Штрафник

Последнее, что он запомнил из прежней жизни словно на снимке, — салон самолёта, ровный гул двигателей и чашка остывающего чая на откидном столике.

Чай оказался хорошим, настоящий дарджилинг второго сбора, купленный у настырного англичанина, уверявшего, что именно такой сорт выбирают люди, которые успели заработать деньги, но ещё не растеряли вкус к жизни. Насчёт вкуса англичанин, конечно, преувеличивал. Люди, заработавшие достаточно большие деньги, обычно пили то, что не требовало долгих церемоний и не мешало думать о более важных вещах.

Самолёт до настоящего «Гольфстрима» не дотягивал, хотя внешне старался изо всех сил. Длинный белый фюзеляж, серая полоса вдоль борта, удобные кресла, мощная система связи и дополнительная защита пилотской кабины. Купили его не для представительских полётов и встреч с журналистами. Самолёт был таким же рабочим инструментом, как оружие, защищённый компьютер или комплект документов на чужие имена: быстро прилететь, сделать работу и уйти прежде, чем местные власти начнут задавать вопросы, на которые им всё равно никто не ответит.

Завершившаяся утром операция прошла удачно. Захваченные люди вернулись домой, человек, решивший заработать на их продаже, остался лежать в подвале загородного дома (видимо что-то случилось), а заказчик уже перевёл всё что следовало, куда нужно.

Они возвращались в Россию с юга, из небольшой жаркой страны, где вооружённые мужчины особенно охотно рассуждали о чести, гостеприимстве и священных обычаях, когда держали связанных заложников, резали головы беззащитным, и насиловали детей.

Кроме него на борту находились два пилота, техник-оператор и Стас, официально числившийся помощником по безопасности. На деле Стас много лет прослужил в одном из специальных подразделений, умел стрелять почти из всего, что помещалось в человеческих руках, говорил мало и даже плохие новости встречал с таким выражением лица, словно заранее подозревал мир в подобной выходке.

Сейчас он сидел напротив, держа на коленях планшет, и уже несколько минут не переворачивал страницу.

— Что случилось? — спросил хозяин самолёта.

Стас поднял глаза не сразу.

— Школу захватили, — произнёс он.

— Где?

— Северная Осетия. Беслан.

Он забрал планшет и быстро прочёл первые строки. Информации было мало, она противоречила сама себе, количество заложников менялось от сообщения к сообщению, но главное оставалось неизменным: вооружённые люди удерживали в школе детей, учителей и родителей.

В салоне ничего не изменилось. Так же негромко работали двигатели, подрагивала в стакане минеральная вода, в иллюминаторе лежали облака, освещённые ярким дневным солнцем. Только лететь домой уже было нельзя.

Он поднялся и направился к кабине.

— Разворачиваемся, — приказал он пилоту. — Запрашивай ближайший аэродром, способный нас принять.

Пилот обернулся.

— У нас заявлен другой маршрут.

— Меняй.

— Нет коридора!

— Через десять минут будет.

Он вернулся в салон, достал из внутреннего кармана телефон и нашёл номер, которым не пользовался несколько лет.

Ответили после третьего сигнала.

— Слушаю, — произнёс незнакомый дежурный голос.

— Мне нужен Карелин. Генерал-полковник Карелин, оперативный штаб. Скажите, что звонит Андрей Сергеевич.

— Назовите организацию и должность.

— Позывной Юпитер.

Связь замолчала, но не прервалась. Через полминуты в трубке раздался другой голос, усталый, хриплый и хорошо знакомый.

— Ты откуда взялся?

— Шёл домой после работы. Мы в воздухе, примерно в сорока минутах от вас.

— Дальше что?

— Дашь коридор, посадк и транспорт.

На другом конце несколько секунд молчали.

— Ты давно не в штате, Андрей.

— Я помню.

— Обстановка неизвестная. Управление на месте разворачивается с колёс. Людей хватает.

— Людей всегда хватает, пока не начинается вход.

Карелин выдохнул в трубку.

— Какой у тебя состав?

— Я и Стас. Оба в форме, оба готовы. Снаряжение частично своё.

— Никакой самостоятельности, — жёстко предупредил Карелин. — Приедешь, доложишься руководителю операции. Куда поставят, там и работаешь. Начнёшь командовать без приказа — лично выкину за оцепление.

— Договорились.

— Записывай частоту и позывной встречающего.

Когда разговор закончился, Стас уже стоял возле открытого оружейного шкафа.

— Нас взяли? — спросил он.

— Пока только обещали не прогонять.

— Уже неплохо.

Они переоделись ещё в воздухе. Бронежилеты, разгрузочные системы, шлемы, оружие, аптечки, запасные магазины. Стас проверил каждый карабин и застёжку с тем спокойным вниманием, с каким хороший механик осматривает машину перед дальней дорогой.

На аэродроме их встретили двое в камуфляже. Никаких приветствий не было. Снаряжение бросили в багажное отделение чёрного микроавтобуса, самолёт остался под охраной, а через несколько минут машина уже неслась по дороге, временами вылетая на встречную полосу.

В оперативном штабе Андрей увидел людей, с которыми когда-то служил. За прошедшие годы лица изменились, но манера двигаться, коротко переговариваться и слушать собеседника осталась прежней.

Карелин встретил его у развёрнутой на капоте карты.

— Времени на объяснения нет, — произнёс полковник. — Войдёшь в группу Седьмого, вторым номером. Задача — левое крыло, первый этаж. Внутри заложники. Стрельба только при уверенной цели. Своих позывных не придумывать, команды выполнять сразу.

— Принял, — ответил Андрей.

Карелин посмотрел на Стаса.

— Ты останешься во внешнем кольце.

— Я с ним пришёл, — возразил Стас.

— А я здесь командую, — отрезал генерал. — На внешнем кольце людей тоже убивают.

Стас хотел ответить, но Андрей коротко коснулся его плеча.

— Выполняй.

К школе их подвезли на бронетранспортёре. Дальше шли пешком, пригибаясь за машинами и временными заграждениями. В воздухе висел дым, по асфальту катились куски бумаги, где-то впереди непрерывно кричали люди. Одни звали детей, другие требовали пропустить их к зданию, третьи пытались навести хотя бы подобие порядка.

Андрей не вслушивался. До входа оставалось меньше минуты, и всё, что не относилось к поставленной задаче, следовало на время отодвинуть.

Седьмой, невысокий капитан с седыми висками, собрал группу за бронемашиной.

— Входим через пролом у пристройки, — произнёс он, показывая маршрут на схеме. — До поворота работаю я. Дальше Андрей берёт правую сторону. За первым коридором два класса и подсобное помещение. Проверяем всё. Заложников выводим назад по тому же маршруту. Не растягиваться.

Взрыв прогремел раньше, чем они успели закончить.

Земля качнулась. Из окон школы вырвался дым, почти сразу внутри и снаружи началась стрельба, до того редкая и беспорядочная, а теперь слившаяся в один тяжёлый грохот.

— Пошли! — приказал Седьмой.

Они перебежали открытый участок и один за другим нырнули в пролом. За стеной лежали обломки кирпича, куски штукатурки и разбитая мебель. Свет проникал через окна и пробоины в стенах, однако дым быстро сгущался, скрадывая расстояния и превращая знакомое по схеме помещение в запутанный лабиринт.

Первый боевик появился возле лестницы. Он выскочил из боковой двери, прижимая автомат к животу, и успел выпустить несколько пуль. Седьмой пошатнулся, но удержался на ногах. Андрей выстрелил дважды, увидел, как человек упал в дверном проёме, и сразу перевёл оружие дальше, на движение за его спиной.

Группа продвинулась к коридору.

Под ногами хрустело стекло. На полу лежала детская туфля, чистая с одной стороны и покрытая серой пылью с другой. Андрей переступил через неё, не позволяя себе остановиться.

Из первого класса вывели семерых детей и женщину. Двое бойцов повели их назад. Во втором помещении обнаружились ещё люди, но проход к ним перекрыл огонь из конца коридора.

— Правую дверь! — крикнул Седьмой.

Андрей подался вперёд, прижался плечом к стене и заглянул в узкую щель между дверью и косяком. За перевёрнутым столом мелькнули рукав, ствол и часть лица.

Он опустился на колено, выстрелил под стол и сразу сместился в сторону. Ответная очередь прошла там, где секунду назад находилась его голова.

Боец сзади бросил светошумовую гранату и после хлопка группа ворвалась в помещение. Двое боевиков лежали возле окон, третий попытался уйти через соседнюю дверь, но был остановлен короткой очередью.

В дальнем углу, тесно прижавшись друг к другу, сидели дети. Некоторые плакали, остальные смотрели молча, и это молчание казалось страшнее криков.

— Выводим! — приказал Седьмой.

Первых повели к пролому. Андрей остался у двери, прикрывая коридор, пока бойцы один за другим поднимали детей и передавали их назад.

С лестницы донёсся топот.

Он увидел человека с автоматом, появившегося из дыма, и выстрелил. Тот упал, но почти одновременно из-за перил вылетела граната.

Андрей успел отвернуться и прижаться к стене.

Взрыв ударил в бок. Бронежилет принял часть осколков, но один вошёл ниже защитной пластины, другой пробил бедро. Ногу обожгло, затем она сразу стала тяжёлой и чужой.

— Ранен? — крикнул Седьмой.

— Работай! — ответил Андрей.

Оставалось трое детей. Потом двое.

Кровь быстро наполняла одежду под бронежилетом. Андрей чувствовал это по теплу, растекавшемуся вдоль живота, но пока мог стоять и удерживать оружие.

Последнего ребёнка вынес здоровый боец, прижав к груди так осторожно, словно держал не человеческое тело, а хрупкий стеклянный сосуд.

— Уходим! — приказал Седьмой.

Андрей отступил на несколько шагов. Из боковой двери внезапно показался ещё один боевик. Между ними было меньше двух метров, а за спиной противника метались люди, поэтому стрелять очередью было нельзя.

Автомат боевика зацепился ремнём за край двери. Андрей отбил ствол, шагнул вплотную и выдернул нож.

Удар пришёлся в стык брони и шлема. Человек дёрнулся, попытался схватить его за разгрузочную систему, но Андрей ударил снова и оттолкнул обмякшее тело.

Почти сразу в грудь толкнуло чем-то тяжёлым. Он не услышал выстрела, только понял, что воздух перестал входить в лёгкие.

Ноги подогнулись.

Кто-то схватил его за плечевую лямку и потянул к пролому. Андрей попытался помочь, но руки уже не слушались. Над ним качался пробитый потолок, из которого сыпалась мелкая пыль.

— Детей вывели? — хотел спросить он.

Вместо слов из горла вышел хрип.

— Всех! — крикнул боец, тащивший его по коридору. — Всех вывели, слышишь?

Андрей услышал.

Этого оказалось достаточно.

Свет померк быстро, без белого туннеля, голосов и ощущения полёта. На несколько мгновений осталась только ладонь, сжимавшая плечевую лямку, затем исчезла и она.

Кто-то снова схватил его за ворот и сильно дёрнул.

— Вставай! Лёха, вставай!

Он открыл глаза.

Над ним висело низкое серое небо. Вместо потолка школы он увидел рваный край воронки, комья сухой земли и склонившегося над ним солдата в пилотке.

— Штурмин! — позвал солдат. — Ты живой?

Андрей попытался вдохнуть. Воздух вошёл в лёгкие легко, без боли, и уже одно это показалось неправильным. Он провёл рукой по боку, ожидая нащупать пробитую одежду и кровь, но пальцы наткнулись на грубую ткань гимнастёрки.

Тело было другим.

Молодым, худым, истощённым и измученным, но не смертельно раненым. В животе сводило от голода, мышцы дрожали от слабости, в голове стоял тяжёлый звон. На левой ладони лопнул волдырь, ногти были забиты землёй, правая щека горела после недавнего удара.

Он медленно повернул голову.

Они лежали в неглубокой балке, пересекавшей склон. Её передний край закрывал людей от прямого огня, но стоило подняться выше гребня, как открывалось поле до немецких позиций и на этом поле густо лежали красноармейцы. Десятки тел тянулись от балки к проволоке, за которой на высоте виднелись окопы, тёмные амбразуры и свежие воронки.

Справа коротко ударил пулемёт. Пули прошли над краем балки, срезали траву и выбили пыль из противоположного склона.

Он посмотрел на солдата.

— Какой год? — спросил Андрей.

Тот замер.

— Ты чего, Лёха?

— Год какой?

— Сорок второй, — испуганно ответил солдат. — Июнь. Тебя контузило, что ли?

Андрей закрыл глаза на несколько секунд.

В памяти возникли чужие картины. Низкая изба под Рязанью. Мать, стирающая у колодца. Отец в старой рубахе, запах сена, районный военкомат, запасной полк, марш под палящим солнцем. Воспоминания были обрывочными, словно принадлежали человеку, которого он знал плохо и видел всего несколько раз.

Имя всплыло само.

Алексей Иванович Штурмин. Двадцать один год. Рядовой стрелковой роты.

Вчера рота получила приказ взять высоту. Артиллерия стреляла недолго, немецкие огневые точки почти не пострадали. Первая атака захлебнулась перед проволокой. Во второй дошли ещё меньше. После третьей остатки роты скатились в балку и больше не поднимались.

Прежний хозяин тела потерял сознание во время миномётного обстрела. Возможно, умер. Андрей не знал, что произошло потом и почему именно он открыл глаза в этом теле, но разбираться следовало не сейчас.

Справа снова ударил пулемёт.

— Сколько осталось? — спросил он.

— Чего? — не понял солдат.

— Живых сколько?

— На ногах человек тридцать, может, — ответил тот, помолчав. — Раненых поболе. Комвзводов побило, политрука тоже. Старшина вон там, с перевязанной башкой.

Чужая память подсказала имя солдата.

Михаил. Мишка Назаров. До войны работал механиком на мельнице.

Штурмин осторожно приподнялся, не высовывая головы над краем балки. Рядом лежала винтовка «Мосина». Затвор открыт, в подсумке две обоймы. Чуть дальше красноармеец с перевязанной рукой прижимал к земле ручной пулемёт «ДП», возле которого лежали два почти пустых диска.

Немецкие позиции были устроены грамотно. Два пулемёта перекрывали подходы к проволоке, ещё один, вероятно, стоял правее и мог вести фланговый огонь вдоль склона. Слева время от времени били миномёты. Прямо перед балкой местность поднималась, вынуждая атакующих выходить на гребень в полный рост. Справа тянулась заросшая лощина, но её нижняя часть отсюда не просматривалась.

Нужны были разведка, дым и артиллерия. Или ночь, люди, способные ползти тихо, и точные сведения о правом фланге.

Вместо этого из глубины балки донёсся крик:

— Рота, приготовиться!

Солдаты зашевелились. Никто не торопился вставать, но люди проверяли винтовки, подтягивали ремни и молча смотрели на передний склон.

Между воронками появился капитан. На петлицах виднелась одна шпала. Гимнастёрка была покрыта пылью, левый рукав потемнел от крови, лицо осунулось, а глаза воспалились от бессонницы.

Капитан Гапонов.

Вместе с именем в памяти Штурмина поднялась тяжёлая неприязнь. Гапонов принял роту незадолго до наступления и всё утро пытался исполнить приказ батальона, не имея ни средств, ни плана. После каждой неудачи он становился только упрямее, словно количество погибших обязывало оставшихся повторить их путь.

За капитаном бежал связист, догоняя.

— Товарищ капитан, из батальона опять передали, — доложил он. — Высоту взять до подхода темноты. Обещали миномётный налёт.

— Когда? — спросил Гапонов.

— Не сказали.

Капитан несколько секунд смотрел на связного, потом провёл ладонью по лицу.

— Передай, что рота готовится.

Связной хотел что-то добавить, но промолчал и ушёл.

Гапонов поднял пистолет.

— Слушай приказ! — крикнул он. — По моему сигналу выходим на гребень, разворачиваемся в цепь и атакуем высоту! Не останавливаться! За проволокой залечь и ждать дальнейшей команды!

Солдаты слушали молча.

Штурмин понял, что сейчас они всё-таки пойдут. Не потому, что поверили в возможность добраться до проволоки, а потому, что слишком устали сопротивляться приказу.

Он поднялся, оставаясь ниже гребня.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — произнёс Алексей.

Гапонов повернулся к нему.

— Что тебе?

— Без подавления пулемётов рота до проволоки не дойдёт.

— Я знаю, что не дойдёт, — ответил капитан. — Но приказ никто не отменял.

— Тогда нужно требовать огонь артиллерии и проверить правую лощину. По ней можно выйти к высоте сбоку.

— Разведка уже проверяла.

— Когда?

Гапонов помолчал.

— Утром.

— До трёх атак?

— Ты мне допрос устроил, рядовой⁈

Штурмин посмотрел на поле перед высотой.

— После трёх атак немцы могли перенести огонь и усилить левый фланг. По лощине ночью можно провести группу к их окопам.

— Ночью, — повторил Гапонов. — А высоту приказано взять сейчас.

— Сейчас её можно только завалить оставшимися людьми.

В балке стало тихо. Даже раненые повернули головы к ним.

Гапонов медленно подошёл ближе.

— Фамилия?

— Штурмин.

— Я помню тебя, Штурмин. Ты ещё утром застрял перед проволокой и отполз назад.

Чужая память отозвалась вспышкой стыда и страха. Алексей действительно полз обратно, таща раненого товарища, пока тот не умер у него на руках.

— Я вынес раненого, товарищ капитан, — ответил Штурмин.

— Ты оставил позицию.

— Позиции там не было. Было поле под пулемётным огнём.

Гапонов побледнел.

— В строй.

— Не пойду.

Мишка рядом тихо выдохнул.

Капитан будто не сразу понял услышанное.

— Повтори.

— В эту атаку не пойду, — произнёс Штурмин. — И людей вести нельзя.

Гапонов шагнул к нему и ударил Алексея пистолетом по лицу.

Он успел немного отвернуться, поэтому ствол пришёлся по скуле, а не по виску. В глазах потемнело, ноги дрогнули, однако он удержался.

— В строй, падла! — крикнул капитан. — Или я тебя пристрелю перед всеми!

Он поднял «ТТ».

Штурмин взял руку с пистолетом и повернув к себе, уткнул в грудь напротив сердца.

— Стреляй если не зассышь. У тебя ствол чистый, ты за сегодня ни разу на крючок не нажал.

Палец уже лежал на спуске, ствол находился слишком близко, а в движениях капитана не осталось ничего, кроме страха и ярости.

— Ну! Давай, жми, говно охуевшее.

Глаза у капитана стали огромными словно два блюдца, и он широко раскрыл рот, но Алексей уже отвёл пистолет, одновременно разворачивая кисть Гапонова наружу, и коротко ударил правой в челюсть.

Капитан подломился в коленях и упал на бок. «ТТ» выскользнул из его пальцев.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Мишка прошептал.

— Лёха, ты чего наделал?

Штурмин поднял пистолет, вынул магазин, передёрнул затвор и положил оружие рядом с лежавшим капитаном.

— То, что нужно, — ответил он. — Но в атаку пока никто не идёт.

Гапонов застонал и попытался подняться. Челюсть, судя по всему, осталась цела, однако говорить он пока не мог.

Со стороны тыла донёсся шум моторов.

Мишка выглянул из-за изгиба балки.

— Начальство едет.

По разбитой дороге приближались открытая штабная машина и два бронетранспортёра. Они остановились за складкой местности, откуда к балке спустились несколько командиров и автоматчики.

Первым шёл невысокий сухощавый генерал-майор. Он двигался быстро, не ожидая сопровождающих, и ещё на подходе рассматривал склон, тела перед проволокой и немецкую высоту.

— Кто здесь командует? — спросил генерал.

Старшина поднялся у бруствера.

— Командир роты капитан Гапонов, товарищ генерал. Только он…

Старшина посмотрел на лежавшего капитана.

Генерал тоже перевёл на него взгляд.

— Что произошло?

Гапонов уже сидел, придерживая челюсть. Он попытался заговорить, но изо рта вышло невнятное мычание.

— Рядовой ударил его, — сообщил старшина.

Генерал остановился перед Штурминым.

— Ты?

— Я, товарищ генерал-майор. — Алексей шагнул вперёд.

— Фамилия и звание.

— Рядовой Штурмин Алексей Иванович.

— Оружие сдать.

Штурмин разрядил винтовку и крутану в воздухе строевым приёмом, толкнул прикладом вперёд в руки подошедшему сержанту.

Генерал больше ничего не спросил. Он поднялся к краю балки, несколько секунд рассматривал высоту в бинокль, затем повернулся к сопровождавшему его майору.

— Атаку прекратить. Остатки роты отвести в укрытие. Раненых эвакуировать немедленно. Пулемёты с бронетранспортёров поставить по краям балки, но без команды не открывать, позиции не выдавать.

— Есть, товарищ генерал, — ответил майор.

— Связь с артиллерией восстановить. Потребовать дым и десятиминутный налёт по переднему краю и правому флангу. Разведчикам проверить лощину. До темноты людей больше не поднимать.

Майор передал распоряжения офицерам.

Только после этого генерал вернулся к Гапонову и Штурмину.

— Сколько раз рота атаковала? — спросил он.

Старшина ответил после короткой паузы:

— Три раза, товарищ генерал.

— Потери?

— Утром в строю было сто двадцать семь человек. Сейчас на ногах тридцать один. Раненых здесь двадцать два. Остальные там.

Старшина показал на склон.

Генерал посмотрел на Гапонова.

— Почему не доложили о невозможности повторной атаки?

Капитан с трудом поднялся. Его речь оставалась невнятной.

— Докладывал, товарищ генерал. Батальон требовал выполнять приказ.

— Кто приказал поднять роту в четвёртый раз?

— Командир батальона.

— Письменный приказ или по связи?

— По связи.

— Кто принял?

Связной выступил вперёд.

— Я, товарищ генерал.

— Запись в журнале есть?

— Так точно.

— Журнал изъять, — распорядился генерал. — Командира батальона вызвать в штаб дивизии. Капитана Гапонова отстранить от командования до окончания разбирательства.

Гапонов дёрнулся.

— Товарищ генерал, я выполнял приказ!

— Это установит особый отдел, — ответил генерал. — Вместе с тем, почему вы не организовали разведку, не потребовали дым и после трёх неудачных атак собирались повторить то же самое в четвёртый раз.

Он повернулся к Штурмину.

— Теперь ты. Почему ударил командира?

— Потому что он потерял контроль, и понимание ситуации. Поднимать в атаку на пулемёты людей, всё равно что бросать их в мясорубку.

— До этого что было?

— Я отказался идти в атаку и потребовал не поднимать роту.

— Требовал?

— Так точно.

— Рядовой требовал от командира роты?

— Так точно.

— А когда он ударил тебя пистолетом, ты решил восстановить справедливость?

— Нет. Когда он положил палец на спуск, я предложил ему застрелить меня, сделав таким образом первый за день выстрел.

Генерал подхватил с земли пистолет, коротко понюхал обрез ствола и подняв глаза долго смотрел на Штурмина.

— Свидетели есть?

— Вся рота, товарищ генерал-майор, — ответил старшина.

— Хорошо. Разберутся. Обоих под охрану и в особый отдел армии.

Мишка шагнул вперёд.

— Товарищ генерал, Штурмин людей спас.

Генерал повернулся к нему.

— Фамилия?

— Рядовой Назаров.

— Что именно сделал Штурмин?

— Не дал капитану поднять нас. Мы бы там вообще все легли.

— Возможно, — согласился генерал. — Но это не даёт рядовому права бить командира и принимать командование ротой. Если каждый солдат станет решать, какой приказ выполнять, армия рассыплется за сутки.

Мишка опустил голову.

— Виноват, товарищ генерал.

Генерал снова посмотрел на Штурмина.

— Ты что увидел справа?

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Лощину, товарищ генерал. Она подходит к высоте сбоку и частично закрыта кустарником. Если прощупать её разведкой, а ночью провести группу, можно выйти к немецкому флангу. После начала атаки с тыла рота может подняться и отсюда, но сначала надо подавить пулемёт у проволоки.

— Откуда знаешь?

Штурмин чуть не ответил привычно, но вовремя остановился.

— Видно по местности.

Генерал перевёл взгляд на правый склон.

— Майор!

Офицер подбежал к нему.

— Пошлите туда разведчиков. Двух человек, не больше. Пусть проверят проход до кустарника и установят, откуда немцы простреливают дно.

— Есть.

Генерал ещё раз оглядел Штурмина, его молодое лицо, изношенную гимнастёрку и сорванные ладони.

— Где служил до армии?

— Нигде, товарищ генерал. Из деревни призван.

— Военную подготовку где проходил?

Алексей не нашёл ответа.

— В запасном полку.

— Тогда откуда говоришь, как командир разведывательной группы?

— Не знаю.

Генерал нахмурился, но продолжать разговор не стал.

— Особисты выяснят. Уведите обоих.

К Штурмину подошли двое автоматчиков. Один забрал подсумки, второй молча показал двигаться к дороге.

Солдаты начали выходить из балки. Санитары осматривали раненых, автоматчики занимали позиции, экипажи бронетранспортёров снимали пулемёты. Приказ генерала сразу превратил беспорядочную толпу в воинское подразделение, которое пусть понесло огромные потери, но ещё могло выполнять задачи.

Мишка догнал Штурмина у машины.

— Лёха, погоди.

Конвоир хотел остановить его, но лишь махнул рукой.

Мишка достал из кармана два сухаря и сунул их Штурмину.

— Возьми. Там неизвестно, когда накормят.

— Спасибо, Миш.

— Ты и вправду ничего не помнишь?

Штурмин посмотрел на него.

— Кое-что помню.

— Ты раньше другим был.

— Каким?

Мишка задумался.

— Обычным.

— Может, головой ударило? — Алексей развёл руками.

— Может. — Мишка хотел сказать что-то ещё, но с высоты снова ударил немецкий пулемёт. Пули прошли далеко в стороне, по склону, где уже не было живых.

— Держись, Лёха, — произнёс Мишка.

— Постараюсь.

Штурмина посадили в кузов грузовика. Гапонова разместили напротив. Капитан держал возле лица окровавленную тряпку и смотрел на рядового тяжёлым неподвижным взглядом.

Алексей сел у борта. Всё тело болело, желудок сводило от голода, в голове гудело после контузии и удара пистолетом. Он отломил половину сухаря и медленно разжевал.

За бортом осталась высота. Рота отходила в балку, санитары вытаскивали раненых, разведчики уже ползли к заросшей лощине. Генерал стоял у переднего склона и продолжал рассматривать немецкие позиции.

Грузовик тронулся.

Ещё несколько часов назад Андрей находился в другом времени, в другом теле и входил в захваченную школу. Теперь его звали Алексеем Штурминым, шёл август сорок второго года, а впереди ждали допрос, трибунал и наказание за удар командира.

Он не знал, почему остался жив и зачем оказался здесь.

Пока было достаточно того, что тридцать человек не поднялись в четвёртую атаку.

Три варианта

Разбирательство заняло двое суток.

Штурмина допрашивали по очереди особист, следователь военной прокуратуры и незнакомый майор с усталым лицом, который больше слушал, чем задавал вопросы. Потом привели Мишку Назарова, старшину роты и связного капитана Гапонова. Их показания в главном совпали: четвёртая атака готовилась, немецкие пулемёты подавлены не были, Гапонов ударил Штурмина пистолетом и навёл оружие ему в грудь.

Это спасло Алексея от расстрела, но не от наказания.

Военный трибунал признал, что капитан Гапонов, и майор Сивцов грубо нарушили порядок управления подразделением и допустили неоправданные потери. Их оставили под следствием и отправили в распоряжение особого отдела армии. Штурмина признали виновным в открытом отказе от выполнения приказа, нападении на командира и самовольном принятии командования остатками роты.

Наказание определили коротко: три месяца штрафной роты.

Председатель трибунала, сухой полковник с красными от бессонницы глазами, зачитал решение, положил бумагу на стол и посмотрел на Алексея.

— Решение понятно, красноармеец Штурмин? — спросил полковник.

— Понятно, товарищ полковник, — ответил Алексей.

— Обжаловать будете?

— А смысл?

Полковник немного помолчал, словно ждал другого ответа.

— Командира бить нельзя, — произнёс он наконец.

— Когда как, товарищ полковник, — ответил Штурмин. — Но как правило да.

— Тогда почему ударили?

— Потому что он иначе убил бы всех.

— До этого вы уже отказались выполнять приказ.

— Отказался.

— И снова поступили бы так же?

Штурмин вспомнил поле перед высотой, тела у проволоки и оставшихся в балке солдат.

— Так же, товарищ полковник, — ответил он. — Там у высоты этот трус оставил без малого сотню чьих-то отцов, сыновей, братьев и просто советских людей. И всё потому что ему было удобнее выполнить преступный приказ, чем отстоять наши жизни перед ещё одним мерзавцем. А у нас не Китай товарищ полковник. Людей беречь надо, а не жечь их в топке.

Председатель трибунала тяжело вздохнул.

— Вот потому и поедете в штрафную роту. Уведите.

Через час Штурмин сидел в кузове грузовика вместе с ещё шестью осуждёнными.

Машина была из тех, в которых возили всё подряд: боеприпасы, продукты, раненых, разобранные миномёты и пополнение, если другого транспорта поблизости не находилось. Борта дребезжали, рессоры скрипели, под ногами перекатывались пустая гильза, помятая алюминиевая ложка и засохший ком земли, издали похожий на кусок чёрного хлеба. Впрочем, настоящий хлеб на в грузовике долго бы не пролежал.

Напротив Алексея сидел пожилой сержант с перевязанным плечом, рядом с ним устроились молодой связист, красноармеец в треснувших очках и широколицый боец, всю дорогу державший руки на коленях, чтобы конвоир видел их каждое движение. Ещё двое лежали у переднего борта, подложив под головы скатки.

Никто не разговаривал.

За машиной тянулась пыль. Дорога шла через выгоревшие поля, разбитые деревни и редкие посадки, от которых местами остались только иссечённые осколками стволы. Навстречу двигались санитарные машины и подводы с ранеными, а к фронту шли орудия, грузовики с боеприпасами и пехота. Между колоннами пробирались связные, регулировщики махали флажками, освобождая проезд, и над всем этим висел запах горячего металла, конского пота, гари и давно не снимавшегося обмундирования.

Штурмин прислонился плечом к борту и закрыл глаза.

Тело Алексея постепенно приходило в себя. Оно было молодым, выносливым и ещё не испорченным старыми травмами, но несколько недель недоедания, маршей и боёв не прошли бесследно. Руки быстро уставали, ноги временами начинали дрожать, а голод возвращался почти сразу после еды.

Чужая память тоже понемногу оживала.

Вспоминались деревня, низкий отцовский дом, мать, выходившая по утрам к колодцу, младшая сестра с двумя тонкими косичками. Потом возникло письмо, сложенное вчетверо. Прежний Алексей начал читать его перед последней атакой, но успел добраться только до строчки о том, что в деревне рано убрали рожь.

Штурмин не стал продолжать.

Эти люди пока оставались для него чужими, но память тела уже отзывалась на них теплом и тревогой, и он не знал, что произойдёт, если прочитает письмо до конца.

Штрафная рота располагалась в широкой балке за редкой посадкой. Никаких ворот или отдельного ограждения не было. Десяток землянок, щели для укрытия, кухня, медицинский блиндаж, штабная землянка и два пулемётных гнезда на въезде. Между ними двигались бойцы, таскали ящики, чистили оружие и укрепляли перекрытия.

От обычной пехотной части рота отличалась не устройством лагеря, а людьми.

У многих знаки различия, одежда была собрана из разных комплектов, а лица сохраняли настороженное выражение даже тогда, когда человек просто сидел возле кухни с котелком. Здесь почти никто не смотрел по сторонам без причины и не поворачивался спиной к незнакомым.

Прибывших построили возле штабной землянки.

Худой лейтенант сверил списки, передал бумаги писарю и по одному направил людей к фельдшеру. Штурмину измерили температуру, осмотрели голову, проверили реакцию зрачков и заставили пройти несколько шагов по прямой.

— Контузия была? — спросил фельдшер, придерживая его за подбородок.

— Так точно, товарищ военврач, — ответил Алексей.

— Тошнило?

— Не помню.

— Голова болит?

— Иногда.

Фельдшер посветил ему в глаза и недовольно покачал головой.

— Неделю бы тебе полежать, — произнёс он. — Только неделю никто не даст. Если начнёт рвать, поплывёт зрение или перестанешь слышать одним ухом, сразу ко мне. Не после боя, а сразу. Понял?

— Понял, товарищ военврач, — ответил Штурмин.

После осмотра ему выдали винтовку, подсумки и тридцать патронов. Винтовка оказалась старой, но ухоженной. Затвор двигался без заеданий, канал ствола был чистым, а штык держался плотно.

В штабную землянку Штурмин вошёл уже с оружием.

Командир роты капитан Руденко сидел за столом, на котором лежала карта местности. Углы карты были прижаты гильзами, возле локтя стояла кружка с давно остывшим чаем. В углу работал писарь.

Руденко просмотрел бумаги, поднял глаза и несколько секунд молча рассматривал новенького.

— Рядовой Штурмин? — уточнил капитан.

— Так точно, товарищ капитан, — ответил Алексей.

— Командира роты ударили?

— Ударил, товарищ капитан.

— Приказ выполнять отказались?

— Отказался.

— Оружие у командира забрали?

— Разрядил и положил рядом.

Руденко перелистнул страницу.

— В показаниях написано, что после этого вы приказали остаткам роты лечь.

— Так точно.

— Кто дал вам право командовать?

— Здравый смысл.

Руденко постучал пальцем по бумаге.

— Почему решили, что понимаете обстановку лучше капитана?

— Потому что он трижды провёл людей по одному и тому же месту под пулемётами, положив три четверти состава и собирался повторить это убив остальных, — ответил Штурмин.

Писарь в углу перестал писать, но головы не поднял.

— До контузии вы тактикой интересовались? — спросил Руденко.

— Не помню, товарищ капитан.

— Удобный ответ.

— Другого не будет.

Руденко откинулся на спинку стула.

— Особист просил за вами присмотреть. Не потому, что считает немецким разведчиком. После допросов они решили, что вы либо сильно изменились после контузии, либо хорошо скрывали, что у вас в голове.

— Ясно, товарищ капитан.

— Мне не ясно, — возразил Руденко. — Но разбираться некогда. Второй взвод, третье отделение. Командир отделения сержант Корнеев. Будете выполнять его приказы и не пытаться исправлять начальство кулаками.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Алексей.

— Завтра утром рота вступает в бой, — продолжил Руденко. — Сегодня приведёте себя в порядок, получите питание и постараетесь поспать. Остальное объяснит командир взвода.

Капитан вернулся к бумагам, показывая, что разговор окончен.

Возле землянки Штурмина ждал тот же лейтенант.

— За мной, — приказал он.

Они прошли мимо кухни, медицинского блиндажа и бойцов, разгружавших ящики с винтовочными патронами. Второй взвод занимал три землянки у восточного края балки. Третье отделение разместилось в самой дальней.

У входа сидел крепкий сержант лет тридцати с небольшим. Он чистил затвор винтовки и разговаривал с широкоплечим бойцом, устроившимся рядом на перевёрнутом ящике.

— Корнеев, пополнение, — сообщил лейтенант. — Рядовой Штурмин. Документы вечером получишь у писаря.

Сержант поднялся.

— За что? — спросил он.

— Командира роты ударил, — ответил лейтенант.

Корнеев посмотрел на Штурмина внимательнее.

— Насмерть?

— Нет, товарищ сержант, — ответил Алексей.

— Значит, недоработал, — произнёс широкоплечий боец на ящике.

Корнеев покосился на него.

— Копчёный, тебя никто не спрашивал.

— Я переживаю за качество пополнения, товарищ сержант, — ответил тот.

— Переживай молча.

Лейтенант ушёл.

Корнеев повёл Штурмина в землянку. Внутри было душно и темно. Коптилка освещала нары вдоль стен, котелки, скатки и прислонённые к брёвнам винтовки. В отделении находились восемь человек. Двое спали, остальные чистили оружие, штопали гимнастёрки или разговаривали вполголоса.

— Это Штурмин, — представил новенького сержант Корнеев. — С сегодняшнего дня служит с нами. Место у дальней стены. Филя, подвинешься.

Невысокий жилистый боец с длинными руками поднял голову.

— Там мои вещи, товарищ сержант, — недовольно сказал Филя.

— Переложишь, — ответил Корнеев. — Через полчаса построение возле землянки взводного. Оружие проверить, котелки взять.

Сержант вышел.

Штурмин прошёл к указанному месту и поставил винтовку у стены. На нарах лежала чужая скатка и полотняная сумка.

— Я же сказал, там занято, — произнёс Филя.

— Сержант сказал освободить, — ответил Алексей.

— Сержант ушёл.

Штурмин посмотрел на него.

— Вернётся.

В землянке стало тише.

У входа появился Копчёный. Он пригнулся под низкой притолокой, прошёл внутрь и сел возле стены. Теперь Алексей смог его рассмотреть. Ему было около тридцати пяти. Широкие плечи, сломанный нос, надорванное ухо и короткие сильные пальцы. По лицу нельзя было понять, кем он был до войны, но человеком мирным он не выглядел.

Филя подошёл к Штурмину и взялся за ремень его вещевого мешка.

— Давай сюда, — потребовал он. — Посмотрим, что принёс.

Алексей перехватил его запястье, шагнул в сторону и надавил большим пальцем на основание кисти. Филя дёрнулся, попытался освободиться и сразу оказался лицом к стене с заломленной рукой.

Вторая рука Фили потянулась к поясу.

Штурмин ударил его под колено. Боец опустился на пол, а нож, который он пытался достать, уже находился у Алексея.

В землянке никто не поднялся, но все повернулись к ним.

— Отпусти, — приказал Копчёный.

Штурмин посмотрел на него.

— Он ещё не понял.

— Поймёт, — ответил Копчёный.

Алексей разжал пальцы и отступил. Филя поднялся, растирая запястье.

Штурмин протянул ему нож рукояткой вперёд.

— Ещё раз полезешь в мои вещи — сломаю руку, — спокойно предупредил Алексей. — Полезешь снова сверну шею.

Филя выхватил нож, но нападать не стал.

— Посмотрим, — процедил он.

— Если будет чем, — возразил Штурмин.

Копчёный коротко усмехнулся.

Филя переложил скатку и сумку на другое место. Алексей сел у стены, поставил винтовку между коленями и достал один из сухарей, которые дал ему Мишка. Второй он оставил в мешке.

Копчёный наблюдал за ним несколько секунд.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Алексей Штурмин, — ответил новенький.

— Я Копчёный.

— Слышал.

— За что командира ударил?

— Он хотел погнать людей в четвёртую атаку.

— А чего отказался? — поинтересовался Копчёный.

— До нас три раза прошли тем же местом. Пулемёты остались целы.

— Может, в четвёртый раз повезло бы?

— Немцам?

Кто-то тихо засмеялся.

Копчёный тоже улыбнулся, но сразу посерьёзнел.

— Здесь умных хватает, — сказал он. — До первого обстрела.

— Я никуда не тороплюсь, — ответил Штурмин. — Утром увидим.

Корнеев вернулся через двадцать минут и вывел отделение к землянке командира взвода.

Лейтенант Тарасов расстелил на ящике карту и дождался, пока командиры отделений расположатся ближе. Остальные бойцы встали полукругом за их спинами.

На карте была обозначена небольшая деревня, вытянувшаяся вдоль дороги. С севера к ней подходил неглубокий овраг, с запада лежало открытое поле, а с юга тянулись огороды и редкий сад.

— Немцы заняли деревню вчера вечером, — начал лейтенант Тарасов. — Разведка насчитала до роты пехоты. Пулемётные точки находятся в каменной школе, на мельнице и в крайнем доме возле дороги. Миномёты предположительно стоят за северной окраиной.

Лейтенант провёл карандашом по карте.

— После десятиминутного артиллерийского налёта первый взвод входит с запада. Второй идёт правее, через огороды, и выходит к школе. Третий остаётся в резерве командира роты. Наша задача — подавить огонь из школы, закрепиться в центре деревни и дать первому взводу возможность пройти вдоль дороги.

Копчёный, стоявший позади Корнеева, внимательно рассматривал карту.

— А сад проверяли? — спросил он.

Тарасов поднял глаза.

— Разведчики доходили до края. Немцев не обнаружили.

— До деревни прошли?

— Нет. Дальше простреливается от школы.

Корнеев нахмурился.

— Значит, после огородов нас встретит огонь из школы, — произнёс сержант.

— Встретит, — согласился Тарасов. — Поэтому пойдём после артиллерии.

Штурмин смотрел на карту. От южной окраины к саду тянулась тонкая синяя линия.

— Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? — обратился Алексей.

Тарасов нашёл его взглядом.

— Спрашивайте, рядовой.

— Здесь канава или ручей?

— Ирригационная канава, — ответил лейтенант. — Летом почти сухая.

— Глубина известна?

— Местами до полутора метров. А что?

Штурмин наклонился к карте.

— Если идти через огороды, из школы нас сразу увидят, как только выйдем из балки. А если спуститься в канаву раньше и пройти по ней до сада, можно приблизиться к южной окраине, не показываясь пулемётчику.

Корнеев внимательно посмотрел на линию.

— Канава до самого сада идёт, — произнёс сержант.

— И дальше поворачивает к мельнице, — добавил Штурмин. — Если проход свободен, отделение сможет выйти между школой и мельницей.

— Сразу под два пулемёта, — заметил Копчёный.

— Только если они нас заметят, — ответил Алексей. — Поэтому сначала нужно проверить канаву.

Тарасов постучал карандашом по карте.

— Разведку ночью туда не пошлют. До атаки пять часов.

— Тогда вариантов три, товарищ лейтенант, — сказал Штурмин. — Первый — идти всем взводом через огороды. Школа откроет огонь, как только мы появимся. Второй — растянуться по садам и дворам. Тогда потеряем управление, а немцы станут выбивать группы по отдельности. Третий — пустить по канаве одно отделение, а два других оставить в огородах. Когда отделение выйдет к саду и откроет огонь по школе с фланга, остальные поднимутся.

Лейтенант не ответил сразу.

— Вы местность не видели, — сказал он наконец.

— Не видел, товарищ лейтенант, — согласился Штурмин. — Поэтому перед атакой надо проверить хотя бы первые двести метров.

Копчёный усмехнулся.

— Ползти кто будет? — спросил он.

— Я, — ответил Алексей.

— Один не пойдёшь, — вмешался Корнеев. — Если лейтенант разрешит, возьму Филю и Штурмина. Дойдём до поворота, осмотрим канаву и сад.

Тарасов снова склонился над картой.

— До темноты около часа. Выйдете через сорок минут. За поворот не заходить, при встрече с немцами в бой не ввязываться. К полуночи быть здесь.

— Есть, товарищ лейтенант, — ответил Корнеев.

Тарасов уточнил порядок движения и условные сигналы. Штурмин больше в разговор не вступал.

После построения отделение вернулось в землянку. Корнеев велел Филе и Алексею проверить оружие, а сам отправился за гранатами и дополнительными патронами. Остальные тоже начали собираться: чистили винтовки, перематывали портянки, раскладывали по подсумкам боеприпасы. Двое молодых бойцов делили махорку, отсыпая каждому на ближайшие сутки.

Филя устроился напротив Штурмина и вынул затвор из винтовки.

— Значит, вместе пойдём, — сказал он.

— Вместе, — подтвердил Алексей.

Филя протёр затвор промасленной тряпкой и, не поднимая головы, спросил:

— В канаве прикроешь?

— Прикрою.

Филя помолчал, вставил затвор на место и проверил его ход.

— А если немцы отрежут?

— Корнеев приказал в бой не ввязываться, — напомнил Штурмин.

Филя посмотрел на него.

— Я не об этом спрашиваю.

Алексей выдержал его взгляд.

— Не брошу.

Филя кивнул и вернулся к винтовке.

Копчёный сидел возле входа и набивал махоркой самокрутку.

— Три варианта, значит, — произнёс он.

— Было три, — ответил Алексей. — После разведки останется либо один, либо ни одного.

Копчёный прикурил от коптилки и выпустил дым к потолку.

— Ты точно простой рядовой?

— Сейчас — простой.

— А раньше?

— Раньше это никого здесь не касается.

Копчёный не стал спорить.

Корнеев вернулся с брезентовой сумкой. Он раздал патроны, выложил на нары три гранаты и проверил, как бойцы снарядились к выходу.

— Гранаты не берём, — распорядился сержант. — В бой не вступаем, шума не поднимаем. Филя идёт первым, я за ним, Штурмин замыкает. Если заметите движение, сразу ложитесь и показываете рукой. Разговаривать только шёпотом.

— Есть, товарищ сержант, — ответил Филя.

— Есть, — повторил Штурмин.

Дождавшись темноты, они вышли из землянки.

В балке уже почти не горели огни. Возле кухни возился дневальный, из штабной землянки доносились приглушённые голоса, в стороне кашлял заведённый двигатель грузовика.

Корнеев остановился у края посадки, осмотрел склон и махнул рукой.

Филя первым лёг на землю и пополз к тёмной полосе канавы. За ним двинулся сержант.

Штурмин поправил ремень винтовки, подождал, пока Корнеев скроется за перегибом, и полез следом.

Каша, чай и бой

Канава оказалась глубже, чем выглядела с позиции.

Филя первым добрался до дна и махнул рукой. Корнеев спустился следом, проверил ногой сухую глину и пропустил вперёд Штурмина. Двигаться здесь можно было почти не пригибаясь: с обеих сторон поднимались заросшие травой стенки, а редкие кусты закрывали просветы со стороны деревни.

Ночь стояла тёплая и безветренная. Из Дубровки доносились приглушённые голоса, лязг металла и редкие удары топора. Немцы укрепляли позиции и не особенно старались соблюдать тишину, уверенные, что подступы к деревне простреливаются.

Филя шёл впереди, осторожно ставя сапоги на твёрдые участки дна. В нескольких местах под ногами хрустела пересохшая глина. Каждый такой звук казался громче винтовочного выстрела, но из деревни никто не отзывался.

Тело Алексея непривычное к такому движению везде тянуло, ошибалось, но железная воля заставляла его двигаться как нужно.

Через сотню метров канава повернула вправо и стала заметно мельче.

Корнеев коснулся плеча Фили и показал рукой лечь. Дальше трое двигались ползком.

