павлович уже читал эти материалы, но сейчас снова задержался на схеме, где вместо привычного бомбового корпуса бочкообразной формы был изображён старый артиллерийский ствол, расстрелянный и непригодный для дальнейшей службы в орудии, но сохранивший достаточно прочности и массы, чтобы после сброса с высоты войти в грунт, выкрошить бетонное перекрытие в пыль и разорвав арматуру, взорваться не над бункером, а уже внутри или непосредственно под его полом. Сам Штурмин сразу оговорил границу собственных знаний: он давал принцип, общий контур инженерного решения и требуемый результат, тогда как все детали, подвеску, стабилизацию, взрыватель, режим сброса, расчёт проникновения и всё остальное должны были делать инженеры.

Карбышев эту границу оценил и Берия помнил его заключение.

Не изобретатель, пытающийся самостоятельно заменить целый институт, а человек, почему-то очень хорошо знающий, что именно должно лежать в истоке, и получиться в конце, и достаточно умный, чтобы не лезть в расчёты, которых не умеет делать.

Но рядом лежали материалы по второй разработке, и вот они уже заставляли смотреть на дело иначе.

Объёмный взрыв вещь известная. И шахтёрам и работникам элеваторов и всех тех, кто работал с горючей пылью. Разрушительные свойства такой пыли превышали обычную взрывчатку, но вот как доставить всю эту «радость» на головы противника никто не знал, и что вернее, не задумывался. А Штурмин предлагал по сути готовое решение, указав даже вещество, причём совсем не тривиальное, как начинку подобных боеприпасов.

Сначала авиационная бомба, затем предложение использовать тот же принцип в боевых частях реактивных снарядов для установок, которые вся армия уже привычно называла «Катюшами». Испытатели пока осторожничали с цифрами, специалисты отдельно предупреждали о зависимости от погоды, необходимости точного подбора режимов распыления и задержки подрыва, однако расчётное поражающее действие выходило настолько многообещающим, что работу развернули сразу по нескольким направлениям, и максимально форсировали, ведя исследования и испытания днём и ночью.

Берия дочитал заключение до конца и снова вернулся к первой странице.

Если это получится, немцам придётся переосмысливать само понятие укрытия, а точнее просто смириться с потерями.

Траншея, щель, блиндаж, подвал, весь участок обороны, где обычный фугас значительную часть энергии тратит на образование воронки, переставали защищать людей полностью. Объёмный взрыв буквально «затекал» во все щели убивая людей в укрытиях в бронетехнике и уж точно в окопах.

А если удастся быстро сделать боеприпас и дать его армии не когда-нибудь после войны, а через несколько месяцев, то речь пойдёт уже не о полезной игрушке разведчиков, а о средстве, способном изменить эффективность ударов на порядок, полностью решая вопросы пробивания глубоко эшелонированной обороны, не жизнями людей, а боеприпасом, будь он хоть тридцать раз золотым.

Лаврентий Павлович снял пенсне и несколько секунд протирал стекло, хотя оно было почти чистым.

«Робинзон». Слово всплыло, само собой.

Нино тогда сказала это почти шутливо, хотя Берия слишком хорошо знал жену, чтобы принять подобное сравнение за случайность. Она смотрела на Штурмина не как следователь, и не как военный специалист и даже не как человек, пытающийся понять, врёт собеседник или нет. Она просто заметила то, что он сам, слишком привыкший искать за любым несоответствием умысел, некоторое время не замечал.

Если человек оказался на необитаемом острове, он так или иначе будет пытаться восстановить привычный ему мир.

Не рассказывать туземцам о преимуществах цивилизации, если туземцы там вообще имеются, а делать нужные ему вещи.

Нужен нож — сделает нож, нужен дом — построит дом, нужна лодка — начнёт думать, как её собрать из того, что есть под рукой.

И Штурмин вёл себя именно так.

Ему стало неудобно таскать снаряжение — появилась разгрузка. Потребовалась связь внутри группы — он добился появления маленьких радиостанций. Нужно тихое оружие — начал возиться с автоматом и патроном. Понадобилось давить связь противника — принёс идею системы радиоподавления. Увидел проблему с укреплениями — появились две папки, одна с артиллерийским стволом вместо корпуса бомбы, другая с объёмным взрывом. При этом он почти никогда не пытался доказать, что изобрёл нечто великое. Наоборот, чаще всего первым говорил, чего не знает и где требуется специалист.