Штурмин замыкал и следил не только за деревней, но и за тем, что оставалось позади. Ночная разведка редко погибала от того, на что смотрела. Гораздо чаще неприятности приходили сбоку или появлялись за спиной, когда люди слишком увлекались целью.

У следующего поворота Филя внезапно замер.

Поперёк канавы, в нескольких сантиметрах над землёй, тянулась тонкая проволока, а к ней были привязаны пустые консервные банки, спрятанные в траве возле стенки. Стоило задеть проволоку сапогом, и банки загремели бы достаточно громко, чтобы разбудить ближайший пост.

Филя медленно повернул голову.

— Не заметил бы, — одними губами произнёс он.

Штурмин показал, чтобы тот не двигался. Затем подполз ближе, прижал проволоку к земле двумя небольшими комьями глины и освободил проход у правой стенки.

Корнеев пропустил Филю вперёд, сам перебрался следом и дождался Штурмина.

За проволокой канава шла почти прямо до деревенских огородов, слева начинался сад, справа темнела задняя стена каменного амбара. До неё оставалось около шестидесяти метров. Нижних окон с этой стороны не было, только узкая погрузочная дверь и высокий проём под крышей.

У края сада стоял немецкий пост.

Двое солдат расположились в небольшой ячейке возле деревянного мостика через канаву. Один сидел, прислонившись к стенке, второй время от времени поднимался и смотрел в сторону балки. Между ними лежал ручной пулемёт.

Корнеев показал отходить, но Штурмин коснулся его рукава и указал выше, на крыши.

Из нижнего окна амбара торчал ствол станкового пулемёта, направленный вдоль дороги. Третью огневую точку оборудовали возле колодца, прикрыв мешками с землёй и брёвнами. Она контролировала огороды, но по канаве стрелять не могла: мешала крайняя изба и спуск к ручью.

Школа находилась глубже в деревне. Света в окнах не было, однако возле бокового входа Штурмин заметил движение. Оттуда к колодцу протянули телефонный провод заметный на фоне побеленной стены строения.

Корнеев тоже увидел провод и кивнул.

Они пролежали ещё несколько минут, запоминая расположение построек и промежутки между ними. Затем со стороны школы появился патруль из трёх человек. Немцы прошли вдоль огородов, остановились у колодца и направились к посту возле мостика.

Корнеев показал отступать.

Обратный путь занял вдвое больше времени. Проволоку с банками пришлось вернуть на место, стараясь не оставить заметных следов, после чего трое по одному поползли к балке.

Филя добрался до посадки первым. Когда Корнеев и Штурмин оказались рядом, он вытер рукавом мокрое лицо.

— Хорошо они устроились, — прошептал Филя.

— Поэтому утром пойдём не туда, где нас ждут, — ответил Корнеев.

В штабе ещё горела лампа.

Капитан Руденко выслушал доклад стоя над картой. Рядом находились командир второго взвода лейтенант Тарасов, артиллерийский связной и командир первого взвода.

Корнеев показал маршрут по канаве, немецкий пост, проволоку с банками и огневые точки.

— До задней стены амбара можно подойти скрытно, — закончил сержант. — Последние пятьдесят-шестьдесят метров просматривает пост у мостика. В амбаре пулемёт, направлен на дорогу. У колодца ещё один. Между колодцем и школой телефон.

Руденко повернулся к Штурмину.

— Что добавишь? — спросил капитан.

— Пост возле мостика надо убрать одновременно с началом артиллерийского огня, — ответил Алексей. — Если сделать раньше, немцы обнаружат пропажу часовых. Если позже, пулемёт у колодца прижмёт нас в канаве.

— Как предлагаешь убрать? — спросил Тарасов.

— Подойти до проволоки ещё в темноте. Когда начнёт работать артиллерия, снять пост, остальные проходят к амбару. Пулемёт в амбаре будет стрелять по первому взводу и не увидит людей у задней стены.

Командир первого взвода нахмурился.

— Значит, моих людей подставить под пулемёт?

— Не подставить, товарищ лейтенант, — ответил Штурмин. — Показать движение с дальней дистанции и сразу лечь. Пулемёт откроет огонь, но до дороги первый взвод не пойдёт, пока мы не возьмём амбар.

Руденко провёл карандашом по карте.

— Первый взвод начинает движение после второго артиллерийского залпа и обозначает атаку по дороге. Не кучковаться и ближе ста пятидесяти метров к окраине не подходить. Второй взвод входит по канаве. Корнеев со своим отделением снимает пост и берёт амбар с тыла. После захвата даёте красную ракету.

— Ракета сразу покажет немцам, где мы, — заметил Штурмин.

Руденко посмотрел на него.

— Предлагай другое.

— Развернем их пулемёт и всадим очередь по колодцу. Первый взвод услышит.

Командир первого взвода кивнул.

— Услышим.

Руденко постучал карандашом по карте.

— Хорошо. Сигнал — длинная очередь из немецкого пулемёта по позиции у колодца. После неё первый взвод поднимается и входит в деревню. Тарасов ведёт остальной второй взвод через огороды к школе.

Капитан обвёл взглядом офицеров.

— До начала артиллерии никаких выстрелов. Ночью людей по канаве не вести, чтобы немцы не услышали. Выход за час до рассвета. Корнеев, своих накорми и дай им поспать хотя бы два часа.

— Есть, товарищ капитан, — ответил сержант.

К землянке они вернулись под утро.

Копчёный сидел возле входа и курил. Увидев троих, он поднялся.

— Нашли дорогу? — спросил Копчёный.

— Нашли, — ответил Корнеев. — Через два часа подъём. До этого спать.

— А немцы? — спросил Филя.

— Тоже пока спят, — ответил сержант. — Не мешай им.

Штурмин лёг у стены, не разуваясь. Закрыть глаза он успел, но заснуть — нет. В голове снова проходили изгиб канавы, мостик, часовые и задняя дверь амбара. Через несколько минут усталость всё же взяла своё.

Разбудил его Корнеев.

— Подъём. Бегом на кухню и обратно, — приказал сержант. — Через двадцать минут выходим.

Каша была пшённая, густая и горячая. Ели молча, сидя возле ложбинки, чтобы не мешать бойцам других взводов. Чай налили из закопчённого ведра. Он пах дымом и отдавал железом, но согревал руки.

Филя быстро выскреб котелок и посмотрел на Штурмина.

— Проволоку первым ты проходишь, — сказал Филя. — Я ночью чуть не влез.

— Первым пойдёт сержант, — возразил Алексей. — Мы выполняем приказ.

Корнеев, сидевший рядом, кивнул.

— До поста веду я. Филя снимает левого часового, Штурмин — правого. Без стрельбы, если получится. Копчёный и Чума сразу проходят к амбару. Остальные за ними.

Копчёный проверил диск своего «ППШ».

— А если не получится тихо? — спросил он.

— Тогда быстро, — ответил Корнеев.

После еды отделение вернулось к землянке.

Вместе со Штурминым и Корнеевым в нём было девять человек. Семеро несли винтовки, у Копчёного был «ППШ», у Чумы — ручной пулемёт «ДП». К нему имелись три полных диска, а четвёртый, стоял на пулемёте. Гранаты выдали перед выходом: по одной Филе, Копчёному и Штурмину, ещё две нёс Алим.

Корнеев проверил оружие и распределил порядок движения.

— До канавы идём цепочкой, — распорядился сержант. — В самой канаве дистанция пять шагов. Если передний остановился, остальные не толкаются ему в спину. Чума держит пулемёт под чехлом до начала огня. Копчёный, без команды не стреляешь.

Отделение вышло ещё в темноте.

До канавы добрались без происшествий. Корнеев провёл людей по вчерашнему маршруту, нашёл проволоку и по одному пропустил всех у правой стенки. Немецкий пост возле мостика оставался на месте. Один часовой сидел в ячейке, второй стоял, обхватив себя руками от утренней прохлады.

Штурмин и Филя подползли ближе.

До начала артиллерийского налёта оставалось несколько минут. В темноте этого не было видно, но время ощущалось по неподвижности людей: никто уже не менял положение и не поправлял ремни без необходимости.

Первый залп грохнул тяжёлым раскатом. Снаряды прошли над канавой и разорвались в центре деревни. Один ударил возле школы, второй поднял землю за амбаром.

Стоявший часовой обернулся на взрыв.

Филя первым перемахнул через стенку канавы. Он навалился на сидевшего немца и ударил ножом в бок под рёбра. Почти одновременно Штурмин схватил второго за ворот, потянул вниз и насадил на клинок шеей, от чего тот сразу расслабился и мягко упал на землю.

Оба тела опустили в ячейку.

— Чисто, — прошептал Корнеев.

Копчёный и Чума прошли через мостик. Остальные двинулись следом.

Артиллерия продолжала бить по центру деревни. Снаряды ложились редко, но немцам этого хватило, чтобы покинуть открытые позиции и укрыться в зданиях.

У задней стены амбара Корнеев разделил отделение.

Чума с двумя бойцами остался возле сада, прикрывая подход. Корнеев, Штурмин, Копчёный, Филя и Алим двинулись к погрузочной двери.

Она оказалась заперта изнутри, и из амбара доносились голоса. Немецкий расчёт возвращался к пулемёту после разрывов.

Корнеев показал Филе на гранату.

Филя достал её, но Штурмин коснулся его руки и указал на высокий проём между стеной и крышей. Через него граната могла упасть прямо в середину амбара, не отскочив от двери.

Копчёный сложил ладони у стены. Филя поставил на них сапог, подтянулся и забросил гранату в проём.

Люди прижались к земле.

Взрыв глухо прогремел внутри. Почти сразу Корнеев и Копчёный ударили плечами в дверь. Засов не выдержал, доски распахнулись внутрь.

Штурмин вошёл вслед за сержантом.

В амбаре стояла пыль. Один немец лежал возле пулемёта, второй полз к стене. Третий, оглушённый, пытался поднять автомат.

Корнеев выстрелил в него из винтовки, Копчёный дал короткую очередь по фигуре возле перегородки а Штурмин добрался до пулемёта и проверил передний двор.

На дороге уже показался первый взвод.

Немцы у колодца открыли огонь. Бойцы залегли в поле, не дойдя до деревни примерно ста пятидесяти метров.

— Разворачиваем пулемёт! — приказал Корнеев.

«МГ–34» стоял на станке, направленном в сторону дороги. Штурмин и Алим развернули его к боковому окну. В ленте оставались патроны, рядом лежали два закрытых короба.

Позиция у колодца была видна между крайней избой и плетнём.

— Готово, товарищ сержант, — доложил Штурмин.

— Бей их, — приказал Корнеев.

Алексей дал длинную очередь по мешкам и каменной кладке. Немецкий пулемётчик попытался перенести огонь на амбар, но не успел. Вторая очередь прошла по краю позиции, заставив расчёт прижаться к земле.

Первый взвод поднялся.

Одновременно из канавы вышли остальные отделения Тарасова. Они перебежали через огороды и двинулись к школе.

Немцы быстро поняли, что амбар захвачен. Со стороны дворов по нему ударили винтовки и автомат. Пули застучали по каменной стене и выбили щепу из дверей.

— Чума, внутрь! — крикнул Корнеев.

Чума перебежал через сад вместе с двумя бойцами. Едва он добрался до двери, у плетня разорвалась мина. Одного из бегущих бросило на землю, второй дополз до стены самостоятельно.

— Раненого сюда! — приказал Корнеев.

Чума установил «ДП» у задней двери. Алим занял боковое окно, а Копчёный перешёл к передним воротам.

Немецкая группа появилась из-за крайней избы. Пятеро двигались вдоль забора, стараясь выйти к слепой стене амбара.

— Чума, забор! — приказал Корнеев.

Ручной пулемёт дал короткую очередь. Передний немец упал, остальные залегли. Копчёный ударил по ним из «ППШ», но почти сразу дёрнулся и отступил от ворот.

На гимнастёрке возле правого плеча проступила кровь.

— Кость цела? — спросил Штурмин.

Копчёный осторожно пошевелил рукой.

— Пока двигается, — ответил он.

— Алим, перевяжи его, — распорядился Корнеев. — Штурмин, к воротам.

Алексей занял место Копчёного.

Первый взвод уже вошёл на западную окраину. У колодца шёл ближний бой. Гранаты рвались возле мешков, по улице перебегали отдельные бойцы, стараясь не задерживаться в простреливаемых местах.

Со стороны школы ударил ещё один пулемёт.

Тарасов залёг с людьми за огородной изгородью. Продвинуться дальше они не могли: огонь из нижнего окна перекрывал двор и подход к боковому входу.

Штурмин показал Корнееву на узкий проход между амбаром и соседним сараем.

— Через двор можно выйти к стене школы, — сказал Алексей. — Пулемёт оттуда не увидит.

Корнеев выглянул в ворота и сразу отступил, когда пули звонко ударили по камню.

— Сколько людей нужно? — спросил сержант.

— Четверо. Остальные держат амбар.

— Я, ты, Филя и Сивый, — решил Корнеев. — Алим остаётся за старшего. Чума держит заднюю дверь.

Сивый, до этого почти не говоривший, проверил винтовку.

— Через улицу бежать? — спросил он.

— Через двор и забор, — объяснил Штурмин. — Стреляют из школы. Пока не увидят нас сбоку.

Они вышли через заднюю дверь, обогнули сарай и один за другим перебрались через низкий плетень.

До стены школы оставалось около сорока метров. Первую половину пути закрывали яблони и хозяйственные постройки, дальше начинался открытый двор.

Корнеев пропустил Штурмина вперёд.

Алексей добрался до последнего сарая и осмотрел школу. Пулемёт стоял в крайнем окне первого этажа. Ствол был направлен в сторону огородов, расчёт следил за людьми Тарасова.

Под стеной школы лежала куча дров. До неё оставалось примерно двадцать метров.

Штурмин показал перебегать по одному.

Первым прошёл Филя, затем Сивый. Когда побежал Корнеев, пулемёт возле колодца снова ожил и ударил по двору. Сержант упал за дровами, не дойдя нескольких шагов.

— Ранен? — крикнул Штурмин.

— Цел! — ответил Корнеев. — Доски посекло!

Штурмин перебежал последним.

Отсюда пулемётное окно находилось почти над ними. Немцы не могли опустить ствол достаточно низко.

Филя показал на боковую дверь школы.

Она была закрыта, но рама выглядела слабой.

— Граната есть? — спросил Корнеев.

— Одна, — ответил Филя.

— В дверь не бросать, — предупредил Штурмин. — Рванёт снаружи и предупредит весь этаж. Сначала ломаем дверь, потом гранату внутрь.

Корнеев кивнул.

Сивый и Филя ударили прикладами возле замка. Доска треснула после третьего удара. Корнеев рванул дверь на себя, Филя бросил гранату в тёмный коридор, и все четверо укрылись за стеной.

После взрыва они вошли.

В коридоре лежал немецкий солдат. Из ближайшего класса кто-то выстрелил, пуля прошла над плечом Штурмина и ударила в дверной косяк.

Корнеев ответил двумя выстрелами.

— Пулемётная комната справа! — крикнул сержант. — Штурмин, со мной! Филя и Сивый держат коридор!

Они ворвались в класс.

Расчёт пытался развернуть пулемёт от окна к двери но Штурмин выстрелил в первого номера, Корнеев ударил штыком второго, а третий немец бросился к разбитому окну, но снаружи его встретили бойцы Тарасова.

Пулемёт замолчал.

— Товарищ лейтенант! — крикнул Корнеев через окно. — Путь открыт!

Второй взвод поднялся и пошёл к школе.

Немцы удерживали ещё два класса и лестницу на второй этаж. Бой внутри здания распался на короткие схватки у дверей и в коридорах. Стрелять приходилось почти в упор. В одном из классов немец бросил гранату, но она ударилась о ножку перевёрнутой парты и осталась возле окна. Сивый успел выскочить в коридор, а Филя лёг за стеной.

Взрыв выбил остатки рамы.

Когда дым рассеялся, Филя поднялся и сделал несколько шагов, но правая нога подломилась. Осколок вошёл ниже колена.

— Садись! — приказал Корнеев.

— Потом, — ответил Филя, прижимая ладонь к сапогу.

— Сейчас, — жёстко повторил сержант. — Сивый, перевяжи его и оставь у входа.

Сивый потащил Филю к стене.

На втором этаже сопротивление продержалось ещё несколько минут. Затем оставшиеся немцы выпрыгнули во двор и попытались отойти к северной окраине. По ним открыли огонь из амбара и от колодца, который к тому времени занял первый взвод.

К середине утра Дубровка перешла под контроль штрафной роты.

Стрелковый батальон вошёл в деревню следом, занял восточную окраину и выставил пулемёты вдоль дороги. Санитары собирали раненых, связисты тянули провод к школе, бойцы вытаскивали из домов боеприпасы и воду.

Немецкие миномёты продолжали стрелять из-за сада.

Одна мина разорвалась возле амбара. Когда Штурмин вернулся туда вместе с Корнеевым, Чума лежал у задней двери. Осколок попал ему в грудь. Рядом стоял Сивый с «ДП» в руках.

— Подхватил после взрыва, — объяснил Сивый. — Диск целый.

Корнеев опустился возле Чумы, проверил пульс и накрыл ему лицо краем плащ-палатки.

— Пулемёт теперь твой, — распорядился сержант. — Сектор на сад. Не расходуй патроны без цели.

— Есть, товарищ сержант, — ответил Сивый.

Копчёному перевязали плечо, но в медпункт он идти отказался. Алим проверил повязку и заставил его сесть у стены.

Филя лежал возле боковой двери школы. Ногу ему перетянули, кровь остановилась. Увидев Штурмина, он поднял голову.

— Канава пригодилась, — произнёс Филя.

— Пригодилась, — согласился Алексей.

— Значит, не зря ночью ползали.

— Не зря.

К ним подошёл капитан Руденко. Гимнастёрка на его плече была разорвана, над левой бровью запеклась кровь.

— Третье отделение кто собирал? — спросил капитан.

— Я, товарищ капитан, — ответил Корнеев.

— Потери?

— Чума убит. Один боец ранен при входе в деревню, Филя ранен в школе, Копчёный в плечо. Остальные на ногах.

Руденко посмотрел на Штурмина.

— Амбар взяли по результатам разведки?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил Алексей.

— Пулемёт развернули вы?

— Вместе с Алимом.

Капитан повернулся к Корнееву.

— Отделение остаётся в амбаре. Корнеев, организуйте оборону со стороны сада. Немцы отходят недалеко и попробуют вернуть деревню. Патроны и воду поднесут. Раненых отправить в медпункт, без разговоров.

Копчёный попытался подняться.

— Товарищ капитан, я…

— В медпункт, — перебил его Руденко. — Это приказ.

Копчёный посмотрел на Корнеева, затем на Штурмина и нехотя направился к школе, где работали санитары.

Сивый установил «ДП» у бокового окна, Алим занял место возле ворот, Корнеев проверил подходы и отправил двух бойцов за патронами к захваченному «МГ–34».

Штурмин лёг за немецкий пулемёт.

В коробе оставалась неполная лента. Второй короб оказался целым. Он проверил подачу, поправил станок и навёл ствол на край сада.

За деревьями мелькнуло движение.

Сначала показались двое немецких солдат, затем ещё несколько человек. Они шли пригнувшись, разворачиваясь в цепь перед выходом из сада.

— Сад, прямо! — предупредил Штурмин.

Сивый прижался к «ДП». Алим дослал патрон. Корнеев опустился возле окна и поднял бинокль.

— Подпустить ближе, — приказал сержант.

Немцы пересекли край сада и побежали к огородам.

— Огонь! — скомандовал Корнеев.

Штурмин мягко нажал на спуск.

Танго

Немцы полезли не сразу.

Сначала миномётами прошлись по школе, дороге и амбару, несколько мин легли за деревней, затем наступила короткая пауза, во время которой защитники успели поднять головы, проверить оружие и решить, что обстрел закончился. После этого немцы ударили снова, перенесли огонь ближе к окраине и начали методично прощупывать позиции.

Одна мина разорвалась возле колодца, другая разворотила огород, третья легла за каменной стеной амбара. Постройку тряхнуло, с перекрытия посыпались труха, высохшая глина и старое зерно.

Сивый чихнул, выругался и плотнее прижал приклад «ДП» к плечу.

— Лезут? — спросил пулемётчик, не отрываясь от щели между досками.

Штурмин наблюдал за садом через боковое окно.

Дым медленно расползался между яблонями. За ним появлялись и снова исчезали серые фигуры. Алексей насчитал не меньше двенадцати солдат, но в глубине сада могли находиться и другие. Немцы двигались короткими перебежками, не сбивались в толпу, прикрывали друг друга и не стреляли без цели.

Это явно была не линейная пехота. Скорее всего, егеря или разведчики, которым поручили вернуть амбар и расчистить проход для основной группы.

— Не стреляй, — приказал Штурмин.

Сивый повернул голову.

— Они уже близко, — возразил он.

— Пока далеко. Откроешься сейчас — миномётчики засекут окно и накроют его. Подпусти до плетня.

Сивый снова приник к пулемёту.

В амбаре оставалось шесть человек. Алим держал боковую дверь. Филя лежал у стены с перевязанной ногой и винтовкой на коленях. Двое бойцов расположились возле ворот. Чума лежал под плащ-палаткой снаружи, а его «ДП» теперь находился у Сивого. Корнеев с остальными людьми отделения удерживал правый край деревни.

Немцы приближались несколькими группами а четверо двигались через сад прямо к амбару. Ещё трое ушли правее, к дороге. Несколько человек исчезли слева, за обгоревшим сараем.

Именно они беспокоили Штурмина больше остальных.

К левой стене амбара примыкал старый навес. Его крыша рухнула, брёвна, доски и битый кирпич образовали высокий завал, за которым можно было подобраться к боковой двери. Из окон это место почти не просматривалось. Если немцы доберутся туда, нескольких гранат хватит, чтобы перебить всех внутри.

Штурмин указал на сад.

— Сивый, держишь тех, кто идёт прямо, — распорядился Алексей. — Подпустишь до плетня и ударишь короткими очередями. Алим, дверь твоя. Филя, следи за проломом слева.

— Я ранен в ногу, а не ослеп, — ответил Филя.

— Поэтому смотри и кричи, — сказал Штурмин.

Он снял со стены винтовку, но сразу поставил её обратно. Между амбаром и рухнувшим навесом оставался узкий проход, заваленный досками, соломой и обломками кирпича. С длинной винтовкой там не развернуться.

Алексей вытащил пуукко.

Короткий финский нож неплохо подходил для хозяйственных работ. Деревянная толстенькая рукоять была гарды, недлинный клинок, и окровавленные пальцы могли соскользнуть на лезвие. Но другого оружия пока не было.

Сивый заметил нож.

— Один пойдёшь? — спросил пулемётчик.

— Корнеев держит правый фланг, — ответил Штурмин. — Здесь больше некому.

Филя приподнялся на локте.

— Я могу доползти до двери, — предложил он.

— Ты останешься внутри, — приказал Алексей. — Если немцы прорвутся, встретишь их здесь.

Штурмин выбрался через пролом в задней стене.

Во дворе пахло дымом, свежей землёй и кровью. Недавний разрыв увеличил старую воронку и разбросал вокруг мокрую глину, солому и обломки сарая. Справа короткими очередями работал «ДП». Немцы ответили из сада, пули прошли над двором и застучали по каменной стене.

Алексей спустился в воронку, перебрался на другую сторону и пополз к остаткам навеса.

Амбар находился справа. Слева догорал сарай. Между стеной и завалом оставался проход шириной не больше двух метров, заканчивавшийся возле боковой двери.

Немцы уже были там.

Первый стоял возле двери на колене и возился с гранатой. Второй прикрывал его, держа автомат стволом в сторону сада. Третий лежал за кучей досок и наблюдал за окном амбара. За завалом слышались осторожные шаги и приглушённые голоса.

Штурмин обошёл край воронки и двинулся вдоль стены.

Под сапогом оказался обломок кирпича. Алексей осторожно перенёс ногу, но солдат возле двери всё-таки почувствовал движение и начал поворачивать голову.

Штурмин оказался рядом раньше, чем немец успел подняться.

Левой рукой Алексей зажал ему рот, правой вогнал пуукко в печень. Тело выгнулось, немец попытался закричать, но из горла вышел только хрип.

Штурмин удержал его на ногах, выдернул клинок и ударил второй раз, выше. Горячая кровь хлынула на пальцы.

Ноги немца подломились. Алексей медленно опустил тело на землю.

Прикрывавший дверь солдат услышал возню и обернулся.

Автомат пошёл вверх.

Штурмин шагнул вплотную и прижал ствол к каменной стене. Немец успел нажать на спуск и очередь ударила рядом с лицом, осколки камня обожгли щёку.

Противник вцепился в запястье Алексея, удерживая руку с ножом. Несколько мгновений они давили друг друга к стене. Немец пытался развернуть автомат, Штурмин не давал стволу сдвинуться в свою сторону.

Свободного места для удара не оставалось и Алексей ударил противника лбом в переносицу.

Хрустнул хрящ. Немец отшатнулся, хватка ослабла. Штурмин высвободил руку и полоснул пуукко по горлу.

Кровь плеснула на стену. Солдат выронил автомат, схватился обеими руками за шею и опустился на колени. Воздух с бульканьем выходил между его пальцами.

Штурмин придержал оседающего немца плечом, чтобы тело не загородило проход, выдернул из ножен на его ремне пехотный нож и сунул пуукко обратно за голенище.

Новый клинок лёг в руку лучше: длиннее, с гардой и овальной рукоятью, которая не проворачивалась в мокрой ладони и позволяла интуитивно контролировать положение клинка

Третий солдат за досками уже поднимал карабин.

Алексей толкнул умирающего на линию выстрела. Пуля вошла немцу в спину но Штурмин уже двигался следом, прикрываясь его телом. Второй выстрел ударил мертвеца в грудь.

Расстояние сократилось до одного шага.

Солдат с карабином попытался отступить, но упёрся сапогом в завал. Штурмин отбил ствол предплечьем и вогнал пехотный нож ему в подбородок.

Клинок вошёл глубоко.

Противник согнулся, судорожно втянул воздух и вцепился в гимнастёрку Алексея, пытаясь удержаться на ногах.

Штурмин выдернул нож.

Из раны хлынула кровь. Немец прижал обе руки к шее, сделал шаг назад и рухнул возле досок.

За завалом закричали.

Скрытность закончилась.

Штурмин вернулся к первому убитому и подхватил лежавшую рядом гранату. Колпачок на конце деревянной рукояти ещё оставался на месте.

Алексей отвинтил его, ухватился за фарфоровый шарик и рывком выдернул шнур тёрочного запала. Замедлитель воспламенился с едва заметным дымком.

Штурмин сразу перебросил гранату через завал и прижался к стене.

Взрыв разметал доски и солому. Крупный обломок ударил Алексея по плечу. Из-за навеса донеслись крики, один из них сразу перешёл в протяжный вой.

Из дыма вывалился немец с обожжённым лицом. В правой руке он держал сапёрную лопатку. Левый рукав висел клочьями, из предплечья торчала белая кость, но раненый всё равно бросился вперёд.

Лопатка пошла сверху вниз. Штурмин отступил, но пятка попала на скользкую доску. Удар пришёлся по плечу, рассёк гимнастёрку и кожу.

Боль обожгла руку.

Немец вытянул лопатку на себя и замахнулся снова.

Штурмин не стал отступать. Он шагнул вплотную, перехватил запястье противника обеими руками и ударил коленом в живот. Немец согнулся, не выпустив лопатку, но Алексей потянул его вооружённую руку вниз и вогнал нож сбоку под челюсть.

Клинок вошёл глубоко и упёрся в теменную кость.

Немец захрипел. Штурмин вывернул нож и рванул его на себя. Горло раскрылось, кровь залила воротник и грудь.

Тело повисло на Алексее, тяжёлое и ещё судорожно дёргавшееся. Он оттолкнул его ногой.

С другой стороны завала показались ещё двое.

Первый нёс автомат, второй — карабин с примкнутым штыком. Они увидели лежащих товарищей и открыли огонь почти одновременно.

Штурмин рухнул за тело немца с лопаткой.

Пули ударили в мертвеца, дёрнули его спину и плечи. Одна пробила тело насквозь и обожгла Алексею бок.

Из амбара ответил «ДП». Очередь прошла над завалом, срезала край доски и заставила автоматчика пригнуться.

— Штурмин, справа! — крикнул Сивый.

Алексей перекатился к стене.

Солдат с карабином перепрыгнул через доски и ударил штыком. Остриё прошло вдоль рёбер, разрезав гимнастёрку и кожу. Штурмин прижал оружие локтем, но немец рванул карабин обратно.

Автоматчик обходил слева.

Алексей оказался между ними, прижатый спиной к каменной стене.

Солдат со штыком атаковал снова. Теперь удар шёл прямо в живот.

Штурмин сместился в последний момент. Штык ударился в камень, карабин застрял между стеной и его рукой. Алексей навалился на оружие всем весом, притянул немца ближе и рассёк ему лицо от скулы до уха.

Противник закричал и отшатнулся.

Автоматчик поднял оружие.

Штурмин рванул раненого немца к себе, развернул спиной и прикрылся им. Очередь ударила в живот и грудь товарища. Тело вздрогнуло в руках Алексея.

Он толкнул мертвеца на автоматчика.

Оба рухнули на завал.

Штурмин прыгнул следом. Автомат оказался зажат под телом убитого. Немец попытался выдернуть оружие, но Алексей наступил на ремень, и коротко взмахнул ножом, отправляя очередного евробандита в его ад, но налетевший следом противник, бросил автомат не успевая вставить новый магазин и ударил кулаком.

Удар пришёлся в губы. Во рту сразу стало солоно. Штурмин ответил рукоятью ножа в висок. Немец качнулся, но устоял и обеими руками вцепился в его правое запястье.

Они упали на доски.

Острый край впился Алексею в спину. Немец лежал сверху, прижимая руку с ножом к земле и пытаясь свободной ладонью добраться до горла.

Штурмин согнул ногу, упёрся сапогом противнику в живот и толкнул.

Немец перелетел через него, но запястье не отпустил. Вместе они скатились с завала в грязь. Нож выпал и остался между досками.

Противник оказался сверху первым.

Он ударил Штурмина по лицу. Затем ещё раз. Перед глазами поплыли красные круги.

Алексей пропустил третий удар мимо, захватил локоть и развернулся. Немец врезался лицом в землю. Штурмин навалился сверху и прижал его затылок предплечьем.

Нож лежал в полутора метрах.

Немец дёрнулся, сбросил Алексея и пополз к автомату. Из голенища у него показалась рукоять запасного ножа.

Штурмин схватил обломок доски и ударил противника по кисти. Пальцы разжались. Алексей ударил снова, уже по затылку.

Немец обмяк, но продолжал дышать.

Штурмин добрался до своего ножа, вернулся и вогнал клинок между рёбрами. Тело напряглось, пятки заскребли по грязи. Через несколько секунд немец затих.

Сивый дал ещё одну очередь по саду.

— Ещё идут! — прокричал пулемётчик.

За остатками навеса появились трое.

Первый был ранен гранатой и держался за живот. Второй нёс автомат. Третий, унтер-офицер с широким лицом, шёл немного позади и держал в руке длинный нож. Он увидел Штурмина, быстро оценил лежащие тела и отдал короткий приказ.

Автоматчик поднял оружие.

Из двери амбара выстрелил Алим. Пуля попала немцу в плечо и развернула боком. Солдат всё же нажал на спуск, но очередь прошла по земле.

Раненый осколками бросился к амбару, прижимая одной рукой живот. Филя выстрелил из пролома. Пуля ударила немца в грудь, но тот пробежал ещё несколько шагов и упал возле двери.

Унтер-офицер остался один.

Он не стал искать укрытие и не попытался отступить. Отбросил в сторону автомат товарища, перехватил нож и вошёл в узкий проход между стеной и завалом.

Штурмин тоже не двигался.

Между ними оставалось около трёх метров.

Немец держал клинок перед собой остриём вверх. На правой щеке темнел старый шрам, левый рукав был разорван осколком. Он двигался легко и следил не за ножом Алексея, а за его плечами и ногами.

Этот умел драться.

Штурмин вытер окровавленную ладонь о гимнастёрку и сменил хват. Гарда не давала пальцам соскользнуть на лезвие.

Унтер сделал шаг вперёд и коротко взмахнул целясь в живот.

Алексей отвёл корпус. Клинок прошёл рядом, лишь зацепив ткань. Ответный выпад немец встретил предплечьем и сразу полоснул снизу вверх.

Острие рассекло Штурмину левую руку.

Кровь побежала к локтю.

Унтер отступил на полшага. Он не торопился и ждал следующего движения.

Алексей начал смещаться вдоль стены, вынуждая немца повернуться спиной к завалу. Под ногами лежали доски, кирпичи и тела. Противник двигался осторожно, проверяя землю перед каждым шагом.

Сивый не стрелял. На такой дистанции и при таком темпе движения он мог попасть в обоих.

Унтер снова атаковал, на этот раз серией коротких ударов. Первый Штурмин отвёл, второй прошёл по рёбрам, третий заставил его отступить к стене.

Немец почувствовал преимущество и пошёл следом.

Алексей намеренно опустил правую руку чуть ниже.

Противник увидел открывшуюся шею и ударил.

Штурмин шагнул не назад, а вперёд.

Левой рукой он перехватил запястье немца. Клинок остановился возле горла. Унтер попытался вырвать руку, но Алексей ударил его головой в лицо.

Нос противника хрустнул.

Немец не выпустил нож. Он ткнул коленом в живот, затем всем телом вдавил Штурмина в стену. Между ними оставалось несколько сантиметров. Оба удерживали вооружённые руки и пытались высвободиться.

Унтер оказался тяжелее.

Острие его ножа медленно приближалось к горлу Алексея.

Штурмин развернул корпус и ударил противника раненым плечом. Боль пронзила руку до пальцев, но немец потерял равновесие и наступил на руку убитого товарища.

Этого хватило.

Алексей рванул его запястье вниз и одновременно вогнал пехотный нож под нижнее ребро, до самой гарды.

Унтер судорожно выдохнул, но остался на ногах.

Он выпустил свой клинок, схватил Штурмина за ворот и ударил лбом в лицо. У Алексея снова лопнула губа. Немец попытался оттолкнуть его и освободиться от ножа.

Штурмин удержал противника левой рукой и повернул клинок внутри раны.

Унтер закричал. Крик сразу сорвался в хрип.

Алексей выдернул нож и ударил снова, выше, под грудину. Немец дёрнулся, пальцы соскользнули с гимнастёрки, но он всё ещё пытался стоять.

Третий удар вошёл сбоку в шею.

Кровь брызнула Штурмину на лицо. Унтер захрипел, пошатнулся и опустился на колени. Затем завалился на бок а Алексей остался стоять у стены.

Дышать мешала боль в рёбрах. Правое плечо горело после удара лопаткой, левая рука была рассечена, кровь стекала с пальцев. Нож в ладони стал почти чёрным.

Из сада донёсся немецкий крик.

Один из оставшихся солдат пытался обойти амбар через огороды. Сивый поймал его очередью. Фигура между деревьями дёрнулась и исчезла в траве.

Ещё один немец, раненный взрывом гранаты, выполз из-за завала. Половина лица была залита кровью, в руке он держал пистолет.

Штурмин увидел его слишком поздно.

Немец выстрелил. Пуля ударила в стену возле головы.

Алим выстрелил из двери амбара. Раненого бросило на спину, пистолет остался в вытянутой руке.

Алексей подошёл и отбил оружие сапогом. Немец смотрел в небо, широко открывая рот, но вдохнуть уже не мог. Осколок разорвал ему живот, кровь быстро растекалась по гимнастёрке и земле.

Штурмин осмотрел проход.

У стены и возле навеса лежали девять немецких солдат. Двоих достал взрыв, одного застрелил Филя, ещё двоих — Алим и Сивый. Остальные погибли возле двери и на завале.

Из амбара вышел Сивый. «ДП» он держал у плеча. Сначала пулемётчик проверил сад, затем посмотрел на тела.

— Штурмин… — начал Сивый и замолчал.

— Что в саду? — спросил Алексей, вытирая кровь с глаз тыльной стороной ладони.

— Двое отошли, — доложил Сивый. — Один остался лежать. Больше движения не вижу.

— Не высовывайся надолго, — приказал Штурмин. — Они могут ждать у плетня.

Сивый посмотрел на рассечённое плечо Алексея.

— Тебя перевязать надо, — сказал пулемётчик.

— В амбаре перевяжешь, — ответил Штурмин. — Сначала проверь, нет ли среди убитых живых.

Алим вышел следом, не опуская винтовки. Он прошёл вдоль тел, ногой отодвигал оружие и проверял каждого немца.

Возле унтер-офицера татарин остановился.

— Этот долго держался, — заметил Алим.

— Умел работать ножом, — ответил Штурмин.

Алим посмотрел на клинок в его руке, но расспрашивать не стал.

Из амбара донёсся голос Фили.

— Штурмин, они ушли или чай уже можно ставить? — спросил раненый.

— Сиди у двери и смотри наружу, — приказал Алексей. — Сад ещё не чистый.

— Значит, чай опять откладывается, — проворчал Филя.

Сивый вернулся к пулемёту. Алим занял дверь.

Штурмин снял с убитых автоматчиков магазины, проверил оба «МП–40», забрал гранаты, документы и ножны для нового клинка. Один автомат оказался забит грязью, второй работал исправно.

Алексей вытер пехотный нож о гимнастёрку унтера, закрепил ножны на ремне и вошёл в амбар с трофейным автоматом.

Филя разрезал рукав его гимнастёрки.

— Глубоко задело, — сообщил раненый, осматривая плечо. — Зашить бы.

— Стягивай повязкой, — ответил Штурмин.

Филя наложил бинт и затянул узел. Боль стала острее, зато кровь почти перестала идти.

Снаружи снова ударил немецкий миномёт.

Первая мина легла в саду, вторая разорвалась за школой. Третья ударила возле завала, где остались егеря. В боковую дверь влетели земля, обломки досок и клочья окровавленной ткани.

Сивый пригнулся за «ДП».

— В саду движение! — крикнул пулемётчик.

Штурмин поднялся, проверил «МП–40» и подошёл к окну.

Между яблонями снова появлялись немецкие каски.

— Подпустить к плетню, — приказал Алексей примериваясь к прицелу. — Раньше не стрелять.

Сивый прижал приклад к плечу. Алим дослал патрон. Филя развернул винтовку к двери.

Первые немцы вышли из сада.

— Огонь! — приказал Штурмин и его автомат ударил по плетню, находя за ним тела в фельдграу.

Резоны и расчёты

В медсанбат Штурмина доставили уже после того, как немецкая контратака окончательно захлебнулась и к амбару подошли бойцы стрелкового батальона.

Сам он идти мог, однако санитар, увидев рассечённое плечо, залитый кровью рукав и длинный порез вдоль рёбер, не стал слушать возражения. Алексея уложили на носилки, закрепили руку широкой перевязью и понесли к дороге, где за уцелевшей изгородью уже собирали раненых для отправки в тыл.

В кузове полуторки лежали ещё пятеро. Один боец тяжело дышал сквозь окровавленную повязку на груди, другой сидел у борта, придерживая перебитую руку. Филю устроили напротив Штурмина, положив повреждённую ногу на свёрнутую шинель. Раненый успел потерять немало крови, побледнел, но сознания не терял и всю дорогу ругался на ухабы.

— Ты водителю передай, чтобы он каждую яму не искал, — попросил Филя санитара после особенно сильного толчка. — У него впереди целая дорога, а он всё равно лезет туда, где глубже.

— Молчи и ногу не дёргай, — посоветовал санитар, придерживая его за плечо. — Ещё немного потерпишь, дальше вас врачи разберут.

Штурмин лежал молча, прижимая левую ладонь к перевязи. Плечо дёргало в такт сердцу, каждый глубокий вдох отдавался болью в боку, а лицо после нескольких ударов наливалось тяжёлым жаром. По-настоящему серьёзной он считал только рану на плече. Остальное должно было пройти само, если не начнётся заражение и никто не решит немедленно вернуть его в строй.

Бой он оценивал на твёрдую двойку, но тут ничего не поделать. Тело деревенского парня просто не приспособлено для нормального движения, и с этим придётся ещё много поработать.

Медико-санитарный батальон развернули в роще возле небольшой деревни, уцелевшей после июльских боёв. Между деревьями стояли палатки, возле крайних домов расположились кухня, склад и хозяйственная часть. Машины подходили одна за другой. Санитары разгружали носилки, врачи проводили первичный осмотр и отправляли раненых дальше: кого в перевязочную, кого сразу к операционному столу, кого в эвакуационное отделение.

Штурмина осматривал пожилой военврач с узким усталым лицом и тяжёлыми веками. Он снял пропитавшуюся кровью повязку, осторожно развёл края раны и заставил Алексея несколько раз согнуть и разогнуть пальцы.

— Повезло вам, красноармеец, — сказал врач, снова принимаясь за плечо. — Лезвие прошло по мышце, сустав и крупные сосуды не задело. Руку сохраним в полном порядке, если не станете изображать из себя бессмертного и не полезете завтра снова воевать.

— Я и сегодня бессмертного не изображал, — ответил Штурмин. — Просто других желающих выйти к немцам не нашлось.

— Здесь у всех объяснение уважительное, — заметил врач, обрабатывая рану. — Один танк руками останавливал, второй решил, что немецкая мина его испугается, третий после пулевого ранения ещё два километра пулемёт тащил. Потом все удивляются, почему врач ругается.

Плечо промыли, удалили из раны мелкие частицы ткани и древесины, после чего наложили швы. Порез на предплечье оказался неглубоким, его тоже обработали и стянули. Рёбра остались целы, хотя сильный ушиб заставлял Алексея дышать осторожнее. На лице обнаружились рассечённая губа, разбитая скула и несколько ссадин, не требовавших ничего, кроме йода.

Закончив, врач подписал карточку и передал её санитару.

— В хирургическую палатку его не нужно, — распорядился военврач. — Разместите в отделении легкораненых, температуру проверять утром и вечером. Питание по первой норме. Через три дня осмотрю ещё раз, а пока руке покой.

Алексею выдали чистую нательную рубаху и уложили на свободную койку в длинной палатке. Между койками оставались узкие проходы, возле каждой стояла небольшая табуретка для вещей и посуды. Под брезентовой крышей пахло лекарствами, свежими бинтами и влажной землёй. Несколько человек спали, кто-то негромко разговаривал, в дальнем углу санитар менял повязку бойцу с обожжёнными руками.

Оружие и снаряжение приняли по описи. Вещевой мешок положили под койку, трофейный «МП–40» отправили в оружейную палатку. Немецкий пехотный нож, пуукко, магазины и гранату тоже записали.

После перевязки Штурмин проспал несколько часов и проснулся к вечерней раздаче пищи.

Кормили раненых лучше, чем на передовой, хотя никакой роскоши здесь, разумеется, не было. Санитар поставил на табурет миску густого супа с картофелем и мясом, гречневую кашу, два куска хлеба и кружку сладкого чая. Алексей ел не торопясь, работая левой рукой, поскольку правую врач велел пока не тревожить. Еды хватало. Организму после потери крови и напряжения требовалось восстанавливаться, и в медсанбате это понимали не хуже него.

На соседней койке лежал Филя. Ногу ему обработали, пулю вынули, кость оказалась задета по касательной. Врач обещал, что ходить он будет, хотя в строй вернётся нескоро.

— До госпиталя завтра повезут, — сообщил Филя, когда санитар отошёл. — Говорят, месяца два проваляюсь, потом ещё ходить учиться. Умеют немцы жизнь человеку испортить.

— Зато ногу не отрежут, — заметил Штурмин. — Остальное поправимо.

— Врач то же самое сказал, только длиннее и с медицинскими словами, — ответил Филя. — Ты как?

— Плечо зашили. Через несколько дней станет ясно.

— Сивый там всем рассказывает, что ты возле амбара половину немецкой армии ножом перерезал. К вечеру их станет человек тридцать, а к утру, думаю, целая рота.

— Передай ему, чтобы считал патроны, а не немцев.

Филя усмехнулся и устроился удобнее.

Пока Штурмин находился в медсанбате, в штабе штрафной роты составляли документы по итогам боя.

Капитан Руденко занял уцелевший класс в деревенской школе. На сдвинутых столах лежали карты, списки личного состава, донесения о потерях и найденные у немцев документы. За окнами бойцы восстанавливали позиции, сапёры проверяли дорогу, а связисты тянули новый провод к штабу батальона.

В учительской находились лейтенант Тарасов, политрук Лаптев, сержант Корнеев и писарь. На краю стола лежало наградное представление на Штурмина.

Руденко ещё раз прочитал текст и отложил лист.

— Подробный подсчёт убитых возле амбара в представлении будет не лишним, — сказал капитан. — Мы подтверждаем, что Штурмин обнаружил обходную группу и сорвал захват позиции. Свидетелей достаточно, тела осмотрены, немецкие документы собраны. Нельзя написать, что он уничтожил значительную часть штурмовой группы противника в ближнем бою и тем самым предотвратил прорыв в амбар. Сколько он там зажмурил? Десять? Так и напиши.

Корнеев, стоявший у карты, кивнул.

— Так будет точнее, товарищ капитан. Сивый и Алим видели почти всё, Филя — только часть. Немцы возле стены лежали вперемешку, и теперь уже не разберёшь, кого достала граната, кого наши из амбара, а кого Штурмин ножом, но десятерых-то он точно взял на нож, а сколько ещё положил из автомата.

Лейтенант Тарасов взял со стола копию рапорта.

— Одной рукопашной там дело не ограничивается. Ночной выход, найденный подход, снятые часовые, захват амбара и отражение контратаки — это всё одна задача. К Красной Звезде представление пройдёт, но я бы не удивился, если в дивизии решат повысить награду.

— Пусть повышают, — ответил Руденко. — Моё дело изложить факты без лишней красоты. Есть ещё вопрос с освобождением. Ранение получено в бою, задачу выполнил, представление оформлено. Держать его дальше в штрафной роте оснований нет.

Политрук Лаптев медленно сложил листы.

— Освобождение сомнений не вызывает. Сомнения вызывает сам Штурмин. До высоты он был обычным рядовым, после неё начал действовать как опытный разведчик. Можно списать на контузию изменение поведения, но нельзя списать на неё знания тактики, оружия и рукопашного боя.

Корнеев недовольно поджал губы, однако ответил спокойно:

— Разбираться в этом будет особый отдел. Я могу говорить только о том, что видел сам. Штурмин не пытался подчинить себе отделение, не уговаривал людей нарушать приказы и не строил из себя командира. Когда я отдавал приказ, он выполнял. Когда немцы вышли к глухой стене и ждать было некогда, сделал то, что должен был сделать любой из нас, если бы сумел.

— Любой из нас там бы не справился, — заметил Тарасов. — В этом вся проблема.

Руденко подвинул к себе чистый лист.

— Поэтому и прибудет человек из особого отдела. Первый рапорт уже ушёл в полк, вместе с сообщением о представлении к награде. Завтра Штурмина опросят, после чего документы направят в Наградную комиссию. Я дополнительно укажу, что после выздоровления его целесообразно использовать в разведывательном подразделении. Возвращать такого человека в обычную стрелковую роту — всё равно что забивать микроскопом гвозди.

Писарь принялся переписывать окончательный вариант.

Излучина

С прежней позиции роту сняли утром на третий день.

Связной из дивизионного штаба появился ещё до завтрака, мокрый от пота и покрытый серой дорожной пылью. Он передал Руденко туго набитый пакет, расписался в журнале и сразу ушёл к ожидавшей возле балки машине. Капитан долго просматривал доставленные бумаги, несколько раз возвращался к первым листам, затем вызвал Нечаева, Лаптева и командиров взводов.

Штурмина позвали последним.

За время, прошедшее после возвращения из медсанбата, плечо перестало мешать обычным движениям, хотя врач запретил поднимать правой рукой тяжести и предупредил, что швы могут разойтись. Алексей исполнял это предписание ровно настолько, насколько позволяла обстановка: ящики не таскал, зато проверял позиции, распределял новых бойцов и заставлял отделение приводить в порядок оружие.

В землянке Руденко молча протянул ему один из листов.

Документ был коротким. Приказом строевого отдела он оставлялся в постоянном составе роты до особого распоряжения, и назначался исполняющим обязанности командира третьего отделения.

Дата на приказе была позавчерашняя.

— Документы задержались в штабе дивизии, — объяснил Руденко, когда Алексей закончил читать. — Формально вы уже два дня как не штрафник. Поздравлять не стану, потому что одновременно пришло распоряжение снять роту с участка и направить на юг. Через час начинаем погрузку.

Штурмин сложил лист и вернул капитану.

— Третье отделение остаётся за мной?

— Да теперь уже весь взвод как заместителя командира, — подтвердил Руденко. — Копчёного и Филю эвакуировали, Чума погиб, людей после боя прислали новых. Прибудем на место, тогда будет видно, что решат в дивизии.

Нечаев наклонился над картой, на которой новый маршрут был обозначен несколькими карандашными отметками.

— Направление нам сообщили только общее: через станцию на юг, дальше распоряжением принимающего штаба. Судя по тому, куда сейчас перебрасывают части, выйдем к Дону.

— Значит, надо забирать всё исправное оружие и как можно больше боеприпасов, — сказал Штурмин. — На новом месте могут выдать участок раньше, чем успеют подтянуть обозы.

— Именно поэтому я вызвал командиров, — произнёс Руденко. — За час сворачиваем имущество, проверяем людей и грузимся. Ничего полезного на позиции не оставлять. Провод снять, батареи проверить, повреждённое оружие сдать оружейникам.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Алексей.

Он вышел из землянки уже замкомвзвода.

Никакого построения по этому поводу не проводили. Война вообще редко выбирала удобное время для перемены положения человека. Ещё утром Штурмин числился штрафником, хотя приказ о его освобождении уже лежал где-то в штабной сумке, а через несколько минут ему предстояло собирать тех же людей и отвечать за них на новом участке фронта.

Сивый сидел возле оружейной землянки и ждал, пока мастер закончит с «ДП». Увидев Штурмина, он поднялся и вытер ладони о брюки.

— Пружину поменяли, затвор проверили, — доложил пулемётчик. — Говорят, через десять минут отдадут. Чего в штабе хотели?

— Роту снимают с позиции. Через час погрузка, направление на юг, вероятнее всего к Дону. Собирай людей и проверяй имущество. Всё лишнее оставить, полезное забрать.

Сивый внимательно посмотрел на него.

— А с твоим приказом что?

— Пришёл. Я больше не штрафник и до нового распоряжения замок взвода.

— Значит, теперь всё официально, — произнёс Сивый и протянул руку. — Поздравляю, командир.

Штурмин пожал её левой рукой, чтобы не тревожить плечо.

— Поздравишь, когда доберёмся до нового места без потерь и ничего не забудем. Сейчас забирай «дегтярь», проверь диски и проследи, чтобы новички не набили вещевые мешки всяким хламом.

— Сделаю, — пообещал Сивый. — А если оружейник пулемёт не отдаст?

— Оставайся у двери, пока не отдаст. Без пулемёта отделение никуда не поедет.

Сивый кивнул и вернулся к землянке.

После Дубровки третье отделение стало другим. Не лучше в нравственном смысле — война вообще плохо подходила для нравственного совершенствования, а штрафная рота тем более, — но люди начали слушать до того, как последствия ошибки становились необратимыми. Иногда этого было достаточно, чтобы дожить до следующего приказа.

Копчёного и Филю увезли в госпиталь ещё ночью. Копчёный перед отправкой пожал Штурмину руку и сообщил, что через месяц вернётся, потому что без него отделение обязательно распустится. Филя, лежавший на носилках, потребовал при первой возможности найти нормальный чай и не позволить Сивому окончательно испортить «ДП».

Теперь вместо них в отделении числились четверо новых бойцов. Двое уже успели побывать в бою, остальные пришли из маршевого пополнения и пока слишком высоко поднимали головы над бруствером, неправильно укладывали патроны в подсумки и полагали, что винтовку достаточно почистить один раз после стрельбы.

Штурмин распределил их между опытными штрафниками, проверил оружие и только после этого разрешил собирать личные вещи.

Грузились быстро. Люди не успели обзавестись большим имуществом, а всё необходимое было заранее разложено по ящикам и мешкам. На машины и подводы отправлялись патроны, пулемётные диски, катушки телефонного провода, исправные батареи, телефонные аппараты, сапёрные лопаты, носилки, кухонное имущество и ротный запас продовольствия.

Штурмин прошёл вдоль отделения, осмотрел закреплённые на машине винтовки и заставил переложить ящик с боеприпасами, который собирались поставить под тяжёлую катушку провода. Затем проверил, как Сивый уложил пулемёт.

— Диски отдельно не бросай, — сказал Алексей. — Один держи при себе, остальные закрепи между вещевыми мешками, чтобы их не помяло на дороге.

— Я уже привязал, — ответил Сивый, показывая ремни. — Три полных, четвёртый заряжен не до конца. Ещё патроны в цинке.

— Неполный добей до конца.

Сивый кивнул.

Через час рота покинула балку.

Сначала ехали на машинах до станции, затем несколько часов ждали под открытым небом, пока железнодорожники формировали эшелон. Платформы и вагоны были забиты людьми, лошадьми, орудиями и техникой. Вдоль путей стояли подразделения, ожидавшие отправки, разгружались санитарные составы, связные искали свои штабы, а коменданты станции безуспешно пытались навести порядок в этом хаосе.

Штрафников разместили в товарных вагонах. Двери оставили открытыми, чтобы внутрь проходил воздух. Люди сидели на полу, привалившись к вещевым мешкам, спали, разговаривали и наблюдали за проплывавшими мимо станциями.

После железной дороги снова начались машины и пешие переходы.

Дороги на юг были забиты войсками. Пехота двигалась длинными колоннами, тягачи тащили орудия, санитарные машины возвращались на восток, танки шли с людьми на броне. Между воинскими частями тянулись обозы и семьи беженцев со скарбом, детьми и уцелевшим домашним хозяйством.

Чем дальше они продвигались, тем чаще встречались подразделения, не успевшие привести себя в порядок после боёв. Машины несли следы осколков, на броне танков темнела копоть, бойцы спали прямо на орудийных передках. Штабные офицеры останавливались возле перекрёстков, сверяли карты и отправляли колонны дальше, почти не тратя времени на объяснения.

Направление Штурмин определил не по местности, которую видел впервые, а по обрывкам разговоров, и движению транспортных потоков. Слово «Дон» звучало всё чаще. Возле одной из штабных машин офицер упомянул Сталинградское направление, после чего сомнений не осталось.

Для большинства ехавших рядом бойцов Сталинград пока оставался большим промышленным городом на Волге и названием очередного участка фронта, который следовало удержать. Штурмин знал, во что вскоре превратятся заводские корпуса, вокзалы, подвалы и переправы. Он видел фотографии разрушенного города, читал донесения и воспоминания, знал общий исход сражения.

Теперь всё это переставало быть историей.

До города оставались десятки километров, но огромная военная машина уже втягивала в себя людей, эшелоны, танки, самолёты и целые армии.

К вечеру роту вывели к позициям в излучине Дона, возле села Песчанка.

Село ничем не отличалось от десятков других населённых пунктов, через которые они прошли: низкие хаты, сараи, огороды за плетнями, колодец возле дороги и старый колхозный сад. Самой реки отсюда почти не было видно, однако её близость чувствовалась по влажному воздуху в низинах и прохладе, поднимавшейся из балок после захода солнца.

Штрафной роте отвели участок по окраине села. Правее, возле глубокой балки, занимал оборону стрелковый батальон. Перед позициями лежали огороды, затем открывался пологий склон, по которому немецкая пехота и танки могли выйти прямо к дороге и переправам.

Удержать этот участок было возможно, но только при условии, что рота успеет оборудовать полноценную оборону. На открытом склоне, в одиночных ячейках и неглубоких щелях, артиллерия и миномёты выбьет людей ещё до подхода немецкой пехоты.

Руденко собрал командиров взводов и отделений возле карты, разложенной на капоте полуторки.

Штурмин встал рядом с Нечаевым уже на законном основании.

Сведения об обстановке оставались скудными. Точное расположение немецких частей разведка не установила, позиции артиллерии — неизвестны, свои подразделения продолжали занимать рубежи и выравнивать фронт. Приказ роте сводился к тому, чтобы немедленно подготовить оборону и не допустить прорыва к дороге.

— До темноты оборудовать стрелковые ячейки и пулемётные позиции, ночью продолжать углубление, — распорядился Руденко. — Связь наладить с соседним батальоном и штабом полка. Сапёров нам не придали, поэтому укрепления делаем собственными силами.

Штурмин дождался, пока капитан закончит, и указал на открытый склон.

— Одиночных ячеек здесь недостаточно, товарищ капитан. Нужны траншеи полного профиля, ходы сообщения и перекрытые щели, вынесенные в сторону от основной линии. Если немцы начнут с артиллерии и авиации, после первого же налёта занимать позиции будет некому.

Один из взводных, старший лейтенант с обгоревшими бровями, посмотрел на пересохшую землю.

— Люди сутки провели в дороге, а грунт здесь каменный. До рассвета полного профиля не получится.

— Весь участок до рассвета не закончим, — согласился Штурмин. — Значит, в первую очередь углубляем основные огневые позиции, устраиваем траверсы и укрытия для людей. Для каждого пулемёта готовим не одно место, а два, соединённые ходом. Остальную траншею расширим потом.

— Ты уверен, что немцы ударят именно здесь? — спросил Руденко.

— Нет, товарищ капитан. Но если они пойдут в другом месте, мы всего лишь потеряем несколько часов работы. А вот если выйдут на этот склон, эти часы сохранят роту.

Лаптев посмотрел на открытые огороды и поддержал Штурмина.

— После Дубровки спорить с пользой нормальных укреплений было бы странно. Люди устали, но на открытом месте всё равно не отдохнут.

Руденко обвёл взглядом собравшихся командиров.

— Делаем, как предложил Штурмин. Сначала огневые позиции, траверсы, перекрытые щели и связь между отделениями. Грунт не складывать ровным валом, пулемётам подготовить запасные точки. Отдыхать по очереди, когда закончим самое необходимое.

Люди разошлись по своим участкам.

Лопаты с трудом входили в сухую, каменистую землю. Когда лезвие натыкалось на камни или твёрдую глину, приходилось работать кирками, штыками и ломами. Штрафники ругались, останавливались перевести дыхание, затем снова принимались за работу.

Третье отделение получило участок возле неглубокой ложбины. Штурмин сразу разделил людей на группы: одни углубляли переднюю траншею, другие оборудовали пулемётную позицию, двое таскали из ближайшего сарая брёвна для перекрытия щели.

Сам Алексей землю не выбрасывал, чтобы не разорвать швы, но постоянно двигался вдоль участка, проверяя направление траншеи, глубину ячеек и расположение вынутого грунта.

Возле Сивого он задержался дольше.

Пулемётчик начал вести траншею почти прямой линией вдоль склона.

— Здесь нужен излом, — сказал Штурмин, указывая на участок в нескольких шагах от пулемётной точки. — Потом ещё один. Прямую траншею осколки прочешут вдоль всей длины.

Сивый выпрямился и опёрся на лопату.

— Я хотел сначала углубить, а потом переделать.

— Потом времени может не быть. Меняй направление сейчас, пока не пришлось выбрасывать землю второй раз.

Пулемётчик посмотрел на уже выкопанный участок, тяжело вздохнул и вернулся к началу траншеи.

Новые бойцы наблюдали за командиром по-разному. О Дубровке они слышали, однако рассказы возле кухонь и на привалах редко становились убедительнее от многократного повторения. Одни выполняли требования без вопросов, другие явно считали, что Штурмин заставляет их делать лишнюю работу.

Алексей никого не убеждал и не рассказывал о будущих бомбардировках. Он показывал, где следует углубить стенку, заставлял сразу устраивать ступеньку для стрельбы и не позволял оставлять ровные насыпи свежей земли, хорошо заметные с воздуха.

Для «ДП» подготовили две позиции. Основная простреливала склон и часть огородов, запасная располагалась левее, за небольшим изгибом траншеи. Между ними прокопали короткий ход, по которому расчёт мог переместиться, не поднимаясь над землёй.

— Вынутый грунт разбрасывай по сторонам и прикрывай дёрном, — объяснил Штурмин Сивому. — Основную точку после первых очередей засекут. Запасная должна оставаться незаметной как можно дольше.

— После стрельбы её тоже увидят, — заметил Сивый.

— Поэтому с основной уйдёшь раньше, чем туда прилетит мина. Не жди, пока немцы сами напомнят о смене позиции.

К ночи вдоль переднего края проложили телефонный провод. Связисты оставляли запас на поворотах траншеи, закрепляли линию в углублениях и отмечали места соединений. Отделения получили связь с командным пунктом роты и соседями.

Работали почти до рассвета.

Полноценной оборонительной линии за одну ночь не получилось, однако позиции уже не напоминали ряд будущих могил. Основные участки траншей углубили, появились траверсы, запасные пулемётные точки и несколько перекрытых щелей. Ходы сообщения соединяли отделения между собой и позволяли добраться до командного пункта, не выходя на поверхность.

Когда главное было закончено, Руденко разрешил отдыхать по очереди.

Одни бойцы укладывались в щелях и на дне траншей, другие оставались у оружия. Через два часа сменялись. Усталость после дороги и ночной работы была такой, что люди засыпали почти сразу, положив голову на вещевой мешок или свёрнутую шинель.

Штурмин позволил себе поспать немногим больше часа.

Разбудил его нарастающий гул авиационных моторов.

Звук шёл с запада несколькими волнами, сливаясь в тяжёлый непрерывный рокот. Это был не одиночный разведчик и не пара машин, а крупные группы самолётов, двигавшиеся в сторону востока.

Штурмин выбрался из перекрытой щели и посмотрел на небо.

Высоко прошли первые бомбардировщики. За ними появилась следующая группа. Чёрные кресты были хорошо различимы на крыльях, строй держался ровно, зенитный огонь оставался редким и далёким.

Несколько бойцов поднялись из траншей, разглядывая самолёты.

— В укрытия! — приказал Штурмин. — Наблюдатель остаётся наверху, остальные вниз.

Один из новичков замешкался и указал на уходящие к востоку машины.

— Они мимо идут, товарищ командир.

— Пока идут мимо, — ответил Алексей. — Когда начнут сбрасывать бомбы, спрашивать направление уже поздно.

Бойцы спустились в щели а Штурмин остался у края траншеи вместе с наблюдателем и Сивым. Винтовку, новую СВТ-40, выцыганенную у оружейников, и лично пристрелянную на дальнюю дистанцию, он держал рядом, хотя стрелять по самолётам не собирался. На такой высоте это было только пустой тратой патронов.

Следующая группа прошла значительно ниже.

Один из двухмоторных «Юнкерсов» отстал от строя. Левый двигатель работал неровно, звук то усиливался, то проваливался, а за мотогондолой временами появлялась тонкая тёмная полоса. Возможно, машина уже получила повреждение в другом месте или экипаж пытался удержать перегревающийся двигатель.

Самолёт шёл поперёк позиции, постепенно снижаясь.

Штурмин взял винтовку.

— Ты в него стрелять собрался? — спросил Сивый, наблюдая, как Алексей устраивает приклад на краю траншеи.

— Он идёт достаточно низко, а двигатель уже повреждён, — ответил Штурмин. — Попадание может добить радиатор или маслопровод.

— С винтовки?

— Вероятность небольшая. Но патрон стоит дешевле самолёта.

Алексей лёг на спину у внутренней стенки траншеи, упёр приклад в плечо и повёл ствол вслед за приближающейся машиной. Целиться просто в планер не имело смысла поэтому он выбрал нижнюю часть левой мотогондолы, взял упреждение и подождал, пока угол станет удобнее.

Первый выстрел растворился в гуле моторов но никакой заметной перемены не произошло.

Штурмин скорректировав прицел выстрелил снова, и в быстром темпе отстрелял весь магазин, и вставил полный.

Самолёт продолжал идти прежним курсом, затем из двигателя повалил более густой дым. Винтовочная пуля могла попасть, а могла и не иметь к происходящему никакого отношения: двигатель и до этого работал плохо.

Алексей выстрелил ещё раз и винт на левой мотогондоле начал терять обороты. «Юнкерс» накренился, экипаж попытался выровнять машину правым двигателем, однако высота продолжала уменьшаться. Бомбардировщик развернулся в сторону открытого поля, прошёл над огородами, зацепил крылом землю примерно в километре от позиций, машину развернуло втыкая в землю. Фюзеляж переломился, после чего вспыхнуло топливо.

В траншее несколько секунд молчали.

— Сбил, ёрш макарёк! — наконец произнёс Сивый, глядя на поднимающийся дым круглыми от удивления глазами.

Штурмин поднялся и закинул винтовку на плечо.

— Возможно, он и без меня бы упал. Двигатель уже был повреждён.

— До твоих выстрелов он летел.

— Поэтому в рапорте напишем точно: отделение обстреляло повреждённый бомбардировщик, после чего тот упал. Остальное пусть решает командование.

Сивый посмотрел на винтовку в руках Алексея и покачал головой.

— Тебе хоть раз удаётся сделать что-нибудь так, чтобы потом не пришлось писать отдельный рапорт?

— Иногда я сплю, — ответил Штурмин. — Но недолго.

Руденко прибежал через несколько минут. Капитан сначала посмотрел на горящий самолёт, затем на винтовку Штурмина.

— Докладывайте.

Штурмин изложил обстоятельства без предположений о собственном мастерстве: повреждённая машина отстала от группы, снизилась, была обстреляна семью выстрелами и упала за огородами.

Руденко выслушал и указал на восток, куда продолжали уходить немецкие самолёты.

— После окончания налёта отправлю людей осмотреть место падения. Пока всем оставаться в укрытиях. Если немецкая авиация обнаружила движение у села, следующая группа может пройти уже по нам.

Он повернулся к Сивому.

— Пулемёт не трогать. По самолётам из «ДП» без приказа не стрелять, позиции не выдавать.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Сивый.

Руденко ушёл проверять остальные отделения.

Штурмин осмотрел небо, затем спустился на дно траншеи и проверил, все ли бойцы находятся в укрытиях. Новички больше не спорили о глубине щелей и не пытались разглядывать самолёты поверх бруствера.

Далеко на востоке тяжело и часто загрохотали разрывы.

Алексей подошёл к запасной позиции «ДП», проверил сектор и указал Сивому на пологий склон перед селом.

— После налёта ещё раз осмотрим маскировку и углубим ход к соседям. Если немцы идут следом за авиацией, времени у нас немного.

Сивый положил ладонь на диск пулемёта.

— Думаешь, скоро появятся?

— Думаю, надо быть готовыми до того, как они появятся, — ответил Штурмин.

Портфель

Первый серьёзный накат начался после полудня двадцатого августа.

До этого немцы несколько часов прощупывали позиции роты. Миномёты бросали отдельные мины по огородам и окраине села, артиллерия время от времени делала два-три выстрела по замеченным участкам траншей, а разведчики пытались подобраться через сухую балку. Балку третье отделение пристреляло ещё накануне, поэтому немецкая группа успела проползти не больше сотни метров, прежде чем Сивый короткой очередью прижал её к земле, а стрелки заставили отойти, оставив одного убитого.

После этого наступило затишье.

Штрафники сидели в траншеях, проверяли оружие, пили воду и молча посматривали на запад. Ночная работа уже перестала казаться бессмысленной каторгой. Окопы полного профиля, траверсы, запасные пулемётные точки и перекрытые щели требовали огромных усилий, зато теперь между человеком и немецким снарядом находилась не тонкая кромка земли, а несколько метров грунта и брёвен.

Штурмин обходил участок своего отделения, проверяя, все ли бойцы знают запасные позиции и порядок действий при атаке. Правое плечо после ранения ещё тянуло при резком движении, но швы держались, рука работала нормально, и это позволяло не думать о ней каждую минуту.

Сивый лежал возле «ДП», положив рядом четыре диска. Три были полностью снаряжены, четвёртый стоял на пулемёте.

— Основную позицию после первой длинной очереди меняешь, — напомнил Штурмин. — Не жди, пока миномётчики пристреляются. Переходишь по ходу налево и продолжаешь оттуда.

— Помню, — ответил Сивый. — Только если немцы полезут сразу всей толпой, короткими очередями не обойдёшься.

— Тогда стреляй столько, сколько потребуется. Главное — не оставайся на одном месте.

Немецкая артиллерия заговорила почти сразу после этих слов.

Первый залп лёг за селом. Следующий разорвался возле дороги, а затем огонь быстро пополз к переднему краю. Земля вздрогнула, над огородами поднялись чёрные столбы дыма, и несколько тяжёлых разрывов почти одновременно ударили по позициям роты.

— В укрытия! — приказал Штурмин.

Бойцы спустились в перекрытые щели. Сивый снял «ДП» с сошек, прижал к груди и нырнул следом.

Немцы стреляли неторопливо и последовательно. Снаряды ложились вдоль переднего края, задерживались на замеченных пулемётных позициях, затем переносились в глубину села. Осколки били по брёвнам и брустверам, срезали траву, впивались в стенки траншей. Несколько раз укрытие сотрясалось так, что с перекрытия сыпалась земля.

Штурмин сидел у входа и считал промежутки между разрывами.

Это была уже не пристрелка и не короткий беспокоящий налёт. Немцы готовили атаку, причём старались подавить не только передний край, но и дороги внутри Песчанки, по которым могли подойти резервы.

Рядом тяжело дышал один из новых бойцов, молодой парень с рыжими бровями. Он пытался держать винтовку поперёк груди, но ствол постоянно цеплялся за стену.

— Поставь приклад на землю, ствол держи вверх, — сказал Штурмин. — Когда начнём выходить, не толкайся и не стой под входом.

Рыжий кивнул и переставил оружие.

На соседнем участке что-то тяжело рухнуло. Через несколько секунд из-под земли донёсся приглушённый крик. Кто-то звал на помощь, потом голос пропал в очередном грохоте.

Сивый посмотрел в сторону звука.

— Завалило кого-то.

— После переноса огня откопают, — ответил Штурмин. — Сейчас туда никто не пойдёт.

Обстрел продолжался ещё несколько минут, затем разрывы начали уходить дальше, к восточной окраине села.

Алексей поднялся первым.

— По местам! Сначала пулемёт и наблюдатели, остальные за ними!

Бойцы выбрались в траншею. На одном участке обрушилась стенка, почти полностью перекрыв проход. Двое штрафников уже разгребали землю, из-под которой доносилась отборная ругань засыпанного товарища. Чуть дальше лежал боец из соседнего отделения. Крови на гимнастёрке почти не было, но санитар после короткого осмотра накрыл ему лицо плащ-палаткой.

Из хода сообщения появился Руденко. Над правой бровью капитана тянулась свежая царапина, гимнастёрка и волосы были покрыты землёй.

— Танки идут! — сообщил он, остановившись у отделения. — Четыре машины, пехота за бронёй. Пехоту отсекать, по танкам работать противотанковыми ружьями, гранатами и бутылками. Без необходимости голов не поднимать.

Руденко направился дальше, повторяя приказ по траншее.

Сивый осторожно приподнялся над бруствером, быстро осмотрел склон и опустился обратно.

— Четыре, как капитан сказал. Один идёт по дороге, два правее, ещё один через дальние огороды. Пехота за ними.

Штурмин поднялся на стрелковую ступень.

Немецкие танки двигались уступом. Передняя машина шла вдоль дороги к окраине Песчанки, две держались немного позади, а четвёртая обходила позицию слева через огороды. Пехотинцы продвигались за бронёй небольшими группами. При каждом выстреле со стороны советских позиций они падали, дожидались, пока танковые пулемёты обработают подозрительный участок, затем поднимались и перебегали дальше.

Это была обычная, отработанная атака вермахта

Штурмин спустился ниже бруствера.

— Сивый, работаешь только по пехоте. По танкам из пулемёта не стрелять. Подпускаем ближе, чтобы отделить людей от машин.

— Понял, — ответил пулемётчик, устраивая «ДП» на сошках.

Немецкие танковые пулемёты прошлись по переднему краю. Пули срезали траву над траншеями и выбивали комья земли из брустверов. Орудия били по заметным участкам обороны и постройкам, которые могли использоваться как огневые точки.

На правом фланге прямое попадание разрушило пулемётное гнездо. Почти сразу там заработал запасной пулемёт, установленный за изгибом траншеи. В центре роты снаряд разорвался возле группы бойцов, переносивших ящики с патронами. Одного убило на месте, двоих потащили по ходу сообщения в тыл.

Окопы держали.

Во время обстрела люди укрывались на дне, после разрыва снова поднимались и стреляли. Раненых уводили по ходам сообщения, боеприпасы переносили, не выходя на поверхность. Немцам не удалось подавить передний край, хотя земля вокруг него кипела от разрывов.

Передний танк приблизился к позициям третьего отделения. Пехота шла в нескольких десятках метров позади, стараясь держаться в мёртвой зоне за корпусом машины.

Штурмин дождался, пока танк пройдёт остатки плетня.

— Огонь по пехоте! — приказал он.

Сивый дал короткую очередь.

Два немецких солдата упали, остальные бросились к земле. Стрелки отделения открыли огонь по лежащей цепи. Немцы попытались ответить, но танк продолжал двигаться и расстояние между ним и прикрытием быстро увеличивалось.

Пулемётчик в башне заметил вспышки выстрелов. Очередь прошла вдоль бруствера, заставив всех пригнуться.

— Пулемёт переносим! — приказал Штурмин. — На запасную точку!

Сивый снял «ДП» с сошек и вместе со вторым номером ушёл по короткому ходу налево. Через несколько секунд пулемёт снова заработал уже с другого места, продолжая прижимать немецкую пехоту к земле.

Передний танк шёл прямо на траншею третьего отделения.

— Бутылки и гранаты готовить, но раньше времени не бросать! — приказал Штурмин. — Машину пропускаем через позицию.

Танк медленно спустился передней частью в траншею. Край бруствера обрушился под гусеницами, земля задрожала, над головами с лязгом прошла тяжёлая броня. Бойцы прижались к стенкам, закрывая лица от осыпавшегося грунта.

Машина выбралась на противоположную сторону и двинулась в глубину позиции.

Теперь она подставила корму.

— Работай! — приказал Штурмин.

Сивый поднялся ровно настолько, чтобы метнуть бутылку. Стекло разбилось о моторную решётку. Горючая смесь растеклась по кормовой броне, часть попала внутрь моторного отделения, и над танком сразу поднялось пламя.

Рыжий штрафник выскочил на стрелковую ступень и бросил связку гранат под правую гусеницу. Взрыв ударил возле заднего катка. Машина дёрнулась, протащила повреждённую гусеницу ещё несколько метров и остановилась поперёк огорода.

— Вниз! — крикнул Штурмин.

Танковый пулемёт полоснул по траншее, но целей уже не было. Огонь на корме разгорался, из моторного отделения повалил густой чёрный дым.

Башенный люк открылся. Наружу показался танкист.

Алим выстрелил из винтовки. Немец навалился на край люка и остался висеть на броне.

— За машиной следить, но про пехоту не забывать! — приказал Штурмин. — Остальные могут выйти через нижний люк!

Один танк был остановлен.

Правее расчёт противотанкового ружья бил по второй машине. Первый выстрел оставил след на лобовой броне. Второй попал в борт, когда танк повернул, обходя воронку. После третьего выстрела из моторной части пошёл дым.

Двое штрафников поползли к машине с бутылками. Один погиб от пулемётной очереди, второй добрался до борта и метнул бутылку на решётки. Через несколько секунд танк загорелся.

Третья машина прорвалась между участками первого и второго взводов, раздавила край траншеи и вышла к окраине села. Там её встретила сорокапятимиллиметровая пушка из противотанкового резерва соседнего батальона. Первый снаряд ударил в башню и отскочил, второй попал в борт, а третий остановил танк возле сарая. Экипаж попытался покинуть машину, но попал под винтовочный огонь.

Четвёртый танк, обходивший позиции слева, остановился возле дальних огородов. Он сделал несколько выстрелов по селу, прикрыл отход пехоты и начал сдавать назад.

Немецкая цепь дальше не пошла.

Оставшись без непосредственной поддержки бронемашин, пехотинцы залегли и продолжали стрелять, но поднять их для нового броска немцы уже не смогли. Через несколько минут они начали отходить небольшими группами, прикрывая друг друга огнём.

Рота удержала позиции.

К вечеру перед Песчанкой горели два немецких танка, третий стоял неподвижно возле сарая. Земля между позициями была изрыта воронками, несколько участков траншей обрушились, часть укрытий пришлось откапывать заново.

Потери оказались тяжёлыми. Убитыми и ранеными рота потеряла больше двух десятков человек. Однако передний край сохранили, дорога и подходы к переправам остались за советскими частями.

После боя Сивого трясло так, что он не сразу смог снять диск с «ДП». Пальцы не слушались, защёлка выскальзывала, и только после второй попытки пулемётчик справился.

Штурмин не стал делать вид, что ничего не замечает.

— Выпей воды и посиди несколько минут, — распорядился он. — Потом разберёшь оружие и проверишь ствол.

— Я нормально, — возразил Сивый.

— Я вижу. Поэтому сначала вода, потом пулемёт.

Пулемётчик спорить не стал.

В разрушенной стрелковой ячейке продолжали откапывать бойца. Санитары уносили раненых. Возле подбитого танка ещё горело разлившееся топливо, и ветер гнал чёрный дым над огородами.

Руденко прошёл вдоль всего переднего края, выяснил потери, распорядился восстановить разрушенные участки и выставить усиленное наблюдение. Штурмина он нашёл возле запасной позиции третьего отделения.

Алексей сидел на краю траншеи и чистил винтовку. Разобранный затвор лежал на чистом куске ткани, рядом стояла кружка с водой.

Руденко спустился в траншею и присел напротив.

— С окопами вы оказались правы, — сказал капитан. — Без укрытий нас выбили бы ещё во время артиллерийской подготовки. Сейчас нужно решить, чего ждать дальше. Сразу ещё раз полезут или дадут передышку?

Штурмин установил затвор на место и несколько раз проверил его ход.

— Сегодня повторной атаки, скорее всего, не будет. Они потеряли три машины и не сумели пройти передний край. Теперь уточнят наши позиции, подтянут артиллерию и разберутся, где именно пехота отстала от танков. Ночью можно ждать разведку и попытки снять часовых. Следующий удар подготовят лучше.

Руденко посмотрел на склон, где санитары ещё подбирали раненых.

— Значит, всю ночь держать людей на позициях?

— Нет, товарищ капитан. Посты нужно усилить, но остальным дать отдых по очереди. Если утром начнётся новый обстрел, нам понадобятся люди, способные держать оружие, а не засыпающие стоя.

— Что ещё предлагаете?

Штурмин закончил сборку винтовки, поставил её к стенке и ответил не сразу:

— Нужно посмотреть, что немцы делают за передним краем. Где разместили артиллерию, куда отвели оставшийся танк, по каким дорогам подходят резервы и где находится командный пункт, управлявший сегодняшней атакой.

Руденко нахмурился.

— Разведывательный отдел дивизии ведёт работу по всему участку.

— Именно по всему участку, — согласился Штурмин. — Меня интересуют силы, которые стоят напротив Песчанки и ударят по нашей роте. За ночь положение может измениться, а дивизионная разведка не обязана проверять каждый немецкий миномёт возле нашего огорода.

— Вы хотите отправить группу?

— Нет. Один человек пройдёт тише. Группа понадобится только в том случае, если задача состоит в захвате пленного. Мне достаточно осмотреть расположение, проверить дороги и, если появится возможность, забрать документы.

Капитан некоторое время молчал. Он уже знал, что Штурмин способен пройти ночью через охранение, однако теперь отвечал не за штрафника, который мог искупить вину, а за назначенного командира отделения.

— Самовольного выхода не будет, — наконец произнёс Руденко. — Если пойдёте, то по моему приказу и с определённой задачей. Перед выходом сообщите Нечаеву маршрут, время возвращения и участок, через который собираетесь перейти линию. Своих часовых предупредим. До трёх часов ночи вас ждут на прежнем месте. Если придётся возвращаться другим путём, не приближайтесь к траншее, пока не установите голосовую связь.

— Понял, товарищ капитан.

— Оружие?

— Нож, две гранаты и исправный «МП–40». Магазины обмотаю тканью, чтобы не звенели. Стрелять стану только в крайнем случае.

— При возвращении немецкий автомат несите отдельно от тела и не размахивайте им возле наших позиций. Пароль получите перед выходом. Вернуться обязаны до рассвета.

Штурмин кивнул.

— Задача ясна: установить расположение сил перед Песчанкой, дороги подхода, артиллерию и командные пункты. В бой без необходимости не вступать. Если появится возможность взять документы, воспользуюсь.

— Именно так я и запишу в журнал, — сказал Руденко. — Не «ушёл неизвестно куда по собственной инициативе», а направлен в разведывательный поиск командиром роты. Если найдёте немецкий штаб, не пытайтесь захватить его вместе с землёй и постройками. Мне нужны сведения, а не новая легенда кухонных разговоров.

— Постараюсь ограничиться необходимым.

— Вот это ваше «постараюсь» мне уже не нравится, — заметил капитан, но спор продолжать не стал. — Передайте отделение Сивому на время отсутствия и отдыхайте до выхода. Нечаев проверит снаряжение.

Штурмин ушёл к своему участку.

Сивый слушал распоряжение, сидя рядом с разобранным пулемётом.

— Пока меня нет, отделение остаётся за тобой, — объяснил Алексей. — Ночью усилишь посты, остальных уложишь отдыхать по очереди. Если начнётся обстрел или разведка полезет через балку, действуешь по прежней схеме. Руденко и Нечаев знают, куда я ушёл.

Сивый сразу понял, о каком выходе идёт речь.

— Возьми меня. Вдвоём надёжнее.

— В бою — возможно. При переходе через охранение лишний человек означает лишний звук, лишний след и ещё одну случайность. Здесь от тебя будет больше пользы.

— Я могу идти тихо.

— Можешь. Но не настолько тихо, насколько требуется сегодня. Кроме того, отделение нельзя оставлять без человека, который знает позиции и людей.

Сивый недовольно провёл ветошью по газовой трубке «ДП», но спорить не стал.

— Когда ждать?

— До трёх часов. Если задержусь, продолжаете выполнять задачу. Никого за мной не отправлять.

— Понял, — ответил Сивый. — Только вернись. Новых я ещё не всех запомнил, а один такой умный командир на отделение всё-таки нужен.

— Тогда не заставляй меня пожалеть, что оставил тебя старшим.

Ночью Штурмин вышел через сухую балку.

На нём была гимнастёрка без лишнего снаряжения, трофейный «МП–40» висел за спиной. Магазины и металлические детали Алексей обмотал полосами ткани. В карманах лежали две немецкие гранаты, пуукко оставался за голенищем, пехотный нож висел на ремне.

Он двигался медленно.

Нейтральную полосу время от времени освещали ракеты. При каждом всплеске света Алексей замирал и продолжал движение только после того, как темнота снова закрывала местность. Открытые участки обходил по складкам рельефа, не наступал на ровную землю возле дорог и траншей, где могли находиться мины или сигнальные приспособления.

Немецкое охранение стояло грамотно.

Первый пост находился у дороги. Дальше лежали несколько секретов, прикрывавших сухую балку и подходы к позициям с флангов. Часовые не ходили по одному и не торчали силуэтами на фоне неба. Большинство сидели в углублениях, слушали и лишь изредка меняли положение.

Штурмин почти двадцать минут наблюдал за сменой ближайшего поста, прежде чем нашёл промежуток.

Один раз совсем рядом прошли двое немцев. Алексей лежал в сухой траве лицом к земле и не шевелился, пока один из солдат кашлял, а второй негромко жаловался на воду во фляге. После того как шаги стихли, он выждал ещё несколько минут и продолжил путь.

Возле узкого прохода между кустами пришлось снять часового.

Молодой немец лежал на животе, положив карабин перед собой, и наблюдал за склоном. Обойти его мешала сигнальная проволока, протянутая между кустами. Штурмин подполз сзади, зажал солдату рот и ударил ножом в шею. Тело напряглось, несколько раз дёрнулось и затихло.

Алексей оттащил убитого в сторону, забрал документы и оставил карабин на месте. Исчезновение оружия могло сразу указать направление, в котором ушёл разведчик, а при обычной проверке поста немцы в любом случае поднимут тревогу.

Дальше начиналось постоянное расположение части.

Вдоль канавы шёл телефонный провод. На дороге отпечатались следы грузовиков, мотоциклов и гусениц. За посадкой стояло несколько машин, прикрытых ветками и брезентом. Возле одной слышались голоса танкистов. По запаху топлива и нагретого металла Штурмин понял, что технику отвели сюда недавно.

Артиллерийские позиции находились севернее. Из-за деревьев виднелись замаскированные стволы, возле дороги лежали штабеля ящиков, а телефонный провод уходил в сторону села.

Штурмин запомнил ориентиры и продолжил движение вдоль провода.

Через некоторое время к основному проводу добавились ещё два. Они сходились возле небольшой деревни, состоявшей из нескольких домов и хозяйственных построек. У дороги стояли легковые машины, мотоциклы связных и радиофургон. Свет в окнах закрывали плащ-палатками, но люди внутри продолжали работать.

И это был не обычный батальонный командный пункт.

Количество линий связи, машин и связных указывало на передовой штаб пехотного полка или временной боевой группы, подтянутый ближе к переднему краю после неудачной атаки. В большом доме возле перекрёстка работали офицеры. На столе во дворе лежали карты, несколько человек переносили папки между домом и радиомашиной.

Основная охрана находилась у дороги и переднего входа. С тыльной стороны двора стоял один часовой, ещё один дежурил возле фургона.

Штурмин лёг за грудой хвороста и почти четверть часа наблюдал за распорядком.

К дому постоянно подходили связные, но внутрь попадали не все. Большинство передавали бумаги дежурному у входа. Старший офицер находился в центральной комнате, где горела прикрытая лампа и висела большая карта. Рядом работали ещё несколько штабистов.

Уничтожить весь штабной узел в одиночку было невозможно и не требовалось. Здесь находились связисты, водители, охрана и обслуживающие солдаты. Однако главная группа офицеров сидела в одном помещении, не ожидая нападения, а документы лежали рядом с ними.

Для короткого внезапного удара этого было достаточно.

Штурмин обошёл двор с тыла.

Часовой стоял возле небольшого сарая, откуда просматривались огород и задняя дверь дома. Алексей подождал, пока немец отвернётся к дороге, приблизился сзади и перерезал ему горло. Тело он опустил на землю и оттащил за сарай.

Второго солдата пришлось ждать дольше. Тот вышел из дома с пустым котелком, направляясь к полевой кухне. Штурмин перехватил его между сараем и огородом, ударил ножом под основание черепа и уложил рядом с первым.

Задняя дверь оказалась не заперта.

За ней находились узкие сени, затем маленькая кухня. В соседней комнате кто-то говорил по телефону. Дальше слышались голоса нескольких офицеров.

Штурмин снял «МП–40» со спины, вынул ткань из спусковой скобы и проверил переводчик огня.

Он не собирался брать штаб в плен и не пытался захватить дом целиком. Задача состояла в том, чтобы уничтожить находившихся у карты командиров, забрать документы и уйти до того, как охрана поймёт, что произошло.

Алексей бесшумно прошёл кухню.

Дверь в центральную комнату была приоткрыта.

Внутри находились шесть офицеров и унтер-офицер у полевого телефона. Полковник стоял возле карты. Двое сидели за столом, просматривая бумаги, ещё один писал в блокноте. Оружие лежало в кобурах или висело на спинках стульев.

Штурмин толкнул дверь и сразу сместился в сторону.

Первая короткая очередь прошла по офицерам у карты. Полковника развернуло и бросило на стол, стоявший рядом майор ударился спиной о стену. Второй очередью Алексей снял телефониста и офицера, потянувшегося к кобуре.

Оставшиеся отреагировали быстро.

Один опрокинул стол, пытаясь укрыться. Другой выхватил пистолет и выстрелил почти наугад. Пуля ударила в дверной косяк возле головы Штурмина.

Алексей прошёл в комнату, не оставаясь в проёме.

Он дал короткую очередь под стол, затем ударил прикладом офицера, бросившегося к двери. Немец отшатнулся, попытался схватиться за автомат, но Штурмин шагнул вплотную и вогнал нож ему под рёбра.

Последний штабист успел поднять стул, прикрываясь им от выстрела. Алексей сбил стул стволом, ударил немца ногой в колено и добил одиночным выстрелом.

От первого выстрела до тишины прошло не больше десяти секунд.

Во дворе уже кричали.

Штурмин перешагнул через опрокинутый стул и подошёл к карте. Возле руки убитого полковника лежал тяжёлый кожаный портфель. Алексей раскрыл его, увидел папки, журнал радиограмм, карты и аэрофотоснимки, после чего забрал со стола ещё несколько листов и сунул внутрь.

На стене висела карта участка перед Песчанкой. Снимать её целиком не было времени. Штурмин сорвал нижнюю часть с отмеченными огневыми позициями и сложил вместе с остальными бумагами.

Передний часовой распахнул дверь.

Алексей встретил его очередью из-за перевёрнутого стола. Немца отбросило назад в сени. Почти сразу снаружи загремели сапоги.

Штурмин вышел через кухню, прихватив портфель.

У сарая он отвинтил колпачок первой гранаты, выдернул шнур за фарфоровый шарик и бросил гранату к радиофургону. Вторую отправил в сторону переднего входа, где уже собирались солдаты.

Первый взрыв ударил возле машины связи. Второй разметал людей у крыльца и заставил остальных искать укрытие.

Штурмин перескочил ограду и ушёл в огороды.

Сзади началась беспорядочная стрельба. Немцы били по саду, дороге и кустам, не понимая, сколько нападавших проникло в расположение и куда они ушли. Кто-то завёл мотоцикл, возле штаба заработал пулемёт, осветительная ракета поднялась над деревней.

Возвращаться кратчайшим путём было нельзя.

Алексей пересёк огороды, спустился в сухую балку и некоторое время двигался почти параллельно немецкому переднему краю. Портфель мешал ползти, поэтому он продел ремень через левую руку и прижимал его к боку.

Поисковые группы уже расходились от штаба.

Возле дороги Штурмину пришлось забраться под брошенную повозку. Трое немецких солдат пробежали совсем рядом, освещая канавы ручными фонарями. Один остановился возле колеса, наклонился и несколько секунд смотрел в темноту так близко, что Алексей различал засохшую грязь на его сапогах.

Немца позвали, и он ушёл вслед за остальными.

Вторую группу Штурмин переждал в старой воронке. Цепь прошла почти над ним. Солдаты проверяли кусты и углубления, время от времени стреляли в подозрительные места. Один сапог опустился в полуметре от руки Алексея, осыпав его сухой землёй.

Последний немец отошёл не меньше чем на пятьдесят метров, прежде чем Штурмин выбрался и пополз в противоположную сторону.

К переднему краю он вышел значительно севернее места перехода.

Там находился немецкий секрет. Двое солдат лежали в неглубокой ячейке и наблюдали за нейтральной полосой. Обойти их мешал открытый склон.

Первого Штурмин снял ножом. Второй услышал движение и начал поворачиваться, но Алексей успел прижать его к земле и ударить в шею. Тела он оставил в ячейке, забрал один автомат и продолжил путь по низине.

До советских позиций оставалось несколько сотен метров, когда немецкие миномёты начали короткий налёт по нейтральной полосе. Возможно, расчёты пытались отсечь отход диверсионной группы, численность которой всё ещё не установили.

Штурмин переждал обстрел в воронке. Один разрыв осыпал его землёй и мелкими камнями, другой лёг дальше, возле сухой балки.

После переноса огня Алексей продолжил движение.

К своим он вышел севернее третьего отделения, возле участка первого взвода. Подползать к траншее с немецким автоматом в руках было нельзя. Штурмин положил оба «МП–40» справа от себя, оставил портфель перед грудью и негромко позвал часового.

Ответом стал винтовочный выстрел. Пуля ударила в землю немного позади.

Алексей прижался к грунту.

— Свои! Командир третьего отделения Штурмин! Не стрелять!

Из траншеи некоторое время не отвечали.

— Пароль! — наконец потребовал незнакомый голос.

Штурмин назвал ночной пароль и сразу добавил:

— Немецкое оружие лежит отдельно справа. У меня штабные документы. Вызовите командира взвода и не поднимайте шума.

Через несколько минут к участку прибежал Нечаев. Лейтенант лично проверил пароль, приказал бойцам держать оружие наготове и позволил Штурмину приблизиться.

Алексей подполз к траншее, передал портфель, затем подтолкнул автоматы. Двое бойцов втащили его вниз.