И именно это, пожалуй, стало самым разрушающим для любой шпионской версии. Агенту нужно было выполнять задачу, а Штурмин просто жил.

Берия перевернул несколько страниц и перешёл к боевой части дела.

Здесь всё выглядело ещё хуже для любителей сложных разведывательных построений.

Ещё штрафником Алексей быстро превратился из человека с непонятными навыками в бойца, которого начали слушать люди вокруг. Затем уничтоженная ягдкоманда, инициативный выход за линию фронта, немецкие документы, уничтоженный генерал, первые операции, после которых его фамилия появилась в донесениях уже не как фамилия необычного штрафника, а как фамилия человека, способного предложить решение там, где обычный порядок действий приносил куда большие потери.

Берия неторопливо перелистывал рапорты, вспоминая не столько подробности, сколько общий результат.

Гот. Живой генерал-полковник, командующий Четвёртой танковой армией, которого вытащили из собственной машины вместе с офицерами и документами, сидел в спецблоке одного из зданий НКВД, рассказывая всё что знал о германской армии и о Рейхе вообще.

Можно было сколько угодно говорить о хорошем агентурном обеспечении, подготовленном самолёте, Тихонове, Сулакшине, Восканяне, Гарсиа, Копытине и остальных, и Берия вовсе не собирался превращать работу целой группы в подвиги одного человека. Сам Сталин правильно заметил, что Тихонов достаточно умён, чтобы не позволять одному бойцу «съесть» операцию. Только вот фамилия Штурмина почему-то снова оказывалась там, где требовалось придумать, как остановить колонну, как взять Гота и как потом унести ноги, сбив с «хвоста» преследователей.

После Гота были другие операции, немецкая агентура, ложная партизанская группа, документы, позволившие вскрыть то, что до этого существовало лишь в виде отдельных подозрений, а затем немцы начали уже открыто охотиться за самой группой, назначая награды, перебрасывая людей и пытаясь понять, каким образом русские раз за разом оказываются на шаг впереди.

И вот теперь Волынское.

Берия вытянул из-под остальных бумаг свежий рапорт Тихонова.

Немцы пришли убивать Сталина.

Не рядового генерала, не командующего фронтом, даже не члена Государственного Комитета Обороны. Они собрали людей, подготовили форму, транспорт, документы, провели группу через тыл и поставили во главе ударной части Скорцени, человека, которого явно не собирались расходовать на операцию второго уровня.

А закончилось всё тем, что немецкий отряд уничтожили, Скорцени взяли живым, а Штурмин, успев повоевать вместе со всеми, после боя оказался за столом возле распоротого живота раненого капитана и сделал операцию, на которую имевшийся на месте военврач не решилась идти сама, потому что у старшего лейтенанта Штурмина было больше практического опыта именно в полостной хирургии.

На даче Сталина, в нескольких десятках шагов от человека, которого только что пытались убить.

Берия ещё раз прочитал запись разговора.

Горелова не пыталась прикрыть товарища или приписать ему лишнее. На прямой вопрос она спокойно ответила, что Штурмин явно получил законченное образование в медицинском институте, много занимался хирургией и в данном случае был более подготовлен, по сравнению с ней — по образованию спортивным врачом. Капитан остался жив, внутреннее кровотечение остановили, повреждения устранили настолько, насколько вообще позволяли условия, после чего раненого удалось эвакуировать.

То есть теперь медицина перестала быть ещё одной странной строчкой в справке, а получила практическое подтверждение. И Сталин видел результат собственными глазами.

Лаврентий Павлович медленно откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на раскрытое дело.

Немецкий язык, на котором Штурмин разговаривал с пленными так, что они порой забывали, где находятся, оружие, радиодело, сапёрная подготовка, тактика, медицина, музыка, где он ухитрился заинтересовать самого Цфасмана, знатока джаза и кстати известного сноба, Александрова тоже великолепно разбиравшегося в музыке, и людей, всю жизнь занимавшихся сценой. Кинематограф, о котором рассуждал так, словно видел фильмы, ещё не снятые ни Александровым, ни американцами.