Нечаев быстро осмотрел командира отделения. Гимнастёрка была в земле, рукав разорван у локтя, на лице тянулись свежие царапины, но крови почти не было.

— Ранен? — спросил лейтенант.

— Нет, товарищ лейтенант. Плечо цело, остальное — царапины.

— Задержались почти на час. Руденко уже собирался посылать наблюдателей к балке.

— Через балку возвращаться было нельзя. Немцы подняли поиск и перекрыли прежний путь.

Нечаев опустил взгляд на портфель.

— Что там?

— Документы из передового штаба немецкого полка. Карты, приказы, журнал радиограмм, снимки. Старший офицер — полковник.

Лейтенант несколько секунд смотрел на него, словно ждал продолжения.

— Как вы получили портфель?

— Зашёл в штаб и забрал.

— Охрана позволила?

— Нет. Поэтому пришлось сначала убрать охрану и офицеров внутри.

Нечаев тихо выругался, но расспросы продолжать не стал.

— Пошли к Руденко. Сведения нужно немедленно передать в дивизию.

До командной землянки добрались по траншее и ходу сообщения. Дежурный связист уже пытался установить устойчивую связь со штабом дивизии.

Руденко стоял возле стола, на котором лежала карта обороны роты. Увидев Штурмина, капитан сначала посмотрел на часы, затем на грязную гимнастёрку и портфель в руках Нечаева.

— Докладывайте, — потребовал он.

Штурмин изложил всё по порядку: немецкие посты, расположение танков, дорогу к артиллерийским позициям, линии связи, деревню и передовой штаб. Рассказ о самом налёте занял меньше времени, чем описание маршрута.

— В центральной комнате находились шесть офицеров, включая полковника, и телефонист, — закончил Алексей. — Штабная группа уничтожена. Портфель взят возле карты. При отходе повреждена радиомашина. Немцы подняли тревогу и прочёсывали район, поэтому пришлось возвращаться севернее.

Руденко медленно перевёл взгляд на Нечаева.

— Он действительно сказал «зашёл в штаб и забрал»?

— Именно так, товарищ капитан, — подтвердил лейтенант.

Командир роты открыл портфель.

Сверху лежали папки с немецкими надписями, сложенные карты, журнал радиограмм и несколько аэрофотоснимков. Под ними находились полевой блокнот, мешочек с печатями и таблицы с условными обозначениями.

Руденко осторожно развернул карту.

Часть надписей он прочитать не мог, однако военные знаки и нанесённые карандашом направления были понятны без перевода. На участке возле Песчанки отмечались позиции артиллерии, исходные рубежи пехоты, дорога подхода танков и несколько временных отметок.

— Похоже на план следующего удара, — произнёс капитан. — Если время указано правильно, артиллерийскую подготовку начнут перед рассветом.

Штурмин показал на северную часть карты.

— Здесь стоят батареи, которые я видел по дороге. Танки отвели сюда, за посадку. От штаба к ним шла отдельная линия связи.

Руденко повернулся к связисту.

— Передайте в штаб дивизии: добыты документы передового командного пункта немецкого полка, имеются карты огневых позиций и возможного наступления. Требуется немедленно направить представителя разведывательного отдела и переводчика. Отдельно сообщите координаты батарей и танкового резерва.

— Есть, товарищ капитан, — ответил связист и склонился над аппаратом.

Руденко снова посмотрел на Штурмина.

— Вы задачу выполнили, хотя уничтожение штаба в приказ не входило.

— Возможность появилась уже на месте. Офицеры работали в одной комнате, охрана с тыла была слабой, документы лежали рядом. Оставлять их и возвращаться только с расположением батарей было бы неразумно.

— С военной точки зрения спорить трудно, — признал капитан. — С командирской — вы заставили меня почти час гадать, вернётся командир отделения или мне придётся назначать нового.

— Маршрут отхода пришлось изменить.

— Это я уже понял. Теперь садитесь и подробно нанесите на карту всё, что видели. Нечаев запишет последовательность. После этого пойдёте к своему отделению и будете спать до тревоги. Немецкие автоматы сдадите оружейнику для осмотра и постановки на учёт.

— Один из них я принёс из штаба, второй снял с секрета, — сообщил Штурмин. — Оба исправны. Магазинов осталось пять полных и два начатых.

— Всё по описи, — повторил Руденко. — Вы командир отделения в штрафной роте, а не самостоятельный трофейный склад.

Штурмин сел к столу и взял карандаш.

Почти сорок минут он наносил на карту дороги, посты, батареи, место танкового резерва и расположение командного пункта. Нечаев записывал расстояния и ориентиры. Руденко несколько раз уточнял детали, но к происхождению знаний Штурмина не возвращался. Для этого уже существовал особый отдел дивизии, а сейчас требовалось использовать сведения до того, как немцы изменят позиции.

Представитель разведывательного отдела прибыл ещё до рассвета на мотоцикле с коляской. Вместе с ним приехал переводчик. Они просмотрели верхние документы прямо в землянке и подтвердили, что в портфеле находились приказы штаба немецкого пехотного полка, рабочая карта артиллерийского огня и распоряжение о подготовке новой атаки.

Времени оставалось немного.

По телефону предупредили соседний батальон. Артиллеристы дивизии получили координаты немецких батарей и танкового резерва. На передний край начали переносить дополнительные патроны и противотанковые гранаты.

Портфель уехал в штаб дивизии вместе с разведчиком и переводчиком.

Штурмин вернулся к третьему отделению, когда небо на востоке уже начало светлеть.

Сивый сидел возле «ДП» и, несмотря на приказ отдыхать, ждал командира.

— Нашёл что-нибудь? — спросил пулемётчик.

Штурмин опустился возле стенки траншеи и осторожно вытянул ноги.

— Нашёл. Немцы собираются начать следующий удар перед рассветом. Через несколько минут Нечаев передаст новые сектора и порядок огня.

Сивый посмотрел на пустой ремень, на котором раньше висел немецкий автомат.

— А оружие где?

— Сдал на учёт.

— Значит, принёс не только бумаги.

— Два автомата.

Пулемётчик немного помолчал.

— А штаб?

— Больше работать не будет.

Сивый посмотрел на Штурмина, затем на светлеющее небо и решил не задавать следующий вопрос.

Алексей снял сапоги, лёг в перекрытой щели и положил под голову свёрнутую шинель.

До начала немецкой артиллерийской подготовки оставалось меньше часа.

Утренний удар

Штурмина разбудили через сорок минут.

Он ещё не успел по-настоящему уснуть и поднялся сразу, не тратя времени на попытку понять, где находится. В перекрытой щели было темно, пахло сырой землёй, оружейной смазкой и шинелью, на которой он лежал. Возле входа стоял Сивый, пригнув голову под низким накатом.

— Нечаев вызывает, — сообщил пулемётчик. — Из роты передали новые распоряжения. Немецкие бумаги уже перевели.

Штурмин натянул сапоги, кинул нож за голенище и выбрался из землянки.

До рассвета оставалось около часа. На востоке уже серело, но дома и огороды Песчанки ещё сливались с темнотой. Над немецкими позициями время от времени поднимались осветительные ракеты. Моторы не работали, танков слышно не было, молчали и миномёты.

Нечаев ждал у хода сообщения, ведущего к позициям третьего отделения. Рядом со связистом стоял полевой телефон.

— Из дивизии предупредили: немцы назначили артподготовку на половину пятого, — сказал лейтенант. — Потом пехота пойдёт вдоль дороги и через огороды слева. Танки должны выйти из той посадки, которую ты вчера видел.

— Откуда сведения? — спросил Штурмин.

— Нашли в документах захваченного штаба. Время подтвердили по журналу радиограмм. Артиллеристы уже получили цели.

Алексей посмотрел в сторону едва различимой посадки.

— После разгрома штаба они могли всё перенести.

— Могли, — согласился лейтенант. — Но тяжёлые батареи и танки за несколько часов далеко не уйдут. Руденко приказал поднять роту без шума, проверить оружие и занять позиции. Огонь самим не открывать, пока немцы не начнут движение.

Штурмин посмотрел на часы Нечаева, затем на восточный край неба.

— Передайте Руденко: третье отделение готово через десять минут. «ДП» сначала поставим на запасную точку. Основную немцы уже видели вчера и наверняка внесли в карту.

Нечаев кивнул связисту, после чего задержал Штурмина.

— Ещё одно. Разведывательное отделение дивизии требует подробную схему вашего ночного маршрута и расположения немецкого штаба. После боя составите.

— Составлю.

— И постарайтесь сегодня больше никуда не исчезать.

— У меня отделение, товарищ лейтенант. Командиру положено находиться с людьми.

Нечаев посмотрел на него, словно собирался напомнить, чем закончилась предыдущая ночь, но ограничился коротким кивком.

Штурмин вернулся на свой участок.

Люди уже поднимались. Сивый устанавливал «ДП» на запасной позиции, Алим проверял винтовку и раскладывал обоймы так, чтобы не искать их в темноте. Новички передавали по цепочке диски, гранаты и ящик с патронами.

— Немцы собирались начать обстрел около половины пятого, — сообщил Штурмин, когда отделение собралось возле пулемётной точки. — Наши попробуют ударить раньше. После контрподготовки противник может отказаться от прежнего плана, а может начать сразу, не дожидаясь восстановления связи. Поэтому никто не расслабляется. Сивый работает с запасной позиции. Основную точку пока не занимать. Алим, наблюдаешь за дорогой. Остальные держат свои секторы и не стреляют по одиночным целям без необходимости.

Рыжий штрафник, подбивший накануне танк связкой гранат, спросил:

— А если артиллерия их всех накроет?

— Тогда до утра спокойно закончим укрепления, — ответил Штурмин. — Но рассчитывать будем на худший вариант.

Бойцы разошлись по местам.

В четыре пятнадцать со стороны советского тыла ударила артиллерия.

Первый залп прошёл высоко над Песчанкой. Снаряды зашелестели в темноте и разорвались за немецким передним краем почти одновременно. Через несколько секунд последовал второй залп, затем батареи перешли на быстрый огонь.

Били не по траншеям.

Разрывы ложились глубже, в районе посадки, дороги и артиллерийских позиций, которые Штурмин видел ночью. В темноте невозможно было определить точность, но направление совпадало. Несколько тяжёлых вспышек поднялись там, где стояли танки и машины. Почти сразу за ними прогремели более частые взрывы.

— Боеприпасы, — негромко сказал Сивый, наблюдая из траншеи. — Или бензин.

— Возможно, — ответил Штурмин. — За дорогой следи.

Немецкая артиллерия попыталась ответить через несколько минут.

Первый залп лёг далеко за селом. Второй накрыл пустой огород правее роты, где ночью устроили ложную пулемётную позицию. Третий оказался ближе к переднему краю, но снаряды легли широко и без прежней последовательности.

Связь и управление у противника ещё работали, однако подготовленный огневой удар уже сорвался. Вместо заранее рассчитанного обстрела по известным целям немецкие батареи отвечали каждая по своим данным, не успев согласовать перенос огня.

На дороге показалось движение.

Алим первым заметил тёмные фигуры и передал наблюдение Штурмину. Несколько немецких солдат перебежали между огородами, затем вернулись назад. Танки из посадки не вышли.

— Проверяют передний край, — сказал Алексей. — До отмены атаки приказ, видимо, не дошёл. Пехота ждёт броню, броня ждёт новое распоряжение.

Советская артиллерия продолжала работать ещё около десяти минут, после чего огонь стал реже и перенёсся севернее. На немецкой стороне горели две машины. Над посадкой поднимался чёрный дым.

В четыре тридцать, когда по захваченному приказу немцы должны были начать собственную артиллерийскую подготовку, над Песчанкой установилась относительная тишина. Стреляли отдельные миномёты, далеко справа работал пулемёт, но массированного огня не последовало.

Руденко прошёл вдоль траншеи, проверяя отделения.

— Пока всё складывается удачно, — сказал капитан, остановившись возле Штурмина. — Только я не верю в удачу, когда напротив стоит немецкая дивизия. После рассвета могут начать заново.

— Начнут, товарищ капитан. Вопрос только в том, сколько времени уйдёт на восстановление управления и подтягивание того, что уцелело.

— Документы из портфеля уже отправили выше. Начальник разведки дивизии просил передать, что портфель оказался не пустым.

— Приятно слышать.

— Мне тоже. Особенно после того, как я разрешил вам за ним сходить.

Руденко осмотрел пулемётную позицию.

— Почему «ДП» здесь?

— Вчера Сивый стрелял с основной точки. Немцы её засекли и внесли в схему артиллерийского огня. На карте из портфеля этот участок был отмечен.

— Вы успели рассмотреть карту в немецком штабе?

— Несколько секунд. Этого хватило.

Капитан не стал уточнять, сколько именно можно запомнить за несколько секунд. Вместо этого он проверил проход к основной позиции и одобрительно кивнул.

— Оставайтесь здесь. Если ударят по прежнему месту, не торопитесь отвечать. Пусть считают, что пулемёт подавлен.

— Именно так и сделаем.

Руденко ушёл дальше.

К рассвету немецкая артиллерия начала оживать. Несколько батарей открыли огонь по селу и переднему краю, однако стрельба оставалась неровной. Один расчёт бил по ложной позиции, другой накрывал дорогу за ротой, третий несколько раз перенёс огонь вдоль балки, не обнаружив там целей.

Штрафная рота пережидала обстрел в укрытиях.

Штурмин сидел у входа в щель, прислушиваясь к последовательности разрывов. Немцы меняли батареи, пытались восстановить общую схему огня, но прежней плотности не достигли. Часть орудий замолчала после советской контрподготовки, связь с другими, вероятно, была повреждена.

Когда начало светать, к артиллерийскому гулу добавился звук авиационных моторов.

Он шёл с востока, сначала почти неразличимый среди разрывов, затем всё более плотный. Люди осторожно выглядывали из траншей. За последние недели немецкие самолёты появлялись над позициями значительно чаще советских, и никто не торопился радоваться незнакомому звуку.

Из утренней дымки вышли бомбардировщики.

«СБ» шли несколькими звеньями, не слишком высоко, сохраняя строй. Красные звёзды на крыльях стали видны, когда машины прошли южнее Песчанки и начали поворачивать к немецкому тылу.

Сивый поднял голову над бруствером.

— Наши, — произнёс пулемётчик, убедившись, что не ошибся.

— Смотри за своим сектором, — напомнил Штурмин. — Самолёты без нас разберутся.

Сивый опустился, но продолжал следить за небом краем глаза.

Впереди заработали немецкие зенитки. Первые разрывы легли ниже строя, затем серые облачка начали появляться ближе к самолётам. Один «СБ» качнулся, потерял место в звене, но выровнялся и продолжил полёт.

Бомбардировщики пересекли немецкий передний край и направились к посадке, дорогам и артиллерийским позициям.

В траншеях работа почти прекратилась. Люди прислушивались, хотя самолёты уже превратились в небольшие тёмные силуэты.

Первые бомбы разорвались далеко.

Звук пришёл с задержкой, тяжёлый и протяжный. Следом легла ещё одна серия. Несколько столбов земли поднялись возле посадки, затем взрывы прошли по дороге и району батарей. Один удар пришёлся туда, где ночью стоял передовой штаб, но самого дома Штурмин уже не видел за деревьями и дымом.

Бомбили площадями, без той точности, которую могли бы дать современные средства наведения. Часть бомб неизбежно ушла в пустое поле, некоторые легли между целями. Однако для артиллерийских позиций, скопления машин и узлов связи даже близкие разрывы были опасны.

Через несколько секунд начались вторичные взрывы. Сначала один, затем сразу несколько. Над посадкой поднялся густой столб дыма.

— Похоже, склад или машины зацепили, — сказал Сивый.

— Похоже, — согласился Штурмин. — Точно узнаем после разведки.

Два звена «СБ» легли на обратный курс. Одна машина отставала, оставляя за правым двигателем тонкий дымный след. Её прикрывали ещё два бомбардировщика. Немецкие зенитки продолжали стрелять, но разрывы ложились позади уходивших самолётов.

После налёта стрельба со стороны немецких батарей заметно ослабла.

Орудия не замолчали полностью. Несколько миномётов продолжали обрабатывать балку и окраину, одна батарея время от времени посылала снаряды по дороге, однако массированного огня не было. Подготовленный удар, который должен был начаться до рассвета, противник провести не смог.

Штурмин отправил половину отделения отдыхать и оставил на позициях Сивого, Алима и двух стрелков. Через два часа они сменились.

Кухня доставила завтрак уже после восхода солнца. Бойцам передали котелки с пшённой кашей и мясом, хлеб и чай. Ели по очереди, не оставляя передний край без наблюдения.

Сивый закончил первым, вытер котелок хлебом и вернулся к пулемёту.

— Хорошо наши отработали, — сказал он, устраиваясь возле «ДП». — Немцы с утра почти не стреляют.

— Они сейчас выясняют, что уцелело, восстанавливают провода и меняют план, — ответил Штурмин. — Спокойное утро ещё не означает спокойный день.

— Ты всегда находишь причину не радоваться?

— Радоваться можно. Только оружие при этом лучше держать заряженным.

Немцы начали движение после полудня.

Сначала у посадки появилась бронемашина. Она несколько раз выдвигалась вперёд, останавливалась и отходила. Затем на дальнем фланге показался танк, не приближаясь к траншеям ближе чем на километр. Пехота вышла небольшими группами и стала продвигаться по огородам, часто ложась и подолгу наблюдая за советскими позициями.

Это не было продолжением сорванной утренней атаки. Противник проверял оборону, искал действующие пулемёты и выяснял, насколько результативным оказался налёт.

— Пулемёт пока молчит, — приказал Штурмин. — Стрелки работают только по тем, кто подходит к балке или поднимает людей.

Немцы двигались осторожно. Две группы полезли вдоль дороги, ещё одна попыталась использовать сухую балку. Танки вперёд не пошли.

Первые выстрелы прозвучали на правом фланге роты. Немецкая пехота сразу легла и ответила. Через минуту заработал миномёт, накрыв несколько пустых ячеек.

Руденко передал по траншее приказ не раскрывать все огневые точки.

Третье отделение вступило в бой, когда немецкая группа подошла к началу балки. Алим снял унтер-офицера, стоявшего на колене с биноклем. Штурмин выстрелил по пулемётчику, занимавшему позицию за развалившимся плетнём. Остальные немцы рассыпались и открыли огонь по переднему краю.

Сивый ждал.

Двое немецких солдат перебежали открытое место, затем за ними поднялись ещё несколько человек. Только тогда Штурмин дал команду.

«ДП» отработал двумя короткими очередями. Передний немец упал сразу, второй успел сделать ещё несколько шагов. Остальные прижались к земле и начали отползать к огородам.

Миномёт ответил почти сразу, но мины легли по старой пулемётной точке. Первый разрыв ударил перед бруствером, второй разрушил часть маскировки, третий лёг позади траншеи.

Сивый посмотрел на Штурмина.

— На прежнее место работают.

— Пусть работают. Позицию не менять, пока нас не засекли.

Немцы продолжили попытку на левом участке. Там завязалась более плотная перестрелка, но Нечаев удержал людей в траншеях и не позволил им расходовать патроны по лежащей цепи. Несколько немецких солдат добрались до воронок, однако дальше не пошли.

Танк возле посадки сделал четыре выстрела. Два снаряда легли по окраине села, один ударил в разрушенный сарай, последний разорвался возле хода сообщения. После этого машина отошла, не приближаясь к противотанковым позициям.

Бой продолжался около часа.

Немцы несколько раз поднимали отдельные группы, пытались определить расположение пулемётов и проверяли проходы через огороды. Решительной атаки не последовало. Потеряв несколько человек у балки и не обнаружив слабого места, пехота начала отходить.

Рота не преследовала её огнём на предельной дистанции. Руденко приказал беречь боеприпасы и продолжать наблюдение.

Сивый проводил отступавших немцев взглядом.

— Значит, утром их действительно хорошо потрепали, — произнёс пулемётчик.

— Потеряли управление, часть артиллерии и, вероятно, несколько машин, — ответил Штурмин. — Но к следующему удару подготовятся. Сегодня проверили, какие позиции у нас остались и откуда мы отвечаем.

— Нашу не нашли.

— Пока не нашли. Поэтому маскировку поправить, гильзы убрать, следы у хода присыпать. Вечером приготовим ещё одно место для пулемёта.

Сивый передал приказ второму номеру и принялся осматривать «ДП».

До темноты третье отделение углубило запасную позицию, восстановило осыпавшийся участок траншеи и заменило брёвна над щелью, повреждённые близким разрывом. Штурмин составил схему ночного маршрута, отметил немецкие посты, дороги, батареи, расположение штаба и место танкового резерва. Схему вместе с письменным докладом отправили в штаб дивизии.

Руденко приложил к документам собственный рапорт.

Он указал, что ночной выход проводился по его приказу как разведывательный поиск, задача была поставлена заранее, порядок возвращения согласован, а уничтожение штабной группы и захват документов стали развитием обстановки на месте. Отдельно капитан отметил, что добытые сведения позволили сорвать подготовленную атаку и уменьшить потери роты.

К вечеру ответный огонь противника снова усилился, однако до нового наступления дело не дошло.

В штабе дивизии немецкий портфель разбирали весь день.

Карты и приказы сначала попали к переводчикам, затем в разведывательное отделение и оперативную часть. Отдельные сведения немедленно передавали артиллеристам и соседним соединениям. Журнал радиограмм позволил установить несколько позывных, принадлежность штаба и номера частей, действовавших перед Песчанкой.

К ночи в землянке начальника разведки дивизии собрались три человека.

Начальник штаба дивизии полковник Громов стоял у карты. Начальник разведывательного отделения майор Сазонов сидел за столом, просматривая переведённые документы. Старший лейтенант государственной безопасности Козырев принёс материалы проверки Штурмина и теперь ждал, пока офицеры закончат с оперативной частью.

На столе лежали карта немецкого полка, схема артиллерийских позиций, журнал радиограмм и рапорт капитана Руденко.

Сазонов снял очки и провёл пальцами по переносице.

— Подлинность документов сомнений не вызывает, — сообщил майор. — Печати, подписи, позывные и сведения о частях совпадают с тем, что мы уже знали. Портфель принадлежал начальнику оперативной группы пехотного полка, усиленного танками. Убитый полковник командовал этой группой и находился на передовом пункте управления.

Полковник Громов указал карандашом на район посадки.

— Воздушный удар сорвал сосредоточение?

— Частично, товарищ полковник. Подтверждено поражение одной батареи, повреждение второй, взрыв площадки с боеприпасами и несколько уничтоженных машин. Передовой узел связи немцы потеряли ещё ночью во время налёта Штурмина. Танковый резерв понёс какие-то потери, но точных данных пока нет. Главное — противник не сумел начать атаку в назначенное время.

— Потери роты?

— За сегодняшний день небольшие. Убит один человек, ранены четверо. При ударе, который немцы планировали по захваченным документам, потери могли оказаться значительно выше.

Громов положил карандаш на карту.

— Значит, результат есть. Теперь объясните, почему командир отделения штрафной роты способен один пройти немецкое охранение, снять посты, уничтожить штабную группу и вернуться с документами.

Сазонов посмотрел на Козырева.

Старший лейтенант открыл папку.

— Объяснений он не даёт, товарищ полковник. На прямой вопрос о происхождении подготовки ответил, что обсуждать это не намерен, поскольку не видит смысла. Проверять предлагает действия, связи и биографию.

— И что проверка?

— Связей с противником не обнаружено. В плену не находился, линию фронта до известных событий самостоятельно не переходил. Семья, место рождения, работа до призыва и служба подтверждаются. До контузии ничем не выделялся. После неё появились знания оружия, разведывательной работы, тактики и ближнего боя.

— Симулирует последствия контузии?

— Не похоже. Врач психических нарушений не выявил. Поведение последовательное, память обычного Штурмина сохранилась. На немецкого агента тоже не похож: противник понёс от его действий слишком большие потери и немедленно утратил оперативно важные документы.

Громов перечитал несколько строк в рапорте Руденко.

— Выход был разрешён командиром роты?

— Да, — ответил Сазонов. — Задача поставлена официально: разведать артиллерию, танковый резерв, дороги и командные пункты перед повторной атакой. Штурмин задачу выполнил и использовал обнаруженную возможность взять документы. Оснований считать выход самовольным нет.

Полковник вернулся к карте.

— Тогда дисциплинарного вопроса не существует. Остаётся вопрос использования. В разведывательном отделении он пригодился бы больше, чем в штрафной роте.

Сазонов не стал возражать сразу.

— Как разведчик — безусловно. Но сейчас он командует отделением, которое за несколько дней понесло тяжёлые потери и получило пополнение. Люди его слушают, а он знает оборону Песчанки лучше любого нашего бойца. Если вывести его перед следующим ударом, рота потеряет готовое отделение ради человека, которого ещё придётся проверять и вводить в разведывательную группу.

— Вы предлагаете оставить?

— До смены участка или вывода роты на переформирование. Одновременно можно передать Руденко распоряжение использовать Штурмина для разведывательных задач только после согласования с дивизией, если обстановка позволяет. Одиночные выходы каждый раз повторять нельзя. Результат хороший, но человеку могло просто не повезти на любом посту.

Козырев закрыл папку.

— С точки зрения особого отдела немедленно изымать его из подразделения тоже нет необходимости. Наблюдение можно вести по рапортам командования и результатам службы. Приставленного человека он заметит, после чего тот будет только мешать.

Громов посмотрел на старшего лейтенанта.

— А давить на него дальше собираетесь?

— Нет. Он ясно обозначил, что происхождение подготовки обсуждать не станет. Новых оснований для допроса нет. Проверка биографии продолжается без его участия.

— Удобная позиция.

— Для него — возможно. Для нас важнее, что он не скрывает действий, не пытается уйти и подчиняется приказам, когда они поставлены нормально.

Полковник ещё раз просмотрел рапорт.

— Здесь указано, что после освобождения из переменного состава он назначен командиром третьего отделения.

— Так точно, — подтвердил Сазонов. — Распоряжением штаба дивизии.

— Оставить в должности до особого решения. По ночному поиску подготовить дополнительный наградной лист и приложить к уже направленному представлению. Какой будет награда, решит Военный совет армии. Самого Штурмина сейчас не вызывать. Рота держит передний край, а таскать командира отделения по штабам во время боёв незачем.

Майор сделал пометку.

— Есть, товарищ полковник.

— Материалы из портфеля размножить. Всё, что касается артиллерии, танковых резервов и порядка взаимодействия, передать соседям. Разведчикам подготовить проверку немецкого штаба и установить фамилии убитых. Руденко отправить выписку из перевода и предупреждение: противник после потери передового пункта, вероятно, перенесёт управление и изменит порядок атаки.

Полковник повернулся к Козыреву.

— Проверку Штурмина продолжайте спокойно. Без спектаклей и людей, которые будут ходить за ним по траншее с умным лицом.

— Понял, товарищ полковник.

Совещание закончилось.

Поздно ночью связной доставил в Песчанку пакет из штаба дивизии.

Руденко прочитал распоряжение при свете прикрытой лампы и вызвал Штурмина. Алексей пришёл с переднего края, где третье отделение заканчивало новую пулемётную позицию.

Капитан передал ему выписку из перевода немецких документов.

— Штаб подтвердил вашу должность, — сообщил Руденко. — Третье отделение остаётся за вами. Для дальнейших выходов за линию требуется согласование с разведкой дивизии, кроме случаев, когда связь потеряна и ждать невозможно. По портфелю готовят дополнительное представление.

Штурмин просмотрел лист.

В выписке были обозначены запасной немецкий командный пункт, новые позывные и предположительный участок сосредоточения танков после утреннего налёта.

— Они перенесли управление севернее, — сказал Алексей, возвращая документ. — Значит, следующий удар могут сместить к балке и стыку с соседним батальоном.

— То же самое считает разведка дивизии. Утром Нечаев проверит левый фланг. Ваше отделение до рассвета заканчивает третью позицию для «ДП» и готовит дополнительный сектор в сторону балки.

— Есть, товарищ капитан.

Штурмин вернулся к своим.

Сивый и двое бойцов уже углубили новую площадку. Осталось укрепить стенку, проложить короткий ход к траншее и замаскировать свежую землю.

Алексей спустился в выемку, проверил сектор и показал, где нужно расширить место для второго номера.

— К рассвету пулемёт переносим сюда, — распорядился Штурмин. — Немцы изменили направление следующего удара. Старые позиции пока оставляем пустыми, маскировку не трогаем.

Сивый взял лопату и продолжил копать.

Третье отделение работало до смены постов, пока над немецкой стороной снова не начали подниматься осветительные ракеты.

Старая фабрика

Немцы начали новую атаку перед рассветом.

Первые снаряды легли не по центру Песчанки, как накануне, а вдоль сухой балки на левом фланге штрафной роты. Огонь шёл неровно: одна батарея била по заранее рассчитанным точкам, две другие запаздывали с переносом, а миномёты несколько раз накрыли пустые ячейки, оставленные после первого боя.

Захваченные в немецком штабе документы позволили определить направление удара, но не могли остановить его сами по себе. Немцы изменили время начала артиллерийской подготовки, часть батарей передвинули, танки вывели к исходным позициям другой дорогой. Противник понял, что прежний план стал известен русским, и попытался сохранить хотя бы основную идею: пройти по балке, ударить в стык роты со стрелковым батальоном и разорвать оборону между Песчанкой и дорогой к переправам.

Штурмин сидел у входа в перекрытую щель и прислушивался к разрывам.

Основную пулемётную позицию третьего отделения немцы накрыли в первые минуты. Сначала снаряд разорвался перед бруствером, затем два удара легли прямо в гнездо. Земля, обломки брёвен и мешки поднялись над траншеей, после чего туда начали бить миномёты.

Позиция была пустой.

Ночью Сивый перенёс «ДП» в нишу, вырубленную в боковой стенке траншеи почти в тридцати метрах левее. Расчёт находился в глубине, не показываясь над бруствером, а сектор огня проходил вдоль балки.

Когда немецкая артиллерия начала переносить огонь к восточной окраине села, Штурмин выбрался наружу.

— По местам, — приказал Алексей, пропуская бойцов мимо себя. — Наблюдатели первыми. Остальные занимают ячейки после их доклада.

Алим поднялся на стрелковую ступень, быстро осмотрел склон и снова пригнулся.

— Пехота спускается в балку, — доложил он. — Вижу две группы. Танки идут сверху, вдоль дальнего края.

Штурмин осторожно выглянул из-за траверса.

Рассвет только начинался, но силуэты машин уже различались на сером фоне. Первый танк двигался возле дороги, два других шли левее, прикрывая спускавшуюся в балку пехоту. Немцы использовали складку местности грамотно: люди оставались ниже уровня переднего края и почти не попадали под прямой огонь из траншей.

Если бы они дошли до поворота балки, то вышли бы к ходу сообщения между штрафной ротой и стрелковым батальоном. Там можно было развернуться в обе стороны и ударить по позициям уже изнутри.

Штурмин спустился в ход сообщения и добрался до Нечаева.

Лейтенант находился возле телефонного аппарата. Связист пытался вызвать соседний батальон, перекрикивая разрывы.

— Передняя группа уже в балке, — доложил Алексей. — Не меньше двадцати человек, за ними идут остальные. Танков вижу три. Если откроем огонь сейчас, они лягут и отойдут. Предлагаю пропустить передних до поворота и ударить вдоль склона.

Нечаев посмотрел на карту, лежавшую на дне траншеи.

— Соседи пока молчат. У них крайний участок засыпало.

— Значит, наш пулемёт начнёт первым. После этого батальон должен закрыть выход из балки со своей стороны.

Лейтенант взял трубку и передал предложение Руденко. Капитан ответил почти сразу.

— Руденко разрешил, — сообщил Нечаев. — Резерв первого взвода подтягивают к стыку. Артиллеристам уже передали направление. Действуйте.

Штурмин вернулся к отделению.

Сивый лежал за пулемётом, положив локти на утоптанную землю. Второй номер держал рядом подготовленный диск. Остальные бойцы распределились по ячейкам, но огня пока не открывали.

— Первые уже прошли сухой куст, — негромко сказал Сивый. — Ещё немного, и из сектора уйдут.

— Не уйдут, — ответил Штурмин. — Передняя группа должна дойти до поворота. Бить будем по тем, кто спускается следом.

Немцы двигались уверенно.

В балке они не видели переднего края роты и считали, что русские пулемёты подавлены артиллерией. Несколько солдат остановились возле поворота, остальные продолжали спускаться с дальнего склона. Унтер-офицер поднял руку, направляя людей глубже.

Штурмин дождался, пока между передовой группой и следующими солдатами останется открытый участок.

— Огонь, — приказал Алексей.

«ДП» ударил вдоль балки.

Первая очередь прошла по людям, спускавшимся со склона. Немцы падали вперёд и вбок, сбивали тех, кто шёл следом. Сивый отпустил спуск, немного довернул пулемёт и дал вторую очередь по передовой группе, успевшей пройти к повороту.

Одновременно начали стрелять винтовки.

Алим снял унтер-офицера. Два бойца били по пулемётному расчёту, пытавшемуся развернуться на дне балки. Остальные немцы залегли, прижались к склонам и открыли ответный огонь, но из низины им были видны только края траншей.

Через несколько секунд заработал пулемёт стрелкового батальона.

Он бил с противоположной стороны, перекрывая выход из балки. Немецкая пехота оказалась под огнём с двух направлений.

— Длинную не давай! — предупредил Штурмин Сивого. — После третьей очереди меняешь позицию!

Сивый отработал ещё раз, снял пулемёт с сошек и вместе со вторым номером ушёл по короткому ходу к следующей нише.

Мины легли почти сразу.

Первая разорвалась у покинутой позиции, вторая ударила по брустверу, третья обрушила часть хода. Сивый к этому времени уже установил «ДП» на новом месте и продолжил стрельбу по немцам, пытавшимся выбраться из балки.

Танки двинулись вперёд.

Передняя машина начала спускаться к дну, срывая гусеницами сухую землю. Башня повернулась к позиции стрелкового батальона, орудие несколько раз выстрелило по крайней траншее. Пехотинцы внизу поднялись, рассчитывая выйти из-под огня под прикрытием брони.

Из-за полуразрушенного сарая ударила сорокапятимиллиметровая пушка.

Первый снаряд попал в лобовую броню и ушёл рикошетом. Танк остановился, развернул башню к вспышке. Второй выстрел пришёлся в правый борт, когда машина довернула корпус.

Из моторной части показался дым.

Танк ещё мог двигаться и продолжал стрелять, но оказался поперёк балки, мешая своей пехоте. Немцы пытались обойти его с обеих сторон, попадая под огонь стрелков.

Третьим выстрелом артиллеристы перебили гусеницу.

Машина дёрнулась и замерла. Люк открылся, но появившегося танкиста сразу заставили нырнуть обратно несколько винтовочных выстрелов.

Два остальных танка начали обрабатывать сарай и передний край. Снаряды разрывались возле пушки, кирпич и доски летели в стороны. Расчёт откатил орудие за остатки каменной стены и продолжил бой с другой позиции.

На дороге появилась новая немецкая цепь.

Пехота шла за вторым танком, стараясь отвлечь огонь от балки. Люди продвигались короткими перебежками, залегали, стреляли и снова поднимались. Однако подготовленного артиллерийского сопровождения уже не было. Батареи противника работали каждая по своему участку, запаздывали с переносом и продолжали накрывать позиции, которые пулемётчики давно оставили.

Руденко ввёл ротный резерв.

По ходу сообщения к левому флангу подошли два отделения. Они заняли свободные ячейки и усилили огонь по немецкой пехоте у дороги. Одновременно соседи подтянули к стыку противотанковое ружьё.

Второй танк приблизился к траншеям.

Расчёт «ПТР» подпустил его ближе и выстрелил по борту. Первая пуля оставила на броне светлую отметину. Вторая попала в ходовую часть, однако машина продолжила движение.

Танк прошёл через остатки плетня и повернул вдоль переднего края.

Двое бойцов первого взвода выбрались из траншеи со связкой гранат и бутылкой с горючей смесью. Один погиб почти сразу, когда танковый пулемёт прошёлся по земле перед машиной. Второй добрался до воронки, переждал очередь и бросил гранаты под гусеницу.

Взрыв сорвал несколько траков.

Танк остановился, но башня продолжала вращаться. Из соседней ячейки бросили бутылку. Она разбилась о кормовую часть, огонь разошёлся по решёткам моторного отделения. Через несколько секунд из машины повалил густой дым.

Третий танк не стал приближаться к траншеям. Он остановился у дороги и начал прикрывать отход пехоты.

В балке немцы ещё пытались сопротивляться.

Несколько человек прижались к подбитой машине, используя её как укрытие. Пулемётчик вёл огонь из-за гусеницы, не позволяя бойцам батальона подняться. Алим дважды выстрелил по нему, но пули ударили в броню.

Штурмин сместился вдоль траншеи, нашёл другой угол и дождался, пока немец покажется из-за кормы. Выстрел пришёлся в плечо или грудь; пулемётчик опрокинулся назад и больше не появился.

Немцы поставили дымовую завесу.

Несколько мин разорвались на дне балки и возле дороги. Белые облака быстро закрыли людей и подбитый танк. Огонь с советских позиций ослаб: стрелять по дыму без цели означало только расходовать патроны и выдавать расположение оружия.

— Контролировать края завесы, — приказал Штурмин. — Внутрь не стрелять. Они либо отходят, либо попробуют подползти ближе.

Сивый развернул «ДП» к левому краю дыма.

Через две минуты там показались немецкие солдаты. Они шли пригнувшись, используя завесу не для отхода, а для попытки приблизиться к траншее. Сивый встретил их короткой очередью. Двое упали, остальные исчезли обратно.

Новая попытка не последовала.

Советская артиллерия открыла огонь уже после рассвета. Снаряды легли за немецкой пехотой, отрезая дорогу к посадке, затем ударили по миномётным позициям и месту, где находился третий танк.

Машина начала отходить.

Один снаряд разорвался перед ней, второй — возле кормы. Танк развернулся, выпустил дым и ушёл за посадку. Пехота последовала за ним небольшими группами, вынося раненых и прикрывая друг друга огнём.

К восьми часам атака закончилась.

Немцы оставили в балке убитых, раненых и подбитый танк. Вторая машина продолжала гореть возле траншей. Отдельные миномёты ещё обстреливали передний край, однако пехота больше не поднималась.

Руденко запретил выходить из окопов до тех пор, пока наблюдатели не убедились, что противник окончательно отошёл. Пленных и оружие начали собирать только после девяти.

Третье отделение потеряло одного бойца убитым и троих ранеными. Рыжего штрафника осколком ударило в плечо. Кость не задело, но руку пришлось перевязать и отправить его в тыл.

Сивый после боя сам отошёл от пулемёта, выпил воды и несколько минут сидел на дне траншеи, пока не перестали дрожать руки.

Штурмин не стал его торопить.

Пока боец приходил в себя, Алексей обошёл позиции, проверил людей и оружие, пересчитал оставшиеся патроны. Расчёту «ДП» он приказал перейти в третью нишу. Из двух прежних пулемёт уже стрелял, и немцы наверняка отметили обе точки.

Нечаев вернулся ближе к полудню.

— По всему участку отбились, — сообщил лейтенант. — Справа немцы тоже не прошли. Соседний батальон понёс большие потери, но стык удержал.

— Сразу повторять атаку не станут, — сказал Штурмин. — Им нужно собрать пехоту, вытащить повреждённые танки и подготовить артиллерию. Ночью полезут к переднему краю — искать раненых и смотреть, что у нас осталось.

— Наблюдение уже усиливают, — ответил Нечаев. — Руденко разрешил отдыхать по очереди. Третьему отделению передадут боеприпасы взамен израсходованных.

— Много дадут? — спросил Алексей.

— Два снаряжённых диска и цинк патронов. Остальное распределят, когда закончат подсчёт.

Штурмин кивнул.

После этой атаки немцы больше не пытались взять Песчанку одним ударом. Следующие три дня они обстреливали село, высылали разведчиков к балке и несколько раз прощупывали соседние участки небольшими группами. Штрафная рота удерживала позиции, восстанавливала траншеи, переносила пулемёты и хоронила убитых.

Подбитые танки остыли. Воронок становилось больше, людей — меньше.

Раненых отправляли в медсанбат, пополнение распределяли по взводам сразу после прибытия. Новые бойцы не знали местности и поначалу путались в ходах сообщения, однако времени на долгое обучение не было. Им показывали сектор, укрытие, дорогу к командному пункту и место, откуда мог появиться противник.

Приказ о снятии пришёл ночью на пятые сутки.

Связной из штаба дивизии передал Руденко запечатанный пакет и ушёл обратно до того, как немцы возобновили обстрел дороги.

Командиров вызвали в землянку.

— В два часа нас сменяет рота из дивизионного резерва, — сообщил Руденко. — После передачи участка выходим к восточной окраине, грузимся на машины и следуем в Сталинград. Назначение — старая фабрика в промышленном районе. Подробную задачу получим на месте.

Капитан провёл карандашом вдоль линии обороны.

— Позиционный запас оставляем смене полностью. Ящики с патронами, гранаты в нишах, запасные пулемётные диски, противотанковые средства и вода передаются по описи. Забираем личное оружие, снаряжение и положенный носимый боекомплект. Никаких ящиков по дороге не таскать.

Командиры подтвердили приказ.

— Третье отделение уходит последним с левого фланга, — продолжил Руденко. — Пока остальные собираются, прикрываете балку. После подхода смены передаёте участок и отходите по команде Нечаева.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Штурмин.

Никакого прощания с Песчанкой не получилось.

Штрафники собирали вещевые мешки, проверяли оружие, снимали личные плащ-палатки и отдавали прибывшим бойцам позиции вместе с приготовленным для них запасом. Телефонные аппараты и провод, входившие в систему обороны участка, оставались на месте. Забирали только имущество самой роты, которое не было развёрнуто на позициях.

Сивый снял «ДП» со станка, проверил установленный диск и ремень. Дополнительные диски, подготовленные в нише, он передал новому расчёту вместе с ящиком патронов.

— Здесь четыре полных, ещё один начатый, — объяснил Сивый пулемётчику смены. — Старое гнездо пустое, немцы туда бьют первым делом. Работать лучше отсюда или из третьей ниши за поворотом.

Штурмин не стал повторять всю историю боёв. Он показал командиру сменяющего отделения балку, ложную позицию и участок, который осыпался после прохода танка.

— Немецкий пост стоит у сухого дерева на дальнем склоне, — сообщил Алексей. — Ночью оттуда спускаются парами. Миномёт пристрелян по старому пулемётному гнезду. Если откроете огонь, после второй-третьей очереди меняйте место.

На этом передача закончилась.

Штурмин дождался, пока бойцы новой роты займут ячейки и наблюдатель подтвердит, что балка контролируется. Затем поднял своё отделение и повёл его по ходу сообщения к восточной окраине.

У дороги роту накормили.

Полевая кухня выдала кашу с мясом, хлеб и горячий чай. Люди ели возле машин, поставив оружие рядом. После нескольких суток на позиции им дали время спокойно закончить пищу, оправиться и привести в порядок снаряжение.

На машины поместились раненые, часть личного состава и ротное имущество. Остальные шли пешком до следующего сборного пункта, где колонну ожидал дополнительный транспорт.

К Сталинграду подошли утром.

Город уже изменился после налётов.

Над кварталами висели дым и кирпичная пыль. В нескольких местах продолжались пожары. На улицах лежали обломки кровли, выбитые рамы, кирпич и оборванные провода. Машины объезжали воронки, иногда сворачивали во дворы и возвращались на дорогу через проломы в заборах.

Навстречу шли санитарные автомобили, повозки и люди с узлами. Пехота двигалась к окраинам, артиллеристы протаскивали орудия между разрушенными домами, регулировщики направляли колонны через перекрёстки.

В кузове почти не разговаривали.

Сивый сидел у борта и придерживал «ДП» между коленями. Алим спал, прислонившись к вещевому мешку. Новые бойцы смотрели на город и молчали.

Колонна свернула с широкой улицы в промышленный район.

Старая фабрика занимала почти целый квартал. Несколько кирпичных корпусов соединялись переходами и дворами. Часть крыш провалилась, окна были выбиты, одна стена главного цеха обрушилась до второго этажа. Во дворе лежали ржавые станины, балки, разбитые тележки и кирпич.

У центрального входа находился связной из штаба дивизии. Рядом работала небольшая группа сапёров, уже осматривавшая стены и подвалы. Соседний стрелковый батальон ещё подходил к складским корпусам.

Связной передал Руденко схему района и приказ.

Штрафной роте предстояло занять главный корпус фабрики, двор и левое крыло. Справа располагалось сапёрное подразделение, слева — стрелковый батальон. Задача заключалась в том, чтобы удерживать фабрику и перекрыть дорогу к Волге.

Руденко собрал командиров возле разбитой проходной.

— Первый взвод занимает нижний этаж и двор, второй — верхние помещения главного корпуса, третий — левое крыло и стык со складами, — распорядился капитан. — Подвалы считать непроверенными. До осмотра сапёрами далеко не заходить. Боеприпасы, которые выдадут, распределять по огневым точкам, но всё в одном месте не складывать. Через час каждый докладывает, что занял и откуда может вести огонь.

Штурмину достался участок на первом этаже главного корпуса: большой цех, два боковых помещения, повреждённая лестница и часть фабричного двора.

Он повёл отделение внутрь.

Фабрика отличалась от Песчанки прежде всего тем, что здесь не существовало единого переднего края. Противник мог появиться во дворе, в соседнем корпусе, на верхнем этаже или в подвале. Стена, остававшаяся тыловой утром, к вечеру могла стать передней.

Штурмин остановился в цехе.

— Сивый, остаёшься здесь с расчётом и двумя стрелками, — приказал Алексей. — Пулемёт в окно не ставить. Найдите позицию глубже в помещении, чтобы стрелять через проём и не сидеть на виду.

Сивый посмотрел на две тяжёлые станины, стоявшие напротив выбитых окон.

— Между ними можно устроиться.

— Проверь сектор и возможность уйти в соседнюю комнату. Если после первых очередей останешься на месте, следующий снаряд прилетит сюда.

Штурмин повернулся к Алиму.

— Возьми двоих и осмотри лестницу, второй этаж и переход в левое крыло. Дальше незнакомых помещений не ходить. Если встретишь сапёров или соседей, сначала установи, кто они, потом возвращайся с докладом.

— Понял, — ответил Алим и увёл бойцов.

С остальными Штурмин направился к подвалу.

Лестница находилась за разрушенной внутренней стеной. Нижние ступени завалило кирпичом, однако пройти можно было. Внизу пахло сыростью, старым маслом и гарью. Под потолком шли трубы, на полу лежали доски и куски металла.

У первой развилки Алексей остановил людей.

— Дальше парами. Один смотрит вперёд, второй контролирует двери и проходы сзади. Ничего не трогать. Провода, ящики и доски могут принадлежать сапёрам, а могут оказаться тем, чем кажутся только на первый взгляд.

Молодой боец достал карманный фонарь.

— Луч держи под ноги, — предупредил Штурмин. — Не свети перед собой. В тёмном коридоре фонарь сначала показывает стрелка, а уже потом дорогу.

Они прошли два помещения, нашли котельную, затопленный коридор и широкий проход к соседнему корпусу. По пыли тянулись свежие следы сапог.

Штурмин не стал идти дальше.

Он вывел бойцов назад и нашёл командира сапёрной группы.

Капитан Щербина стоял возле пролома в правом крыле и распределял людей. Он видел Штурмина впервые и не проявил к нему никакого особого интереса.

— Командир третьего отделения Штурмин, — представился Алексей. — Наш участок находится над подвальным проходом в левое крыло. Внизу нашли ваши следы и коридор к соседнему корпусу. Нужно понять, что уже проверено.

Щербина выслушал его и показал на схему.

— До поворота проход безопасен. Дальше повреждён свод, боковые комнаты мы ещё не осмотрели. Через полчаса дам сапёра, пройдёте вместе.

— Нам потребуется контролируемый путь к складам и запасной выход во двор.

— Сначала посмотрим, есть ли они в действительности, — ответил Щербина. — Эта бумага нарисована до налётов. Сейчас половина стен лежит не там, где обозначена.

— Поэтому без ваших людей дальше и не пошёл, — сказал Штурмин.

Сапёр коротко кивнул и вернулся к работе.

В цехе Сивый уже выбрал позицию для «ДП». Пулемёт стоял между двумя станинами в глубине помещения. Оконный проём оставался впереди, но сам расчёт с улицы не просматривался. Через пролом во внутренней стене можно было уйти в соседнюю комнату.

— Подходит, — решил Штурмин. — Первый диск на пулемёте, следующий держите рядом. Остальной запас, когда выдадут, сложите за капитальной стеной. Одно попадание не должно оставить нас без всего.

Алим вернулся со второго этажа.

— Лестница выше второго пролёта обрушилась, — доложил он. — Подняться можно по балкам со стороны двора. Наверху никого нет. Из крайнего помещения видно улицу и склады, но пол возле окон провалился.

— Поставь наблюдателя у внутренней стены, — распорядился Штурмин. — К окнам не подходить. Оружие наверх пока не тащить, сначала сапёры проверят перекрытия.

Работа шла одновременно во всём корпусе.

Бойцы расчищали проходы, выбирали места для стрельбы, таскали воду и полученные на месте боеприпасы. Связисты прокладывали телефонный провод. Санитары определяли помещение для раненых. Сапёры обследовали подвалы и ставили на стенах понятные отметки.

Никто ещё не знал фабрику целиком.

Командиры осматривали свои участки, обменивались сведениями и постепенно складывали настоящую схему здания поверх старого заводского плана.

Сапёр, пришедший к третьему отделению, провёл Штурмина через подвал ещё раз.

За широким коридором обнаружилась лестница к левому корпусу. Повреждённый свод можно было обойти по низкому техническому ходу, выходившему к котельной.

— Здесь пройдёт один человек с оружием, — сказал сапёр, осмотрев кладку. — Ящики и носилки не протащить. После сильного обстрела путь надо будет проверять заново.

— Оставим как запасной выход, — решил Штурмин. — О нём пока знают командиры и пост в подвале.

В основном проходе поставили двух бойцов с телефоном. Их задачей было наблюдать за лестницей к складам и предупредить отделение, если соседи отойдут или в коридоре появятся немцы.

Никаких мин на пути, которым пользовались свои, сапёры не ставили. На случай потери соседнего корпуса Щербина подготовил место для управляемого обрушения, но заряд оставался под контролем его людей.

В другом помещении обнаружили несколько целых бочек. После проверки их наполнили водой и закрыли крышками. Для раненых выбрали комнату возле выхода во двор, отдельно от путей, по которым переносили боеприпасы.

К вечеру третье отделение заняло участок, но не могло считать его полностью подготовленным.

Штурмин доложил Руденко в командном пункте.

— Первый этаж контролируем, — сообщил Алексей. — Для «ДП» есть основная и запасная позиции. На втором этаже выставлен наблюдатель, но перекрытия ещё проверяют. Подвальный проход к складам под наблюдением. Технический ход к котельной можно использовать как запасной, однако после каждого обстрела его придётся осматривать.

— Связь с соседним батальоном? — спросил капитан.

— Пока через Нечаева. Прямую линию ещё тянут. На стыке нужен общий пост: один человек от них, один от нас. Иначе ночью начнём стрелять по каждому движению.

— Согласуйте с командиром соседней роты, — распорядился Руденко. — Половине людей дать поесть и лечь. Остальные остаются на позициях. Через два часа поменяетесь. Ночью вероятнее разведка, чем большая атака.

Горячую пищу доставили во двор фабрики.

Бойцам выдали кашу, мясо, хлеб и чай. Еду относили прямо по отделениям, чтобы не оставлять позиции одновременно. После ужина половина людей улеглась в нижних помещениях, используя шинели и вещевые мешки вместо подушек.

Сивый остался возле «ДП».

— В Песчанке хоть понятно было, где немцы, — сказал пулемётчик, наблюдая за двором. — Здесь в любую стену можно спиной повернуться, а она через час передней станет.

— Поэтому смотри не только в окно, — ответил Штурмин. — Услышишь стрельбу снизу или в соседнем корпусе — докладывай. Сам в подвал не беги.

Первый снаряд разорвался за складами.

Следующий ударил в соседний квартал. Третий попал в верхнюю часть фабрики. По перекрытиям прокатился грохот, сверху посыпались кирпичная крошка и штукатурка.

Люди заняли позиции.

Связист проверил телефонную линию. Сапёры перекрыли проход под повреждённым сводом. Сивый развернул «ДП» к фабричному двору.

Штурмин поднялся на второй этаж.

Наблюдатель лежал за обломком внутренней стены и смотрел через пролом на склады. Между зданиями двигались бойцы соседнего батальона. Дальше улицу закрывали дым и вечерняя пыль.

В дальнем корпусе на секунду показался человек.

Он прошёл за разбитым окном и исчез за кладкой.

Наблюдатель повернул голову к Штурмину.

— Наш?

— Не знаю, — ответил Алексей. — Поэтому пока не стреляем.

Он спустился на первый этаж, отправил связного к соседям и вызвал Алима с двумя бойцами. Через несколько минут пришёл ответ: батальон своих людей в дальний корпус не посылал.

Штурмин указал Алиму на комнату напротив пролома.

— Займёте там позицию. Не шуметь и огонь без команды не открывать. Нам нужен тот, кто идёт первым, и те, кого он приведёт следом.

Сивый перенёс ствол «ДП» к правому краю оконного проёма. Второй номер положил рядом новый диск.

В дальнем корпусе снова мелькнул силуэт, затем из-за стены показался второй человек.

Отделение ждало.

Бой под землёй.

В дальнем корпусе снова мелькнул силуэт, затем из-за стены показался второй человек.

Штурмин не торопился открывать огонь. Двое могли оказаться передовой парой, а вся группа — ждать за проломом, пока разведчики проверят двор и входы в главный корпус. Если ударить сейчас, немцы отойдут, запомнят расположение пулемёта и через несколько часов вернутся другим путём.

Первый солдат спустился по обвалившейся кладке, перебежал к ржавой заводской тележке и присел за ней. Второй остался в проломе, прикрывая двор. Немного погодя появились ещё трое. Один нёс короткие кусачки и моток провода, остальные держали автоматы наготове.

Группа пришла не за случайным пленным. Немцы искали телефонные линии, посты и проходы между корпусами, готовя путь для следующего выхода.

Штурмин жестом велел Сивому держать под прицелом дальний пролом, но не стрелять. Алим с двумя бойцами уже занял боковое помещение, откуда просматривались лестница в подвал и узкий проход вдоль внутренней стены. Остальные стрелки лежали за станинами и обломками оборудования, не высовывая оружие к окнам.

Передовой немец добрался до главного корпуса и исчез за стеной.

Через несколько секунд Штурмин услышал его шаги. Разведчик двигался медленно, с остановками, не пользовался фонарём и прощупывал дорогу носком сапога. Он прошёл первое помещение, задержался возле разбитой перегородки и появился в дверном проёме цеха, глядя в сторону двора.

Винтовку Алексей оставил возле станка. В тесноте она только мешала. При нём находились выданный перед занятием фабрики «ТТ» и немецкий засапожник времён первой мировой за голенищем.

Он позволил немцу пройти ещё два шага, поднялся из-за станины, зажал ему рот и ударил ножом под основание черепа. Тело опустил на бетон, удерживая автомат, чтобы тот не звякнул о пол.

В кобуре убитого оказался «Вальтер P38». Магазин был почти полным. Штурмин взвёл курок и оставил пистолет в левой руке.

Во двор вошли ещё двое немцев. Разведчик с кусачками направился к стене, вдоль которой связисты протянули телефонный провод. Второй подошёл к лестнице, ведущей в подвал. Унтер-офицер остался возле пролома, откуда контролировал и двор, и путь отхода.

Немец у лестницы заметил лежавший автомат, опустил взгляд и увидел тело товарища.

Алим выстрелил раньше, чем тот успел повернуться. Пуля ударила разведчика в грудь и бросила на дверной косяк.

Разведчик с кусачками упал за станину и открыл огонь через помещение. Пули высекли кирпичную крошку из стены, прошли над одним из стрелков и ударили в старый станок.

Штурмин ответил тремя быстрыми выстрелами из «ТТ». Первый попал немцу в плечо, второй — в бок, третий остановил его, когда тот попытался снова поднять автомат.

Во дворе закричал унтер-офицер. За его спиной из дальнего корпуса появились ещё несколько солдат, до этого остававшихся в укрытии.

— Сивый, пролом! — приказал Штурмин.

«ДП» ударил из глубины цеха.

Очередь прошла поперёк выхода из дальнего корпуса. Один немец упал возле тележки, двое отскочили за стену. Ответный огонь пришёлся по окнам, но пулемёт стоял между тяжёлыми станинами и снаружи почти не просматривался.

Унтер-офицер перебежал двор и ворвался в главный корпус, несколько раз выстрелив из пистолета по теням между оборудованием.

Штурмин встретил его двумя выстрелами из «Вальтера». Немца развернуло, он ударился плечом о стену и сполз возле входа.

Почти одновременно с другого конца цеха донеслась автоматная очередь.

Двое разведчиков проникли через боковое помещение, которое ещё не успели перекрыть. Первый прижал Алима огнём к перегородке, второй метнул гранату к пулемётной позиции.

Граната ударилась о станину и покатилась по бетону.

— Граната! — крикнул Сивый.

Расчёт сорвал «ДП» с места и нырнул в соседнюю комнату. Взрыв поднял густую пыль, разметал кирпичную крошку и выбил остатки стекла из оконного проёма.

Немцы решили, что пулемёт уничтожен, и пошли вперёд.

Штурмин встретил их между станинами.

Дистанция не превышала семи метров. Один автоматчик появился справа, второй почти одновременно вышел слева. Переносить единственный ствол через весь проход было бы медленнее, чем держать каждый сектор отдельным оружием.

Алексей не стрелял из двух пистолетов одновременно. Правой рукой он дважды выстрелил из «ТТ» по немцу у перегородки, сразу же довернул левую и тремя быстрыми выстрелами из «Вальтера» снял второго, пытавшегося обойти станину.

Из пыли выскочил третий разведчик и дал очередь от бедра.

Штурмин шагнул за чугунную опору, пропуская пули мимо, вышел с другой стороны и открыл скоростной огонь попеременно из обоих пистолетов. На такой дистанции ему не требовалось каждый раз полностью выравнивать оружие: стволы уже держали свои направления, а цели появлялись в заранее выбранных секторах.

Немец выпустил автомат и упал между обломками оборудования.

Затвор «ТТ» остался в заднем положении. Штурмин положил пустой пистолет на станину, продолжая контролировать проход «Вальтером», но больше никто из пыли не появился.

Со стороны соседней комнаты снова ударил «ДП».

Сивый успел установить пулемёт у другого пролома и теперь вёл огонь через двор под новым углом. Немцы у дальнего корпуса не ожидали, что расчёт уцелел. Один попытался вытащить раненого из-за тележки, но бросил его после первой же очереди и скрылся за стеной.

Алексей сменил магазин в «ТТ», подобрал его и приказал Алиму проверить подвал. Двое стрелков пошли вместе с ним, остальные остались контролировать двор и боковые помещения.

Внизу прозвучали два одиночных выстрела.

Алим вернулся через несколько минут. Один немец пытался уйти через технический коридор, но наткнулся на пост и был убит. Остальные проходы оставались чистыми.

Штурмин оставил двух бойцов у лестницы, после чего прошёл по цеху, проверяя людей и оружие. Серьёзных потерь отделение не понесло. Сивому осколок рассёк щёку, у второго номера на руках осталось несколько мелких порезов.

Раненый немец за тележкой был ещё жив. У него забрали оружие и документы, перевязали ногу, затем унесли в подвал под охрану. Трофеи собрали в одном помещении для последующей сдачи.

Руденко пришёл вместе с Нечаевым, когда сапёры уже осматривали нижний коридор.

Капитан молча обошёл цех, посмотрел на тела возле станков, разрушенную пулемётную позицию и немецкие кусачки, лежавшие рядом с перерезанным проводом. Только после этого он потребовал доклад.

Штурмин сообщил численность группы, направление проникновения и результат боя, отдельно отметив, что один или двое немцев могли отойти через дальний корпус. Уцелевшие не успели проверить подвалы и положение основных огневых точек, но видели окна, из которых ночью работал пулемёт.

Руденко сразу приказал перенести «ДП» на нижний этаж, заменить наблюдателей и до рассвета проверить все боковые проходы вместе с сапёрами. Пленного следовало передать разведывательному отделению дивизии, а трофейное оружие — сдать по описи. «ТТ» капитан оставил Штурмину: в фабричных помещениях пистолет действительно был полезнее винтовки.

К рассвету третье отделение полностью сменило расположение.

Пулемёт перенесли за капитальную стену этажом ниже. В разрушенном цехе остался один наблюдатель с заранее подготовленным путём отхода. Двор разделили между несколькими стрелками, находившимися в разных помещениях, чтобы один снаряд или граната не подавили весь участок.

Немецкая артиллерия открыла огонь перед самым рассветом.

Первые снаряды легли по дальнему корпусу, затем мины накрыли двор и окна главного цеха. Старую позицию «ДП» разбило прямым попаданием. Станину перевернуло, внутреннюю стену выбило, а помещение заполнилось кирпичной пылью.

Сивый в это время находился этажом ниже и после переноса огня вернулся к новой бойнице.

Немцы убедились, что фабрика занята, но потратили утренний огонь на уже оставленные места.

Большого штурма в тот день не последовало. Противник продолжал обстреливать корпуса и несколько раз посылал небольшие группы к складам и котельной, проверяя реакцию обороны. Рота отвечала редко, не раскрывая запасных позиций. Сапёры восстанавливали повреждённые проходы, связисты меняли перебитый провод, бойцы укрепляли проломы и переносили боеприпасы глубже в здание.

После полудня обстрел ослаб.

Штурмин находился на втором этаже, когда связной передал приказ явиться к Руденко.

В командном пункте, устроенном под главным корпусом, кроме капитана находились Нечаев, Лаптев и майор из штаба дивизии. На краю металлического стола лежали два документа и небольшая коробка с наградой.

Штурмин доложил о прибытии.

Майор коротко объяснил, что приказы задержались в штабной пересылке и догнали роту только после её переброски в Сталинград. Распоряжением командира дивизии Штурмину присваивалось звание сержанта, а его назначение командиром третьего отделения утверждалось окончательно. Отдельным приказом Военного совета армии он награждался орденом Красной Звезды за уничтожение группы немецких егерей и сбитый винтовочным огнём бомбардировщик.

Представление за захваченный штабной портфель к этому приказу не относилось и продолжало рассматриваться отдельно.

Награждение заняло несколько минут.

Майор прикрепил орден к гимнастёрке, Штурмин расписался за получение награды и выписки из приказа. Лаптев и Нечаев пожали ему руку, не затевая речей. Руденко поздравил последним и сразу развернул на столе схему фабричных корпусов.

— Отдых после награждения вам не полагается, Алексей Сергеевич, — сказал капитан, указывая на подвал и верхний переход к складам. — Ночная группа проверяла три подхода сразу, а уцелевшие наверняка сообщили, где встретили огонь. Вместе с Нечаевым осмотрите стык, перераспределите людей и к вечеру доложите, как будете держать участок, если немцы одновременно войдут через подвалы и соседний корпус.

— Отделение начнёт с нижнего прохода, товарищ капитан, — ответил Штурмин, забирая схему. — Там они уже нашли маршрут, пусть и не прошли до конца. Верхний переход проверим после сапёров, а во дворе оставим только наблюдение, чтобы не подставлять людей под подготовленный огонь.

Руденко согласился и отпустил его.

Возле лестницы ждал Сивый. Он уже знал и о звании, и о награде, но вместо расспросов только внимательно посмотрел на Красную Звезду.

— Красиво, — произнёс пулемётчик. — Только на кирпичах быстро обдерётся.

Штурмин снял орден, завернул его в чистый кусок ткани и убрал вместе с выпиской во внутренний карман.

— Поэтому воевать она будет там, а не снаружи. Собирай расчёт, нам нужно ещё раз пройти нижний коридор.

Тихий

Выстрел

Подвалы

После гибели Рейнгарда немцы несколько дней не предпринимали крупных атак на фабрику, однако Штурмин не считал возникшую передышку признаком того, что противник отказался от своих намерений.

Артиллерия продолжала методично разбивать верхние этажи, миномёты пристреливали выходы из подвалов, наблюдатели искали новые огневые точки. Пехота подходила к проломам небольшими группами, проверяла проходы и отходила, едва защитники открывали огонь. Танки держались за домами и каменными оградами, стреляя прямой наводкой с расстояния и больше не пытаясь заходить во двор.

Немцы уже поняли, что прямой штурм обходится слишком дорого. В разрушенном корпусе несколько отделений можно было потерять от одного управляемого заряда, заранее подготовленного обрушения или пулемёта, поставленного вдоль узкого прохода. Следовательно, противник должен был либо полностью снести фабрику артиллерией, либо найти дорогу, которую защитники считали недоступной.

Такой дорогой могли стать старые технические подвалы.

До войны под механическими корпусами проходили кабельные тоннели, галереи трубопроводов и служебные коридоры, связывавшие машинное отделение с насосной, котельной и трансформаторной. По ним тянули силовые кабели, водяные магистрали и трубы сжатого воздуха. В некоторых местах под фундаментами тяжёлых станков оставались помещения для обслуживания оборудования, достаточно просторные, чтобы человек мог пройти в полный рост.

После бомбёжек подземная система изменилась почти так же сильно, как сама фабрика. Перекрытия просели, несколько участков затопило, одна из стен старой насосной рухнула внутрь, а трансформаторную засыпало кирпичом и обломками железобетона. Некоторые коридоры, обозначенные на довоенном плане, больше никуда не вели. Зато появились новые проходы, пробитые сапёрами и защитниками уже во время боёв.

Капитан Зайцев из разведывательного отдела дивизии прибыл вечером. В это время Штурмин и Щербина разбирались со старой заводской схемой, найденной в конторе среди обгоревших бумаг.

На плане были обозначены трубопроводы, кабельные каналы, насосная станция и служебные лестницы. Под землёй от прежнего порядка осталось немного: часть проходов завалило, некоторые помещения соединили пробоины, а несколько лестниц теперь вели в тупик.

Руденко вызвал Нечаева, Щербину и Штурмина в командный подвал. Зайцев разложил на ящике схему и несколько листов.

— Немцы перебросили на фабричный участок группу егерей, — сообщил капитан. — Среди них есть сапёры и радист. Готовятся к ночному проходу через подвалы складского корпуса.

Щербина указал на западную часть плана.

— Значит, ищут старый технический тоннель?

— Да, — подтвердил Зайцев. — Хотят выйти к фабрике и провести следом штурмовую группу. Сведения подтверждены радиоперехватом и двумя пленными.

Капитан помолчал, затем добавил:

— Есть ещё одна задача. Им приказано найти снайпера, который работает на этом участке. Фамилии и подразделения они пока не знают.

Штурмин посмотрел на схему.

Значит, егерей отправляли не просто за стрелком, убившим Рейнгарда. Если группа найдёт проход к машинному отделению, следующая немецкая атака может начаться внутри фабрики одновременно с артиллерийским налётом. Несколько человек перекроют подвальные переходы, расчистят путь и подадут сигнал основной пехоте.

Когда защитники поймут, что произошло, немцы уже будут бросать гранаты в командный подвал.

— Откуда у них сведения о тоннелях? — спросил Руденко, обращаясь к Зайцеву.

— Часть заводской документации попала к немцам вместе с городскими архивами, кроме того, они допрашивали бывших рабочих и местных жителей, — объяснил капитан. — Полной схемы у них, вероятно, нет. В перехватах запрашивали расположение насосной и старой трансформаторной, но состояние проходов после бомбёжек они не знают.

Щербина придвинул к себе план и провёл пальцем по выцветшим линиям.

— Из складского подвала к фабрике раньше шли три пути. Северный кабельный тоннель почти полностью завален, хотя ползком там ещё можно пробраться. Средний коридор проходит вдоль водяных труб и выводит к старой насосной. За насосной стены просели, дальше тупик. Южная галерея идёт к машинному отделению, но перед фабрикой её пересекает новый ход, который мы пробили сами. О нём немцы знать не могут.

— Они не станут всей группой лезть в первый попавшийся коридор, — заметил Штурмин, рассматривая развилку. — Впереди пойдут двое или трое, за ними сапёр. У развилки командир разделит людей и проверит несколько направлений. Значит, нужно не закрывать им вход, а позволить пройти достаточно глубоко.

Руденко посмотрел на него.

— Что предлагаете?

Алексей обозначил на плане несколько точек обломками кирпича.

— Возле коридора к насосной оставим следы движения: стёртую пыль на трубе, свежий отпечаток, несколько царапин на кладке. Не слишком много, иначе они поймут, что их приглашают. Часть группы уйдёт проверять насосную. Когда егеря пройдут участок с повреждённым перекрытием, сапёры перекроют им обратный путь.

Щербина покачал головой.

— Если устроить сильный подрыв, остальные сразу развернутся.

— Сильный не нужен, — ответил Штурмин. — Там и без нас кладка держится на подпорках. Пусть коридор просядет так, будто немцы сами зацепили повреждённую конструкцию или старое попадание окончательно расшатало стену. Пока отделённая группа станет разбирать завал, остальные продолжат искать проход к фабрике.

— Южную галерею оставим свободной? — спросил Нечаев.

— До определённого места, — объяснил Алексей. — За вторым поворотом их встретит «ДП». Обратную дорогу перекроет наружный заслон. Я останусь между развилкой и складским входом и увижу, как они разделятся.

Руденко несколько секунд молчал.

— Один не останетесь, — решил он. — В прошлый раз против вас был один снайпер. Здесь будет подготовленная группа с сапёрами и пулемётом. Мне не нужен план, в котором все работают вместе, а его автор изображает отдельную армию.

Алексей не стал спорить сразу.

В одиночку было легче спрятаться в боковой нише, пропустить передовой дозор и ударить по замыкающим. Второй человек увеличивал риск шума, но позволял перекрыть соседний проход и не оставлял Штурмина одного, если немцы обнаружат его раньше времени.

— Возьму Алима, — предложил он. — Он знает нижние коридоры, не торопится в темноте и умеет ждать. Мы займём разные боковые проходы и будем прикрывать друг друга.

Руденко согласился.

Нечаеву поручили выставить заслон со стороны складского входа. Сивый должен был поставить «ДП» в глубине южной галереи. Зайцев оставался на фабрике до окончания операции, чтобы сразу принять пленного, документы и радиостанцию, если их удастся захватить.

Подготовка началась ещё до темноты.

Сапёры проверили свои пути отхода, укрепили новый поперечный ход и подготовили к обрушению два повреждённых участка кладки. Возле галереи, ведущей к насосной, оставили несколько почти случайных следов. Слишком аккуратная ловушка могла насторожить опытного солдата, поэтому грязь не приглаживали, кирпичи не раскладывали и указателей не рисовали.

Южный проход внешне не трогали.

За двумя поворотами Сивый оборудовал позицию для «ДП». Пулемёт стоял достаточно глубоко, чтобы его нельзя было увидеть от развилки. Рядом лежали запасные диски, гранаты и фляга с водой.

Штурмин выбрал нишу за повреждённой кирпичной стеной возле обратного пути к складам. Пространства там хватало только для человека, лежащего на боку. Под локтем стояла холодная вода, над головой проходила ржавая труба, а из кладки торчал обломок арматуры.

Алексей осмотрел место и подумал, что погибнуть здесь можно даже без участия противника. Достаточно неловко поднять голову, получить трубой по затылку и заставить Руденко составлять донесение о сержанте, пережившем штрафную роту, немецкие танки и снайпера, но проигравшем заводскому водопроводу.

В правой руке он держал трофейный «Вальтер P38», проверенный ещё днём и снаряжённый отобранными патронами. Два запасных магазина лежали в немецкой кожаной кобуре, а на ремне находился трофейный немецкий окопный нож времён прошлой войны, который Алексей снял с убитого егеря ещё под Дубровкой. Короткий клинок, небольшая гарда и деревянная рукоять делали его удобным в тесных коридорах. Нож не цеплялся за стену, уверенно лежал в ладони и позволял работать там, где длинный штык или винтовка становились помехой.

Сивый проводил Штурмина до нижнего прохода.

— Если они прорвутся к машинному отделению, я положу их в галерее, — сказал пулемётчик, проверяя защёлку диска. — Только не окажись впереди немцев, когда начну стрелять. В темноте я тебя по выражению лица не узнаю.

— Откроешь огонь после двух коротких ударов по трубе, — напомнил Алексей. — Если сигнала не будет, держишь позицию и ждёшь. Они могут гнать впереди пленного или раненого, поэтому по первому движению не стреляй.

Сивый кивнул и вернулся к пулемёту.

Алим занял небольшое помещение под фундаментом старого пресса. Оттуда он мог контролировать боковой коридор и путь обратно к складам.

Связи между ними не было. Провод в передней части подвалов могли обнаружить немецкие сапёры, а даже тихий голос разносился под кирпичными сводами дальше, чем хотелось.

Оставалось слушать.

Под землёй время определялось не часами, а звуками. Где-то капала вода, по пустым трубам проходил слабый гул артиллерийских разрывов, осыпалась известь. Несколько раз вдоль стены пробегали крысы.

Егеря появились около двух часов ночи.

Штурмин сначала заметил движение крыс. Они одна за другой вышли из дальнего коридора и скрылись в боковых щелях. Затем в темноте едва слышно скрипнул металл.

Группа остановилась у входа в подвалы.

Немцы слушали не меньше минуты, после чего начали продвигаться. Передовая пара шла без света. Фонарь появился только у третьего человека и был прикрыт плотной тканью, оставлявшей на полу небольшой тусклый круг.

Штурмин насчитал двенадцать человек.

Впереди двигались два разведчика и сапёр. За ними шли командир, радист и пулемётчик с «МГ–34». Замыкали группу двое егерей, один из которых несколько раз останавливался и проверял пространство за спиной. Остальные несли автоматы, гранаты и лёгкое сапёрное снаряжение.

Двигались немцы хорошо.

Передовой сапёр проверял пол, стены и низкие своды, несколько раз поднимал фонарь к трубам. Они знали о ловушках на фабрике и искали опасность не только под ногами.

Первая тройка прошла в нескольких шагах от ниши Штурмина. Луч фонаря скользнул по воде, задержался на трубе над его головой и ушёл дальше. Замыкающий остановился почти напротив укрытия, прислушался, затем продолжил движение.

На развилке командир поднял руку.

Сапёр осмотрел следы возле галереи трубопроводов. Немцы не бросились к насосной всей группой. Командир отправил туда четырёх человек, а остальных оставил прикрывать развилку.

Алексей невольно отметил, что разведывательные сведения не преувеличивали их подготовку. Обычная пехота уже полезла бы по следам, стараясь первой добраться до цели. Егеря действовали так, словно заранее знали цену ошибки.

Четверо вошли в коридор к насосной.

Некоторое время доносились только осторожные шаги. Затем глухо ударила оседающая кладка. По подвалу прошёл скрежет, посыпался кирпич, зазвенела труба.

Командир сразу понял, что произошло.

Он не стал отправлять людей к завалу, а развернул основную группу к южной галерее. Радист попытался передать сообщение, однако под землёй связь не работала. Немец поднял антенну и двинулся ближе к складскому входу.

Основная группа прошла мимо укрытия Штурмина.

Замыкающий снова остановился, на этот раз настороженно. Он держал автомат направленным назад и медленно отступал вслед за остальными.

Алексей дождался, пока расстояние между двумя последними немцами увеличится.

Потом выбрался из ниши.

Левой ладонью он закрыл замыкающему рот, а правой ударил окопным ножом под нижний край каски. Короткий клинок вошёл легко. Штурмин удержал тело и опустил его в воду, не позволив автомату удариться о камни.

Предпоследний егерь услышал движение.

Он начал разворачиваться, одновременно поднимая «МП–40». Алексей оказался слишком близко для нормального выстрела, отбил ствол в сторону и вошёл плечом в корпус противника.

Немец был тяжелее и успел схватить Штурмина за ремень.

Оба ударились о стену. Каска егеря звякнула о кирпич. Алексей дважды ударил ножом под рёбра, после чего тело осело на пол, увлекая его за собой.

Автомат всё-таки выпал из рук немца и стукнул о камень.

Впереди вспыхнул фонарь.

Короткие очереди прошили ниши и боковые проходы. Пули выбивали кирпичную крошку из стен, рикошетили от труб и уходили в темноту.

Штурмин забрал магазины убитых и отступил через затопленный коридор.

Немцы не бросились следом. Командир остановил людей, погасил фонарь и начал перестраивать группу. Двое повернули обратно, пулемётчик занял место возле арки, остальные продолжили держать направление на фабрику.

Алексей прополз под низкой трубой и добрался до помещения под фундаментом пресса, где находился Алим.

Тот лежал за обломком кладки и наблюдал за двумя егерями, отправленными проверить тыл.

Штурмин коснулся его сапога, указал на дальнего немца и сместился к другому выходу.

Первый егерь появился в проёме с автоматом у плеча. Алим выстрелил один раз и немец упал назад, перекрыв часть коридора.

Второй отскочил за стену и дал очередь через дверной проём.

Штурмин вышел к нему по соседнему проходу и дважды выстрелил из Вальтера Р-38. Егерь ударился спиной о кирпичную опору и сполз на пол.

После пистолетных выстрелов скрытность закончилась.

Командир немецкой группы приказал отходить к складскому входу, но обратную дорогу уже перекрыл заслон Нечаева. С той стороны прозвучали винтовочные выстрелы, затем взорвалась граната.

Егеря оказались между заслоном, завалом у насосной и позицией Сивого.

Пулемётчик развернул «МГ–34» к боковому проходу и дал длинную очередь. Пули прошили помещение под фундаментом, разбили остатки деревянной двери и заставили Штурмина с Алимом отступить.

Командир решил пробиваться к фабрике.

В этом был смысл. Если добраться до машинного отделения, группа могла закрепиться, вызвать штурмовую роту и одновременно выбраться из подземной ловушки.

Штурмин позволил им пройти два поворота.

Затем ударил рукоятью ножа по трубе два раза.

«ДП» открыл огонь из глубины галереи.

Сивый стрелял короткими очередями, не расходуя диск на кирпичи и тени. Первый егерь упал возле стены, второй попытался оттащить его и получил пулю в плечо. Пулемётчик с «МГ–34» лёг у выступа и ответил, но узкий проход не позволял удобно развернуть оружие.

Немцы остановились.

Назад идти было нельзя, впереди работал «ДП», боковые ходы оставались неизвестными. Командир отправил сапёра проверить стену возле старой лестницы к трансформаторной, надеясь найти ещё один проход.

Штурмин знал, куда тот выйдет.

Он вместе с Алимом прошёл через служебную кладовую и занял место у лестничной площадки. Через минуту в проломе появился немецкий сапёр. Алексей выстрелил ему в грудь, Алим снял следовавшего за ним автоматчика.

Оставшиеся егеря ответили гранатой.

Штурмин успел уйти за капитальную стену, но осколок ударил по левому боку, разорвал гимнастёрку и прошёл по мягким тканям. Боль пришла не сразу. Сначала Алексей почувствовал сильный толчок, затем горячую влагу под ремнём.

Он прижал ладонь к ране.

Пальцы стали скользкими.

Дышать и двигаться он мог, кость осколок, похоже, не задел, но оставлять рану без внимания было нельзя. Через несколько минут гимнастёрка пропитается кровью, затем начнут слабеть ноги.

Штурмин достал индивидуальный пакет, прижал подушечку к боку и затянул бинт поверх одежды. Получилось грубо, зато позволяло продолжить движение.

Алим заметил кровь.

— Алексей, я могу вывести вас к своим и вернуться, — тихо предложил он, продолжая наблюдать за проломом. — Лестницу удержу один, пока санитар не перевяжет.

— Если уйдём сейчас, они соберутся и попробуют продавить Сивого гранатами, — ответил Штурмин. — Сначала лишим их командира. После этого отойдёшь к поперечному ходу и вызовешь Щербину.

Немецкий командир как раз готовил прорыв.

Двое егерей начали бросать гранаты в сторону позиции «ДП», заставляя Сивого менять место. Пулемётчик прикрывал их короткими очередями. Радист снова пытался вызвать помощь.

Штурмин обошёл группу через кабельный тоннель.

В боковом проёме он увидел командира. Тот стоял за кирпичной опорой, отдавал распоряжения жестами и сам контролировал тыл. Подойти бесшумно было невозможно.

Алексей лёг на пол, упёр пистолет в край кирпича и дождался, когда немец наклонится к раненому радисту.

Пуля попала командиру в шею.

Он упал на радиста. Остальные сразу перенесли огонь к боковому проёму, но Штурмин уже отполз за стену.

Потеря командира не превратила егерей в беспорядочную толпу. Старший из оставшихся принял управление, приказал пулемётчику держать южную галерею и начал собирать людей для прорыва обратно к складам.

Щербина ждал именно этого.

Второй подготовленный участок находился не у самой развилки, а ближе к складскому входу. Когда немцы начали отходить, сапёры обрушили повреждённую стену у кабельного тоннеля.

Основная группа оказалась окончательно отрезана.

Сивый перенёс «ДП» к соседней бойнице и открыл огонь под другим углом. Пулемётчик с «МГ–34» попытался развернуться, но получил очередь прежде, чем успел установить оружие.

Оставшиеся егеря укрылись за кирпичными выступами.

Один бросил гранату к позиции Сивого, другой попытался пробиться в служебную кладовую. Алим застрелил его возле двери.

Последний немец из основной группы лёг за обломком стены с пистолетом и стал ждать.

Штурмин видел только край его сапога.

Он подобрал каску одного из убитых и толкнул её в проход. Немец выстрелил дважды.

Алексей сместился к соседнему проёму и снял его сбоку.

В южной галерее стало тихо.

За первым завалом оставались четверо егерей, ушедших к насосной.

Они почти расчистили узкий проход. Кирпичи с той стороны двигались, между ними уже появилась щель, через которую можно было просунуть ствол автомата.

Щербина не стал посылать людей вперёд.

Он вывел Штурмина и Алима из опасного участка, после чего через переводчика предложил немцам сложить оружие.

Ответом стала очередь через щель. Пуля ударила в стену рядом с фонарём.

Сапёр подождал, пока стрельба прекратится, и распорядился обрушить второй участок повреждённой кладки. После глухого удара щель исчезла, а часть перекрытия просела внутрь коридора.

Один немец погиб под обломками. Остальные продолжали стрелять из-за завала, однако выбраться уже не могли.

Сапёры пробили небольшой проход из соседнего помещения насосной. Через него внутрь бросили несколько гранат.

Живым нашли одного егеря. Он лежал под обломками с перебитой ногой и не мог добраться до автомата. Немца вытащили, перевязали и передали людям Зайцева.

Штурмин прислонился к стене.

Пока продолжался бой, рана почти не мешала. Теперь боль в боку усилилась, гимнастёрка под временной повязкой намокла, а в ушах после стрельбы стоял ровный гул. Хотелось сесть прямо на пол и закрыть глаза, однако вокруг ещё проверяли завалы, собирали оружие и искали документы.

На полу осталось двенадцать комплектов немецкого снаряжения, включая оружие пленного. Группа принесла лёгкую радиостанцию, сапёрные инструменты, схему складских подвалов и подробный приказ.

Зайцев изучил бумаги возле развилки.

Руденко спустился, когда тела уже складывали у стены, а сапёры проверяли, не просело ли перекрытие над кабельным тоннелем.

— Их задачей было не только уничтожить неизвестного снайпера, — сообщил Зайцев, передавая капитану немецкий приказ. — Группа должна была найти проход к машинному отделению, передать условный сигнал и провести сюда передовое подразделение штурмовой роты. Имени стрелка в документах нет.

— Значит, они рассчитывали одновременно снять снайпера, открыть подвал и захватить командный пункт, — произнёс Руденко, осматривая повреждённую галерею. — Немецкое начальство решило, что хорошим егерям можно поручить всё сразу.

— Теперь противник будет ждать их сигнала, — ответил Зайцев. — Пока немцы не поняли, что группа уничтожена, можно подготовить огонь по месту сбора штурмовой роты.

Руденко передал приказ Нечаеву, распорядился немедленно связаться с артиллеристами дивизии и только после этого посмотрел на пропитавшуюся кровью гимнастёрку Штурмина.

— Почему санитар до сих пор не здесь?

— Потому что я ещё стою, товарищ капитан, — ответил Алексей. — Когда перестану, Сивый обязательно сообщит об этом всему подвалу.

Пулемётчик уже появился из южной галереи и услышал последние слова.

— Я сообщу только санитару, — сказал Сивый, подхватывая Штурмина под правую руку. — Остальным и так видно, что ты опять решил проверить, сколько в человеке крови.

Санинструктор пришла через несколько минут, разрезала гимнастёрку возле раны и сняла наскоро наложенную повязку. Осколок прошёл по боку, не задев кость и брюшную полость, но глубоко рассёк мышцы.

— Шить придётся, — сообщила она, прижимая к ране чистую салфетку. — До утра останетесь в медицинском подвале. Встать разрешу только после перевязки и осмотра.

— Вы сначала зашейте, а потом запрещайте, — ответил Штурмин. — Иначе получится, что я лежу исключительно из уважения к вашему званию.

Санинструктор посмотрела на Сивого.

— Ведите его к койке. Если начнёт спорить, тащите. Мне всё равно, каким способом он туда попадёт.

Сивый помог Алексею пройти через поперечный коридор.

Позади Щербина уже отправлял людей укреплять завал у насосной. Нечаев устанавливал пулемётный пост возле складского входа, а Зайцев передавал по телефону данные о месте, где немецкая штурмовая рота должна была ждать сигнала егерей.

Штурмина уложили на свободную койку. Санинструктор разложила инструменты, Сивый поставил у стены трофейный «МГ–34», а в соседнем помещении связист начал вызывать артиллерийский дивизион.

Перевод

Связист принёс пакет в подвал, где размещался командный пункт роты, когда Руденко и Лаптев вносили последние изменения в журнал учёта личного состава.

Капитан проверил печати, вскрыл пакет и прочитал приказ. Затем вернулся к началу и перечитал его ещё раз.

Штурмин, стоявший возле стола со схемой позиций, заметил, как изменилось лицо командира роты. Руденко нахмурился, посмотрел на карту фабрики и только потом поднял глаза на собравшихся.

— Получен приказ о передислокации, — сообщил капитан. — К утру сдаём участок стрелковому батальону и выходим в тыл дивизии.

— Приказ по дивизии, — произнёс Руденко, положив лист на ящик. — После передачи участка рота выводится за Волгу, затем направляется в Ульяновск на отдых и переформирование. Постоянный состав и бойцы, восстановленные в правах и оставленные в подразделении, пойдут основой нового стрелкового батальона. Остальных после проверки документов распределят по частям или также оставят у нас, если штаб армии утвердит представления.

Лаптев взял приказ и внимательно прочитал формулировки.

— Значит, отдельная штрафная рота прекращает существование после завершения передачи участка, — заключил он. — Люди, которые ещё числятся в переменном составе и не закончили срок, будут направлены в другое штрафное подразделение. Восстановленные в правах становятся обычными красноармейцами и командирами.

Руденко провёл ладонью по лицу.

— На бумаге всё выглядит просто. В Ульяновске получим пополнение, оружие, командиров и через несколько недель станем полноценным батальоном. На деле сначала придут люди, которые не знают друг друга, потом выяснится, что половина имущества существует только в ведомостях, а отвечать за подготовку придётся с первого дня.

В его голосе не было радости, хотя возможность уйти с фабрики ещё недавно казалась почти несбыточной. Руденко слишком долго вытаскивал людей из боёв по одному, чтобы воспринимать новую должность как награду. Батальон означал больше солдат, больше оружия и больше возможностей. Одновременно он означал втрое больше фамилий в списках потерь.

Штурмин стоял у карты участка и смотрел на отмеченные корпуса, подвалы и проломы.

Скоро всё это придётся оставить.

Мысль должна была принести облегчение. Он устал от кирпичной пыли, сырости подвалов, постоянного гула в ушах и необходимости каждый раз считать людей после обстрела. Хотелось выспаться не между двумя налётами, вымыться горячей водой и хотя бы несколько часов не ожидать, что потолок обрушится от очередного попадания.

Вместо облегчения Алексей почувствовал тревогу.

За время обороны фабрика стала понятной. Он знал её опасные места, слышал по звуку, где осыпалась кладка, и мог почти с закрытыми глазами пройти из машинного отделения к нижнему выходу. В новом месте этого знания не будет. А здесь останутся другие люди, которые в первые сутки станут ошибаться именно потому, что ещё не знают, какой безобидный проём немцы пристреляли неделю назад.

— Кто принимает участок? — спросил Штурмин.

Руденко нашёл нужную строку в приказе.

— Батальон из второго эшелона дивизии. Командир — майор Горелов. Передовая группа придёт вечером, основные подразделения подойдут ночью. Щербина останется ещё на сутки и передаст сапёрам заряды, обрушения и нижние проходы. Вы с ним подготовите схему и проведёте принимающих командиров по самым опасным участкам.

— На старом заводском плане не отмечен новый коридор к машинному отделению, — сказал Алексей. — И вход под складским корпусом известен немцам. Это нужно показать на месте, иначе новый батальон может принять подвалы за тыл.

— Покажете, — распорядился Руденко. — Но не превращайте передачу участка в лекцию о том, что все до вас воевали неправильно. Горелов — опытный командир, а не пополнение из учебной роты.

— Мне достаточно, чтобы он не поставил пулемёт в окно, по которому немцы стреляют раньше, чем там появляется расчёт, — ответил Штурмин. — Остальное майор решит сам.

Руденко посмотрел на него и хмыкнул.

— Вот именно так и доложите. Без пояснения, что человек, выбравший это окно, обязательно идиот.

Майор Горелов прибыл незадолго до темноты вместе с командирами рот, начальником связи и двумя сапёрами. Остальные подразделения подходили небольшими группами, не собираясь под возможным артиллерийским налётом.

Горелову было около сорока лет. Невысокий, крепкий, с ранней проседью на висках, он носил перевязь на левой руке, хотя двигал ею свободно. Через плечо висел «ППШ», на боку — полевая сумка. В командный подвал майор вошёл без свиты и сразу попросил показать общую схему.

Руденко коротко доложил состав обороны, потери, расположение соседей и порядок смены.

— Снимать людей будем только после того, как ваши подразделения займут позиции и командиры проверят пути к ним, — закончил капитан. — На участке остаются сапёры Щербины. Нижние переходы и часть огневых точек покажет сержант Штурмин. Он участвовал в подготовке обороны с первого дня.

Горелов посмотрел на Алексея без особого любопытства. Его интересовал не человек с орденом, а участок, который предстояло принять.

— Основные опасные места успеем осмотреть до темноты? — спросил майор.

— Верхние позиции и двор — да, товарищ майор, — ответил Штурмин. — В подвалы лучше спуститься после наступления темноты, когда закончим смену передовых постов. Большую группу водить не стоит. Достаточно вас, командиров рот и сапёров.

— Так и сделаем, — решил Горелов. — Ведите.

Обход начался с главного корпуса.

Штурмин не пытался пересказать историю каждого боя. Он показывал только то, что могло убить нового человека в первые часы. Широкое окно над двором выглядело удобной пулемётной позицией, но немцы давно пристреляли его и после начала любой атаки били туда из орудия. Настоящая точка находилась глубже, за пробитой перегородкой, откуда расчёт контролировал часть двора и мог уйти через нижний пролом.

Горелов осмотрел обе позиции и приказал командиру первой роты не занимать окно даже временно.

У западной стены Штурмин показал проход, через который немцы дважды пытались войти в корпус. Передний участок оставался открытым намеренно. Наступавшие втягивались между станиной разбитого пресса и остатками перегородки, после чего попадали под перекрёстный огонь.

— Если встретить их у самого пролома, они залягут снаружи и вызовут артиллерию, — объяснил Алексей. — Здесь нужно позволить передовым пройти до станка. Тогда группа растянется, а люди снаружи не смогут сразу поддержать тех, кто уже вошёл.

Горелов прошёл по указанному маршруту сам, посмотрел на позиции с точки зрения наступающих и только после этого сделал отметки на карте.

— Гранаты бросали за передовую группу? — спросил майор.

— Несколько раз, — подтвердил Штурмин. — Но путь к своему подвалу оставляли свободным. Во время первого боя ящики с патронами чуть не перекрыли отход. Больше здесь ничего не складировали.

Майор приказал убрать всё лишнее и назначить отдельного бойца для проверки прохода перед каждой сменой.