Можно было, конечно, придумать объяснение каждому пункту отдельно. Талантливый самоучка, исключительная память, случайный учитель, неизвестный инструктор. засекреченная подготовка, хорошая наблюдательность…

Но Берия слишком давно занимался людьми, чтобы не понимать разницу между объяснением и пониманием.

Такого человека не могли подготовить ни немцы, ни англичане, ни американцы. Просто нет таких школ подготовки ни у кого.

Даже если выбросить из расчёта всё остальное и оставить только технику, цена подобной операции становилась бессмысленной. Разведка могла пожертвовать агентом, могла отдать какую-то второстепенную разработку, чтобы создать доверие. Иногда ради большой цели можно было пожертвовать и серьёзным секретом.

Но никто не станет последовательно усиливать чужую армию средствами связи, новым снаряжением, малошумным оружием, средствами радиоэлектронной борьбы, специальными авиационными боеприпасами и принципом нового поражающего действия, а заодно сдавать генералов, офицеров разведки, агентурные сети и собственных диверсантов, только чтобы однажды неизвестный старший лейтенант оказался рядом с нужной картой или услышал разговор, который можно было получить десятком в тысячу раз более дешёвых способов.

Шпион должен что-нибудь приносить хозяину, а Штурмин только отнимал у немцев и приносил сюда.

Причём с каждым месяцем приносил всё больше.

В дверь негромко постучали, и вошедший помощник положил на край стола ещё одну папку.

— Последние материалы инженерного управления по вашим запросам, товарищ генеральный комиссар, — сообщил он. — И предварительная сводка по документам диверсантов с Волынского.

— Оставьте, — распорядился Берия, а когда помощник уже собирался уходить, добавил: — Меркулов у себя?

— Так точно.

— Попросите зайти.

Помощник вышел, а Лаврентий Павлович снова посмотрел на папку Штурмина и неожиданно улыбнулся, вспомнив вечер в «Арагви» и Нино, которая с совершенно серьёзным видом объясняла ему, что человек напоминает ей Робинзона.

Тогда он спросил, насколько такой человек опасен.

Для немцев, ответила жена, очень. Для нас — пока вы не мешаете ему жить — нет.

В тот вечер Берия согласился скорее потому, что доводы Нино выглядели разумнее желания немедленно докопаться до ответа. Теперь же перед ним лежало слишком много бумаги, чтобы считать это всего лишь интуицией умной женщины.

Ответ по существу уже был получен и лежал перед ним.

Кем бы ни являлся Штурмин и откуда бы ни взялись его знания, агентом противника он быть практически не мог.

Оставался, конечно, совершенно фантастический вариант какой-то настолько сложной игры, что её цель пока не просматривалась вообще, но предположение что существует разведка, строящая операцию на десятки шагов вперёд и ради будущего неизвестного результата уже сейчас отдающая противнику технологии, способные повлиять на ход войны, генералов и работающую агентуру, относилось уже не к логике, а к психиатрии.

Меркулов вошёл через несколько минут, поздоровался и, заметив перед Берией знакомую папку, без приглашения пересел с обычного стула в кресло у края стола.

— Да никак опять Штурмин? — спросил Всеволод Николаевич с улыбкой.

— Он самый, — ответил Берия и придвинул ему несколько листов. — Почитайте.

Меркулов не торопился, хотя часть материалов наверняка уже видел. Сначала прошёл по перечню разработок, затем задержался на заключении по объёмному взрыву, просмотрел противобункерную бомбу, быстро пролистал связь и только после этого поднял глаза.

— Неплохая подборка для одного старшего лейтенанта, — заметил он. Тянет уже на Сталинскую премию и должность генерального конструктора.

— И это ещё не всё, — ответил Лаврентий Павлович. — Здесь нет и половины всех предложений. Направленных мин, некоторых работ по снаряжению, музыки, кино и того, что специалисты пока не оформили отдельными темами.

— Музыку с кино в вооружение включать не будем, — сказал Меркулов. И так всё это напоминает фантастический роман или мистерии товарища Булгакова.