Дальше они осмотрели наблюдательные места на верхнем этаже. Штурмин показал пролом, откуда стрелял по немецким позициям, но сразу предупредил, что пользоваться им постоянно нельзя.

— Немцы знают этот сектор и после любого выстрела накрывают этаж минами, — сказал Алексей. — Наблюдать лучше через щель ниже. Видимость хуже, зато человек не торчит на фоне неба.

Горелов попробовал обе точки и согласился.

В подвалах майор двигался ещё осторожнее. Здесь старый план почти не помогал. Один технический коридор обрывался возле рухнувшей насосной, другой проходил вдоль водяных труб к машинному отделению, третий вывел к завалу под трансформаторной. Между ними сапёры пробили новые переходы, которых не существовало до войны.

Щербина передал прибывшим сапёрам отдельную схему с зарядами, подготовленными обрушениями и безопасными маршрутами. Каждый заряд имел номер, точку управления и указание сектора, который должен оставаться свободным для своих.

— До проверки своими сапёрами ничего не переносить и не разбирать, — предупредил Щербина. — На потолок тоже смотрите. Часть зарядов стоит над проходами, а не возле пола. В подвал под складами без проводника людей не посылать.

Горелов внимательно выслушал сапёра и назначил двух офицеров отвечать за приём инженерного имущества.

У повреждённой арки Штурмин остановил группу.

— Одновременно здесь проходят не больше трёх человек, — пояснил он. — Опора треснула, сапёры усилили её брёвнами, но прямого попадания она не выдержит. Во время обстрела под аркой не задерживаться.

Майор посмотрел на подпорки, затем приказал обозначить опасный участок белыми полосами на стенах и подготовить обходной путь.

В нижнем коридоре под складским корпусом Алексей рассказал о немецкой егерской группе. Не о подробностях боя и не о том, сколько человек он убил сам, а о маршруте противника, попытке разделить силы и намерении вывести к фабрике штурмовую роту.

— Этот вход противнику известен, — закончил Штурмин. — Они могут попробовать снова, но второй раз пойдут иначе. Не рассчитывайте, что прежняя ловушка сработает без изменений. Держите наблюдение у складов, пост в поперечном ходе и ещё один — ближе к машинному отделению. Если услышите движение, не отправляйте отделение в темноту. Сначала перекройте выходы и определите, где находится группа.

Горелов посветил фонарём на следы недавнего завала.

— Связь с постами есть?

— Провод идёт по двум маршрутам, но немецкие сапёры могут его найти, — ответил Алексей. — Поэтому установлены ещё и звуковые сигналы по трубам. Схема кодов записана у Щербины.

Майор убрал фонарь.

— Этого достаточно. Дальше мои командиры сами распределят людей. Вы показали то, чего нет на карте.

В его словах не было ни похвалы, ни раздражения. Штурмину это понравилось. Горелов принимал участок без желания доказать сержанту своё превосходство и без попытки превратить чужой опыт в неприкосновенную инструкцию.

Передача продолжалась почти всю ночь.

Подразделения Горелова занимали позиции постепенно. Выходящее отделение оставалось рядом, пока новые бойцы не проходили путь до подвала и обратно. Телефонные линии проверяли с обоих концов. Запасы воды, боеприпасы на позициях, гранаты, имущество сапёров и медицинские материалы передавали по описям.

Постоянные сооружения, провод, инженерные запасы и часть боеприпасов оставались принимающей части. Рота Руденко забирала личное оружие, закреплённые за подразделением ручные пулемёты, снаряжение, документы и положенный носимый боекомплект.

К утру Горелов принял командование участком.

У входа в командный подвал он ещё раз просмотрел карту и сверил номера нижних постов.

— В первые сутки основные позиции без необходимости менять не стану, — сказал майор. — Людям нужно изучить переходы. Потом посмотрим, что придётся перестроить под состав батальона и имеющееся оружие.

— Немцы могут проверить смену уже сегодня, — предупредил Штурмин. — Обычно после затишья они сначала обстреливают несколько прежних точек, затем отправляют небольшую группу. У нового подразделения ищут привычку отвечать со всех позиций сразу.

— Значит, первую проверку встретим старым порядком, — ответил Горелов. — Спасибо за передачу участка, сержант. Дальше фабрика уже наша забота.

Штурмин пожал протянутую руку.

Слова майора неожиданно задели его сильнее, чем он ожидал.

Ещё вчера Алексей думал только о том, как выбраться отсюда живым. Теперь простая фраза о том, что фабрика стала чужой заботой, вызвала почти физическое чувство потери. Здесь погибли люди, которых он успел запомнить. Здесь Сивый впервые удержал пулемёт после гибели расчёта, Щербина потерял Василия, а Руденко несколько ночей подряд обходил позиции, потому что боялся, что рота развалится после очередного штурма.

Ни одна из этих причин не делала развалины родным домом.

Просто уходить оказалось труднее, чем мечталось.

Рота покидала фабрику небольшими группами через нижний ход. Раненых, которых разрешили перевозить, несли на носилках. Остальные шли сами. Никто не строился для парада, не произносил речей и не оборачивался по команде.

Сивый нёс «ДП» и два диска в сумках. Несколько раз он всё-таки посмотрел назад, туда, где над складами поднимался дым.

— Думаю, Горелов удержит, — сказал пулемётчик, когда они вышли к машинам. — Слушал внимательно, людей в окна без нужды не посадит. А всё равно странно уходить. Столько времени хотел отсюда выбраться, а теперь кажется, что чего-то не проверили.

— Что-нибудь обязательно забыли, — ответил Штурмин. — Схемы передали, заряды показали, проходы Горелов знает. Дальше уже его участок.

Алексей обернулся к фабрике.

Он ждал, что после приказа на смену станет легче, но вместе с облегчением пришла тревога за тех, кто остался на позициях. В развалинах ещё недавно были люди, которых теперь не хватало ни в строю, ни возле машин.

Оставаться из-за них не имело смысла. Рота выполнила приказ, сдала участок и уходила туда, куда её направили. Только от этого проще не становилось.

Машины тронулись, когда над городом начал светлеть дым.

До переправы добирались почти весь день. Колонна часто останавливалась, пропуская тягачи, санитарный транспорт и подразделения, двигавшиеся к передовой. За Волгой людей несколько часов держали в сборном районе, затем погрузили в вагоны.

Большую часть дороги бывшие штрафники спали.

Укладывались на досках, на полу и на собственном снаряжении. Оружие держали рядом. На станциях просыпались от команд сопровождающих, получали воду и горячую пищу, после чего снова возвращались в вагоны.

После Сталинграда тишина оказалась не успокаивающей, а подозрительной.

В первую ночь кто-то вскочил от лязга сцепок и схватился за винтовку. Несколько человек проснулись вместе с ним. Потом разобрались, выругались и снова легли, однако Алексей ещё долго смотрел в темноту.

Его тело привыкло просыпаться раньше сознания. Любой резкий звук означал гранату, обрушение или человека, подошедшего слишком близко. Теперь за тонкой стенкой вагона стучали колёса, кто-то храпел, пахло мокрыми шинелями, хлебом и оружейным маслом. Никакой непосредственной опасности не было, но организм отказывался этому верить.

Штурмин заставил себя убрать руку с «Вальтера P38» и закрыл глаза.

В Ульяновск прибыли под дождём.

На станции были целы крыши и окна. По платформе ходили грузчики, женщины несли корзины, возле склада разгружали ящики. У санитарной машины двое бойцов меняли колесо, ругаясь из-за заржавевшей гайки.

Нормальная жизнь раздражала своей обычностью.

Алексей понимал, что город не обязан выглядеть разрушенным только потому, что в нескольких сотнях километров люди живут в подвалах. И всё же целые стёкла, сухая одежда прохожих и торговка с корзиной яблок казались почти неприличными.

Сивый остановился возле вокзального здания.

— Я уже забыл, что в окно можно просто смотреть, а не проверять, не сидит ли там немец, — произнёс пулемётчик. — Здесь даже занавески висят.

— Не трогай, — ответил Штурмин. — Вдруг окажется, что за них тоже отвечает отдельный начальник.

Сивый усмехнулся и поправил ремень «ДП».

Бывшую штрафную роту разместили в казармах на окраине города. Первые дни ушли на медицинский осмотр, баню, получение белья и проверку документов. Люди отсыпались, ели горячую пищу и постепенно переставали вздрагивать от каждого хлопка двери.

Руденко вскоре вызвали в штаб формирования. Вернулся он уже с приказом о присвоении звания майора и назначении командиром батальона.

Новость встретили без торжественной церемонии. Несколько старых бойцов поздравили его, после чего Руденко сразу собрал командиров и начал распределять обязанности. Звание не изменило ни его голоса, ни привычки носить в планшете больше бумаг, чем туда помещалось.

Нечаева назначили командиром первой стрелковой роты. Сивого оставили при пулемётном подразделении помощником командира расчёта, обязав учиться распределять огонь, следить за боеприпасами и отвечать за людей. Он заявил, что прекрасно жил без подобных обязанностей, но уже вечером проверял списки имущества серьёзнее, чем многие кадровые младшие командиры.

Штурмина временно оставили в распоряжении командира батальона.

Он не знал, означает ли это будущий взвод, должность при штабе или решение, которое ещё не дошло из Москвы. Руденко тоже не объяснял. Только приказал пройти врачей, привести в порядок оружие и не вмешиваться в формирование подразделений без необходимости.

Первые два дня Алексей почти спал.

Он просыпался к обеду, ел, снова ложился и лишь к вечеру выбирался во двор. Рана на боку заживала нормально, плечо двигалось свободно, однако врачи несколько раз проверяли слух и задавали вопросы о головных болях, головокружении и сне.

Штурмин отвечал честно ровно настолько, чтобы его не отправили в госпиталь.

Голова иногда болела. В ушах после тишины появлялся тонкий звон. Ночью он несколько раз просыпался, не понимая, где находится, и искал рукой оружие.

Лежать ещё неделю под наблюдением Алексей не хотел, но и прежней уверенности в собственной неуязвимости уже не испытывал. Тело исправно напоминало, что оно не железное и однажды может не успеть за решением головы.

Когда становилось слишком тихо, Штурмин разбирал трофейный «Маузер», проверял крепления десятикратного прицела и перебирал немецкие патроны, полученные по распоряжению Ерёменко. Две сотни патронов одной партии были уложены в одинаковые пачки. На фабрике такой запас казался богатством. Здесь, в сухой казарме, они выглядели просто аккуратными картонными коробками.

Трофейный «Вальтер P38» он носил постоянно. Пистолет был удобнее «ТТ», позволял безопасно держать патрон в патроннике и не требовал перед первым выстрелом возиться с курком. Два запасных магазина находились в немецкой кобуре на ремне.

На четвёртый день за Штурминым пришёл капитан Зайцев.

Он нашёл Алексея возле оружейной комнаты, где тот помогал Сивому разбирать полученные для батальона диски к «ДП».

— Сержант Штурмин, вас вызывают в штаб формирования, — сообщил Зайцев. — Оружие оставьте в казарме, кроме пистолета. Разговор займёт не меньше часа.

Сивый поднял голову.

— Его опять куда-то забирают?

Зайцев посмотрел на пулемётчика.

— Когда решение будет принято, командир батальона сообщит подразделению. Пока продолжайте заниматься своим имуществом.

Сивый подождал, пока капитан отойдёт на несколько шагов, и тихо спросил:

— Алексей, вернёшься?

— Сначала узнаю, куда меня вызывают, — ответил Штурмин. — Не успеешь соскучиться, разбери оставшиеся диски и не перепутай исправные с теми, которые уже пометил оружейник.

— Значит, дело серьёзное, — заключил Сивый. — Ты даже не пошутил нормально.

Штурмин не ответил.

Он и сам чувствовал, что вызов не связан с обычным назначением в батальоне. Для этого хватило бы Руденко и приказа по формированию. Капитана Зайцева не прислали бы через половину города, чтобы предложить сержанту стрелковый взвод.

В небольшом доме при штабе их ждали двое.

Первым был полковник из Разведывательного управления Генерального штаба, которого Алексей видел во время поездки к Ерёменко. Высокий, худой, с усталым лицом и внимательными глазами, он сидел во главе стола.

Рядом находился крепкий мужчина лет сорока в форме майора. Он поднялся навстречу Штурмину и представился:

— Майор Степан Григорьевич Тихонов. Командир отдельной группы специального назначения.

На столе стоял чайник, лежали хлеб, печенье и несколько пирожных. После фабричных подвалов фарфоровые чашки выглядели почти вызывающе.

Полковник заметил взгляд Штурмина.

— Садитесь, сержант. Разговор действительно будет долгим. Чай можете наливать сразу: это не проверка выдержки.

Алексей сел и осторожно взял чашку. Чай оказался настоящим, крепким и сладким.

Пирожное он трогать не стал. Не потому, что не хотел. Просто в памяти слишком свежо стояли бойцы, делившие на четверых банку консервов возле разбитой стены. Разум подсказывал, что отказ от еды никого не воскресит, но рука всё равно не поднималась.

Полковник открыл папку.

— Мы изучили донесения по вашим действиям с момента прибытия в штрафную роту. Нас интересуют не награды и не количество убитых. Важнее другое: вы несколько раз самостоятельно оценивали обстановку, проникали через немецкие позиции, добывали документы, организовывали оборону и действовали против подготовленных специалистов противника. При этом возвращались и представляли сведения, которые можно было использовать дальше.

— Не каждый раз всё происходило по первоначальному плану, товарищ полковник, — заметил Штурмин. — Особенно когда первоначального плана не было.

— Поэтому здесь сидит Степан Григорьевич, — ответил полковник. — Ему предстоит решить, нужны ли вы его группе и сможете ли работать не один, а вместе с людьми, которые тоже привыкли принимать решения.

Тихонов до этого молчал, наблюдая за Алексеем.

— Моя группа внутри управления называется «волкодавами», — произнёс майор. — Название неофициальное и в документах не используется. Мы работаем за линией фронта, уничтожаем штабы, захватываем документы и специалистов, срываем подготовленные операции. Иногда нужно взять человека живым, иногда — убедиться, что он больше никому не передаст свои знания. Задания выполняются небольшой группой. Каждый умеет больше одной специальности, но никто не действует так, будто остальные только мешают.

Последняя фраза была сказана спокойно, однако смысл Штурмин понял.

— Вас беспокоит, что я слишком часто хожу один, — сказал Алексей.

— Меня беспокоит не само одиночество, а привычка решать за всех, когда рядом есть командир и группа, — ответил Тихонов. — В отдельных случаях один человек действительно проходит там, где трое поднимут шум. Но если вы не сообщите замысел остальным, они не смогут помочь, когда обстановка изменится. На войне самостоятельность полезна до момента, когда превращается в самоуправство.

Штурмин почувствовал раздражение, но подавил его.

Майор не обвинял его и не пытался задавить званием. Он говорил о реальной слабости, которую Алексей сам за собой знал. На фабрике несколько выходов закончились удачно. Это не означало, что следующий не оставит группу без командира отделения и без понимания, куда тот вообще исчез.

— Замечание справедливое, Степан Григорьевич, — ответил Штурмин. — Когда действовал один, отвечал в основном за себя. В группе порядок должен быть другим. Если замысел нельзя объяснить полностью, люди всё равно обязаны знать свою задачу, сигналы и действия при моём отсутствии.

Тихонов кивнул.

— Уже лучше. Теперь скажите, почему хотите перейти к нам.

— Я пока никуда не просился, — ответил Алексей.

Полковник усмехнулся, но Тихонов остался серьёзен.

— Тогда сначала о том, что вам предлагают. Пройдёте проверку, затем подготовку. Если подойдёте группе и группа подойдёт вам, получите звание лейтенанта и войдёте в её состав.

— Почему лейтенанта? — спросил Штурмин.

— Потому что сержантов в группе нет, — ответил Тихонов. — И потому что командовать вам уже приходилось. Остальное покажете на проверке.

Алексей посмотрел на полковника.

— А если не соглашусь?

— Вернётесь в батальон Руденко, — ответил тот. — После формирования получите взвод. Принуждать вас никто не будет.

Алексей поставил чашку.

Остаться в батальоне было проще.

Он знал Руденко, Нечаева, Сивого и других выживших. Здесь из него мог получиться хороший командир взвода, затем роты. Придётся учить пополнение, распределять оружие, разбирать дисциплинарные проступки, писать донесения и снова вести людей в бой.

Службу в стрелковой роте Алексей не считал потерянным временем. Здесь он научился воевать вместе с людьми, которых ещё недавно не знал, держать участок и отвечать не только за себя. Но большая часть того, что он умел, в обычном стрелковом подразделении оставалась невостребованной.

Он мог пройти через чужое охранение, долго наблюдать за целью и ударить там, где несколько человек способны сделать больше, чем целая рота в лобовой атаке. Для этого и создавали специальные группы.

Оставалось понять, с кем ему предлагают служить и чего от него потребуют. После фабрики Алексей не спешил связывать себя с людьми, которых пока даже не видел.

— Уходить из батальона только ради более спокойной службы я не собираюсь, — сказал Штурмин после паузы. — Но в небольшой группе от меня действительно будет больше пользы. Проверку пройду, а окончательно отвечу, когда познакомлюсь с людьми и увижу, как у вас поставлена подготовка.

Полковник посмотрел на Тихонова.

— Осторожная формулировка.

— Правильная, — ответил майор. — Я тоже не принимаю человека в группу только по папке.

Штурмин почувствовал облегчение. Ему не пришлось изображать восторг перед неизвестной службой или клясться в верности людям, которых он ещё не видел.

Полковник перевернул страницу.

— Есть ещё несколько вопросов. Первый касается приказов. В донесениях указано, что вы отказались выполнять заведомо бессмысленную атаку, после чего оказались в штрафной роте. Что будете делать, если командир группы отдаст приказ, с которым вы не согласны?

— Если позволяет время, изложу возражения и предложу другой вариант, — ответил Алексей. — Если командир подтвердит приказ, выполню. Исключение — явная ошибка, возникшая потому, что у него нет важной информации, известной мне. Тогда сначала сообщу эту информацию.

— А если времени нет? — спросил Тихонов.

— Выполню приказ, если он не основан на очевидно неверных данных. В бою группа не может устраивать совещание по каждому решению.

Тихонов принял ответ без комментариев.

Полковник продолжил:

— Второй вопрос. С кем из нынешнего батальона вы хотели бы перейти?

Штурмин сразу вспомнил Сивого.

Пулемётчик держался рядом с ним с первых боёв, быстро учился и не бросал людей. Он наверняка согласился бы не раздумывая, особенно если услышит, что группа будет действовать за линией фронта.

И именно поэтому брать его было нельзя.

— Никого, товарищ полковник, — ответил Алексей. — Сивый хорошо работает с «ДП» и может стать командиром отделения, но в специальной группе пока начнёт доказывать, что годится для любой задачи. Он полезет вперёд не потому, что это необходимо, а потому, что будет бояться показаться слабее остальных. Ему нужно сначала научиться отвечать за людей в обычном подразделении.

— Тяжело оставлять своих? — спросил Тихонов.

Вопрос прозвучал неожиданно.

Алексей посмотрел на майора и решил не прятаться за шуткой.

— Да, Степан Григорьевич. Тяжело, — ответил Штурмин. — Здесь я уже знаю, кто испугается, но останется на месте, кто полезет за раненым, а кого нельзя подпускать к лишним патронам, иначе начнёт палить во всё подряд. В новой группе людей придётся узнавать заново.

Тихонов кивнул.

— Иначе не получится. В группе каждый должен знать, чего ждать от остальных. На подготовке посмотрим друг на друга, а потом решите, готовы ли служить с нами.

Штурмин промолчал. Такой ответ его устраивал больше любых обещаний.

Полковник закрыл папку.

— Решение такое. С сегодняшнего дня вы временно поступаете в распоряжение Разведывательного управления Генерального штаба. В течение трёх дней отдыхаете в Ульяновске, проходите медицинский осмотр и получаете документы. На четвёртый день отправляетесь в Москву вместе с капитаном Зайцевым. Там начнётся проверка и подготовка. После её завершения майор Тихонов примет окончательное решение о зачислении в группу.

— Что с воинским званием? — спросил Алексей.

— Приказ о присвоении звания лейтенанта подготовлен и согласован, — ответил полковник. — Он вступит в силу с момента зачисления в распоряжение управления. Офицерское обмундирование и документы получите перед отправкой. Представление за захваченный немецкий портфель рассматривается отдельно и к переводу отношения не имеет.

Штурмин поднялся.

— Служу Советскому Союзу.

— Пока послужите ещё три дня в Ульяновске и постарайтесь никуда не проникать без приказа, — сказал полковник. — Капитан Зайцев выдаст предписание.

Тихонов тоже встал.

— В Москве обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Я буду обращаться к вам «Алексей Иванович», когда документы подтвердят звание. До этого — сержант Штурмин. На подготовке поблажек из-за Сталинграда не будет.

— Они мне не нужны, Степан Григорьевич, — ответил Алексей.

— Это тоже проверим, — спокойно произнёс майор.

Капитан Зайцев отвёз Штурмина обратно в казармы.

Руденко ждал в небольшой комнате при штабе батальона. На столе лежали списки пополнения, ведомости вооружения и три кружки с давно остывшим чаем.

Выслушав доклад, майор откинулся на спинку стула.

— Значит, всё-таки забирают, — произнёс он. — Я представлял вас на взвод, но спорить с Генеральным штабом не стану. Там ваши способности действительно используют шире. Только не воображайте, что после нового звания можно забыть, как выполняются приказы.

— Тихонов уже объяснил примерно то же самое, товарищ майор, — ответил Штурмин. — Похоже, в моём деле это самый популярный вопрос.

Руденко некоторое время смотрел на него.

— Я привык, что вы рядом, Алексей. Когда начиналась очередная дрянь, можно было хотя бы спросить, что вы о ней думаете. Иногда ответ раздражал, но обычно помогал. Теперь придётся обходиться без этого.

Штурмин почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

Руденко впервые назвал его по имени без звания и фамилии.

— Вы справитесь, Павел Сергеевич, — ответил Алексей. — У вас теперь батальон и достаточно людей, которые умеют думать. Нечаев уже не тот командир, каким был у Дубровки. Сивый научится отвечать за расчёт, если не позволять ему изображать ветерана перед пополнением.

— Я не о батальоне беспокоюсь, — сказал Руденко. — Там работы много, но она понятная. Вы снова полезете туда, откуда нормальные люди стараются выбраться.

— Вероятно, — признал Штурмин.

— Тогда хотя бы не делайте вид, что вам никто не нужен, — произнёс Руденко. — На фабрике это несколько раз едва не закончилось плохо.

— Постараюсь, Павел Сергеевич.

Руденко протянул руку.

— Отдыхайте до отправки. Завтра получите новое обмундирование. С людьми попрощаетесь сами, без строя и речей.

Сивый узнал о переводе вечером.

Он долго молчал, сидя на койке и держа между коленями разобранный диск «ДП». Потом собрал пружину, закрыл крышку и только после этого заговорил:

— Значит, в Москву, а потом за немцами по особому счёту?

— Сначала проверка и подготовка, — ответил Штурмин. — В группу меня ещё не приняли окончательно.

— Примут, — уверенно произнёс Сивый. — Ты слишком неудобный человек, чтобы оставить тебя командовать обычным взводом.

Алексей усмехнулся, хотя весёлого было мало.

— Тебя оставляют помощником командира пулемётного отделения. Учись распределять позиции и следить не только за своим оружием. Руденко может поставить тебя на отделение раньше, чем ты думаешь.

— Я слышал, — сказал Сивый. — Ты им тоже объяснил, что меня с собой брать нельзя?

Штурмин не стал лгать.

— Объяснил. В группе служат люди с большой подготовкой. Ты попытался бы доказать, что не хуже, и полез бы туда, где нужно сначала подумать.

Сивый нахмурился.

— Может, я сам должен был решать?

— Когда будешь готов, решишь сам. Сейчас у тебя есть возможность стать командиром и не погибнуть в первой операции из-за желания кого-то впечатлить.

Пулемётчик несколько секунд смотрел на него, затем отвёл глаза.

— Злюсь, — признался он. — Но понимаю. Это ещё хуже.

— Пройдёт.

— Не обещай того, чего не знаешь, — буркнул Сивый. — Лучше отдай немецкий пистолет на память.

— «Вальтер» поедет со мной.

— Тогда хотя бы пачку немецких патронов.

— Они другого калибра.

— Жадный ты человек, Алексей.

На этот раз Штурмин рассмеялся.

Через три дня он получил офицерскую гимнастёрку, документы и предписание. Новые знаки различия лежали непривычно ровно, будто принадлежали другому человеку. Сержантские петлицы Алексей убрал в вещевой мешок, не решившись выбросить.

Перед рассветом капитан Зайцев подъехал к казармам на серой машине.

Штурмин вынес вещевой мешок, чехол с трофейным «Маузером» и деревянный ящик с немецкими патронами. «Вальтер P38» находился в кобуре на ремне.

Сивый и Нечаев стояли у крыльца. Руденко не вышел: в штабе уже принимали очередную группу пополнения.

— Письма писать не обещаю, — сказал Штурмин, укладывая винтовку на заднее сиденье. — Но если окажусь рядом, загляну.

— Только не ночью через окно, — попросил Сивый. — У нас часовые нервные.

Нечаев пожал Алексею руку.

— Удачи, товарищ лейтенант.

Новое обращение заставило Штурмина на мгновение задержать взгляд на бывшем командире взвода.

— Вам тоже, товарищ капитан.

Зайцев посмотрел на часы и приказал водителю трогаться.

Машина выехала из двора, свернула к станции и вскоре скрылась за мокрыми после ночного дождя домами.

Экзамен

До Москвы Штурмин ехал вместе с капитаном Зайцевым.

Купе было старым, с жёсткими полками, мутным окном и одеялами, впитавшими угольную гарь, табачный дым и запах множества прежних пассажиров. После фабричных подвалов оно всё равно казалось почти неприличной роскошью. Здесь не осыпался с потолка кирпич, не рвался возле стены телефонный провод, а человек мог вытянуть ноги, не проверяя сначала, не лежит ли под полкой граната или чья-нибудь оторванная рука.

Поезд часто останавливался, пропуская воинские эшелоны. За окном тянулись платформы с техникой, санитарные составы, цистерны, вагоны с людьми и ящики, уходившие к фронту быстрее, чем страна успевала производить новые. На станциях женщины носили кипяток, железнодорожники перебегали между путями, патрули проверяли документы, а раненые смотрели из открытых дверей санитарных вагонов с одинаковым выражением усталого безразличия.

Зайцев почти не разговаривал.

Он передал Алексею предписание, ещё раз проверил печати и сообщил лишь, что в Москве решение о зачислении будет принимать майор Тихонов. Никаких обещаний, предварительных поздравлений и рассказов о том, насколько сильно новое подразделение нуждается именно в Штурмине, капитан не произносил.

Это Алексея устраивало.

После наград, вызовов к командованию и разговоров о редких способностях ему всё чаще казалось, что окружающие начинают видеть не человека, а длинный список удачных эпизодов. Портфель, самолёт, фабрика, снайпер, Рейнгард, егеря. На бумаге всё складывалось ровно и убедительно. В памяти вместо ровного списка оставались грязь, страх, чужая кровь и несколько случаев, когда между успехом и смертью находился один не замеченный немцами проход.

В группе Тихонова эти истории ничего не должны были значить.

Там уже служили люди, которых отбирали не за красивые характеристики. Они ходили за линию фронта и возвращались оттуда до появления Штурмина. Новый человек мог оказаться полезным, а мог нарушить давно сложившийся порядок, начать тянуть решения на себя и однажды погубить остальных.

Алексей понимал, что на месте Тихонова тоже не поверил бы одним донесениям.

Спал он плохо. Несколько раз просыпался от лязга колёс, искал рукой трофейный «Вальтер P38» и только потом вспоминал, что находится в поезде. Раненый бок почти не болел, но тело продолжало реагировать на каждый резкий звук раньше сознания.

Утром второго дня Зайцев принёс два стакана чая и пакет сухого печенья.

— До Москвы осталось около четырёх часов, — сообщил капитан, поставив один стакан перед Штурминым. — После прибытия вас сразу повезут в учебный центр. Майор Тихонов просил не давать вам никаких сведений о порядке проверки.

— Значит, вы всё-таки знаете, что меня ждёт, — заметил Алексей.

— Знаю только, что проверка займёт не один час и начнётся в день прибытия, — ответил Зайцев. — Степан Григорьевич считает, что наспавшийся, заранее подготовленный человек показывает не то же самое, что уставший и не понимающий обстановки.

— Разумно, — признал Штурмин. — На задании противник тоже редко выдаёт расписание испытаний.

Зайцев посмотрел на него поверх стакана.

— Ещё он просил передать, что личное оружие у вас временно заберут. Работать будете с тем, что выдадут на месте.

— «Маузер» тоже?

— Винтовку примут на хранение и вернут после проверки. Патроны останутся вместе с ней по описи.

Алексею это не понравилось, хотя он понимал смысл решения. Призовой «Маузер» Хагена был пристрелян под него, «Вальтер» проверен в бою, а трофейный окопный нож давно лежал в руке привычнее штатного штыка. С таким оружием он показывал бы не только собственные навыки, но и результат многодневной подгонки.

Тихонов хотел увидеть, что останется без привычных преимуществ.

В Москве поезд встретили ранним утром.

На вокзале пахло угольным дымом, мокрыми шинелями и махоркой. По платформам шли военные, носильщики катили тележки с ящиками, возле служебного выхода проверяли документы командированных офицеров. Окна были подготовлены к затемнению, фонари прикрыты металлическими козырьками.

Зайцева и Штурмина ждала серая легковая машина.

Водитель принял вещевой мешок, чехол с винтовкой и ящик с патронами. По дороге почти не разговаривали. Машина прошла несколько центральных улиц, затем свернула к окраине, где дома стали ниже, а между складами и мастерскими появились огороженные служебные территории.

Учебный центр находился за высоким дощатым забором. У ворот дежурили двое красноармейцев, документы проверял лейтенант с планшетом. За оградой стояли несколько кирпичных корпусов, мастерская, медицинский пункт, радиоузел и длинный одноэтажный дом, перед которым сушились плащ-палатки.

Дальше начиналась лесополоса.

Зайцев проводил Алексея до дежурного помещения, сдал документы и уехал, не дожидаясь встречи с командиром группы.

Майор Степан Григорьевич Тихонов появился через несколько минут.

Он был среднего роста, сухощавый, с неприметным лицом и внимательными серыми глазами. Двигался спокойно, не делая ни одного лишнего жеста. В кабинете не было ни наградных списков на столе, ни раскрытой папки с биографией Штурмина.

— Лейтенант Штурмин? — спросил майор.

Алексей поднялся и доложил о прибытии.

Тихонов вернул честь, указал на стул и сам сел напротив.

— Ваши документы я читал, Алексей Иванович, — произнёс он. — Поэтому не стану спрашивать, правда ли вы захватили немецкий портфель, сняли снайпера и участвовали в обороне фабрики. Для принятия решения мне нужно другое. Сможете ли вы выполнять задачу рядом с людьми, которые не подчиняются вашей интуиции и не обязаны заранее угадывать ваш замысел.

— Именно это и собираетесь проверять? — спросил Штурмин.

— В первую очередь. Отдельного специалиста можно научить стрелять точнее, быстрее работать со связью или лучше обращаться со взрывчаткой. Значительно труднее переучить человека, привыкшего считать остальных помехой. По донесениям вы несколько раз уходили один, самостоятельно меняли задачу и ставили командование перед готовым результатом. Пока всё заканчивалось удачно.

Алексей почувствовал раздражение, но майор говорил слишком спокойно, чтобы воспринимать его слова как попытку задеть.

Тихонов был прав.

Победа над Хагеном, ночной выход за портфелем и бой в заводских подвалах подтверждали, что Штурмин способен работать один. Они ничего не говорили о том, сможет ли он встроиться в уже существующую группу и не начать переделывать её под себя.

— Когда рядом со мной были люди, я старался давать им задачи и сигналы, — ответил Алексей. — Но привычка рассчитывать прежде всего на себя действительно есть. Отрицать не стану.

— Хорошо, что понимаете, — сказал Тихонов. — Исправлять человека, который считает собственный недостаток достоинством, обычно бесполезно.

Майор поднялся.

— Личное оружие и вещи сдадите старшине. Получите комплект снаряжения, винтовку, пистолет, карту и задачу. У вас будет сорок минут на подготовку. Остальное узнаете по ходу работы.

— Кто войдёт в группу? — спросил Алексей.

— Трое моих людей. Вы назначены старшим. До начала задания они сообщат основные специальности, но никаких характеристик я не дам. Разбираться будете сами.

— Условный противник?

— Остальные члены группы и несколько инструкторов центра. Они знают местность и получили собственную задачу. Стрельба холостыми, ножи учебные, попадания и потери определяют посредники. Если вас возьмут, сопротивляться после команды посредника не нужно. Это проверка, а не повод сломать кому-нибудь шею.

Штурмин встал.

— Задача будет учебной или приближённой к реальной?

— Любая задача становится реальной, когда человек допускает ошибку, — ответил Тихонов. — Через сорок минут будете у северных ворот.

Старшина принял «Маузер», «Вальтер», окопный нож и ящик с патронами по подробной описи. Взамен Алексею выдали обычную винтовку Мосина, «Наган», две гранаты с учебными запалами, компас, бинокль, плащ-палатку, индивидуальный пакет и небольшой вещевой мешок.

Оружие было исправным, но чужим.

Винтовка имела потёртый приклад и тугой спуск. Курок «Нагана» на самовзводе шёл тяжело. Алексей проверил стволы, работу механизмов и ремни, после чего осмотрел предложенное дополнительное имущество. На столе лежали кусачки, моток провода, верёвка, фляги, сухой паёк, сигнальные ракеты, сапёрная лопатка, фонарь и несколько других вещей.

Брать всё не имело смысла.

Он выбрал верёвку, кусачки, две фляги, запасной индивидуальный пакет и небольшой фонарь, который сразу завернул в ткань, оставив узкую щель для света. Потом ещё раз проверил карту.

Участок находился в лесу севернее центра. На ней были обозначены старая кирпичная мастерская, заброшенный хутор, просека, ручей и железнодорожная ветка. Красным карандашом отметили предполагаемый командный пункт условного противника.

В четырнадцать часов оттуда должна была выйти штабная машина с пакетом. Задача группы состояла в том, чтобы установить маршрут, захватить пакет и доставить его в учебный центр до двадцати часов. Поднимать тревогу до захвата запрещалось. Уничтожение командного пункта, машины и охраны в задачу не входило.

У северных ворот ждали трое.

Первым оказался невысокий черноволосый капитан с худым лицом и внимательными тёмными глазами.

— Сарик Восканян, снайпер и наблюдатель, — представился он. — Местность видел только на карте. В этом районе не работал.

Высокий лейтенант назвался Семёном Сулакшиным. Он нёс переносную радиостанцию и отвечал за связь.

Третьей была светловолосая женщина лет тридцати в офицерской гимнастёрке. Военврач Катерина Горелова сообщила, что идёт как стрелок и медик группы.

Ни один из них не проявил особого любопытства к наградам Штурмина и не стал спрашивать о Сталинграде.

Алексей разложил карту на пне.

— До командного пункта около двенадцати километров по прямой, но прямой маршрут проходит через просеку и мост, которые противник наверняка взял под наблюдение, — объяснил он. — Пойдём севернее, вдоль ручья. К исходному району должны выйти не позже половины первого. Сарик идёт впереди на удалении, Семён держится в середине, Катерина замыкает и следит за тылом. До обнаружения противника связь только жестами. Радиостанцию включаем в установленное время или при изменении задачи.

— Контрольный сеанс назначен на двенадцать тридцать, — сообщил Сулакшин. — Резервный — через час.

— Если станция откажет, пакет всё равно несём сюда, — продолжил Штурмин. — При разделении место сбора — каменный мостик через ручей, в двух километрах севернее хутора. Ждём до двадцати минут, затем выходим самостоятельно. Документы передаём тому, у кого больше шансов добраться.

Сарик указал на лесную дорогу.

— По ручью идти дольше. К двенадцати успеем только при хорошем темпе.

— Значит, не будем останавливаться без причины, — ответил Алексей. — Просека экономит сорок минут, но выводит нас туда, где противник станет ждать человека, решившего сэкономить время.

Восканян кивнул, не продолжая спор.

Группа вышла в десять часов двадцать минут.

Первые километры прошли быстро. Лес был влажным после ночного дождя, под сапогами пружинил мох, ветви цеплялись за одежду. Сарик двигался почти бесшумно, выбирая путь между деревьями и время от времени останавливаясь, чтобы проверить направление.

Семён нёс радиостанцию так, чтобы антенна не цеплялась за кусты. Катерина держалась позади и несколько раз меняла сторону, наблюдая за следом.

Алексей следил не только за местностью, но и за людьми.

Сарик не нуждался в постоянных указаниях и сам понимал, где требуется остановиться. Семён двигался хуже, зато не шумел снаряжением и не пытался ускоряться ценой осторожности. Катерина уверенно держала темп, хотя медицинская сумка была тяжелее обычного вещмешка.

У ручья Восканян поднял руку.

На влажной земле виднелись свежие следы двух человек. Они шли поперёк выбранного маршрута, затем исчезали среди корней.

Алексей присел возле отпечатков.

Люди двигались без груза и старались ставить ноги на сухие места. Один след принадлежал сапогу с повреждённой подковкой. Направление вело к просеке, но следы могли оказаться как маршрутом патруля, так и специально оставленной подсказкой.

— Они прошли меньше часа назад, — тихо сказал Сарик. — Дальше один человек свернул к ручью.

Штурмин сначала не увидел этого. Только после указания Восканяна заметил едва продавленный мох у воды.

Неприятное чувство кольнуло сильнее, чем если бы он сам нашёл всё первым. Алексей привык доверять собственному наблюдению и не любил обнаруживать, что пропустил важную деталь.

При этом именно сейчас решалось, зачем рядом нужен снайпер-наблюдатель.

— Хорошо заметил, — признал Штурмин. — Один мог остаться следить за проходом вдоль воды. Отходим на сто метров и поднимаемся выше по склону. Не станем проверять, насколько он терпелив.

Они изменили маршрут.

Через двадцать минут Сарик показал небольшую позицию под вывороченными корнями. Оттуда действительно просматривался ручей и часть берега. Наблюдатель уже ушёл, но в углублении остались следы локтей и две примятые ветки.

Алексей почувствовал одновременно раздражение на себя и удовлетворение от принятого решения. Если бы он настоял на первоначальном пути, группа могла попасть под наблюдение ещё до выхода к цели.

К половине первого они достигли высоты над старой мастерской.

Ниже стояли два кирпичных здания, несколько сараев и дом бывшего управляющего. Во дворе находилась легковая машина. У ворот дежурили двое, ещё один человек время от времени появлялся у боковой стены.

Главный подъезд и дорога к железнодорожной ветке просматривались хорошо. Слишком хорошо.

Алексей провёл в наблюдении почти двадцать минут, прежде чем заметил, что часовой возле сарая каждый раз исчезает на одинаковое время. За четыре минуты он успевал обойти дом, проверить задний двор и вернуться. В этот промежуток задняя часть здания оставалась без видимой охраны.

Самое очевидное решение состояло в том, чтобы приблизиться именно тогда.

Сарик продолжал наблюдать через бинокль.

— В окне чердака что-то меняется, — тихо произнёс он. — Стекла нет, но тёмное пятно то появляется, то исчезает. Возможно, там ещё один наблюдатель.

Штурмин взял бинокль.

Чердачное окно находилось в стороне от удобного подхода. Человек внутри видел задний двор, слепой промежуток в маршруте часового и низину у ручья.

Оставленный без охраны участок оказался приманкой.

— Значит, через двор не идём, — решил Алексей. — Машину нужно брать на дороге. Сейчас выясним, куда она направится.

Сулакшин развернул станцию для контрольного сеанса. Передача пришла с первой попытки.

Тихонов изменил задачу.

Штабная машина должна была выйти в четырнадцать часов. Кроме пакета, требовалось захватить и доставить в центр офицера, находившегося в машине. Условного пленного запрещалось оставлять или передавать отдельно от основной группы.

Алексей несколько секунд смотрел на карту.

Первоначальный план предусматривал короткий удар по машине и быстрый отход с документами. Живой пленный замедлял движение, требовал охраны и мог выдать группу при первой возможности. Тихонов намеренно добавлял к простой задаче то, что разрушало удобную схему.

— Принимать изменение? — спросил Сулакшин.

— Подтверждай, — ответил Штурмин. — Пакет и офицер. Точка выхода прежняя.

Он обозначил на карте поворот дороги за ручьём.

— Машина пойдёт к железнодорожной ветке или на южную дорогу. Здесь она вынуждена снизить скорость перед разрушенным мостиком. Сарик останется на высоте и подтвердит направление. Мы втроём займём поворот. Если машина выберет другой путь, перехватывать её у командного пункта не станем, а проследим до следующего удобного места.

Катерина посмотрела на расстояние до центра.

— С пленным и возможным раненым к двадцати часам можем не успеть.

— Тогда опоздаем, — ответил Алексей. — В задаче первым стоит доставить человека и документы, а не прийти с пустыми руками вовремя.

Он заметил, как Сарик коротко взглянул на него, но ничего не сказал.

К дороге вышли за двадцать минут до появления машины.

Штурмин не стал устраивать сложное заграждение. На повороте лежало поваленное дерево, которое водитель мог объехать по обочине. Алексей с Катериной заняли позиции возле канавы, Семён расположился дальше и должен был перекрыть отход машины назад. Сарик остался на высоте, сохраняя обзор дороги и командного пункта.

Машина появилась в четырнадцать часов семь минут.

За рулём сидел крупный рыжеватый офицер, рядом находился человек в полевой форме без знаков различия, а на заднем сиденье Штурмин заметил третьего, хотя в условии говорилось только об офицере и водителе.

Третий человек мог оказаться посредником, дополнительной охраной или частью ловушки.

Водитель замедлил машину, но не остановился. Он сразу повёл её на обочину, обходя дерево.

Семён поднялся из укрытия и выстрелил холостым в воздух, обозначая поражение водителя. Машина остановилась.

Задняя дверца распахнулась ещё до того, как Катерина успела приблизиться. Из неё вышел Энрико Гарсиа с учебным ножом, кромка которого была густо натёрта синей краской.

Он двигался быстро.

Первый выпад предназначался Катерине, но Штурмин успел войти сбоку и ударил Гарсиа предплечьем по руке. Энрико развернулся, свободной ладонью толкнул Алексея в грудь и провёл ножом вдоль рукава.

Синяя полоса легла от локтя к плечу.

Если бы клинок был настоящим, рука оказалась бы рассечена.

Штурмин почувствовал злость, прежде всего на себя. Он слишком сосредоточился на оружии противника и позволил Гарсиа использовать толчок для смены угла.

Второго движения Алексей уже не пропустил. Он прижал вооружённую руку к корпусу Энрико, сбил его с опоры и провёл учебным ножом по шее.

Посредник, сидевший возле дороги, поднял красный флажок.

— Гарсиа условно уничтожен. Штурмин легко ранен в левую руку, пользоваться ею может.

Энрико сразу прекратил сопротивление и отошёл в сторону.

Водителем оказался Борис Ласкин. После команды посредника он покинул машину и сел у канавы, изображая убитого. Офицером с пакетом был Виктор Копытин.

Катерина обыскала условного пленного, забрала пистолет и обнаружила пакет под гимнастёркой. Сулакшин связал ему руки и проверил карманы.

Всё заняло меньше двух минут.

Потом с высоты донеслась короткая очередь холостыми.

Сарик подавал сигнал опасности.

Со стороны мастерской к дороге двигалась группа преследования. Ласкин, уже не участвовавший в упражнении, остался возле машины. Гарсиа также выбыл. Остальные условные противники могли подойти через несколько минут.

— Уходим к ручью, — приказал Штурмин. — Семён ведёт пленного. Катерина замыкает. Сарик присоединится у каменного мостика.

Они не пошли по маршруту подхода, а спустились в заросшую балку, тянувшуюся на северо-запад.

Копытин двигался намеренно медленно, цеплялся за кусты и несколько раз пытался изменить направление. Семёну приходилось удерживать его за ремень.

Алексей понимал, что пленного следовало бы надёжнее связать и заставить идти быстрее. Но чрезмерная возня отнимала время, а наносить настоящий удар человеку на учебной проверке он не собирался.

Через километр впереди раздался условный взрыв.

Белый дым поднялся между деревьями. Посредник, шедший на удалении, объявил, что передовая группа попала под миномётный налёт. Катерина условно погибла, Сулакшин получил осколочное ранение бедра и не мог двигаться без помощи.

На ноге Семёна уже была закреплена учебная накладка с пакетом густой красной жидкости. После объявления посредника он лёг на землю, а Катерина отошла в сторону и больше не имела права участвовать.

Штурмин опустился рядом с раненым.

Кровь уже пропитала штанину, но признаков повреждения крупной артерии Алексей не увидел. Накладывать жгут только из-за обильного кровотечения было нельзя.

Он прижал рану, вскрыл индивидуальный перевязочный пакет и туго закрепил подушечки бинтом. Затем проверил пульс на стопе, чувствительность и попросил Семёна пошевелить пальцами.

На мгновение вспомнилась операционная: яркий свет, запах антисептика и инструменты на металлическом столике. Алексей отогнал воспоминание и ещё раз осмотрел повязку.

— Артерия не задета, жгут не требуется, — доложил он посреднику. — Через несколько минут нужно проверить повязку. Идти сможет только с поддержкой, быстро двигаться не получится.

Посредник сделал отметку в блокноте.

Сулакшин тяжело поднялся, опираясь на Алексея.

Копытин наблюдал за происходящим слишком внимательно для условного пленного. Потом неожиданно рванулся в сторону.

Штурмин успел схватить его за ремень, но из-за условно раненой левой руки не удержал сразу. Копытин почти вырвался, прежде чем Семён ударил его плечом и помог повалить на землю.

Алексей почувствовал вспышку настоящей злости.

Не на Копытина, выполнявшего свою роль, а на собственную недоработку. Он оставил пленному слишком много свободы и одновременно пытался вести раненого. В реальной операции подобная ошибка могла закончиться криком, выстрелом и преследованием.

Штурмин затянул связку на запястьях Копытина, пропустил верёвку через пояс и передал свободный конец Семёну.

— Теперь потеряешь его только вместе со штанами, — сказал Алексей. — Идти сможешь?

— Смогу, если не заставите бежать, — ответил Сулакшин, уже не изображая полную беспомощность.

— До мостика идём медленно. Там решим, как уходить дальше.

Сарик ждал возле места сбора.

Он сообщил, что преследователи разделились: двое двигались по следу группы, ещё двое пытались обойти к северной дороге.

— Южный путь уже перекрыт, — пояснил Восканян, показывая направление. — Через час они могут выйти к мосту впереди нас. Западнее есть болотистая низина. Пройти можно, но с раненым и пленным потеряем время.

Алексей посмотрел на карту.

Кратчайшая дорога теперь вела прямо к группе перехвата. Можно было отправить Сарика с пакетом отдельно и попытаться удержать преследование остальными. Но изменённая задача требовала доставить пленного вместе с основной группой. Кроме того, бросать Семёна или превращать его в задерживающий заслон только ради срока означало выполнить приказ наполовину.

— Идём через низину, — решил Штурмин. — Сарик впереди. Если найдёшь выход к северной дороге, не пересекай её, пока не подойдём. Пакет понесёшь ты. Если нас прижмут и разделят, документы доставишь независимо от остального.

Восканян спрятал пакет под гимнастёрку.

Низина оказалась тяжелее, чем выглядела на карте. Вода доходила до колен, под тонким слоем травы скрывались ямы. Семён несколько раз оступался, Копытин намеренно выбирал самые неудобные места, а Алексей всё сильнее чувствовал усталость в ещё не до конца зажившем боку.

Он понимал, что испытание построено именно так.

Тихонов не пытался узнать, способен ли Штурмин один раз метко выстрелить или красиво бросить человека на землю. Майору было важно увидеть, когда новый командир начнёт торопиться, кого сочтёт расходным, станет ли скрывать ошибку и сумеет ли принять подсказку от человека, которого знает всего несколько часов.

К северной дороге вышли после семнадцати часов.

Сарик обнаружил возле старой водопропускной трубы тонкую проволоку. Она тянулась от кустов к небольшому учебному заряду, спрятанному под корнями.

— Проход перекрыт не полностью, — тихо сказал Восканян. — Справа можно обойти.

Штурмин осмотрел место.

Обход выглядел безопасным, но слишком удобным. Кусты там были примяты, а на влажной земле виднелся след, оставленный человеком, который не старался его скрывать.

— Это второй вход в ловушку, — решил Алексей. — Проволоку не трогаем. Возвращаемся на двадцать метров и переходим дорогу по открытому участку. Там нас могут увидеть, зато не войдём в подготовленный коридор.

Они пересекли дорогу по одному.

Когда Копытин оказался на другой стороне, из кустов поднялся Гарсиа. После условной гибели у машины он вернулся в состав преследования по отдельному распоряжению посредника.

Энрико успел схватить пленного за плечо, но Сарик выстрелил холостым почти в упор. Посредник объявил Гарсиа условно раненым. Тот всё равно успел провести учебным ножом по вещевому мешку Восканяна, оставив синюю полосу.

Документы находились под гимнастёркой и не пострадали.

Остаток пути прошёл без столкновений.

К воротам центра группа подошла в двадцать часов восемнадцать минут.

Тихонов ждал во дворе. Рядом стояли Ласкин, Катерина, Гарсиа и несколько посредников. Семён всё ещё шёл с поддержкой, Копытин оставался связанным, а Сарик нёс пакет под одеждой.

— Опоздали на восемнадцать минут, — сказал майор, посмотрев на часы.

— Изменение задачи потребовало вести пленного, затем группа получила условно раненого, — доложил Штурмин. — Я выбрал более длинный путь, чтобы не бросать человека и не выходить на подготовленный перехват. Пакет доставлен, пленный доставлен, остальные участники вернулись.

— Почему документы передали Восканяну?

— Он сохранил подвижность и лучше остальных мог уйти от преследования. Если бы группу разделили, Сарик продолжил бы выполнение основной задачи.

— Почему не отправили его сразу, когда Сулакшин получил ранение?

— На тот момент преследователи находились близко, а у меня оставались раненый и пленный. Один стрелок давал возможность удержать противника на расстоянии. После выхода в низину разделение уже не сокращало время настолько, чтобы оправдать риск.

Тихонов не прокомментировал решение.

— Пленного развязать. Снаряжение сдать. Через двадцать минут все участники собираются в учебном классе. Штурмин сначала идёт к Гореловой.

Катерина осмотрела настоящий шов на боку, проверила руку, отмеченную синей краской, слух и реакцию зрачков. Потом сняла учебную накладку с ноги Семёна и внимательно изучила повязку.

— Почему не наложили жгут? — спросила она.

— Кровотечение было сильным, но не артериальным, — ответил Алексей. — Стопа сохраняла чувствительность, перелома не было. Давящей повязки хватало, а длительный переход со жгутом мог создать дополнительные проблемы.

Катерина посмотрела на него внимательнее.

— Вы не просто запомнили порядок действий. Вы оценивали повреждение. Где учились?

Штурмин ожидал этот вопрос.

— До войны серьёзно интересовался медициной и много занимался самостоятельно, — ответил он. — Потом довелось работать рядом с врачами.

Это объясняло меньше, чем требовалось, но оставалось достаточно близко к правде, чтобы не запутаться в подробностях.

— Самостоятельные занятия не дают таких рук, — произнесла Катерина. — На полевой проверке мне важнее другое: если я выйду из строя, вы сумеете принять раненого и не навредите ему. Остальное обсудим отдельно.

Она разрешила участвовать в продолжении проверки, но потребовала сообщить, если боль в боку усилится.

В учебном классе группу ждала карта пройденного маршрута.

Тихонов не устраивал общего обсуждения, в котором каждый по очереди выставлял новому человеку оценку. Сначала он заставил Штурмина восстановить ход задания: время, маршруты, обнаруженные посты, принятые решения и ошибки.

Алексей рассказал о пропущенном следе возле ручья, ранении от учебного ножа, недостаточно надёжно связанном пленном и запоздалом решении передать пакет Сарику.

— Почему сами называете эти моменты ошибками? — спросил Тихонов.

— Потому что Сарик заметил наблюдателя раньше меня, Гарсиа достал руку, а Копытин почти вырвался, — ответил Алексей. — Результат не отменяет того, что в настоящей операции каждое из этих событий могло закончиться хуже.

— Хорошо. Теперь Восканян.

Сарик сообщил, что Штурмин не проигнорировал замечание о наблюдателе и изменил маршрут без спора. При выборе позиций давал достаточно свободы, но в первые минуты слишком подробно контролировал порядок движения, словно ещё не знал, можно ли доверять людям.

Сулакшин отметил, что резервные действия при потере связи Алексей определил заранее, раненого не бросил и не использовал радиста как обычного носильщика. При этом после захвата пленного попытался одновременно вести человека, контролировать связаного немца и следить за маршрутом, не передав часть обязанностей другим.

Катерина ограничилась медицинской оценкой.

Копытин, уже без верёвки на запястьях, сообщил:

— Связал меня сначала плохо. Потом исправился. В низине не стал тащить за шею и не пытался изображать героя перед посредниками, хотя я мешал идти как мог. На настоящем выходе с пленным работать сможет, но привычки пока мало.

Гарсиа провёл пальцем по синей полосе на рукаве Штурмина.

— Первый вход вы выиграли, но руку я порезал. С настоящим ножом продолжать бой было бы труднее. Вы слишком быстро решили, что уже контролируете моё оружие, и перестали следить за свободной рукой.

— Согласен, — ответил Алексей. — Я слишком сблизился и позволил вам развернуться после толчка.

Энрико кивнул.

Тихонов свернул карту.

— На этом полевая часть закончена. Сейчас проверим только те навыки, без которых нельзя определить ваше место в группе. Не будет семи отдельных экзаменов с торжественными оценками. Мне нужно подтвердить то, что уже увидели сегодня.

Несмотря на усталость, Штурмина сразу повели на стрельбище.

Сарик выдал ему обычную винтовку Мосина с открытым прицелом, которую Алексей раньше не видел, и десять патронов. Мишени находились на разных дистанциях, часть показывалась ненадолго.

Первые два выстрела Штурмин использовал для понимания спуска и отклонения винтовки. Остальные восемь легли в цели. Одна пуля ушла ближе к краю, ещё одна задела плечо мишени вместо середины груди.

Сарик осмотрел результат и произнёс:

— Пять. Не потому, что все пробоины красивые, а потому, что после двух выстрелов вы поняли чужую винтовку и дальше не повторяли ошибки.

Затем Алексей стрелял из своего «Вальтера P38», который вернули со склада. Тихонов изменял порядок целей уже после начала упражнения, заставляя переносить огонь, менять магазин и работать из неудобного положения. Результат оказался хуже привычного: после долгого перехода дрожали руки, а бок напоминал о себе при каждом резком движении.

Один выстрел прошёл мимо.

Штурмин ожидал раздражения, но почувствовал почти облегчение. Промах доказывал, что тело всё ещё способно уставать, а перед ним находятся люди, которым не нужно показывать безошибочную машину.

— Причину знаете? — спросил Тихонов.

— Поторопился после смены положения и не восстановил хват, — ответил Алексей.

— Тогда исправите на тренировках.

Сапёрную подготовку отдельно не превращали в разбор десятка учебных мин.

Копытин принёс два устройства, которые стояли возле северной дороги, и спросил, почему Штурмин решил не разминировать первое.

— Любая попытка обезвредить заряд заняла бы время и оставила следы, — объяснил Алексей. — Проход рядом слишком уж бросался в глаза. Я решил, что немцы поставили вторую мину именно на случай обхода. Нам требовалось не расчистить дорогу, а доставить пакет.

Копытин убрал учебный заряд и положил перед ним осколочную мину.

— Куда поставишь в таком проходе? — спросил он.

Штурмин повертел мину в руках, затем посмотрел на стены.

— На пол не стал бы. Половина осколков уйдёт в кирпич, часть ударит назад. Лучше поставить сбоку и направить всё поперёк прохода.

Он взял карандаш и изобразил заряд у стены, а перед ним — слой металлических поражающих элементов.

Копытин придвинул рисунок к себе.

— На фабрике делал что-то похожее?

— Делал из того, что нашлось под рукой, — ответил Алексей. — Сработало. Но нормальную мину придётся рассчитывать и испытывать.

Алексей начертил рядом второй схематичный разрез — заряд с металлической облицовкой, способной сформировать компактный поражающий элемент.

— А это уже против техники. Если подобрать форму и материал, можно ударить в борт с расстояния, не укладывая заряд под гусеницу. Но по памяти готовое устройство собирать нельзя. Понадобятся расчёты, мастерская и серия испытаний.

Копытин поднял глаза на Тихонова.

— Степан Григорьевич, это уже не проверка сапёрной подготовки. Такие предложения нужно оформлять отдельно.

— Оформите завтра, — решил майор. — Сегодня достаточно того, что Штурмин не полез разбирать незнакомый заряд посреди задания и не стал испытывать собственную идею на людях.

Последним оказался короткий разговор с Энрико.

Гарсиа не предложил ещё один долгий спарринг после суток без сна. Он положил на стол два учебных ножа и попросил Алексея медленно повторить движение, которым тот остановил его возле машины.

Штурмин показал вход, контроль вооружённой руки и переход к удару.

Энрико несколько раз изменил положение свободной руки, демонстрируя, откуда появилась синяя полоса на рукаве.

— Вы хорошо работаете, когда всё идёт быстро, — сказал Гарсиа. — Но напарнику будет трудно отработать рядом, потому что вы сразу занимаете всё пространство возле противника. Завтра начнём с работы в паре. Не для того, чтобы учить вас держать нож. Нужно научить вас оставлять место другому человеку.

— С этим спорить не стану, — ответил Алексей. — Обычно рядом со мной не было человека, способного работать одновременно со мной. Привык рассчитывать только собственное движение.

— Привычка понятная, — сказал Энрико. — Но здесь она будет мешать.

Проверка закончилась далеко за полночь.

Тихонов вызвал Штурмина в кабинет и впервые за весь день предложил сесть.

На столе лежала тонкая папка с записями посредников, но майор не стал зачитывать результаты по пунктам.

— Вы приняты в группу, Алексей Иванович, — сказал он. — Не на испытательный срок и не в качестве человека, которого будем держать рядом до первой ошибки. Приказ о зачислении оформят завтра.

Штурмин почувствовал облегчение сильнее, чем ожидал.

Он не боялся вернуться в батальон Руденко. Там его ждали понятная служба, взвод и люди, которых он уже знал. Но после сегодняшнего дня отказ Тихонова означал бы, что Алексей неверно оценил собственные возможности и способен работать только там, где всё решает сам.

— Какие основные замечания? — спросил он.

— Вы умеете признавать пропущенное и слушаете специалиста, если понимаете, что он действительно видит больше, — ответил Тихонов. — Это важнее красивых пробоин. Но вы берёте на себя слишком много задач одновременно и поздно передаёте ответственность другим. Сегодня пытались вести раненого, контролировать пленного и выбирать маршрут. В реальной операции в этот момент потеряли бы либо человека, либо документы.

— Понимаю, Степан Григорьевич.

— Ещё одно. Не скрывайте от группы знания только потому, что не можете объяснить их происхождение. Мне не требуется ваша исповедь. Если вы знаете способ остановить кровь, обнаружить мину или пройти охрану, сообщайте то, что необходимо для задания. Объяснение биографии оставьте тем, кто занимается анкетами.

Штурмин несколько секунд молчал.

В этих словах не было обещания перестать задавать вопросы. Тихонов просто обозначил границу: командиру требовались знания и предсказуемые действия, а не признание в невозможном.

— Принято, Степан Григорьевич, — ответил Алексей.

Майор закрыл папку.

— Завтра подъём в шесть. С семи Гарсиа начинает работу в парах, после завтрака Сулакшин покажет вам радиостанции группы, и объяснить порядок работы. Во второй половине дня вместе с Копытиным оформите предложения по минам. Восканян проверит ваш трофейный «Маузер» и прицел. Горелова назначит медицинские занятия.

В коридоре ждал Семён.

Он отвёл Штурмина в небольшую комнату, где стояла койка, шкаф и письменный стол. Возле стены стоял пустой оружейный шкаф, на табурете лежали чистое бельё и полотенце.

— Соседом справа буду я, — сообщил Сулакшин, открывая окно. — Слева Ласкин, дальше Копытин. Подъём в шесть. Гарсиа обычно приходит за пять минут до времени, поэтому лучше не заставлять его ждать.

Из соседнего помещения донёсся голос Копытина, требовавшего у Ласкина вернуть куда-то исчезнувшие стальные пластины. Ласкин ответил, что пластины находятся там, где подрывник сам их оставил, только сверху поставил ящик.

Штурмин опустил вещевой мешок возле койки и начал снимать сапоги.

Мастерская

Жизнь группы оказалась значительно спокойнее, чем представлял Штурмин по дороге в Москву.

Никаких бесконечных ночных совещаний, людей в кожаных пальто, многозначительного шёпота у закрытых дверей и ежедневных приказов, после которых полагалось немедленно исчезнуть в неизвестном направлении. Подъём в шесть часов, зарядка, завтрак, занятия, работа с оружием и снаряжением, обед, снова занятия, ужин и короткий разбор дня.

Если не обращать внимания на охрану у ворот, карты чужой территории, закрытые шкафы и людей, каждый из которых умел убивать несколькими способами, получалась обычная небольшая воинская часть.

Комнаты офицеров располагались вдоль одного коридора. Справа от Штурмина жил Сулакшин, слева — Ласкин, дальше находились комнаты Копытина и Гарсиа. Катерина занимала помещение в другом крыле, рядом с медицинским кабинетом. Тихонов жил в том же здании, но на первом этаже, возле кабинета и комнаты дежурного.

Отдельное размещение не мешало группе существовать почти одной семьёй. Двери днём редко запирали, из мастерской постоянно доносились споры, Ласкин мог войти к Сулакшину с пулемётной деталью и выйти через полчаса с отремонтированным телефоном, а Копытин регулярно искал инструмент там, где сам оставил его вечером.

Штурмин привыкал к людям постепенно.

На фабрике он узнавал бойцов в бою, когда характер проявлялся быстро и зачастую окончательно. Здесь всё происходило медленнее. Сарик молчал не потому, что не хотел разговаривать, а потому, что привык сначала слушать. Семён раздражался, когда кто-то трогал аппаратуру без разрешения, но мог половину ночи чинить чужую радиостанцию. Борис ворчал почти постоянно, однако первым подхватывал тяжёлый ящик, если видел, что другой человек устал. Энрико не терпел беспорядочных движений и на занятиях заставлял повторять один вход десятки раз, пока напарник не начинал чувствовать его раньше, чем понимать.

Катерина следила за всеми сразу.

На третий день она поймала Штурмина возле лестницы, когда он после утреннего бега незаметно придержал ладонью заживший бок.

— Алексей, зайдите после завтрака, — распорядилась Катерина, остановившись напротив него. — Я ещё раз посмотрю шов.

— Он не разошёлся, — ответил Штурмин, убирая руку.

— Значит, осмотр займёт меньше времени, — спокойно произнесла Катерина. — Если разошёлся, займёт больше.

Спорить с ней было труднее, чем с Тихоновым. Майору можно было объяснить оперативную необходимость. Катерина на подобные объяснения отвечала, что мёртвый специалист всё равно не выполнит задачу, а затем продолжала делать то, что считала правильным.

Утренние занятия чаще всего вёл Гарсиа. Начинали с бега, затем переносили ящики с песком, работали на перекладине, падали, поднимались, снова бежали и переходили к упражнениям в парах. Энрико не кричал и не подгонял. Он просто добавлял следующую нагрузку прежде, чем человек успевал решить, что предыдущая была последней.

Ласкин однажды сообщил, что испанец непременно заставит их разминаться и после смерти, чтобы группа не потеряла форму на том свете.

— Тебе это не повредит, Борис, — ответил Гарсиа, наблюдая, как пулемётчик поднимает ящик. — Судя по дыханию, тебя туда пока не принимают.

Ласкин выругался, но ящик донёс.

После завтрака начинались специальные занятия. Часть проводили приглашённые преподаватели: инженеры-связисты, врачи, сапёры, специалисты по немецким документам, штабной работе и организации связи. Остальное вели сами участники группы.

Восканян обучал наблюдению, маскировке и стрельбе. Сулакшин заставлял каждого разворачивать переносную станцию, искать неисправности, восстанавливать линию и передавать сообщения в условиях, когда половина оборудования намеренно не работала. Копытин отвечал за взрывчатку, взрыватели и разрушение сооружений. Ласкин занимался пулемётами, миномётами и корректировкой огня.

Штурмин впервые за долгое время снова оказался учеником.

Сначала это раздражало. Он знал больше большинства преподавателей по отдельным вопросам, но значительно хуже представлял себе возможности сорок второго года, устройство конкретных немецких радиостанций, порядок оформления радиограмм и десятки мелочей, без которых любое преимущество превращалось в красивую теорию.

Постепенно раздражение прошло.

Здесь никто не требовал от него притворяться обычным пехотным лейтенантом. Если Алексей знал другой способ наложить повязку, поставить заряд или пройти охраняемый участок, его выслушивали. Потом задавали вопросы, проверяли и лишь после этого решали, стоит ли менять привычный порядок.

Тихонов несколько раз отдельно предупреждал:

— Любое предложение сначала проходит через человека, который отвечает за эту специальность. Оружие — через Ласкина и мастерскую, связь — через Семёна, взрывчатка — через Виктора. Мне не нужно однажды обнаружить, что каждый из вас служит в собственной армии.

Штурмин запомнил.

Через две недели Тихонов принёс в оружейную мастерскую неизвестный Алексею пистолет-пулемёт.

Внешне оружие казалось почти незаконченным. Штампованная ствольная коробка, металлический складной приклад, секторный магазин и минимум деталей, способных зацепиться за одежду или снаряжение.

— Опытный образец Судаева, — представил оружие Тихонов, положив его на стол. — Прошёл войсковые испытания под Ленинградом. Управление получило несколько штук для оценки разведывательными подразделениями. В документах пока проходит как «ППС–42».

Ласкин первым взял оружие, проверил затвор, приклад и магазин.

— Легче «ППШ», — отметил Борис. — И в машине с ним удобнее. Диска нет, дерево отсутствует, приклад складывается нормально.

Гарсиа вскинул «ППС» к плечу, сместился вдоль стены и попробовал развернуться в узком проходе между столами.

— В помещении лучше, — согласился Энрико. — Но часового всё равно придётся снимать ножом.

Штурмин забрал оружие и внимательно осмотрел ствол, кожух и переднюю часть ствольной коробки.

Идеальная основа. Компактный, простой, технологичный. Не требовалось отрезать деревянное ложе, менять дисковый магазин или перестраивать всё оружие вокруг нового назначения. Большая часть нужного уже существовала. Оставалось только заставить выстрел не разноситься на половину квартала.

Алексей несколько раз провёл пальцем по кожуху.

— Его можно сделать малошумным, — сказал Штурмин.

Ласкин посмотрел на него.

— Обычный глушитель поставить? — спросил Ласкин.

— Нет, — ответил Алексей. — Тогда «ППС» станет слишком длинным. Прибор нужно посадить вокруг ствола. Внутри будет коническая втулка: пуля проходит вперёд, а газы отсекаются и уходят назад, в корпус.

Копытин, остановившийся в дверях мастерской, посмотрел на набросок.

— Нагреется быстро.

— И пусть, — сказал Штурмин. — Работать не перестанет. Длинными очередями из него всё равно стрелять никто не собирается.

Тихонов перевёл взгляд на оружейников.

— Когда сможете проверить?

— К вечеру соберём, если найдётся подходящая труба и токарь не занят, — ответил Алексей. — Но без специального патрона толку будет немного. Обычная пуля идёт быстрее звука. Нужна тяжёлая, дозвуковая, и заряд подобрать так, чтобы автоматика не отказала.

Ласкин снова осмотрел «ППС».

— А прицел зачем? — спросил Борис, заметив, что Алексей разглядывает боковую стенку ствольной коробки.

— Небольшой трёхкратный, — ответил Штурмин. — Не для стрельбы на триста метров. Для точного первого выстрела, наблюдения и работы в сумерках. Обычные прицельные приспособления останутся.

Тихонов не стал спрашивать, зачем разведчикам тихое автоматическое оружие. Люди группы учились метать ножи и бесшумно подходить к часовым именно потому, что один выстрел мог поднять охрану целого объекта.

— Начинайте, — приказал майор. — Ласкин отвечает за оружие, мастерская — за изготовление. Патроны закажу через управление. Алексей готовит требования, но окончательный вариант согласует с оружейниками.

— Есть, Степан Григорьевич, — ответил Штурмин.

Оружейный мастер Пётр Андреевич Локтев выслушал объяснение без восторга.

Он был пожилым мужчиной с тяжёлыми ладонями, обожжёнными пальцами и привычкой разбирать любое оружие быстрее, чем его владелец успевал объяснить неисправность.

— Нарисовать можешь? — спросил Локтев.

— Могу, — ответил Алексей.

— Тогда рисуй. Только без размеров из головы. Сначала ствол промерим, потом корпус подберём. Если пуля хоть раз зацепит внутреннюю часть прибора, испытывать дальше будешь без меня.

Штурмин снял китель, закатал рукава и занял свободный стол.

Через час чертёж был готов. Ещё через два оружейники выточили основную втулку и собрали корпус. Алексей объяснял, что именно должен делать поток газов, Локтев определял, как изготовить деталь имеющимся инструментом, а Ласкин следил, чтобы переделка не мешала разборке и обслуживанию.

К вечеру специальный «ППС» лежал на столе.

Передняя часть стала толще, но общая длина почти не изменилась. Складной приклад сохранили. На боковом кронштейне установили небольшой трёхкратный прицел, полученный из оптической мастерской. Открытый прицел остался доступен на случай повреждения оптики.

Оружие выглядело грубее заводского образца, но иного Алексей не ожидал. Это был первый экземпляр, собранный для проверки принципа, а не для выставки.

Небольшую партию специальных патронов привезли следующим утром. На патронном заводе подобрали тяжёлую пулю и снаряжение, при котором её скорость оставалась ниже звуковой, а автоматика «ППС» продолжала работать.

Стрельбище разделили на несколько участков. У линии огня находились Тихонов, Ласкин, Восканян и Локтев. Наблюдатели стояли в лесу на разных направлениях и должны были отметить, откуда слышен выстрел и удаётся ли определить место стрелка.

Сначала Борис выстрелил из обычного «ППС–42».

Короткая очередь резко ударила по ушам и ушла между деревьями знакомым металлическим эхом.

Затем оружие взял Штурмин.

Он вставил специальный магазин, отвёл затвор, прижал приклад к плечу и навёл прицел на грудную мишень.

Выстрел прозвучал глухо.

Не бесшумно. Механизм громко лязгнул, пуля ударила в щит, в корпусе прибора коротко прошёл приглушённый толчок. Но привычного резкого хлопка не было.

Алексей сделал ещё два выстрела короткими нажатиями.

Автоматика работала нормально.

На дальнем посту подняли флажок: звук услышали, однако направление определить не смогли.

Восканян взял оружие следующим. Сарик сначала проверил прицел, затем дал короткую очередь по двум мишеням и отдельно выстрелил по щиту на дальней границе стрельбища.

— Первый выстрел хороший, — оценил Восканян, опуская оружие. — На очереди прицел уже не помогает, но для наблюдения и точного начала работы годится. Звук затвора слышен сильнее самого выстрела.

— Так и должно быть, — ответил Штурмин. — Совсем бесшумного автоматического оружия не получится. Но часовой за стеной или человек в соседнем помещении не поднимет тревогу от одного выстрела, если не увидит цель.

Гарсиа попробовал «ППС» в узком макете комнаты. Он входил через дверь, переносил огонь между мишенями и несколько раз складывал приклад.

— Нож всё равно останется, — заключил Энрико. — Но теперь не придётся бросать его через половину двора только потому, что стрелять нельзя.

Тихонов приказал провести полный отстрел, проверить работу после загрязнения и определить реальную слышимость в помещении, лесу и на городской улице.

К вечеру опытный образец прошёл несколько сотен выстрелов. Прибор нагрелся настолько, что к нему нельзя было прикасаться голой рукой, однако продолжал работать. Затвор несколько раз дал задержку из-за одного неудачного варианта патрона, после чего эту партию отделили. Прицел сохранил пристрелку.

— Сколько таких нужно группе? — спросил Тихонов у Ласкина.

— Семь, — ответил Борис. — По одному каждому. И несколько обычных «ППС» без прибора для сравнения и обучения.

— Оформляйте заявку, — распорядился майор. — До получения заводских экземпляров этот остаётся в оружейной. Использование только на занятиях.

Штурмин ожидал большего удовлетворения.

В другой жизни такой прибор был обычным рабочим инструментом. Здесь он за один день превратил оружие, которое только начинало поступать в войска, в специальный автомат для разведывательной группы. Окружающие оценили результат, Тихонов сразу заказал комплект, оружейники не нашли серьёзных недостатков.

Но радость оказалась спокойной.

Наверное, потому, что Алексей заранее знал, что устройство заработает. Настоящая проверка ждала его в сапёрной мастерской.

Копытин уже подготовил корпуса двух опытных мин.

Первую внутри группы продолжали называть мишенной, хотя в документах Тихонов приказал записывать её как противопехотную мину направленного действия. Металлический корпус содержал заранее уложенные поражающие элементы. При подрыве они должны были уходить не во все стороны, а вперёд, широким сектором.

Второй заряд предназначался против бронетехники. Металлическая облицовка при взрыве должна была сформироваться в компактный поражающий элемент и ударить в борт машины с расстояния.

Копытин не задавал вопросов о происхождении идеи. Его интересовали форма корпуса, устойчивость элемента, взрыватель и то, сможет ли группа переносить заряд без риска погибнуть раньше противника.

Работали вместе.

Штурмин задавал принцип и требуемый результат. Копытин выбирал способ изготовления, проверял взрыватели и отбраковывал решения, которые казались ему ненадёжными. Ласкин подготовил списанный броневой лист и корпус старого «БТ–7». Сулакшин проложил провод к наблюдательному укрытию и проверил цепь подрыва.

Первой испытывали мишенную мину.

Перед ней установили несколько рядов деревянных щитов. Между щитами стояли тонкие жерди, изображавшие людей в проходе и на лесной дороге. Наблюдателей отвели в укрытие.

Копытин ещё раз проверил линию.

— Цепь исправна, — доложил Виктор. — Участок свободен.

Тихонов разрешил подрыв.

Взрыв прозвучал резко. Перед миной поднялась пыль, щиты качнулись, несколько жердей переломило.

Когда участок осмотрели, результат оказался хуже расчёта.

Ближний ряд был поражён плотно. Во втором щиты получили множество пробоин. Дальше картина быстро менялась: часть элементов застряла в дереве, часть оставила неглубокие вмятины, несколько ушли в стороны.

Мина работала.

Но не так, как должна была.

Копытин присел возле одного из дальних щитов и вытащил плоскогубцами застрявший металлический элемент.

— Скорости не хватило, — сказал Виктор, рассматривая деформированный кусок металла. — Корпус раскрылся правильно. Сектор тоже примерно тот, который хотели. А дальше поражающие элементы быстро выдохлись.

Штурмин молча осматривал щиты.

Он ожидал именно такой формы сектора. Расчёт по геометрии оказался правильным. Но там, где мина должна была уверенно срезать наступающую группу, дальние мишени получили только слабые повреждения.

Внутри поднялось знакомое раздражение.

Память подсовывала готовое решение, принцип, форму, ожидаемый результат. Она не приносила с собой завод, материалы и технологическую цепочку другой эпохи. Алексей снова оказался человеком, который точно знает, что предмет обязан работать, но не имеет того, из чего его делали раньше.

— Тротил, — сказал Штурмин.

Копытин поднялся.

— Я тоже так думаю, — согласился Виктор. — Для обычной мины его хватает. Здесь нужна более резкая работа.

Второе испытание подтвердило подозрение.

Заряд с металлической облицовкой установили на расчётной дистанции от борта старого танка. Пять метров Алексей сразу отверг: на таком расстоянии поражающий элемент ещё не успевал нормально сформироваться. Заряд отнесли значительно дальше и тщательно выверили направление.

После подрыва в борт ударило металлом.

Звук получился тяжёлым, будто по танку одновременно ударили огромной кувалдой. На броне появилась глубокая вмятина с неровной выемкой в центре, но полного пробития не произошло.

Ласкин постучал по повреждённому месту молотком и осмотрел внутреннюю поверхность.

— С обратной стороны броня вспучилась, — сообщил Борис. — Осколки внутри были бы, но экипаж такой удар может пережить. Боекомплект тоже не обязательно загорится.

Копытин нашёл остатки металлического элемента в стороне от танка. Тот сформировался, но потерял устойчивость и разрушился при ударе.

— Конструкция работает, — произнёс Виктор. — Только силы не хватает.

Алексей почувствовал не разочарование, а почти обиду.

Оружие получилось с первого раза, потому что там требовались металл, станок и понятная механика. Здесь между правильной идеей и нужным результатом стояло вещество, которого у него не было.

Тихонов посмотрел на повреждённую броню.

— Гексоген? — спросил Степан Григорьевич.

— Подошёл бы, — ответил Штурмин. — Но его мало, и расходовать дефицитное вещество на каждую мишенную мину никто не позволит. Для группы несколько зарядов получить можно, но тогда разработка не выйдет за пределы полигона.

Копытин провёл ладонью по борту танка.

— Есть другой вариант?

— Есть вещества и составы с нужными характеристиками, — сказал Алексей. — Высокая скорость детонации, хорошая бризантность, возможность прессовать заряд нужной формы. Некоторые можно получать из доступного сырья. Но в мастерской этим заниматься нельзя. Нужны химики, оборудование, контроль температуры, очистка и испытания чувствительности.

Тихонов внимательно посмотрел на него.

— Вы сможете объяснить специалистам, что именно требуется?

— Смогу не только объяснить, — ответил Штурмин. — Если дадут лабораторию и людей, которые понимают химическую технологию, помогу получить опытную партию.

— Название вещества?

Алексей ненадолго задумался.

Назвать можно было несколько вариантов. За каждым тянулись сырьё, очистка, безопасность, устойчивость при хранении и десятки подробностей, которые лучше не обсуждать у разбитого танка.

— Сначала нужно понять возможности института, — ответил Штурмин. — Название само по себе ничего не даст. Важно, что они могут производить в нынешних условиях и из чего.

Тихонов повернулся к Копытину.

— Оформите результаты испытаний. Оба образца оставить без изменений. Никаких повторных подрывов, пока не получим новое вещество.

— Есть, Степан Григорьевич, — ответил Виктор.

Через два дня Штурмина и Копытина отвезли в закрытый химический институт на окраине Москвы.

Здание выглядело совершенно обычным: три кирпичных корпуса, проходная, котельная, лабораторный флигель и несколько складов за двойным забором. Только охрана проверяла документы трижды, а сопровождавший их офицер забрал оружие ещё у входа.

В кабинете заведующего лабораторией сидели четверо.

Профессор Лев Семёнович Ратнер был сухим пожилым человеком с глубоко посаженными глазами и жёлтыми от реактивов пальцами. Рядом находились две женщины-химика и военный инженер из Наркомата боеприпасов.

Ратнер прочитал направление, затем посмотрел на петлицы Штурмина.

— Значит, вы предлагаете нам получить новое бризантное вещество, товарищ лейтенант? — спросил профессор. — Обычно с подобными предложениями приходят люди как минимум с дипломом химика.

— Мне нужно не новое вещество вообще, — ответил Алексей. — Мне нужен состав с определёнными свойствами для двух конкретных зарядов. Возможно, часть ваших разработок уже подходит.

— Свойства перечислите, — потребовал Ратнер.

Штурмин назвал необходимую скорость детонации, высокую бризантность, устойчивость при перевозке, возможность формовать заряд и отсутствие чрезмерной чувствительности к удару. Числа он записал на отдельном листе, который профессор сразу забрал.

Ратнер несколько раз перечитал записи.

— Откуда эти требования?

— Из результатов полигонных испытаний, — ответил Алексей. — Тротил даёт правильное направление воздействия, но недостаточную скорость поражающих элементов. Для заряда против брони металлический элемент формируется, однако не сохраняет нужную энергию.

Военный инженер перелистнул приложенные фотографии.

— Пробития нет, но принцип виден, — заметил он. — Если увеличить массу тротила?

— Заряд станет слишком большим, — возразил Штурмин. — Для группы важно устанавливать его скрытно и переносить на себе. Кроме того, увеличение массы не полностью заменит скорость детонации.

Ратнер поднял глаза.

— Химическое образование у вас есть?

— Официально — нет, — ответил Алексей.

— Неофициально?

Штурмин выдержал взгляд профессора.

— Я знаю несколько возможных путей получения вещества с нужными свойствами. Самостоятельно производить его не собираюсь. Поэтому и нахожусь здесь.

Одна из женщин-химиков тихо хмыкнула, но Ратнер не улыбнулся.

— Хорошо, товарищ лейтенант, — сказал профессор. — Сначала запишите всё, что помните: исходные вещества, порядок операций и условия на каждом этапе. Ничего не пропускайте, даже если какая-то часть кажется вам очевидной. Потом разберём запись вместе с моими сотрудниками.

— Понял, Лев Семёнович, — ответил Штурмин.

За закрытой дверью они провели несколько часов. Алексей излагал общую схему производства, отмечал требования к сырью, очистке и температуре. Ратнер читал написанное по мере работы, задавал вопросы, возвращал его к неясным местам и требовал отделять то, что Алексей помнил точно, от предположений.

Копытин поначалу молчал, но, когда речь зашла о свойствах готового вещества, его хранении и применении в зарядах, начал задавать вопросы. На этой части он разбирался лучше Штурмина, и профессор вскоре разговаривал уже с ними обоими.

К вечеру профессор отложил карандаш.

— Получить малую лабораторную партию можно, — заключил Ратнер. — Я не утверждаю, что вещество сразу покажет все заявленные свойства. Сначала анализ, затем испытания на чувствительность и стабильность. После этого — малая проба на полигоне.

— Сколько времени? — спросил Копытин.

— Несколько дней, если товарищ лейтенант ничего не перепутал, — ответил Ратнер. — Если перепутал, значительно дольше. Или очень недолго для всех, кто окажется рядом.

Подробности работы остались в лабораторном журнале под грифом.

Штурмина допустили в лабораторию только под наблюдением специалистов. Он объяснял последовательность действий, проверял расчёты и несколько раз останавливал процесс, когда результат начинал отличаться от того, что помнил. Химики не доверяли ему и правильно делали. Каждую операцию они перепроверяли, малые порции держали за защитными экранами, а промежуточные продукты исследовали прежде, чем переходить дальше.

Первый образец забраковали.

Второй оказался слишком чувствительным.

Только третья малая партия прошла предварительные проверки и позволила изготовить два небольших опытных заряда.

Поздним вечером металлические контейнеры с веществом опечатали, внесли в журнал и передали военному инженеру для перевозки на полигон.

Копытин подождал, пока последний контейнер уберут в специальный ящик, и посмотрел на Штурмина.

— Завтра повторяем обе мины? — спросил Виктор.

— Сначала контрольный заряд, — ответил Алексей. — Потом мишенная. Если показатели совпадут с расчётом, перейдём к броне.

Ратнер, стоявший возле лабораторного стола, снял очки и устало протёр переносицу.

— Наконец-то среди военных появился человек, который не собирается начинать с самого большого взрыва, — заметил профессор.

Копытин взял свою фуражку.

— Просто он хочет увидеть несколько взрывов, а не один.

Штурмин застегнул китель и вышел вслед за ним в тёмный коридор

Выходной

О выходном Тихонов объявил после вечернего разбора, когда Сулакшин уже собирал со стола схемы радиосетей, а Копытин поглядывал на часы, прикидывая, успеет ли ещё заглянуть в мастерскую.

— Завтра занятий не будет, — сказал майор. — Дежурство по графику, остальные свободны до утра понедельника. Кто останется ночевать в городе, оставьте дежурному адрес. На случай срочного вызова далеко от Москвы не уезжать, документы и пропуска держать при себе.

Ласкин довольно потёр ладони.

— Наконец-то можно поспать не по расписанию, — произнёс Борис.

— Ты всё равно проснёшься к подъёму, — заметил Сулакшин. — Потом будешь до завтрака ходить по коридору и мешать остальным.

— Не буду, Семён, — возразил Ласкин. — Я тихо пострадаю у себя.

Тихонов дождался, пока разговор стихнет, и посмотрел на Штурмина.

— И ещё одно, Алексей. Завтра никаких мастерских, полигонов и проверки патронов. Оружейники тоже люди и имеют право хотя бы один день прожить без тебя.

— Патроны привезли вечером, — напомнил Алексей.

— Поэтому ты и уговорил их остаться до полуночи, — ответил Тихонов. — В выходной оружие без тебя не испортится.

— Понял, Степан Григорьевич.

— Очень на это надеюсь, — сказал майор и закрыл папку. — Разбор закончен.

Ласкин собирался к старым знакомым, Сулакшин договорился встретиться с сестрой, Копытин хотел заехать в институт, где работал до войны, а Гарсиа достал два билета в театр и весь вечер делал вид, что никого не интересует, с кем именно он туда пойдёт.

Катерина догнала Алексея в коридоре.

— Завтра у Вали Серовой день рождения, — сообщила она. — Я иду со Степаном Григорьевичем и Сариком. Ты тоже приглашён.

— Она меня не знает, — сказал Штурмин.

— Знает, что ты недавно вернулся с фронта и служишь вместе с нами. Для приглашения этого достаточно.

Алексей остановился возле двери своей комнаты.

— Катя, я там никого не знаю.

— Познакомишься.

— Я не уверен, что стану хорошим украшением праздника.

— От тебя этого никто не требует, — ответила Катерина. — Посидишь среди нормальных людей, поешь нормальной еды и хотя бы один вечер не будешь рассуждать о взрывчатке.

— Я не всё время говорю о взрывчатке.

— Иногда ты говоришь о ранениях, — согласилась Катерина. — Это сильно меняет дело.

Штурмин хотел отказаться, но из кабинета вышел Тихонов.

— Даже не начинай, Алексей, — сказал майор. — Пойдёшь с нами. В крайнем случае сядешь в углу и будешь молча пугать артистов орденами.

— Вы уже всё решили?

— Катерина решила, — ответил Тихонов. — Я только не стал спорить с врачом.

— Правильный подход, — одобрила Катерина. — Завтра в два часа у машины. Форма выходная.

Утром Штурмин долго возился с новым кителем.

После фронтовой гимнастёрки плотное сукно казалось слишком жёстким, воротник мешал поворачивать голову, а лейтенантские знаки различия в петлицах всё ещё выглядели так, словно их пришили по ошибке.

С наградами было хуже.

Красную Звезду Алексей получил раньше остальных и успел к ней немного привыкнуть. Орден Ленина дали за захваченный в немецком штабе портфель и документы, по которым потом ударили по артиллерии и штабу танковой группы. Орден Красного Знамени — за генерала Рейнгарда, начальника его штаба и уничтоженного снайпера-инструктора.

Три ордена на груди молодого лейтенанта бросались в глаза сильнее, чем ему хотелось.

Штурмин несколько секунд смотрел на коробки, размышляя, не оставить ли хотя бы один орден в шкафу, но потом всё-таки прикрепил награды как положено. Объяснять Тихонову, почему он решил самовольно менять выходную форму, не хотелось.

У машины Алексей появился последним.

Катерина была в тёмном пальто и меховой шапке. Восканян держал завёрнутые в бумагу бутылки, Тихонов — коробку конфет. Рядом на сиденье лежал большой букет.

Сарик взял цветы и протянул их Алексею.

— Держи.

— Почему мне? — спросил Штурмин.

— У меня бутылки, у Степана Григорьевича конфеты, Катя отвечает за наше поведение, — объяснил Восканян. — Ты единственный остался без дела.

— Не прижимай букет к кителю, — предупредила Катерина. — Лента цепляется за орден.

Алексей переложил цветы на другую руку.

— Так лучше?

— Намного, — ответила Катерина. — Теперь постарайся не сломать их до квартиры.

Машина довезла их до Арбата и уехала обратно на базу. Тихонов оставил дежурному адрес Серовой и номер телефона соседней квартиры, откуда в случае необходимости обещали позвать кого-нибудь из гостей.

Москва была морозной, серой и непривычно целой.

Снег у тротуаров потемнел от угольной пыли, окна домов закрывали плотные шторы, стёкла оставались заклеенными бумажными полосами. На перекрёстках стояли патрули. По улицам шли военные, рабочие, женщины с сумками, курсанты и дети, тащившие санки через расчищенную мостовую.

После Сталинграда Алексей замечал то, на что раньше не обратил бы внимания: целые водосточные трубы, застеклённые окна, вывески, двери, которые открывались без необходимости сначала разгребать кирпичи.

Возле булочной стояла очередь. Когда дверь приоткрылась, на улицу вырвался запах свежего хлеба. По рельсам прошёл трамвай, звякнул на повороте и скрылся за домами.

Люди замечали и самого Штурмина.

Пожилой капитан, вышедший из магазина, посмотрел на его награды и молча отдал честь. Две женщины возле остановки проводили молодого лейтенанта глазами. Мальчишка в слишком большой шапке уставился на орден Ленина и едва не врезался в мать.

Алексей машинально поднял букет выше, прикрывая грудь.

— Не прячься за цветами, — сказала Катерина.

— Я их держу, как ты велела.

— Ты минуту назад держал иначе.

Восканян посмотрел на Алексея.

— Цветы всё-таки помогают, — заметил Сарик. — Без них люди решили бы, что ты направляешься прямо в Кремль получать четвёртый орден.

— Сарик, — предупредил Тихонов.

— Я молчал почти всю дорогу, — ответил Восканян. — Это вредно для здоровья.

Штурмин усмехнулся и перестал прикрывать награды.

Дом Серовой стоял в одном из старых переулков. Широкая арка вела во двор, на каменных ступенях лежал растоптанный снег, в подъезде пахло сыростью, табаком и едой, которую готовили сразу в нескольких квартирах.

На третьем этаже Катерина повернула барашек звонка.

Дверь открыла молодая женщина в переднике, с закатанными рукавами и мукой на локте.

— Катя, наконец-то! — обрадовалась она, обнимая Горелову. — Валя с утра уверяет, что никакого праздника не будет, а сама каждые пять минут спрашивает, кто пришёл.

— Знакомься, Лида, — сказала Катерина. — Это Степан Григорьевич Тихонов, Сарик Восканян и Алексей Штурмин.

Лида поздоровалась со всеми, посмотрела на свёртки и освободила проход.

— Бутылки сразу на кухню. Конфеты отдайте мне, иначе их кто-нибудь спрячет до чая. Цветы пока не разворачивайте, Валя сама примет.

В тесной прихожей уже висели пальто, шинели, женские жакеты и театральная шаль с длинной бахромой. Вдоль стены стояли сапоги, туфли и мокрые ботинки.

Из квартиры доносились голоса, звенела посуда, а кто-то в дальней комнате требовал найти ещё два стула.

Валентина Серова вышла навстречу гостям в светлом платье с широким воротником. Волосы она убрала назад, на рукаве оставалась нитка, которую именинница не заметила.

Катерина обняла её и представила мужчин.

Серова поздоровалась с Тихоновым и Восканяном, затем повернулась к Штурмину.

Её взгляд на несколько секунд задержался на наградах. Сначала она посмотрела на орден Ленина, потом на Красное Знамя и только после этого — на лицо Алексея. Удивление Серова скрывать не стала, но и расспрашивать не начала.

Штурмин протянул ей букет.

— С днём рождения, товарищ Серова.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — ответила она, принимая цветы. — Катя предупредила, что вы человек серьёзный, но не сказала, что букет будете вручать с видом офицера, сдающего секретный пакет.

— Боялся помять.

— Значит, за доставку ставлю отлично, — решила Серова и повернулась к Лиде. — Найди большую вазу. В маленькую они не войдут.

Раздевшись, гости прошли в зал.

Там сдвинули три разных стола и накрыли их несколькими скатертями. Стулья собрали по всей квартире и, судя по их виду, заняли у соседей. У стены стоял старый рояль, на котором лежали ноты, фотографии и тарелка с пирожками. Затемнённые окна были плотно занавешены, поэтому даже днём горела лампа под большим жёлтым абажуром.