— Не будем, — согласился Берия. — Хотя после Штурмина я уже не уверен, что он однажды не предложит убивать немцев каким-нибудь звуковым оружием.

Меркулов улыбнулся и снова посмотрел в бумаги.

— Вы всё-таки решили, что он не агент?

Берия не ответил сразу, потому что вопрос, ещё недавно казавшийся главным, теперь действительно выглядел странно мелким по сравнению со всем остальным.

— Я решил, что мы слишком долго задавали неправильный вопрос, а в неправильном вопросе уже зашит неправильный ответ. — произнёс он наконец. — Мы пытались понять, чей он человек. Немецкий, английский, американский, наш неизвестный. А надо было сначала посмотреть, что происходит вокруг него.

— И что происходит?

— Мы получаем пользу, — ответил Берия. — Не обещания пользы и не красивые рассказы. Настоящую, вполне измеримую пользу, а где-то даже сверхпользу. Гот сидит у нас. Ведель сидит у нас и дал бесценную информацию. Немецкие ложные отряды и их система связи вскрыты. Скорцени теперь тоже сидит у нас. Разведгруппы получили не снаряжение и связь, а новую тактику которыми уже пользуется в бою. Оружейники, связисты, Карбышев, все работают. Теперь вон, авиационные специалисты и химики впряглись. И каждый раз выясняется, что очередная странность Штурмина имеет любопытное свойство, превращаться в вещь, которой через несколько месяцев начинает пользоваться армия, разрешая многолетние завалы.

Меркулов медленно кивнул.

— Если всё по объёмному заряду подтвердится, вещь действительно получится серьёзная.

— Вот именно, — сказал Берия. — А теперь представьте, что это немецкий агент. Берлин отдаёт нам новый принцип боеприпаса, позволяющий эффективнее выжигать немецкую пехоту из траншей и укрытий, затем подбрасывает идею бомбы, способной пробивать их бетонные убежища и заодно помогает сделать разведчиков менее заметными, лучше вооружёнными и нормально связанными между собой. После чего этот агент лично участвует в захвате немецких генералов и офицеров разведки.

— Звучит глупо, — заметил Меркулов.

— А для немцев — весьма печально, — добавил Берия.

Он встал, прошёл к окну и, немного отодвинув штору, посмотрел на почти тёмный двор, по которому к подъезду одна за другой подходили машины. До рассвета оставалось немного времени, и здание уже жило утренним темпом, потому что через несколько часов каждому из вызванных к Сталину придётся объяснять, как немцы дошли до Волынского.

— Нино назвала его Робинзоном, — произнёс Лаврентий Павлович, не оборачиваясь. — Помните?

— Вы рассказывали.

— Тогда я решил, что сравнение красивое, но несколько женское. Теперь думаю, она попала точнее всех наших аналитиков. Он не демонстрирует знания ради демонстрации. Он каждый раз делает то, что ему понадобилось. Нужна связь — начинает возиться со связью. Нужен автомат — лезет к оружейникам. Нужна разгрузка — рисует разгрузку. Столкнулся с бункерами — приносит Карбышеву новую бомбу. Видит раненого с распоротым животом — берёт инструменты и оперирует. Причём заметьте, Всеволод Николаевич, почти каждый раз он останавливается именно там, где кончается его знание. Он не пытается изображать конструктора авиационных бомб, если не умеет считать их устойчивость, и не лезет проектировать радиолампы, если этим должен заниматься институт. Он знает, что должно существовать, знает общий принцип и иногда знает результат, а дальше заставляет наших специалистов пройти дорогу, которую сам пройти не может.

— Откуда знает?

Берия отпустил штору.

— А вот это по-прежнему интересно.

Он вернулся к столу и сел.

— Только теперь ответ не стоит тех денег, которые мы можем за него заплатить.

Меркулов чуть нахмурился.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Допустим, мы его закроем и начнём выяснять всё по-настоящему. С пристрастием, специалистами, препаратами, перекрёстными допросами. Что получим?

— Возможно, ответ.

— Возможно, — согласился Берия. — Но скорее всего, человека, который больше ничего нам не даст. С высочайшей вероятностью, вообще мёртвого человека. Нино тогда хорошо сказала про часы, которые можно открыть молотком и зубилом. Открыть-то откроешь, только после этого они почему-то перестают ходить. А про людей, умеющих умирать по собственному желанию, мы знаем. И это как раз тот уровень подготовки который он демонстрирует.