Собралось около двух десятков гостей. Среди гражданских костюмов и женских платьев мелькали гимнастёрки и офицерские кители. Кто-то уже сидел за столом, кто-то курил возле форточки, женщины носили тарелки из кухни.

При появлении Штурмина разговоры на несколько секунд стихли.

Один из пожилых актёров привстал, разглядывая награды. Молодой мужчина с корреспондентским блокнотом машинально потянулся к карандашу.

Серова заметила это первой.

— Сегодня у меня день рождения, — сказала она, устанавливая вазу на рояль. — Поэтому служебные вопросы, военные тайны и интервью оставим до другого случая.

Корреспондент убрал руку.

— Я только хотел записать фамилию.

— Фамилия короткая, запомнишь, — ответила Серова.

Гости рассмеялись, и короткая неловкость исчезла.

Григория Александрова Алексей узнал после того, как Серова обратилась к нему по имени-отчеству. Режиссёр стоял у рояля и разговаривал с седым актёром, одновременно следя за тем, как накрывают стол.

Он подошёл к военным, пожал руку Тихонову и поздоровался с остальными.

— Катерина говорила, что у вас в группе появился человек, который любит удивлять специалистов, — сказал Александров Штурмину. — Надеюсь, сегодня обойдётся без взрывов.

— Взрывчатку я оставил на базе, Григорий Васильевич, — ответил Алексей.

— Уже хорошо, — произнёс режиссёр. — Значит, рояль доживёт до конца вечера.

Рядом остановилась Людмила Целиковская.

Она была в простом светлом платье, без яркого грима и сложной причёски. Вблизи выглядела моложе, чем на экране, только глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо.

— Люся, познакомься, — сказала Серова. — Алексей Штурмин. Алексей, это Людмила Целиковская.

— Очень приятно, — произнесла Людмила, протягивая руку.

— Взаимно, товарищ Целиковская, — ответил Алексей.

Она взглянула на его награды, потом на огромный букет возле рояля.

— Так это вы принесли половину московских цветов?

— Выбирала Катерина. Я только донёс.

— Судя по виду букета, донесли успешно.

— Это сегодня моё главное достижение.

Целиковская рассмеялась.

— Значит, вы всё-таки умеете шутить. А Катя сказала, что будете весь вечер молчать и смотреть на людей сурово.

— Катя многое преувеличивает.

— Я всё слышу, — предупредила Горелова из-за стола. — И ничего не преувеличиваю.

Через несколько минут Тихонов уже помогал двигать стол, Восканян носил тарелки, а Штурмину поручили придерживать шатавшуюся ножку, пока Лида подкладывала под неё сложенный картон.

Никто не стал обращаться с военными как с почётными экспонатами.

Алексея попросили принести складной стул, открыть банку с огурцами и передать хлеб. После этого награды перестали мешать. На них продолжали посматривать, но уже без прежней настороженности.

За стол рассаживались без строгого порядка. Алексей оказался рядом с Катериной, напротив Целиковской. Тихонов сел ближе к имениннице, Восканян устроился возле рояля.

Еда была простой, но для военной Москвы щедрой: картошка, селёдка, квашеная капуста, солёные огурцы, пирожки, чёрный хлеб и несколько тарелок с колбасой, происхождение которой Серова отказалась обсуждать.

Когда стали разливать водку и вино, сидевший рядом пожилой актёр потянулся к рюмке Штурмина.

— Спасибо, я не пью, — отказался Алексей.

Актёр удивлённо посмотрел на него.

— Совсем?

— Совсем.

Серова услышала разговор.

— Налейте Алексею чаю в бокал, — распорядилась она. — Тогда праздничный порядок будет соблюдён, а человек останется при своих привычках.

Крепкий чай в высоком бокале получился похожим на коньяк.

— Убедительная маскировка, — оценил Штурмин.

— Мы всё-таки артисты, — напомнила Серова. — Должны владеть перевоплощением.

После первых тостов квартира ожила окончательно.

Говорили об эвакуации, госпитальных концертах, холодных театральных залах, отсутствии ткани для костюмов и зрителях, которые иногда засыпали во время спектакля не от скуки, а потому, что трое суток не спали после операции.

О фронте спрашивали осторожно.

Молодой корреспондент всё-таки не выдержал и указал взглядом на орден Ленина.

— За Сталинград? — спросил он.

— За документы из немецкого штаба, — ответил Алексей.

Корреспондент посмотрел на Красное Знамя.

— А этот?

— За другой выход.

Серова поставила рюмку на стол.

— На этом допрос закончен, — сказала она. — Человека уже один раз обо всём расспросили, раз наградили. Повторять работу не нужно.

— Простите, — смутился корреспондент.

— Ничего, — ответил Штурмин. — Вопрос понятный.

Серова сразу перевела разговор на недавний концерт в госпитале, где раненый танкист попросил повторить всё выступление, потому что половину проспал под обезболивающим.

Поначалу Алексей больше слушал.

Он сидел слишком прямо, ставил бокал с чаем точно на одно место и невольно отмечал двери, окна и людей, проходивших за спиной. Потом постепенно расслабился. Рассказ Александрова о декорации, рухнувшей сразу после финальной реплики, заставил его рассмеяться вместе со всеми.

Целиковская заметила это.

— Вот теперь ты похож на человека, который пришёл на день рождения, — сказала Людмила.

Штурмин посмотрел на неё.

— Мы уже на «ты»?

— Можно на «вы», Алексей Иванович, — ответила Целиковская, нарочито серьёзно выпрямившись. — Но тогда и тебе придётся каждый раз говорить «Людмила Васильевна».

— Убедила.

— Значит, я Люся.

— Алексей.

Она протянула бокал, и Штурмин легко коснулся его своим.

— А до этого на кого я был похож? — спросил Алексей.

— На человека из пожарной охраны, — ответила Люся. — Ты всё время смотрел на двери и занавески.

— Привычка.

— Странная привычка для пожарного.

— Я не пожарный.

— Тогда ещё интереснее.

Катерина услышала их разговор.

— Люся, не задавай ему слишком много вопросов, — попросила она. — Алексей привык отвечать точно, а некоторые точные ответы лучше не слышать за праздничным столом.

— Хорошо, — согласилась Целиковская. — Тогда простой вопрос. Чем ты занимался до войны?

Штурмин на мгновение замолчал.

Настоящий ответ относился к другой жизни. Биография Алексея Штурмина не объясняла и малой части того, что он умел.

— Учился, работал, занимался спортом, — ответил он. — Ничего особенного.

— Люди, которые говорят «ничего особенного», обычно скрывают самое интересное, — заметила Люся.

— Или не умеют рассказывать.

— Это поправимо, — сказала она и повернулась к Серовой, попросившей передать тарелку.

Ближе к вечеру Александров сел за рояль.

Несколько клавиш звучали глухо, одна западала, но режиссёр только поморщился и сыграл первые аккорды «Бьётся в тесной печурке огонь».

Комната стихла.

Пел он негромко, не пытаясь придать голосу сценическую силу. Несколько гостей подхватили начало, но вскоре замолчали. Почти у каждого за столом кто-нибудь находился на фронте, лежал в госпитале или давно не присылал писем.

Штурмин не пел.

В его памяти эта песня принадлежала войне, которая давно закончилась. Здесь люди ещё не знали, кому из них предстоит дождаться Победы.

Когда Александров закончил, несколько секунд никто не хлопал. Серова подошла к роялю, положила ладонь ему на плечо и поблагодарила. Только после этого раздались аплодисменты.

Следующие песни выбирали веселее.

Молодой актёр сорвался на высокой ноте и сам рассмеялся первым. Потом пела Люся — легко, без напряжения, и уже через несколько строк за столом слушали только её.

Алексей поймал себя на том, что смотрит не на лицо Целиковской, а на её руки, лежавшие на краю рояля.

Люся заметила взгляд и не отвернулась.

После неё спеть заставили ещё двух гостей, а затем Серова повернулась к Штурмину.

— Теперь ваша очередь, товарищ лейтенант, — сказала именинница.

— Я не артист, товарищ Серова.

— Половина стола уже доказала, что это необязательно.

— Я давно не пел.

— Значит, пора вспомнить, — вмешался Александров. — Голос у вас есть. Я слышал, как вы разговариваете.

Алексей собирался отказаться, но встретился взглядом с Люсей.

Она ничего не сказала, только слегка приподняла брови.

— Хорошо, — согласился Штурмин. — Но песня незнакомая. Я услышал её давно и не помню автора.

— О! Интрига однако, — ответил Александров с улыбкой, освобождая табурет.

Штурмин сел к роялю.

Пальцы помнили мелодию. Несколько клавиш отзывались с запозданием, поэтому начало пришлось упростить.

Он выбрал «Ветер перемен».

Дверь подъезда закрылась за ними, отрезав голоса, смех и звуки рояля. Александров снова пытался подобрать начало «Ветра перемен», но уже через несколько шагов музыка растворилась в тишине московского переулка.

Перед выходом Тихонов только напомнил Алексею, что второй свободный день заканчивается послезавтра утром. Где он останется ночевать, майора не интересовало: адрес Люси дежурному был известен, документы и ночной пропуск Штурмин держал при себе.

За время праздника подморозило. Снег под ногами поскрипывал, тёмные окна домов были плотно занавешены, редкие фонари едва освещали перекрёстки. Где-то далеко прошёл грузовик, и улица снова затихла.

Люся взяла Алексея под руку.

— Ты всегда после песни становишься таким молчаливым? — спросила она.

— Слишком мало опыта, чтобы судить, — ответил Штурмин.

— Удобно. Сразу видно человека, который привык отвечать на допросах.

— Просто не знаю, что говорить после таких вечеров. Там было тепло, все смеялись, а вышли — и снова затемнение, патрули и война.

Люся посмотрела на тёмные дома.

— Ты умеешь испортить романтическую прогулку одной фразой.

— Извини.

— Я не просила извиняться, — сказала она. — Только могла бы ещё минут пять делать вид, что вокруг обычная Москва.

Они миновали закрытый магазин, свернули в более тихий переулок. Здесь фонарей почти не было, только снег отражал слабый свет и позволял различать ворота, стены домов и чёрные провалы подворотен.

— Теперь я понимаю, почему Валя не стала расспрашивать тебя о фронте, — продолжила Люся. — Спросишь прямо — ответишь двумя словами. Попробуешь зайти издалека — сразу заметишь.

— Тебя это раздражает?

— Пока только интересует.

— Значит, мне нужно быть осторожнее.

— Поздно, — ответила Люся. — Ты уже спел.

Из подворотни впереди вышли трое.

Первый, широкий мужчина в кепке, остановился посреди тротуара. Двое других разошлись в стороны. Один держал руку под полой пальто, второй шёл чуть сзади, стараясь обойти их со стороны мостовой.

Алексей высвободил локоть и сместился перед Люсей.

— Стой за мной, — тихо сказал Штурмин.

Мужчина в кепке поднял ладонь.

— Граждане, документы приготовьте, — потребовал он. — Время позднее, порядок военный.

— Позови патруль, — ответил Алексей. — Ему и покажем.

Мужчина вытащил револьвер.

Он стоял слишком близко и явно рассчитывал, что одного оружия будет достаточно. Штурмин перехватил его руку раньше, чем ствол поднялся. Выстрел ударил в стену возле водосточной трубы. Алексей отвёл револьвер в сторону, коротко ударил нападавшего и бросил его под ноги одному из сообщников.

Второй уже шёл с ножом. Штурмин встретил его движением навстречу, сбил вооружённую руку и толкнул лицом в стену. Третий попытался зайти сбоку, но Алексей успел развернуться и ударил его в живот, а затем в голову.

Всё закончилось за несколько секунд.

Мужчина с револьвером лежал на снегу, оглушённый ударом. Один из его людей стонал возле стены, второй сидел на мостовой, зажимая разбитое лицо.

Алексей отбросил револьвер к водосточной трубе, поднял выпавшие ножи и положил их рядом.

— Не двигаться, — приказал Штурмин.

Люся стояла там, где он её оставил. Лицо побледнело, но она не кричала и не пыталась убежать.

Выстрел уже поднял улицу. Хлопнула дверь, из соседнего переулка донёсся свисток, которому ответили с перекрёстка.

Штурмин достал удостоверение и оставил руки на виду.

Через минуту из-за угла появились сержант и трое красноармейцев. За ними бежал милиционер.

— Руки поднять! — приказал сержант, направляя автомат на Алексея.

— Лейтенант Штурмин, Главное разведывательное управление Генерального штаба, — представился Алексей, подняв раскрытое удостоверение. — На нас напали. Один был с револьвером, двое с ножами. Оружие лежит у стены, мой пистолет в кобуре.

Сержант приблизился, проверил документы и только после этого приказал бойцам заняться лежавшими.

Милиционер перевернул мужчину в кепке на спину, посмотрел на его лицо и выругался.

— Жора Красавчик, — сообщил он сержанту. — С весны ищем. Два убийства, несколько налётов.

Остальных милиционер тоже узнал. Одного бандита связали сразу, второму пришлось сначала помочь подняться, после чего его поставили лицом к стене и обыскали.

— Потребуются объяснения, товарищ лейтенант, — сказал сержант.

— Дам, — ответил Алексей. — Гражданка живёт рядом. Сначала провожу её домой.

Милиционер записал данные Штурмина и адрес Люси.

— Идите, — разрешил он. — Оружие на месте, нападавшие известны. Завтра свяжемся с вашей частью.

Они отошли от переулка. За спиной патрульные вызывали машину, милиционер диктовал фамилии, один из задержанных требовал врача.

Люся молчала до следующего перекрёстка.

— Ты каждый раз так провожаешь женщин? — спросила она.

— Обычно обходится без стрельбы.

— Ты всё сделал так быстро, что я даже испугаться не успела.

— Сейчас успеешь, — сказал Алексей.

Она посмотрела на него с раздражением, но через несколько шагов остановилась и прислонилась плечом к стене. Руки у неё задрожали.

Штурмин остался рядом, не пытаясь обнять или заговорить.

— Глупо, — произнесла Люся. — Там стояла спокойно, а теперь ноги не держат.

— Ничего глупого.

Она постояла ещё немного, затем выпрямилась и снова взяла его под руку.

Её дом оказался через два переулка.

Возле подъезда Люся достала ключ, но дважды не попала в замочную скважину.

— Поднимешься? — спросила она. — Я не хочу сейчас оставаться одна.

— Поднимусь, — ответил Алексей.

На лестнице не горел свет. Люся шла первой, держась за перила. На площадке ключ снова выпал из её пальцев, и Штурмин сам открыл дверь.

Квартира оказалась небольшой и уютной. В комнате стояла разная, явно собранная в разные годы мебель, вдоль стены тянулись полки с книгами, на комоде теснились фотографии. На спинке стула висел отрез светлой ткани с приколотой к нему выкройкой.

Люся включила настольную лампу, повернула абажур к стене и проверила затемняющие шторы. Только после этого сняла пальто. С платком она провозилась дольше обычного, затягивая узел ещё сильнее.

— Стой, — сказал Алексей.

Он осторожно развязал платок, стараясь не зацепить волосы.

— Спасибо, — произнесла Люся. — И не только за это.

— Не нужно сейчас вспоминать.

— Не нужно, — согласилась она. — Иначе опять начну дрожать.

На кухне Люся поставила чайник, но руки всё ещё плохо слушались. Крышка дважды соскользнула на плиту.

Алексей забрал у неё чайник.

— Садись.

— В моей квартире мной уже командуют?

— Пока ты роняешь посуду.

— Я не роняю. Я проверяю её прочность.

Она всё-таки села, положив ладони на стол.

Чай заварила сама, когда вода закипела. Они перенесли чашки в комнату. Люся поставила сахарницу и тарелку с сухарями.

Сначала говорили о празднике. О том, как Валя собирала по соседям стулья, как Сарик спорил с пожилым актёром о правильном способе жарить мясо и как Александров после одной песни успел забыть и о гостях, и об имениннице.

О нападении Люся не спрашивала. Алексей тоже к нему не возвращался.

Через некоторое время она заметила кровь на его костяшках.

— Дай руку, — потребовала Люся.

— Там ничего серьёзного.

— Катя, наверное, слышит от тебя это каждый день.

Люся принесла воду, вату и йод. Ссадины оказались неглубокими, но она обрабатывала их сосредоточенно, словно это помогало ей окончательно прийти в себя.

Закончив, Люся не отпустила его руку.

— Не уходи сегодня, — попросила она.

— Не уйду, — ответил Алексей.

Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Некоторое время они сидели молча, слушая редкие машины за окнами и шаги соседей над головой.

Потом Люся подняла лицо.

— Лёша…

Он провёл ладонью по её волосам и поцеловал.

Утром за плотными шторами уже серел день.

Люся спала рядом, повернувшись к Алексею и подтянув одеяло к подбородку. Без грима она выглядела совсем молодой. Штурмин лежал неподвижно, прислушиваясь к незнакомой квартире, пока девушка не открыла глаза.

— Ты всегда просыпаешься так, будто сейчас прозвучит тревога? — спросила Люся.

— Сначала вспоминаю, где нахожусь.

— Вспомнил?

— Да.

— Тогда перестань смотреть на шкаф. Оружия там нет.

— Я проверил ещё ночью.

Люся рассмеялась, выбралась из постели и накинула халат.

— Теперь мне спокойно. Квартира осмотрена специалистом.

На завтрак был крепкий чай, хлеб и остатки варенья.

— Я вчера так и не поняла, откуда ты знаешь эту песню, — сказала Люся. — Только не повторяй историю про знакомого, который иногда напевал.

— Другого ответа у меня нет.

— Потому что не хочешь говорить?

— Потому что правду объяснить не смогу, а врать тебе не хочу.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ладно. Тогда спрошу иначе. У тебя есть ещё такие песни?

— Есть несколько.

— И ты собирался молчать?

— До вчерашнего вечера никто не спрашивал.

— Григорий Васильевич теперь спросит за всех, — предупредила Люся. — Он от тебя не отстанет.

— Уже понял.

Поскольку впереди оставался ещё один свободный день, торопиться им было некуда. После завтрака они вышли из дома и долго бродили по Москве.

Днём город снова стал шумным. Звенели трамваи, у магазинов тянулись очереди, по улицам проходили военные грузовики. Люсю несколько раз узнавали прохожие. Она отвечала на приветствия и продолжала разговор с того места, на котором её прервали.

О ночном нападении они не говорили. Только возле знакомого переулка Люся крепче взяла Алексея под руку и не отпустила до следующего перекрёстка.

К обеду они дошли до «Праги».

Свободного столика пришлось немного подождать. Когда их посадили у стены, Люся заказала суп и котлеты, Алексей выбрал то же самое.

Официант успел принести чай, когда у входа появился Александров. Рядом с ним шла стройная светловолосая женщина, которую сразу узнали почти все посетители.

Режиссёр заметил Люсю и направился к их столу.

— Люба, познакомься, — сказал Александров. — Алексей Штурмин, о котором я рассказывал. Алексей Иванович, Любовь Петровна Орлова.

Штурмин поднялся.

— Очень приятно, товарищ Орлова.

— После рассказов Гриши я ожидала увидеть как минимум целый оркестр, — ответила Орлова. — А вижу одного лейтенанта, который спокойно пьёт чай.

— Оркестр остался за дверью, — сказал Алексей.

Люся указала на свободные стулья.

— Садитесь. Иначе Григорий Васильевич начнёт переговоры стоя.

Александров положил папку на край стола.

— Я полночи пытался восстановить мелодию и запомнил её неправильно, — сообщил режиссёр. — Поэтому сегодня вы сыграете её ещё раз.

— Сыграю, — ответил Штурмин.

— Но одной песни мало, — продолжил Александров. — Есть что-нибудь ещё?

Алексей посмотрел на Люсю. Она уже поняла, к чему идёт разговор, и насторожилась.

— Ещё две, которые можно переделать для нынешнего времени, — сказал Штурмин. — Три вместе со вчерашней.

— Послушаем все, — сразу решил Александров.

— Не бесплатно, — ответил Алексей.

Люся прикрыла глаза.

— Лёша…

— Подожди, — попросил Штурмин и повернулся к режиссёру. — Вам нужны песни. Я хочу, чтобы для Люси нашли хорошую главную роль.

За столом ненадолго стало тихо.

Александров откинулся на спинку стула.

— Вы предлагаете мне три песни в обмен на картину?

— В обмен на работу над картиной, — уточнил Алексей. — Я понимаю, что сегодня вы не можете обещать ни сценарий, ни запуск. Но можете заняться этим всерьёз: посмотреть готовые материалы, поговорить со сценаристами и не бросить всё после первого отказа.

— Ты не обязан договариваться за меня, — сказала Люся.

— Не обязан, — согласился Штурмин. — Но возможность появилась сейчас.

Орлова посмотрела на Целиковскую, затем на мужа.

— Гриша давно говорит, что Люсе нужна собственная картина, — заметила она. — Только пока всё заканчивается разговорами.

— Потому что нужен сценарий, разрешение студии, актёрский состав и деньги, — ответил Александров.

— Поэтому я и не прошу обещать премьеру, — сказал Алексей. — Только начать работу.

Режиссёр несколько раз постучал пальцами по папке.

— А песни действительно стоят такого торга?

— Решите после того, как услышите.

— Уверенно вы разговариваете с человеком, который ещё ничего у вас не купил.

— Я заранее уточняю условия.

Орлова улыбнулась.

— Соглашайся, Гриша. Иначе он сейчас попросит расписку.

— Расписка не нужна, — ответил Штурмин. — Достаточно слова.

Александров посмотрел на Люсю.

— Хорошо. Я поговорю со сценаристами и просмотрю то, что сейчас лежит на студии. Если готового материала нет, начнём искать новый сюжет. Запуск обещать не стану, но после первого отказа работу не брошу.

— Этого достаточно, — сказал Алексей.

— Теперь моя часть, — продолжил режиссёр. — Сегодня записываем «Ветер перемен». Две остальные песни вы показываете, когда подготовите хотя бы рабочий вариант: мелодию, слова и общее назначение.

— В текстах придётся многое менять, — предупредил Штурмин. — Одной заменой названий не обойдёмся.

— Это сделаем вместе, — сказала Орлова. — Главное, после переделки не получить правильные, но мёртвые песни.

— Согласен, Любовь Петровна.

Люся всё ещё смотрела на Алексея с явным недовольством.

— Вы закончили распоряжаться моей жизнью? — спросила она.

— Мы только начали обсуждать твою работу.

— Без меня.

— Ты сидела рядом.

— Это не одно и то же, — сказала Люся.

Алексей помолчал.

— Да. Здесь я был неправ.

Она явно не ожидала, что он согласится так быстро.

— И всё?

— Остальное обсудим без свидетелей.

— Обязательно обсудим, — пообещала Люся.

Официант принёс тарелки с котлетами и остановился возле стола, ожидая, пока Александров уберёт папку.

— Сегодня в четыре у нас, — напомнил режиссёр. — Запишем первую песню. Без музыкантов и посторонних, как вы просили.

— Договорились, — ответил Штурмин.

Александров наконец освободил край стола, и официант расставил тарелки.

Люся взяла вилку и посмотрела на Алексея.

— До четырёх у тебя достаточно времени, чтобы придумать нормальное извинение.

— Постараюсь не потратить его зря, — ответил Штурмин.

Курьер из Ставки прибыл на базу после обеда. Вместе с ним из машины вышел высокий худой полковник разведывательного управления с седыми висками, потёртым планшетом и папкой, которую он не выпустил из рук даже после проверки документов у ворот.

Через четверть часа из учебного класса вывели оружейников, связистам приказали освободить линию, возле штабного помещения сменили часового. Тихонов собрал группу, дождался, пока дежурный закроет дверь снаружи, и кивнул полковнику.

Окна были плотно занавешены. На стене висела карта, закрытая куском полотна, на столе лежали несколько фотографий, схемы местности и запечатанный пакет.

Полковник раскрыл папку.

— Получен приказ на проведение операции особой важности, — сообщил он. — По данным агентуры и радиоперехвата, германская разведка готовит покушение на товарища Сталина во время возможного выезда Верховного Главнокомандующего в прифронтовую полосу. Маршрут и предполагаемое время выезда здесь обсуждаться не будут. Ваша задача — уничтожить ударную группу противника до того, как она покинет район высадки.

Он положил на стол фотографию нескольких мужчин в гражданской одежде.

— Основу группы составляют военнослужащие соединения особого назначения «Бранденбург», — продолжил полковник. — Предположительная численность — от четырнадцати до восемнадцати человек. Русским языком владеют свободно, снабжены советской формой, оружием и документами. Среди них будут радист, подрывник, связной и люди, уже работавшие в нашем тылу.

Сулакшин открыл блокнот. Копытин перестал вертеть карандаш, а Ласкин придвинулся ближе к столу.

Полковник снял со стены полотно.

На карте был отмечен большой лесной массив, рассечённый оврагами и небольшой речкой. Через лес проходили две грунтовые дороги, несколько троп и старая просека. Три участка были обведены красным карандашом.

— Точная площадка выброски неизвестна, — пояснил полковник. — Возможны три района. Северный перекрывает группа «Ветер», западный — группа «Гром». Вы займёте юго-восточный участок возле заброшенной делянки.

Тихонов провёл пальцем вдоль отмеченной просеки.

— Почему этот район считается основным? — спросил майор.

— Трое суток назад задержан агент, который должен был встретить самолёт и подать условный световой сигнал, — ответил полковник. — Противник об аресте пока не знает. Под нашим контролем состоялись две радиопередачи. Немцы подтвердили время и порядок встречи.

— Сам агент что сообщил? — спросил Сулакшин.

— Последовательность вспышек, контрольный ответ с самолёта и место, откуда должен подаваться сигнал, — перечислил полковник. — Этого достаточно, чтобы посадить группу на нужную площадку. Если экипаж выберет другой район, в работу вступят соседи.

— Местные части предупреждены? — спросил Тихонов.

— Только командиры внешнего кольца, — ответил полковник. — Им сообщили о поиске немецкой агентуры. Оцепление начнёт выдвигаться после вашего подтверждения, что выброска состоялась. До этого в лесу никого быть не должно.

Тихонов посмотрел на карту.

— Пленные нужны? — спросил майор.

— Желательно взять командира и радиста, — ответил полковник. — Хотя бы одного из них обязательно. Но не ценой ухода остальных. Если диверсанты выйдут из леса, они растворятся среди наших частей. Форма, документы и знание языка у них для этого есть.

Штурмин внимательно рассматривал отмеченные тропы.

Он не помнил такой попытки из прежней жизни. Возможно, она закончилась ещё до начала и осталась в закрытых бумагах. Возможно, события уже изменились настолько, что прежнее знание перестало помогать. Сейчас это не имело значения. На карте находился лес, из которого не должны выйти шестнадцать подготовленных диверсантов.

— Известно, чем они собираются ударить по колонне? — спросил Алексей.

— Основное устройство должны сбросить в отдельном контейнере, — ответил полковник. — Предполагается заряд для установки возле дороги или внутри заранее подготовленной машины. Точных сведений нет. Контейнер желательно сохранить.

— Вскрывать на месте? — спросил Копытин.

— Только после вашего внешнего осмотра, — ответил полковник. — Если увидите признаки ловушки, оставите до прибытия специалистов. Все документы, радиосредства и шифровальные материалы передаются только представителю управления.

Тихонов поднялся.

— Задачу понял. Выдвигаемся сегодня.

Полковник закрыл папку.

— Связь со мной через позывной «Север». После того как самолёт подтвердит световой сигнал, передаёте слово «Гроза». После начала боя — «Дождь». Если противник уйдёт с площадки, сообщаете направление обычным кодом.

На этом совещание закончилось.

В оружейной уже лежали подготовленные «ППС–42».

Для группы успели изготовить восемь автоматов со встроенными вихревыми глушителями, трёхкратными прицелами и ремнями нового образца. Рядом стояли коробки с дозвуковыми патронами, магазины и пеналы с инструментами.

Ласкин поднял один автомат, отвёл затвор и проверил магазин.

— Легче «ППШ», — сказал Борис. — В лесу удобнее.

— Пока не набьёшь магазин землёй, — ответил Алексей. — После этого удобство закончится.

— Мы помним, — сказал Копытин. — Магазины на землю не бросать, патроны не путать, глушитель не использовать вместо молотка.

— Последнее особенно важно, Виктор, — заметил Сулакшин.

Копытин посмотрел на него.

— Один раз было.

— Одного раза достаточно, — ответил Семён.

Восканян взял свой «Маузер 98» с оптическим прицелом и несколько раз плавно провёл затвором.

— Начинать из винтовки? — спросил Сарик.

— Только по приказу Степана Григорьевича, — ответил Алексей. — Сначала нужно определить командира и радиста.

Тихонов подошёл к столу.

— После приземления не стрелять, пока самолёт не уйдёт и немцы не соберутся возле контейнеров, — распорядился майор. — Сарик ищет командира. Семён определяет радиста. Остальные держат свои сектора.

Копытину выдали две мишенные мины направленного действия. Виктор проверил провода, взрывную машинку и убрал заряды в отдельный мешок.

— Одну поставлю на тропе к речке, — предложил Копытин. — Вторую оставлю в резерве.

— Ставь одну, — согласился Тихонов. — Подрыв только по моей команде.

До района добирались в несколько этапов.

Сначала ехали грузовиком до аэродрома, затем летели на старом «Ли–2», после посадки снова пересели в машины. Последнюю часть пути группа проходила по документам комендантского подразделения, проверявшего дороги и линии связи.

На одном из перекрёстков машины остановил молодой лейтенант.

Он долго изучал предписание, нашёл печать Ставки и вернул бумаги Тихонову.

— Проезжайте, товарищ майор, — сказал лейтенант. — Дорога дальше разбита, у моста придётся свернуть на просёлок.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — ответил Тихонов.

Машины оставили в нескольких километрах от делянки. Дальше пошли пешком.

Лес был тёплым и влажным. Под ногами пружинила хвоя, в низинах пахло водой и старой древесиной. Кустарник местами поднимался выше пояса, за деревьями негромко журчала речка.

До темноты оставалось несколько часов.

Тихонов осмотрел площадку и распределил позиции.

Восканян занял небольшое возвышение у края делянки. Оттуда просматривались контейнеры и большая часть площадки.

Ласкин лёг за поваленной сосной и перекрыл центр. Штурмин занял правый фланг возле неглубокого оврага. Гарсиа устроился ближе к тропе, по которой можно было выйти к речке.

Копытин установил мину поперёк этой тропы, развернув сектор поражения от позиций группы. Провод он протянул к укрытию за толстым корнем, где оставил взрывную машинку.

Сулакшин расположился рядом с Тихоновым. Отсюда он мог работать по радио и выйти к краю делянки для подачи сигнала.

Катерина осталась в глубокой ложбине позади основной линии. До окончания боя она должна была находиться там и ждать команды.

До темноты каждый дважды проверил сектор, ориентиры и путь отхода. Потом группа затихла.

Сначала мешали комары, корни под боком и сырость, постепенно пробиравшаяся сквозь гимнастёрку. Через час тело привыкло к земле, а отдельные звуки начали складываться в понятную картину.

В кустах прошёл мелкий зверь. Над делянкой пролетела ночная птица. Где-то слева Ласкин осторожно сменил положение. Потом лес снова успокоился.

Около полуночи Сулакшин принял короткую передачу.

Он записал несколько групп и подвинул лист Тихонову.

— «Ветер» готов, — прошептал Семён. — «Гром» тоже на месте.

Тихонов посмотрел на часы. Расчётное время подхода самолёта уже наступило.

Группа продолжала ждать.

Минут через десять с запада донёсся ровный гул моторов. Сначала его трудно было отличить от далёкой фронтовой авиации, но звук быстро усиливался.

Самолёт прошёл южнее делянки и начал разворот.

— Семён, приготовься, — тихо приказал Тихонов.

Сулакшин взял фонарь с узкой насадкой и перебрался к заранее выбранному месту на краю площадки.

Самолёт вернулся, снизился и пошёл вдоль леса, явно разыскивая ориентир.

Тихонов поднял руку.

Сулакшин направил фонарь вверх и дал условную последовательность коротких и длинных вспышек.

Через несколько секунд с самолёта ответили двумя короткими сигналами.

— Приняли, — прошептал Семён.

— Передавай «Грозу», — приказал Тихонов.

Сулакшин вернулся к радиостанции и отправил условное слово. Теперь соседние группы знали, что самолёт выбрал юго-восточную площадку.

Машина сделала ещё один круг, выравниваясь для сброса. Гул усилился, над лесом хлопнула открывшаяся дверь.

Парашюты появились один за другим.

Тёмные купола раскрывались над деревьями, ткань шумела на ветру, стропы резали ветви. Люди тяжело падали на землю, кто-то вполголоса выругался, один диверсант приземлился в кусты и долго выбирался из строп.

Следом сбросили три контейнера.

Первый упал возле середины делянки. Второй ударился о землю ближе к тропе. Третий пробил крону молодой берёзы и застрял между двумя стволами.

Самолёт сделал ещё один круг и только потом ушёл на запад.

Никто из «волкодавов» не выстрелил.

Немцы собирались быстро. Они находили друг друга по коротким условным словам, снимали парашюты, вытаскивали оружие и проверяли площадку. Несколько человек сразу заняли охранение.

Штурмин насчитал шестнадцать.

Двое занялись контейнером с радиостанцией. Ещё трое открывали длинный металлический ящик. Один человек, неудачно приземлившийся, заметно прихрамывал, но двигался самостоятельно.

Командира Алексей определил через несколько минут.

К нему по очереди подходили люди, докладывали и получали указания. Один передал ему карту, другой — полевую сумку. На командире была выцветшая гимнастёрка старшего лейтенанта, но остальные ждали его решений.

Радист находился возле второго контейнера. Он проверял аппаратуру с помощником и разматывал антенну.

Тихонов тоже их заметил.

Майор указал Восканяну на командира, затем показал Сулакшину радиста. Оба едва заметно кивнули.

Немцы начали готовиться к выходу.

Четверо двинулись к речке. Двое пошли вдоль старой просеки. Командир остался возле контейнеров, рядом с ним находились радист и несколько бойцов прикрытия.

Передовая четвёрка вошла на тропу.

Первый немец прошёл сектор мины. Второй оказался напротив заряда, двое двигались следом.

Тихонов сжал кулак.

Копытин нажал рукоять машинки.

Удар получился коротким и тяжёлым. Направленный поток осколков пересёк тропу. Двое немцев упали сразу, третий свалился в кусты, четвёртый бросился обратно к делянке.

Почти одновременно Восканян выстрелил.

Командир дёрнулся и упал на одно колено. Сарик целился в ногу, чтобы не убить его сразу.

Ласкин дал короткую очередь по бойцам возле контейнеров. Штурмин открыл огонь по правому краю площадки. Гарсиа отсёк тропу к речке.

Вихревые глушители гасили резкий хлопок выстрела, но бесшумным оружие не делали. Лес наполнился приглушёнными очередями, лязгом затворов, ударами пуль по деревьям и треском веток.

Первые секунды немцы потеряли, но пришли в себя быстро.

Командир отполз за контейнер и начал отдавать распоряжения. Два автомата ударили по позиции Ласкина. Пули срезали ветки и вонзились в поваленный ствол.

Радист бросил аппаратуру, схватил полевую сумку и побежал к оврагу.

— Радист вправо! — предупредил Сулакшин.

Штурмин сместился вдоль кустов.

Над делянкой вспыхнула осветительная ракета.

Белый свет ударил по деревьям. Немцы увидели часть позиции Ласкина и сразу перенесли туда огонь.

Борис откатился за ствол прежде, чем по его прежнему месту прошла длинная очередь. Он ответил коротко и заставил стрелка укрыться.

Слева разорвалась граната.

Осколки хлестнули по веткам и стволам. Тихонов и Сулакшин вжались в землю; связист успел затянуть радиостанцию за толстый корень.

Немцы попытались вырваться сразу в двух направлениях.

Трое пошли к старой просеке, прикрывая друг друга. Ещё четверо двинулись к речке, несмотря на подрыв мины. Один тащил раненого.

Гарсиа пропустил первых двух дальше по тропе и открыл огонь по замыкающим. Копытин ударил с другой стороны. Немцы оказались между двумя секторами, но не залегли. Один бросил гранату, второй рванул через кусты прямо к позиции Энрико.

Гарсиа встретил его почти вплотную.

Прозвучали два приглушённых выстрела. Немец упал, Энрико отступил за дерево и сменил магазин.

У контейнеров командир понял, что путь к речке закрыт. Он собрал возле себя троих оставшихся и попытался пробиться к северному краю делянки.

Восканян снова выстрелил.

Немец, поддерживавший командира, рухнул. Второй развернулся на звук выстрела и открыл огонь в сторону Сарика, хотя самого стрелка не видел.

Тихонов снял его короткой очередью.

Третий бросил дымовую шашку.

По площадке пополз белый дым. Видимость сразу упала, выстрелы стали звучать ближе и беспорядочнее.

— По одному не выходить! — приказал Тихонов. — Держать сектора!

Штурмин уже спускался в овраг вслед за радистом.

Немец добрался до дна, остановился за толстым корнем и вытащил пистолет. Первый выстрел прошёл рядом с головой Алексея.

Штурмин залёг, ответил короткой очередью и заставил радиста отступить. Тот бросился к противоположному склону, по-прежнему удерживая сумку.

Сверху появился Сулакшин.

— Сумку не дать уничтожить! — крикнул Семён.

Радист развернулся и выстрелил в его сторону. Пуля ударила в склон ниже позиции связиста.

Алексей вышел из-за корня и дал короткую очередь по ногам.

Немец упал, выронил пистолет, но сразу потянулся к полевой сумке. На её ремне висел небольшой металлический пенал.

Штурмин оказался рядом раньше.

Он отбросил руку радиста, перевернул его лицом в землю и прижал коленом.

— Не двигаться! — приказал Алексей по-немецки.

Радист попытался вырваться.

— Ещё раз дёрнешься — пристрелю, — предупредил Штурмин.

Сулакшин спустился в овраг и поднял сумку.

— Шифровальные таблицы, блокнот, кварцы, — быстро перечислил Семён. — Радист настоящий.

— Вяжи его, — приказал Алексей.

Наверху бой продолжался ещё несколько минут.

Дым начал рассеиваться. Оставшиеся немцы отходили к северному краю делянки, пытаясь вытащить раненого командира.

Тихонов показал Штурмину направление.

Алексей поднялся из оврага вместе с Гарсиа. Они обошли противника справа, используя складку местности.

Восканян выстрелил ещё раз.

Немец, поддерживавший командира, упал. Последний бросил офицера и попытался уйти один, но наткнулся на Гарсиа.

Энрико выстрелил один раз.

Командир остался лежать возле куста. Пистолет находился рядом, рука медленно двигалась к рукояти.

Штурмин вышел из-за дерева.

— Убери руку от оружия! — приказал Алексей по-немецки.

Офицер посмотрел на него и всё-таки потянулся к пистолету.

Гарсиа наступил ему на запястье.

— Он всё понял, — сказал Энрико. — Просто решил попробовать.

Алексей отбросил пистолет ногой.

— Переворачивай.

Они обыскали пленного, связали ему руки и оттащили за толстый ствол.

На площадке прозвучало ещё несколько коротких очередей, затем стало тихо.

Тихонов не разрешил никому выходить к контейнерам.

Группа продолжала держать сектора. Восканян проверил северный край делянки. Копытин прошёл вдоль тропы к речке. Гарсиа осмотрел кустарник вокруг контейнеров.

Последнего немца нашли возле старой просеки.

Он лежал среди папоротника и притворялся мёртвым. Когда Копытин подошёл ближе, диверсант поднял пистолет.

Виктор успел упасть. Выстрел прошёл выше.

Восканян выстрелил раньше, чем немец нажал спуск второй раз.

После этого Тихонов ещё раз дождался докладов со всех направлений.

— Секторы чисты, — сообщил Сарик.

— У речки никого, — доложил Гарсиа.

— Просека проверена, — сказал Копытин.

Тихонов повернулся к Сулакшину.

— Передавай «Дождь прекратился».

Семён развернул радиостанцию.

— «Север», я «Волк», — передал Сулакшин. — Дождь прекратился.

Ответ пришёл почти сразу.

— «Волк», я «Север», — прозвучало в наушниках. — Погода по графику.

Только после этого Тихонов разрешил Катерине выйти из ложбины.

Она сначала осмотрела командира. Пуля раздробила бедренную кость, кровотечение удалось остановить не сразу. Радист получил две пули в голень, но его состояние было устойчивее.

— Командира нужно отправлять первым, — доложила Катерина. — Крови потерял много. До утра без врача может не дожить.

— Машины уже идут, — ответил Тихонов. — Делай всё необходимое.

— Я и делаю, — сказала Катерина и вернулась к раненому.

Пока она занималась пленными, остальные ещё раз проверили площадку.

Всего насчитали четырнадцать убитых и двоих пленных. Никому из немецкой группы уйти не удалось.

Копытин осмотрел мину. Корпус разорвало штатно, сектор поражения совпал с расчётом. На тропе лежали двое убитых, ещё один немец был ранен осколками и позже погиб в перестрелке.

— В лесу сработала лучше, чем на полигоне, — сказал Виктор.

— Почему? — спросил Алексей.

— Тропа узкая, кусты не дали людям разойтись, — ответил Копытин. — Сам заряд отработал как положено.

— Запишем в отчёте, — сказал Штурмин.

На площадке нашли три контейнера.

В первом находились советская форма, сапоги, оружие, деньги, продуктовые аттестаты, чистые бланки документов и несколько печатей.

Во втором были две переносные радиостанции «Телефункен», батареи, запасные лампы в бакелитовом пенале и шифровальные материалы.

Третий Копытин осматривал дольше остальных.

Внутри лежал разобранный заряд в металлическом кожухе, элементы крепления и устройство управления взрывом. Несколько деталей были упакованы отдельно.

— Для обычного подрыва дороги слишком сложно, — сказал Виктор. — Похоже, заряд собирались установить возле маршрута и привести в действие в нужный момент.

— Вскрывать дальше не будем, — решил Тихонов. — Дождёмся специалистов управления.

— Я могу хотя бы проверить взрыватель, — предложил Копытин.

— Нет, Витя, — ответил майор. — Пусть уже лежит себе спокойно.

Сулакшин осмотрел немецкие радиостанции.

— Обе целы, — доложил Семён. — Одна подготовлена к работе. В блокноте несколько расписаний связи и частоты.

— Значит, в нашем тылу их кто-то ждал, — сказал Тихонов.

— Похоже на то, — подтвердил Сулакшин.

Полковник разведывательного управления прибыл перед рассветом вместе с машинами, врачом и группой прикрытия.

Он сначала подошёл к пленным.

Командир лежал на плащ-палатке с закрытыми глазами. Катерина сидела рядом и следила за повязкой.

— Довезём? — спросил полковник.

— Если отправим сейчас, шанс есть, — ответила Катерина. — В дороге понадобится врач. Давление низкое, кровотечение может возобновиться.

Полковник повернулся к сопровождавшему его капитану.

— Командира грузить первым. Врач едет с ним. Радиста в отдельную машину, по два человека охраны на каждого.

— Есть, товарищ полковник, — ответил капитан.

После этого полковник подошёл к Тихонову.

— Потери? — спросил он.

— Потерь нет, товарищ полковник, — доложил майор. — У противника четырнадцать убитых, двое пленных. Командир и радист. Ушедших нет, район проверен до внешнего кольца.

— Документы?

— У радиста изъяты шифровальные таблицы, расписания связи и рабочий блокнот. У командира — карта, советские документы и два запечатанных пакета.

Полковник осмотрел трофейные радиостанции и третий контейнер.

— Это предназначалось для покушения? — спросил он Копытина.

— Скорее всего, товарищ полковник, — ответил Виктор. — Заряд сборный. Точное устройство станет понятно после разборки.

— На месте больше ничего не трогать, — приказал полковник. — Контейнер пойдёт специалистам целиком.

Он перевёл взгляд на автоматы группы.

— Как показали себя ваши доделки?

— Задержек не было, — ответил Штурмин. — Глушители работали нормально. В лесу слышны приглушённые хлопки и затворы, но направление определить трудно. По магазинам, ремням и креплению прицела есть замечания.

— Подробный отчёт подготовите после возвращения, — сказал полковник. — Расход патронов, дистанции, состояние оружия после боя, работа прицелов и глушителей.

— Есть, товарищ полковник, — ответил Алексей.

— По мине тоже отдельный отчёт, — добавил полковник.

— Подготовим, — сказал Копытин.

Пленных унесли к машинам.

Командир на несколько секунд открыл глаза. Он посмотрел на людей управления, контейнеры, связанные парашюты и остановил взгляд на Штурмине.

Немец ничего не сказал.

Санитары подняли носилки и понесли его к дороге.

Документы сложили в отдельные сумки. Сулакшин сам упаковал радиостанции, следя, чтобы при погрузке не повредили лампы и разъёмы. Третий контейнер закрепили в кузове отдельно от остальных трофеев.

Полковник отвёл Тихонова на несколько шагов.

— По первым документам видно, что группа имела сведения о маршрутах специальных колонн и нескольких московских объектах, — негромко сказал он. — В расписании есть связь с корреспондентом на нашей территории. Операция на этом не закончится.

Обратную дорогу почти не разговаривали.

Катерина уехала с тяжелораненым пленным. Сулакшин сидел рядом с ящиком, в котором перевозили трофейные радиостанции. Копытин несколько раз оглядывался на машину со специальным зарядом.

— Виктор, контейнер без тебя не разберут, — сказал Тихонов.

— Я ничего не говорил, Степан Григорьевич, — ответил Копытин.

— Ты уже пять минут смотришь на него через задний борт.

— Проверяю, хорошо ли закрепили.

— Хорошо закрепили, — сказал Тихонов. — Отдыхай.

Копытин прислонился спиной к борту и закрыл глаза.

Через несколько минут в кузове слышались только двигатель, удары колёс по колее и дребезг снаряжения.

На базу вернулись вечером следующего дня.

Полковник забрал Тихонова на доклад, остальных отправили сдавать оружие. Специальные «ППС–42» оружейники приняли отдельно. Алексей передал им магазины, записал номера автоматов и предупредил не трогать крепления прицелов до осмотра.

Катерина появилась позже остальных.

— Командира довезли, — сообщила она. — Прооперировали. Пока жив.

— Радист? — спросил Сулакшин.

— С ним всё проще, — ответила Катерина. — Разговаривать сможет, как только врачи разрешат допрос.