Меркулов молчал.

— А теперь посмотрите на другое, — продолжил Лаврентий Павлович. — Пока мы его не трогаем, он сам приходит к Тихонову с папками. Никто не вытаскивает из него эти бомбы клещами. Никто не обещает орден, квартиру и госдачу за следующую разработку. Он просто сталкивается с очередной задачей и начинает думать. Даже деньги ему, насколько я понимаю, особенно не нужны. Детскому дому накупил кучу всего. Воевать хочет. Своих людей ценит. Немцев ненавидит. Для человека военного времени набор пристрастий почти образцовый.

— И что вы предлагаете?

— Ничего не менять для него, — сказал Берия. — Менять будем для остальных.

Меркулов посмотрел внимательнее.

— Это как?

— До сих пор у нас работала установка, что Штурмина без нужды не трогать, потому что Генеральный штаб работает с ним сам, да и оснований вмешиваться нет. Теперь этого мало. С сегодняшнего дня любое действие в отношении него, способное помешать работе, должно рассматриваться не как обычная ведомственная инициатива, а как угроза интересам государства.

— Сильная формулировка.

— Зато понятная и директивная.

Берия положил ладонь на толстую папку.

— Я не знаю, кто он такой в полном смысле этого слова. Возможно, никогда не узнаю. Но я хорошо знаю, что у нас порой бывает с полезными людьми. Один начальник захочет показать власть, второй — получить себе специалиста, третий — присвоить разработку, четвёртый решит написать громкое дело, потому что карьеру удобнее делать на подозрительном старшем лейтенанте, чем на немецком агенте, который стреляет в ответ. А пятый просто окажется дураком. Так вот, всем пятерым надо заранее объяснить, что Штурмин теперь не бесхозный, а человек из списков «высшего допуска» и каждый подход к нему будет внимательно рассмотрен. Что будет следовать из внесения лейтенанта Штурмина в Особый Список носителей группы «А».

Меркулов постучал пальцем по листу с заключением испытателей.

— Охрану усиливать?

— Негласно, — ответил Берия. — Немцы за ним и так охотятся, но Тихонов не идиот и за безопасностью людей следит. Естественно в расположение Генерального штаба со своими людьми не лезть, но о внесении Штурмина в «Список» руководство Генштаба оповестить. По Москве наблюдение оставить на прежнем уровне. Если появится подтверждённая угроза — работать по возможности тихо, не устраивая вокруг Штурмина хоровод из сотрудников НКВД. В институтах и на заводах, где идут его разработки, проверить допуски и людей, но опять же без шума. Мне совсем не нужно, чтобы конструктор, которому вчера принесли интересную идею, сегодня решил, будто автора собираются арестовать.

— А если кто-нибудь из наших захочет всё-таки поговорить с ним отдельно?

— Регламент таких встреч отлично прописан в «Положении об Особом списке».

— Даже для начальника управления?

— Особенно для начальника управления.

Меркулов усмехнулся.

— Я передам.

— Передайте не только нашим. Через военную контрразведку аккуратно доведите до тех, кому положено. Без бумаги с моей подписью, которую потом десять лет будут таскать из сейфа в сейф, но просто чтобы все заинтересованные понимали: Штурмина не трогать и вообще не подходить на пушечный выстрел, Целиковскую не пугать, его знакомых без причины не трясти, к Тихонову через голову не ходить, а если кто-то увидит в очередной разработке возможность заработать себе должность или звезду, пусть сначала подумает два раза, а после пойдёт и тихо застрелится.

— Понял.

Берия покачал головой.

— Нет, Всеволод Николаевич, пока не совсем.

Он придвинул к себе папку с объёмным взрывом, потом положил сверху материалы по противобункерной бомбе и несколько секунд смотрел на получившуюся стопку.

— В деревне у нас таких называют курочкой, несущей золотые яйца. Сравнение, конечно, не самое уважительное, и самому Штурмину я бы его говорить не советовал, но с хозяйственной точки зрения очень точное. Пока эта курица гуляет по двору и её никто не душит, она регулярно выкапывает из навоза и то одну жемчужину, то другую. Причём мы пока даже не понимаем, сколько ещё там этих жемчужин.

Меркулов рассмеялся.

— После Робинзона курица — заметное понижение.

— Для литературы — да. Для государственного хозяйства — наоборот.

Улыбка исчезла с лица Берии так же быстро, как появилась.

— Поэтому запомните и передайте тем, кому нужно, уже без всякой литературы. Если кто-нибудь попытается помешать Штурмину из карьерных, ведомственных или любых других соображений, яйца буду отрывать сразу. Не после комиссии, не после трёх докладных и не тогда, когда разработка встанет, а сразу, как только станет понятно, что человек полез туда, куда его не просили.

Меркулов посмотрел на него, проверяя, насколько серьёзно сказано последнее.

— Дословно передавать?

— Нормальным людям не надо, они поймут обычный русский язык, — ответил Берия. — А если попадётся особенно непонятливый, можете передать дословно и сослаться на меня.

Он закрыл папку Штурмина, но не убрал её обратно в стопку, а положил справа, где держал документы, к которым собирался возвращаться в ближайшее время.

— Что касается самого Штурмина, пусть делает то, что делал. Тихонову не мешать. Генеральному штабу помогать по запросам. По новым техническим предложениям обеспечивать ускоренное прохождение через конструкторские бюро, заводы и институты, но никаких попыток заставить его выдавать идеи по графику. Это вам не фабрика с промфинпланом.

— А проверка происхождения знаний?

— Не думаю, что в этом есть смысл, — ответил Берия. — Что там проверять? Уже три раза всё вскопали до роддома. И много мы там поняли?

Меркулов хотел забрать всю пачку документов по Штурмину, но Берия придержал ладонью.

— Это оставьте. Я ещё раз прочитаю перед совещанием.

— Думаете, товарищ Сталин спросит?

— После сегодняшней ночи он спросит обо всём, — сказал Лаврентий Павлович. — И о том, как немцы дошли до Волынского, и кто делал им документы, и почему они были в нашей форме, и откуда получили транспорт. А когда закончит с этим, вполне может вспомнить, что старший лейтенант, который свинтил Скорцени, словно пьяного хулигана, заодно несколько часов назад успешно оперировал его раненого охранника, за которого не взялась врач с дипломом.

Меркулов уже поднялся, когда Берия снова открыл папку и нашёл старую аналитическую справку, где в числе возможных объяснений по-прежнему значилась принадлежность Штурмина к иностранной разведывательной службе.

Он прочитал эту строку ещё раз и взял карандаш.

Зачёркивать не стал. В работе спецслужбы нельзя уничтожать версию только потому, что она перестала нравиться начальству. Вместо этого на полях появилась короткая пометка о том, что признаков деятельности в интересах иностранного государства не установлено, а имеющиеся результаты объективно усиливают боеспособность Красной армии и наносят значительный ущерб германским вооружённым силам и спецслужбам.

Берия перечитал написанное, поставил дату, прижал личную печать и вернул карандаш на стол.

— Вот теперь правильно, — сказал он.

— Что именно? — спросил задержавшийся у двери Меркулов.

— Постановка вопроса, — ответил Лаврентий Павлович. — Раньше мы пытались понять, почему такой человек вообще существует. Теперь сначала позаботимся, чтобы он продолжал существовать и работать. А почему — разберёмся, когда выиграем войну. А не разберёмся так и чёрт с ним.

Меркулов кивнул и вышел.

Берия проводил его взглядом, придвинул к себе предварительную сводку по Волынскому и начал читать с первой страницы, подчёркивая фамилии людей, через которых проходили документы и транспорт немецкой группы. Через несколько часов в Кремле предстоял совсем другой разговор, и там уже никого не будет интересовать, насколько красиво звучит слово «Робинзон». Там придётся выяснять, каким образом несколько десятков вооружённых немцев смогли гулять по советскому тылу в советской форме и почему для того, чтобы остановить их у дачи Сталина, снова понадобились люди Тихонова.

Казань 2026 год.

Книга закончена. Если вам понравилось но вы ещё не поставили лайк, то сейчас самое время.